Чупадор [Клод Сеньоль] (fb2) читать постранично, страница - 7

гостей, — обещай мне больше не говорить… Отдохни… только слушай.

И кокетливым жестом поправляет волосы.

Все счастливы видеть на моих щеках краски, которыми я обязан Гарралю.

— У вас прямо-таки девический румянец, — бросает Ришмон, он всегда без труда говорит комплименты.

Подыгрывая, я уже готов произнести «Ну ладно!», когда с показной сдержанностью ко мне подходит Барнхейм и вкладывает в мои руки, лежащие на натянутых простынях, роскошный альбом с пурпурно-золотой обложкой.

— Сюрприз, — шепчет он мне на ухо, — сюрприз, который я с трудом раздобыл… Это репродукции картин того иностранного художника, о котором мы говорили в прошлый вечер, помните? Посмотрите и скажите, ошибаются критики или нет, говоря о его истинной ценности… Я хотел бы перехватить его раньше Майорта, который вот уже две недели тщетно пытается подписать с ним контракт. Ваше мнение будет ценным для меня. Я в первый и последний раз воспользуюсь вашей оценкой. Кроме того, думаю, этот парень вас бы не заинтересовал…

Он хотел добавить «в вашем нынешнем состоянии», и, как ни странно, мне это было бы безразлично. Его поспешность узнать мое мнение немедленно, а не завтра до боли раздражает меня.

VII

Открыв альбом, я замираю в волнении, увидев первую же репродукцию, и Барнхейм, сочтя, что его настойчивость повергла меня в критическое состояние, пытается выхватить альбом из моих рук, чтобы не отвечать за новый приступ.

Но теперь, когда я увидел, ничто не заставит меня расстаться с тем, что, уверен, по ужасающему праву принадлежит только мне… Быстро оттолкнув Барнхейма, я даю ему понять взглядом, чтобы он не становился между Чупадором и мною.

И пока Барнхейм в недоумении присоединяется к остальным, сидящим вдалеке от моего изголовья, там, куда их с очаровательной твердостью усадила Жанна, я погружаюсь в рисунок, воссоздающий смутную атмосферу ночного облика улицы Ксавье-Прива.

С невероятной точностью и тонкостью штрихов, близких к совершенству, мой художник поместил себя в центр картины, и я вижу его таким, каким запомнил в ту ночь, — он глядит на меня с такой силой, что буквально распинает на ложе страданий.

Это первый рисунок из альбома, который вдруг обжигает мне пальцы. Почему он изобразил сцену нашей встречи? Как ему удалось увидеть все моими глазами: ухватить то мгновение, которое больше всего поразило меня? А эта демоническая кошка, стоящая на задних лапах, — была ли она там в момент нашей встречи? Я не помню ее… Меня начинают разрывать на части внезапные вопросы.

А этот рисунок!

Я поражен, ибо вижу в общих чертах ту встречу в моем кабинете. Он сидит напротив меня, бородатый и гордый… крылатый! А этот скрюченный гном? Я?.. Неужели я так выгляжу? Все как бы из иного мира: телефон в виде странного и терпеливого неведомого зверька, в равновесии застывшего на вытянутом в длину циферблате; бумаги на столе преобразились в свиток, напоминающий пакт с дьяволом…

Не решаясь вглядеться в детали, полные угроз, мои глаза то и дело возвращаются к гному, выражающему, быть может, мою суть…

Невозможно захлопнуть, отбросить в сторону этот новый инструмент пыток. Теперь я знаю, что должен вынести и такую пытку и что надо совершить страшное путешествие…

Странный художник бесстыдно раскрывается, как и должно его натуре, гордой и угрожающей. Он обнажен в мельчайших деталях. Из бездны, служащей ему фоном, выступает чудовищная голова змеи с лягушачьими лапами. Животное со страхом смотрит на него. Оно не осмеливается покинуть смутную материю, породившую ее и защищающую от гнева Хозяина с когтистыми крыльями…

«Изобразите с откровенностью; извлеките истину оттуда…» — сказал я ему. И он изображает себя, неиссякаемого создателя бесконечных форм. Он рисует и гордится тем, что отождествляет себя с самой ужасающей сверхреальностью.

Он с жестокой тщательностью рисует образ моего покойного друга детства, моего дорогого Курмена, при жизни бросившего вызов иному миру, тому миру, в котором Эль Чупадор передвигается с такой легкостью. Теперь изломанное деформированное тело принимает невероятную и жуткую пытку — одно из адских наказаний, о которых мы ничего не знаем. Курмен превратился в дерево. Его руки-ветви воздеты, а два служителя распиливают на куски его ноги-ствол. Глядя на рот Курмена, я слышу пронзительные вопли и вой пилы…

…«Отдаю свое тело стали», — любил повторять Курмен. И я со смехом урезонивал его: «Не слишком часто говори об этом… это действительно может случиться с тобой в твоем ином…»

Перевернув еще одну страницу, я узнаю Жаргаля, нашего шофера, умершего десять лет назад, о котором я всегда вспоминаю с сожалением. Выпивоха Жаргаль под безжалостным пером Чупадора стал… человеком-бочонком. У него брюхо с краником, но руки его связаны, а жестокие штопоры причиняют острые страдания.

…Жером!.. Я едва сдерживаю крик, так потрясает меня его изображение. Жером, мой кузен, умерший в --">