Тени пустыни [Михаил Иванович Шевердин] (fb2) читать постранично, страница - 3

изъявили желание совершить паломничество к мавзолею имама Резы в Мешхеде».

Да, такое желание лежало на донышке сундука моего сердца. Все мы, марви, считаем своей святыней Мешхед.

СТИХ:

Даже камни идут в Мешхед.

«Укладывайте ваш хурджун, — посоветовал доктор. — Наденьте дорожные сапоги, подпоясайтесь да не забудьте шило и иголку с ниткой». Оказывается, доктор отправлялся с экспедицией в Персию и хотел взять меня с собой.

О дающий силу, мог ли я предвидеть, что последует, хотя ясно, если берут в дорогу шило и иголку, предстоит долгое путешествие.

СТИХ:

Порой боится человек повстречать в пути судьбу!

Кто знает, где на дороге лежит камень, о который придется споткнуться? Но не спрашивай прыгающую лягушку о ее прыти. Мог ли Алаярбек Даниарбек знать, что паломничество к Золотому Куполу подобно хождению канатоходца над бездной. Кто хочет мяса дичи, отдает десять фунтов своего мяса…

Я, Алаярбек Даниарбек, снова вступил на путь странствий. За неимением дервишеского плаща «гайдари» я надел домотканую бязевую рубаху, вместо «хирки» — рясы — белый камзол, вместо пояса «танбанд», из шерсти жертвенной овцы, повязался шелковым платком, изящно расшитым ручками дочки — умницы Шафокат. Прихватил я на всякий случай и дервишескую веревку «сойли» с тремя баги — узлами: первый узел — «эльбаги», ручной узел, предостерегающий от воровства; второй узел — «дильбаги», напоминающий о вреде лжи; третий «бальбаги», узел чресел, упрекающий за гнусность блуда.

Отправляясь в Мешхед, я принял на себя обязанности дервиша, а таких обязанностей, да будет известно, двенадцать: быть поваром и носителем мешка, быть слугой и подносителем жертв, быть хлебопеком и конюхом, быть дворецким и подметальщиком, быть доверенным лицом и караванщиком, быть кофейщиком и привратником. Все пришлось исполнять Алаярбеку Даниарбеку, и лишь обязанности шейха — начальника — оставил себе беспокойный доктор…

На рассвете перекнул я через плечо хурджун и пошел на станцию. Проводы дервиша неприличны. Но дочке нашей, умнице Шафокат, я не мог запретить пройти со мной до угла. При всех своих совершенствах Шафокат не отличается послушанием. Считает она там всякие дервишеские предписания глупостью. На вокзале меня уже ожидал беспокойный доктор с билетом до Ашхабада.

На этом заканчивается первая запись в школьной тетрадке с таблицей умножения на голубой обложке.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Щенок нападает на тигра,

Птенец дерется с лисицей.

А в а з А т т а р

Голос звучал над рекой. Молодой голос. Он пел назло ветру и холоду, шуму воды и острым, колючим снежинкам вперемешку с песком.

Милая, схожая с солнцем,

Что же случилось? Что же случилось?

Блещешь ты дивных зубов белизною.

Что же случилось? Что же случилось?

Кызылкумский ветер нес из пустыни песок и снег.

Он отгонял весну и норовил выветрить весенние грезы из головы и сердца молодого парня, дерзко распахнувшего куртку на груди.

Никак парень не хотел признать, что еще своевольничает на реке северный ветер, что кругом, сколько глаза не щурь, нет и в помине не только красавиц, «блещущих дивных зубов белизною», но даже и живой травинки на берегу не найти.

Видавшая виды тельняшка пропускала струи — какие там струи — потоки сварливого, пронзительного ветра.

Желтая река морщилась под холодным дыханием пустыни. Желтые скользкие берега выползали рыбьими спинами из мути крученного и перекрученного в неистовстве шайтанского танца снега.

О железную палубу ветер даже скрежетал от злости. Железная палуба полыхала морозом. Ледяное железо кусало подошвы ног сквозь худые подметки. По желтой жиже реки медлительно плыло желтое ноздреватое сало. Аму — Дарья выглядела неуютно.

И если парень хотел согреть сердце стихами, ему надо было выбрать совсем другие стихи, а не стонать вместе с древним Атаи: «Что же случилось? Что же случилось?»

Петь бы ему сейчас что — нибудь знойное:

Пышут жаром полуденным объятия Аму,

Не страшись их! В пепел тебя не сожгут…

Такие строфы пел летом джирау — сказитель — на пристани в Турткуле. Сидел он на теплых досках причала, седой, как сама песня, и руки его, сжимавшие старенький кобуз, дрожали. И голос его, выводивший дрожащие трели, тоже трепетал комышинкой под дуновением горячего ветра, налетавшего из недр пустыни. Джирау пел, а Зуфар улыбался. Стыдно видеть смешное в старческой дрожи, в надтреснутой, слабенькой мелодии. Зуфар прятал в губах смех и нырял по — мальчишечьи с высокого помоста. Он плескался в прохладных глубинах омутов и водоворотов. Он не боялся. У него железные мускулы грузчика и железное здоровье степняка.

Он пришел на реку из Кызылкумов, чтобы стать лоцманом и штурманом. И совсем не потому, что на реке --">