Приди и помоги. Мстислав Удалой [Александр Васильевич Филимонов] (fb2) читать постранично, страница - 2

великий князь решил это дело один, без Константина. Одного Олексу Сбыславича и казнили на Ярославовом дворище, не позаботившись даже о том, чтобы выглядела сия казнь хоть бы малую толику справедливой.

Кроме Мирошкиничей да их многочисленной алчной родни, никто в Новгороде эту казнь справедливой и не счел. В самом деле: измену раскрыли страшную, непрощаемую, а изменник-то всего один, что ли? Дело-то шло тогда о тайных сношениях Новгорода с черниговскими князьями, и больше всего — со злодеем Всеволодом Чермным. Якобы изменники хотели отложиться от власти великого князя да Чермного или еще кого из Ольговичей на новгородский стол посадить. Так что же это — Олекса-то Сбыславич в одиночку вывел бы Константина из Новгорода, а Чермному ворота открыл бы, так, что ли? Что ж — и сообщников у Олексы не было, и больше никто не ведал об измене?

Темное дело, нечистое. Не знал разве великий князь, что в Новгороде нельзя сменить правителя без того, чтобы большинство народа этого захотело да на большом вече приговорило бы?

Никита скрипнул зубами, сжатыми от знакомой беспомощной злости. Помотал головой, усмехнулся: и эта привычка у него от отца, с самых юных лет. Олекса Сбыславич, если гневался, так же сжимал зубы, темнел взглядом из-под собольих бровей. И лицом и статью Никита очень походил на отца. Когда-то они с отцом любили пошутить над таким сходством.

Не из-за этого ли сходства Никита едва жизнью не поплатился? Борис Мирошкинич, погубивший Олексу, не захотел и сына оставлять в живых. Когда родное подворье стали разбивать и грабить, Мирошкиничева чадь с ножами да топорами Никиту искала, гнались за ним аж до Неверского конца, до самого Волхова. На счастье Никиты, в наступивших весенних сумерках ему удалось разглядеть длинную полынью, промытую во льду рядом с опорами небольшой торговой пристани. Он, не раздумывая, столкнул в черную воду какое-то бревно, а сам, ужом проползая между всяким хламом, спрятался под перевернутой долбленой лодкой. Долго его тогда искали. По берегу бегали, тыкали шестами в проруби, ворошили бревна. Перекликались: нашел? Нету нигде! Вон там посмотри! В выдолбленной пустоте лодки голоса убийц звучали гулко и зловеще. И когда, никого не найдя, преследователи наконец ушли, Никита, отлеживаясь в ожидании ночи, решил, что не меньше, чем безвинная смерть отца, чем разоренное родное гнездо и сломанная жизнь, достойна страшной мести будет и эта вроде бы незлобная деловитость, с которой, как зайца-подранка, искали Мирошкиничевы люди его, чтобы убить. И конечно, придется теперь отплачивать им всем еще и за ту жаркую дрожащую радость, охватившую все существо Никиты, радость оттого, что остался жив. Потому что эта радость на несколько долгих мгновений заставила его забыть о том, что случилось только что с родным отцом.

С тех пор жажда мести больше всех других чувств поддерживала Никиту, давала ему силы для жизни, когда приходилось туго. Оставшись один, без защиты, без средств, скрывающийся от могущественных врагов, он все же не позволял себе отчаиваться. За этот год ему досталось всякого — жил у чужих, не всегда добрых людей, скитался между редкими селами и монастырями, милостыню просил не однажды — а каково это было ему, выросшему в чести и в достатке, — и от вооруженных чудинов да разбойников-литвинов по лесам скрывался, еле ноги уносил. Нельзя было ему ни умереть, ни в полон попасть. Раз уж он выжил тогда, значит — для того, чтобы отомстить. Ради этого и пришел сейчас к Новгороду. Не убивать Мирошкиничей, нет. Еще не время. Нынче у Никиты другое дело было в родном городе.

Однако следовало подумать, как же проникнуть туда, как пройти через городские ворота.

Если, назвавшись жителем отдаленного села, сказать, что идешь поклониться Святой Софии, к примеру, — не вызовет ли подозрений? Одет Никита как самый настоящий смерд, да ведь к смерду-то и привяжутся. Не праздник, чай, чтобы в такой долгий путь пускаться. Хотя бы и к Святой Софии. А ну, сказывай — кто таков, какого такого села? А село чье? А кто староста? Начнут спрашивать, да попробуй не ответь им. А ответишь — соврешь обязательно. И тут вдруг кто-нибудь: «А постой-ка! Что это лицо мне твое знакомое? А ну, ребята, гляньте-ка на богомольца!»

Нет, нельзя так. Схватят. Одному в город не пройти.

Если бы пристать к кому по дороге. Но к кому? Богомольцев сейчас и вправду немного ходит. Самый пост, до праздников далеко. Да и день скоро к вечеру. Утром бы. Может, купцы пройдут с торговым обозом? С ними попроситься? Нет, не возьмут. Купец — он за неизвестного человека отвечать побоится. Серебра бы ему дать, купцу, полгривны или лучше — гривну, тогда согласится, и с радостью. Мигом тебя в повозные наймет да людям своим велит помалкивать.

С купцом в город легко пройти. Да только серебра у Никиты нет. При такой жизни забудешь, как оно и выглядит, серебро-то.

Пообещать купцу, что в городе с ним расплатишься сполна? Ведь Никита пришел в Новгород и за серебром тоже. Пришел и свое обязательно возьмет. Можно --">