Попаданка. Замуж по принуждению [Юлий Люцифер] (fb2) читать онлайн

Юлий Люцифер Попаданка. Замуж по принуждению

Глава 1. Чужая свадьба

Первое, что я почувствовала, был запах.

Не свой. Не знакомый. Не мой мир.

Слишком сладкий, удушливый аромат белых цветов, густой, липкий, как мед, которым залили воздух. Он стоял в горле, мешал вдохнуть полной грудью, и мне казалось, что еще немного — и меня просто вырвет. Где-то рядом потрескивали свечи. Сквозь закрытые веки пробивался теплый золотой свет, а в ушах стоял гул. Тяжелый, глухой, будто я всплывала со дна очень глубокого озера.

Я попыталась пошевелиться.

Тело было не моим.

Это осознание пришло раньше, чем страх. Руки — слишком легкие. Пальцы — тонкие, длинные, чужие. На запястьях что-то холодное, звенящее. На шее тяжесть. На голове — словно металлический обруч, вплетенный в волосы. Спина выпрямлена так, будто меня поставили к невидимой стене. Ткань платья обнимала тело туго и непривычно, будто я была затянута в декоративную ловушку.

Я резко открыла глаза.

Передо мной дрогнуло огромное зеркало в золоченой раме.

И из зеркала на меня смотрела не я.

У меня перехватило дыхание.

В отражении стояла девушка лет двадцати, может, чуть больше. Очень красивая — той опасной, почти болезненной красотой, которую замечают сразу. Огромные серо-зеленые глаза, сейчас расширенные от шока. Полные губы. Волосы — густые, каштановые, уложенные тяжелыми волнами и переплетенные жемчужными нитями. Белое платье. Не просто белое — ослепительно-свадебное, с кружевом, вышивкой, стеклярусом, тонкой вуалью, спадающей по плечам. На груди мерцал кулон в форме капли с темным камнем внутри, словно в него поймали кусок ночи.

Я смотрела на нее.

Она смотрела на меня.

А потом я, кажется, забыла, как дышать.

— Госпожа? — раздался дрожащий голос слева. — Госпожа, пожалуйста… не молчите так.

Я дернулась и повернула голову.

Возле меня стояла женщина в темном платье с туго собранными волосами. Лицо бледное, обеспокоенное, но не настолько, как должно было бы быть у человека рядом с кем-то, кто только что, возможно, потерял сознание. Нет. В ее глазах было не только беспокойство. Там был страх. И странная, почти обреченная жалость.

— Вы слышите меня? — она нервно сжала руки. — До церемонии осталось несколько минут.

Несколько секунд я просто смотрела на нее, не понимая ни слова.

Нет, слова я понимала.

Я понимала все.

И это было еще страшнее.

— Что… — голос сорвался. Не мой голос. Более мягкий, ниже, чем мой настоящий. — Что происходит?

Женщина побледнела еще сильнее.

— Не надо, госпожа… — прошептала она. — Умоляю вас, не начинайте снова. Если вас услышат…

Снова?

У меня внутри все похолодело.

Я попятилась на шаг и снова уставилась в зеркало.

Это был не сон. Не бред. Не розыгрыш. Сон не бывает таким детальным — с тяжестью ткани на коже, с запахом воска, с зудом от кружев на ключицах, с собственным сердцем, которое колотилось так, будто пыталось пробить ребра.

Последнее, что я помнила, — вечер. Дождь. Скользкий тротуар. Свет фар, режущий глаза. Резкий визг тормозов. Удар.

А потом — темнота.

А теперь я стояла в чужом теле. В свадебном платье. В комнате, похожей на музейное воплощение средневековой роскоши. С бархатными шторами, резными колоннами, горящим камином и тяжелыми канделябрами вдоль стен.

И кто-то сказал, что до церемонии осталось несколько минут.

Нет.

Нет-нет-нет.

— Где я? — спросила я уже жестче, хватаясь за край туалетного столика, чтобы не упасть. — Кто я такая?

Служанка — или кем она была — испуганно оглянулась на дверь, словно та могла услышать наш разговор.

— Госпожа, не надо… — ее голос упал до шепота. — Вы леди Эвелина Марейн. Вы должны выйти в храм и завершить обряд. Если вы снова начнете сопротивляться, нас всех накажут.

Леди Эвелина Марейн.

Чужое имя ударило как пощечина.

Я проглотила подступившую тошноту.

— А если я не выйду?

Женщина посмотрела на меня так, будто я спросила, что будет, если прыгнуть в костер.

— Тогда вас выведут силой.

Между нами повисла тишина.

Где-то далеко — возможно, внизу — раздался низкий протяжный удар колокола.

Она вздрогнула.

— Пора.

Я не сдвинулась.

Служанка, кажется, поняла это по моему лицу. Ее губы затряслись.

— Госпожа, прошу. Вы не понимаете. Лучше пройти самой. Сегодня лучше не злить его.

Его.

Я медленно повернула голову.

— Кого?

Она замерла.

А потом так тихо, будто даже стены могли донести:

— Вашего жениха.

В животе что-то провалилось.

— И кто он такой, что вы все его так боитесь?

Женщина опустила глаза.

— Лорд Кайден Вальтер.

Я не знала этого имени. Разумеется, не знала. Но по тому, как она его произнесла — не как имя человека, а как приговор, — мне стало ясно: это тот, от кого бегут. Тот, чьих шагов ждут в ужасе. Тот, о ком не говорят громко.

За дверью послышался стук.

Не вежливый. Холодный. Ровный.

— Время вышло, — раздался мужской голос. — Невесту ждут.

Служанка побелела так, что даже губы стали серыми. Она бросилась ко мне, пытаясь расправить юбки, поправить вуаль, словно надеялась, что, если я буду выглядеть идеально, это почему-то спасет нас обеих.

— Идите, госпожа, — прошептала она. — Просто идите. Не смотрите никому в глаза. Не спорьте. Не плачьте. И, ради богов… не злите лорда.

Не плачьте.

Поздно.

Я не плакала только потому, что страх был слишком большим даже для слез.

Дверь распахнулась.

На пороге стояли двое мужчин в темной форме с серебряными застежками на груди. Ни намека на праздничность. Ни тени улыбки. Они выглядели как конвой, которому поручили сопроводить опасного преступника.

Одним из них был высокий седой мужчина с резкими чертами лица. Не слуга. Не охранник. Скорее кто-то из приближенных. Его взгляд скользнул по мне быстро, сухо, без малейшего сочувствия.

— Леди Марейн, — произнес он ровно. — Вас ожидают.

— Я не хочу замуж, — сказала я прежде, чем успела подумать.

В комнате стало тише, чем было.

Так тихо, что я услышала, как треснула свеча в ближайшем канделябре.

Седой мужчина посмотрел на меня внимательнее.

Без удивления.

Без раздражения.

С почти ледяной усталостью, словно слышал это уже много раз.

— Ваше желание никого не интересует.

Меня будто облили ледяной водой.

— Это что, шутка? Это насилие.

Он прищурился, и на мгновение мне показалось, что слово оказалось для него незнакомым.

— Это решение, принятое за вас, леди. И сегодня вы его исполните.

Я резко шагнула назад.

— Нет.

Оба мужчины одновременно напряглись.

Служанка пискнула что-то бессвязное и отступила к стене, будто хотела исчезнуть.

А я смотрела на них и понимала: все происходит по-настоящему. Меня действительно собираются силой выдать замуж в каком-то чужом мире, в чужом теле, за человека, которого здесь боятся до дрожи. И никто не считает это неправильным. Никто даже не пытается сделать вид, будто у меня есть выбор.

— Я сказала нет, — повторила я, уже дрожащим голосом. — Я никуда не пойду.

Седой мужчина кивнул одному из сопровождающих.

Тот шагнул вперед.

Рефлекторно я схватила со стола первую попавшуюся вещь — тяжелую щетку для волос с серебряной ручкой — и выставила перед собой, как оружие.

— Не подходите.

Мужчина остановился.

Не потому, что испугался. Просто оценивал, сколько именно силы понадобится, чтобы меня обездвижить и при этом не испортить невесту до церемонии.

— Не заставляйте нас применять силу, леди, — ровно сказал седой.

Я засмеялась.

Коротко. Хрипло. Почти безумно.

— Вы серьезно? Вы уже меня заставляете!

Где-то в глубине коридора послышались шаги.

Неторопливые. Тяжелые. Спокойные.

И этого оказалось достаточно, чтобы у всех в комнате изменились лица.

Служанка опустила голову так низко, словно боялась даже случайно посмотреть. Один из мужчин отступил в сторону. Седой вытянулся и, как мне показалось, едва заметно напрягся.

Шаги приблизились.

Потом в дверном проеме возник он.

На секунду мне показалось, что в комнату вошла сама ночь.

Высокий. Очень высокий. В черном, идеально сидящем камзоле с темным серебром на манжетах и воротнике. Широкие плечи, прямая осанка, спокойствие хищника, который точно знает: ему не нужно торопиться, добыча все равно никуда не денется. Черные волосы, откинутые назад. Жесткие скулы. Темные глаза — холодные, глубокие, нечитаемые. Не просто красивый мужчина. Опасно красивый. Так бывает с оружием — оно может быть безупречно изящным, но от этого не становится менее смертельным.

Лорд Кайден Вальтер.

Я поняла это сразу, без слов.

Он окинул комнату одним взглядом.

Служанка съежилась.

Седой мужчина опустил голову.

И только потом эти темные глаза остановились на мне.

На мне — с щеткой в руке, в свадебном платье, с паникой на лице и безумием в крови.

Он молчал.

Слишком долго.

Настолько, что мне захотелось заорать, лишь бы разрушить это давящее молчание.

— Я никуда не пойду, — выпалила я, прежде чем успела испугаться собственных слов.

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Он медленно вошел в комнату.

Остальные расступились еще сильнее.

Я подняла подбородок, хотя внутри уже все тряслось. Он остановился в нескольких шагах от меня. Так близко, что я различила едва уловимый запах — холодный, древесный, с чем-то горьким, как дым после грозы.

— У тебя нет выбора, — сказал он.

Голос оказался низким. Спокойным. Совсем без крика. И от этого еще страшнее.

— Есть, — сказала я, сжимая щетку так, что побелели пальцы. — Я могу сказать нет.

В его взгляде мелькнуло что-то неуловимое. Не то удивление, не то интерес.

— Ты уже говорила.

— И скажу еще раз.

— Не сомневаюсь.

Он посмотрел на щетку в моей руке. Потом снова мне в лицо.

— Это должно меня остановить?

— Если потребуется, я и этим воспользуюсь.

Сзади кто-то шумно втянул воздух. Наверное, служанка. Наверное, никто и никогда не говорил с ним так.

А мне уже было все равно. Страх достиг той точки, когда внутри вдруг появляется ярость. Дикая, безрассудная, почти спасительная.

— Я не ваша вещь, — сказала я. — И не пойду на эту свадьбу только потому, что вы так решили.

Тень улыбки не коснулась его губ, но что-то в лице изменилось.

— Не моя вещь? — повторил он тихо.

— Нет.

— Странно. Еще вчера ты была значительно сговорчивее.

Я замерла.

Вчера.

Значит, прежняя хозяйка тела действительно была здесь. Действительно жила, говорила, возможно, плакала, умоляла, боялась. И теперь ее не было.

А в ее теле стояла я.

— Я не знаю, что было вчера, — вырвалось у меня. — Но сегодня я не согласна.

Его взгляд стал тяжелее.

Он сделал еще один шаг.

Я подняла щетку выше, но в следующую секунду поняла, как это смешно. Он мог переломить меня пополам одной рукой, если бы захотел.

Однако он не торопился.

Просто смотрел.

Изучал.

Как будто видел перед собой не истерику невесты, а загадку.

— Ты выйдешь в храм, — сказал он. — Добровольно или нет.

— Нет.

На этот раз он не ответил сразу.

Протянул руку.

Медленно.

Я отшатнулась, но он все равно поймал мое запястье.

И я едва не вскрикнула.

Не от боли. От ощущения.

По коже, в месте его прикосновения, словно пробежал ледяной разряд. Не электрический — другой. Глубже. Будто тело не просто чувствовало его, а узнавало. Будто между нами уже была натянута невидимая нить, и сейчас она дернулась, ожила, вспыхнула.

Я дернула рукой, но его пальцы сомкнулись крепче.

— Отпустите меня.

— Перестань устраивать сцену, Эвелина.

— Я не Эвелина!

Слова сорвались слишком резко.

Все в комнате замерли.

Лорд Вальтер не моргнул.

Только пальцы на моем запястье стали чуть жестче.

— Вот как, — произнес он.

Я сама поняла, что сказала, лишь когда услышала тишину после этих слов.

Проклятье.

Проклятье.

Проклятье.

Нужно было молчать. Нужно было хоть немного думать. Но паника смыла все.

— Я… — начала я, но осеклась.

Он наклонил голову чуть набок.

— Тогда кто ты?

Вопрос прозвучал негромко.

Но мне стало по-настоящему холодно.

Я открыла рот и не нашла ответа.

Потому что что я должна была сказать?

Привет, я вообще-то невеста не отсюда, меня, кажется, сбила машина в другом мире, и теперь я внезапно оказалась в теле вашей будущей жены?

Даже в моей голове это звучало как бред сумасшедшей.

Он смотрел на меня, и я впервые поняла, что этот человек опасен не только силой и властью. Он опасен умом. Он замечает слишком многое. Слышит лишнее. Не пропускает трещины в чужой лжи.

— Отпустите, — выдавила я наконец.

Он еще секунду держал меня.

Потом отпустил.

На коже остался жаркий след, хотя его пальцы были холодными.

— После церемонии, — сказал он, — мы продолжим этот разговор.

По спине прошел озноб.

Нет. После церемонии нельзя. Нельзя оставаться с ним один на один. Нельзя доводить до того момента, когда он начнет задавать вопросы и поймет, что перед ним действительно не та женщина, на которой он собирался жениться.

Нужно бежать.

Мысль вспыхнула так ясно, будто ее кто-то вложил мне в голову.

Бежать.

Прямо сейчас.

Я рванулась в сторону окна.

Все произошло мгновенно.

Кто-то вскрикнул. Служанка, наверное. Мужчины дернулись. Вуаль сорвалась с волос. Юбки зацепились за угол кресла. Я почти добралась до тяжелых штор, когда меня резко схватили за талию и рывком развернули.

Мир качнулся.

Я ударилась спиной о чью-то грудь.

Сильную. Твердую. Горячую сквозь ткань.

Руки лорда Вальтера обвились вокруг меня железным кольцом.

— Пустите! — выкрикнула я, извиваясь. — Пустите меня!

— Хватит.

Одно слово. Низко, в самое ухо.

Но я уже сорвалась.

Я билась в его руках, как пойманная птица. Царапалась, вырывалась, задыхалась. Юбки мешали. Корсет не давал вдохнуть. Слезы наконец хлынули из глаз — злые, беспомощные, унизительные.

— Я не хочу! — голос сорвался на крик. — Слышите? Не хочу!

Он держал крепко.

Слишком крепко, чтобы освободиться.

И при этом — страшно аккуратно. Так, будто понимал, сколько силы нужно, чтобы обездвижить меня, не оставив синяков, которые заметят в храме.

Это почему-то было еще хуже.

— Успокойся, — сказал он.

— Ненавижу вас!

В комнате кто-то испуганно ахнул.

А он лишь чуть опустил голову, и я почувствовала, как его дыхание скользнуло по виску.

— Это не новость.

Меня затрясло сильнее.

Слезы застилали зрение. В зеркале я краем глаза увидела отражение: белое платье, спутанные волосы, сорванная вуаль, чужое заплаканное лицо — и черная фигура за спиной, держащая меня так, словно я уже принадлежала ему.

Нет.

Нет.

Я не могла это допустить.

— Пожалуйста, — выдохнула я вдруг, и в этом слове было больше ужаса, чем достоинства. — Не надо.

Он замер.

Всего на миг.

Но я почувствовала это мгновение.

Маленькую паузу.

Маленький сбой в холодной уверенности.

— Поздно, — сказал он наконец.

И отпустил меня только для того, чтобы взять за руку.

Не как возлюбленную.

Не как равную.

Как ту, кого ведут туда, куда она идти не хочет.

— В храм, — бросил он остальным.

Служанка дрожащими руками подобрала вуаль, набросила мне на волосы и тут же отступила, будто боялась случайно коснуться. Седой мужчина открыл дверь. Один из охранников вышел вперед.

Я шла как в тумане.

По длинному коридору с высокими окнами и черно-золотыми гобеленами. По холодному мрамору. Под взглядами людей, которые попадались навстречу и тут же склоняли головы. Никто не улыбался невесте. Никто не радовался свадьбе. Все выглядели так, будто идут не на праздник, а на казнь.

Моя ладонь тонула в его руке.

И это было ужаснее всего.

Потому что, несмотря на страх, несмотря на слезы, несмотря на желание вырваться и убежать, тело реагировало на него странно. Неправильно. Под кожей бежали мурашки. Пульс сбивался. Воздух рядом с ним казался плотнее, тяжелее. Словно та самая магия, которой я не понимала, уже оплела нас невидимыми нитями.

Я ненавидела это ощущение.

И боялась его почти так же, как самого мужчину рядом.

Когда мы подошли к огромным двустворчатым дверям, за ними уже слышался гул голосов. Много голосов. Толпа. Свидетели. Знать. Придворные. Те, кто пришел посмотреть, как состоится этот брак.

Я остановилась.

Просто вросла в пол.

Он посмотрел на меня.

Слезы все еще текли по моему лицу. Тушь — или что здесь заменяло ее — наверняка уже смазалась. Я чувствовала себя разбитой, чужой, загнанной в угол. Маленькой. Беспомощной.

Но внутри, под этим ужасом, уже медленно рождалось что-то еще.

Не покорность.

Нет.

Ярость.

— Смотрите, сколько хотите, — прошептала я, не зная, слышит ли он. — Но я не сломаюсь.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на мокрых ресницах, на дрожащих губах.

— Посмотрим, — тихо сказал он.

Двери распахнулись.

Свет ударил в глаза.

Гул голосов смолк.

Передо мной открылся огромный храм под высоким куполом, залитый золотым сиянием сотен свечей. Белый камень. Черный мрамор. Алтарь в глубине, над которым мерцал странный символ — круг, рассеченный вертикальной линией, похожий на знак чужого бога. По обе стороны прохода стояли люди в богатых одеждах. Женщины в драгоценностях. Мужчины с холодными лицами. Все смотрели только на нас.

Нет.

На меня.

На невесту, которую вели к алтарю за руку.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги.

Но упасть не дали.

Лорд Вальтер вел меня вперед — ровным, уверенным шагом. И каждый наш шаг отдавался в храме гулким эхом, как удары судьбы, на которую никто не спрашивал моего согласия.

У самого алтаря нас ждал священник в бело-серебряном одеянии. Его лицо было торжественным и напряженным. Он посмотрел сначала на меня, потом на мужчину рядом — и, кажется, предпочел не замечать моих слез.

Конечно.

Почему бы и нет.

Кого вообще волнует, хочет ли невеста этого брака?

— По воле короны и по закону древней крови, — начал священник, и его голос разлетелся под сводами храма, — сегодня мы соединяем судьбы леди Эвелины Марейн и лорда Кайдена Вальтера…

Я слышала слова, но они сливались в шум.

Судьбы.

Соединяем.

По закону.

По воле.

Нить.

Клятва.

Кровь.

Мир качнулся.

Я посмотрела на алтарь. На лорда рядом. На кольцо в руках священника. На людей вокруг, ждущих, что я смиренно скажу нужные слова.

И в тот момент я поняла главное.

Меня действительно никто не спасет.

Ни сейчас, ни потом.

Если я хочу выжить здесь, если хочу вернуться, если хочу хоть когда-нибудь снова стать хозяйкой своей жизни — мне придется сделать это самой.

Даже если сначала придется пойти туда, куда меня тащат силой.

Даже если для начала придется выжить в браке с чудовищем.

Священник повернулся ко мне.

— Принимаете ли вы…

Я подняла голову.

Встретилась взглядом с темными глазами лорда Вальтера.

И впервые по-настоящему увидела в них не только холод, не только силу, не только привычку приказывать.

Там было еще что-то.

Опасная тайна.

Такая же темная, как ночь в камне у меня на груди.

И в этот миг кулон вдруг обжег кожу.

Я вздрогнула.

По храму прошел ропот.

А на моем запястье, там, где совсем недавно меня держали его пальцы, вспыхнула тонкая, едва заметная черная линия — как след будущей метки.

Я резко вдохнула.

И поняла, что моя чужая свадьба только начинается.

Глава 2. Муж, которого боятся

Ропот в храме прокатился волной.

Тихой, но живой. Как шорох сухих листьев перед бурей.

Я смотрела на собственное запястье и не могла отвести взгляд. Тонкая черная линия, вспыхнувшая под кожей, была почти незаметной, но я видела ее ясно. Она тянулась дугой от внутренней стороны ладони к вене, будто кто-то только что коснулся меня раскаленной иглой и оставил знак.

Кулон на груди жег все сильнее.

Я судорожно втянула воздух.

— Что это?.. — выдохнула я едва слышно.

Священник побледнел.

Его пальцы, державшие кольцо, дрогнули.

Стоявшие ближе к алтарю женщины переглянулись. Один из мужчин у правой колонны резко подался вперед, словно хотел рассмотреть получше, но тут же остановился. И только лорд Кайден Вальтер не шевельнулся.

Он смотрел на мою руку спокойно.

Слишком спокойно.

Будто ожидал чего-то подобного.

Именно это заставило меня поднять голову.

— Что вы сделали? — спросила я хрипло.

Священник дернулся, словно ему стало не по себе от того, что невеста заговорила прямо во время обряда.

Но Кайден ответил.

— Не я.

— Тогда почему все так смотрят?

— Потому что не ожидали.

Меня затрясло от его ровного тона.

Я стояла в храме перед толпой чужих людей, в чужом теле, с непонятной магической чертой на коже, и рядом со мной находился мужчина, будто вообще не считал это поводом для тревоги.

— Я не продолжу, пока мне не объяснят, что происходит, — сказала я уже громче.

Священник нервно сглотнул.

Где-то в первых рядах кто-то недовольно шепнул:

— Немыслимо…

— Она с ума сошла? — донесся женский голос.

— Замолчите, — ледяно оборвал другой, мужской.

Я не знала, чей именно, но толпа тут же стихла.

Кайден слегка повернул голову, даже не глядя в сторону гостей, и этого, похоже, хватило, чтобы все снова вспомнили, где находятся и кого боятся.

Я заметила это.

И поняла: страх в этом храме связан не со мной. Не с меткой. Не с обрядом.

С ним.

Священник кашлянул, пытаясь вернуть себе торжественный вид.

— Леди Эвелина, — проговорил он с натянутым спокойствием, — во время обряда древняя магия иногда… откликается. Это не повод прерывать церемонию.

— Иногда? — переспросила я. — И часто у ваших невест на руке внезапно что-то появляется?

Он побелел еще сильнее.

Ответить не успел.

Кайден сделал шаг ко мне, почти незаметный для остальных, но достаточный, чтобы воздух вокруг меня стал плотнее.

— Хватит, — произнес он тихо.

— Нет, не хватит, — так же тихо ответила я, хотя сердце уже колотилось как безумное. — Я хочу знать, во что меня втягивают.

Его взгляд скользнул по моему лицу.

На секунду задержался на влажных ресницах, на размазанной туши, на дрожащих губах. И почему-то именно этот короткий взгляд унизил сильнее любых слов. Потому что он видел: я напугана. Видел — и все равно не собирался ничего облегчать.

— Ты уже внутри этого, — сказал он. — И слишком поздно задавать вопросы у алтаря.

— Для меня как раз вовремя.

Где-то позади послышалось раздраженное шипение, но я не обернулась.

Кайден молчал.

Священник, явно не желая брать на себя ответственность, перевел взгляд с него на меня и обратно, как человек, оказавшийся между костром и пропастью.

— Милорд… — осторожно начал он.

— Продолжайте, — бросил Кайден.

Я резко повернулась к нему.

— Я еще не согласилась.

Теперь в храме стало по-настоящему тихо.

Ни шороха ткани. Ни скрипа. Даже свечи будто притихли.

Все ждали.

Наверное, никто и никогда не говорил ему “нет” на глазах у всего двора.

Я чувствовала на себе десятки взглядов. Чужое тело дрожало. Колени подкашивались. Но я упрямо стояла.

Если уж мне и суждено было провалиться в этот кошмар, то хотя бы не молча.

Кайден посмотрел на меня долго. Так долго, что у меня пересохло во рту.

А потом, к моему изумлению, не схватил, не пригрозил, не унизил. Он наклонился ко мне так близко, что со стороны это, наверное, выглядело почти интимно, и произнес едва слышно:

— Хочешь устроить скандал при всем дворе?

— А почему нет? — прошептала я в ответ. — Может, хоть кто-то вспомнит, что я человек.

Его губы чуть дрогнули.

Не улыбка. Скорее тень чего-то очень темного.

— Здесь это никого не волнует.

И вдруг я поверила ему сразу и без остатка.

Это был не высокомерный ответ избалованного аристократа. Это была констатация мира, в котором чужая воля стоит меньше удобства сильных.

— Тогда мне тем более плевать на ваш двор, — выдохнула я.

Снова тишина.

Снова опасная, давящая пауза.

Потом он выпрямился и протянул мне руку.

— Выбирай, — произнес достаточно громко, чтобы услышали все. — Либо ты завершаешь церемонию сейчас, либо я велю увести храм и провести ее без свидетелей.

У меня похолодели ладони.

Без свидетелей.

Без чужих глаз.

Без шанса хотя бы на этот слабый протест.

И я сразу поняла: это не пустая угроза. Он именно так и сделает. И никто не остановит.

Никто.

Ни один человек в этом зале.

Мой взгляд метнулся по лицам вокруг. Женщины в драгоценностях. Мужчины с холодными глазами. Старики, юнцы, придворные, стража. Кто-то смотрел с любопытством. Кто-то с раздражением. Кто-то с плохо скрываемым злорадством. Но не было ни одного лица, на котором читалось бы: “это неправильно”.

Даже жалость я заметила только у одной совсем юной девушки в сиреневом платье. Но та тут же опустила глаза, стоило Кайдену слегка повернуть голову в ее сторону.

Вот так, значит.

Вот кто он такой.

Мужчина, чьего одного взгляда хватает, чтобы люди переставали дышать.

Мужчина, рядом с которым даже священник не решается произнести лишнее слово.

Мужчина, который не кричит — и от этого кажется еще страшнее.

Я перевела взгляд на его ладонь.

Сильную, большую, неподвижную.

Руку не жениха.

Руку человека, привыкшего брать.

В храме ждали.

Я поняла, что проиграла эту битву.

Пока проиграла.

И именно это не позволило мне рухнуть окончательно. Потому что вместе с горечью пришла другая мысль: битва — еще не война. Церемония — еще не конец. Выжить сначала. Понять правила потом. Сломаться я ему всегда успею. А вот вырваться — только если останусь в сознании и при уме.

Я вложила пальцы в его ладонь.

Медленно.

Черная линия на запястье тут же вспыхнула теплом.

Кайден это почувствовал. Я увидела по глазам.

Но он ничего не сказал.

Священник, заметно выдохнув, снова поднял кольцо и начал обряд с того места, где его прервали.

Слова текли мимо меня, как вода мимо утопающего.

Про древнюю кровь. Про союз домов. Про защиту короны. Про благословение богов. Про нерушимую клятву.

Мне казалось, что каждый звук все туже затягивает петлю на шее.

— Леди Эвелина Марейн, — торжественно произнес священник, — согласны ли вы принять в мужья лорда Кайдена Вальтера и связать с ним свою судьбу перед ликом богов и закона?

Нет.

Нет.

Нет.

Тысячу раз нет.

Но я уже знала: мое настоящее “нет” здесь не значит ничего. А слишком громкий протест сейчас только лишит меня даже жалкой возможности думать, наблюдать, искать выход.

Я сглотнула.

Горло болело, будто я проглотила стекло.

— …да, — выдавила я.

Мир не рухнул.

Хотя должен был.

Священник повернулся к Кайдену:

— Лорд Кайден Вальтер, согласны ли вы…

— Да, — сказал он раньше, чем тот закончил.

Ровно. Уверенно. Без запинки.

Как человек, который давно уже все решил.

Я стиснула зубы.

Кольцо на моем пальце оказалось холодным. Чужим. Красивым, тяжелым, с черным камнем в оправе из темного золота. Когда Кайден надел его мне, черная линия на запястье вспыхнула сильнее и, кажется, стала чуть шире.

Толпа снова заволновалась.

Священник сделал вид, что ничего не замечает, и продолжил.

Потом настал его черед. Мне в руки вложили второе кольцо. Оно было мужским, массивным, с выгравированным по ободу узором, похожим на переплетение шипов и пламени.

Я подняла взгляд.

Кайден смотрел прямо на меня.

Спокойно.

Внимательно.

Так, будто церемония для него была не формальностью, а чем-то, за чем он тщательно следил.

Я надела кольцо ему на палец.

И в тот же миг кулон на моей груди обжег так сильно, что я едва не вскрикнула. Перед глазами вспыхнуло.

На долю секунды.

Но этого хватило.

Я увидела что-то чужое.

Темный коридор.

Камень.

Огонь за решеткой.

Мужскую руку в крови.

И голос — низкий, глухой, как из глубины колодца:

Не подпускай его к сердцу.

Я вздрогнула и едва не выронила руку Кайдена.

Видение исчезло.

Священник уже завершал последнюю часть обряда.

— …объявляю вас связанными перед богами и законом.

В зале раздались сдержанные аплодисменты.

Сдержанные — потому что радости в них не было. Это был не праздник. Скорее утверждение свершившегося факта, который все давно ждали.

Я стала его женой.

По принуждению. Перед толпой. Под взглядами тех, кому не было до меня дела.

И едва эта мысль окончательно оформилась, как я вдруг ощутила нечто еще.

Не боль.

Не страх.

Присутствие.

Будто где-то внутри чужого тела, в самой глубине, шевельнулось что-то спавшее. Не голос, не память — пока только слабый отклик. Как эхо другой женщины, которая жила в этом теле до меня.

Эвелина.

Я едва удержалась, чтобы не оглянуться по сторонам, словно ожидая увидеть ее среди теней.

Кайден слегка сжал мои пальцы.

Напоминание.

Я выдернула руку первой.

Это заметили.

Я услышала чей-то тихий, злой смешок.

— С характером, — прошептала какая-то дама позади.

— Ненадолго, — ответила другая.

Мне хотелось повернуться и вцепиться ей в лицо.

Но вместо этого я выпрямилась и вскинула подбородок.

Если они ждут сломленную жертву — пусть хотя бы пока не получают удовольствия.

Священник отошел. Кто-то из придворных двинулся ближе, явно собираясь поздравлять. Но стоило Кайдену едва заметно поднять руку, как все остановились.

Вот так просто.

Одно движение — и целый зал послушно замер.

Я перевела на него взгляд.

Да.

Теперь я видела это ясно.

Он не просто влиятельный лорд. Не просто жених из могущественного дома.

Он — человек, чье присутствие давит на пространство. Человек, чья воля здесь ощущается почти физически. Будто если он захочет, весь этот храм вздохнет в такт ему одному.

И именно поэтому его боятся.

Не только из-за силы.

Из-за власти, в которой нет суеты.

Из-за спокойствия, за которым чувствуется абсолютная уверенность: он сильнее.

— Уведите леди в карету, — сказал он кому-то за моей спиной.

Не мне.

Про меня.

Словно я уже стала частью его распоряжений.

— Я сама умею ходить, — процедила я.

Он перевел на меня взгляд.

— Прекрасно. Тогда иди.

Больше ничего.

Ни насмешки. Ни приказа погромче. Ни попытки удержать.

И почему-то именно это взбесило особенно сильно.

Я резко развернулась и пошла по проходу, стараясь не запутаться в длинном подоле. Спиной чувствовала взгляды. Слышала шепот. Чувствовала, как горят щеки.

Уже у выхода кто-то вдруг тихо окликнул:

— Эвелина…

Я обернулась.

Та самая юная девушка в сиреневом платье. Светлые волосы, бледное лицо, серые испуганные глаза. Ей было не больше семнадцати. Она смотрела так, будто хотела сказать что-то важное, но не смела.

Рядом с ней стояла статная женщина лет сорока с идеально гладкой прической и тонкими губами. Ее взгляд был холоден как лед.

— Мира, — произнесла женщина негромко, но так, что девушка тут же побледнела и опустила голову.

Я запомнила имя.

Мира.

В следующую секунду меня уже вывели из храма.

На лестнице ударил в лицо холодный воздух. Небо над дворцом затянули серые тучи. Во дворе стояли кареты, стража, лошади, слуги. Каменные фигуры чудовищ на парапетах смотрели вниз пустыми глазницами.

Я остановилась на верхней ступени.

Огромный черный экипаж с гербом в виде серебряного пламени уже ждал у подъезда.

Мой экипаж.

Его экипаж.

Наш.

От одной этой мысли стало дурно.

— Леди.

Рядом оказался тот самый седой мужчина, что приходил за мной в комнату. Вблизи его лицо выглядело еще суше, резче. Ни одной лишней эмоции.

— Карета готова.

— Как вас зовут? — спросила я, сама не зная зачем.

Он будто удивился самому вопросу.

— Рейнар. Управляющий дома Вальтер.

— И вы всегда так спокойно смотрите, как женщину выдают замуж против ее воли?

В его глазах что-то мелькнуло.

Не стыд. Не смущение.

Скорее усталость человека, который слишком давно живет рядом с жестокими правилами и перестал замечать, как чудовищны они со стороны.

— В этом мире, леди, — сухо ответил он, — многие вещи происходят не по воле женщин.

— Тогда ваш мир отвратителен.

Он не возразил.

Лишь чуть склонил голову, будто не имел права соглашаться вслух.

Дверца кареты открылась.

Я уже собиралась войти, когда за спиной снова раздались шаги.

Его шаги.

Даже не оборачиваясь, я узнала их сразу.

Кайден подошел ближе. Рядом с ним воздух будто похолодел. Слуги тут же отвернулись, стараясь не попадаться на глаза.

Я повернулась.

— Чего еще?

— Осторожнее с языком, — произнес он негромко.

— Или что?

— Ты теперь носишь мое имя.

Я чуть не рассмеялась от ярости.

— Ваше имя мне не нужно.

— А вот мне нужно, чтобы ты не позорила его на людях.

— На людях? — я шагнула к нему ближе, забыв про страх. — Вы силой женили меня, даже не удосужившись объяснить, что происходит. Вытащили в храм, будто вещь. А теперь говорите мне про позор?

Рейнар застыл каменной статуей.

Слуги окаменели.

Наверное, я снова говорила то, что здесь никто не позволял себе вслух.

Кайден смотрел на меня молча.

И чем дольше длилось это молчание, тем отчетливее я понимала, что мне следовало остановиться еще на первом предложении. Но поздно. Меня несло.

— Вы хотите покорную жену? Так не получили. Хотите молчаливую куклу? Тоже мимо. И если вы надеетесь, что после обряда я внезапно стану счастливой невестой, то…

Он шагнул ко мне так быстро, что я не договорила.

Не схватил. Не толкнул. Просто оказался слишком близко.

Настолько, что я сбилась с дыхания.

— Запомни одну вещь, Эвелина, — сказал он тихо, и от его голоса по коже пробежал мороз. — Меня не интересует, счастлива ты или нет. Но мне не нужна глупая жена. Если хочешь выжить в моем доме, научись понимать, когда надо молчать.

Выжить.

Он сказал это настолько буднично, словно речь шла о погоде.

Я застыла.

— Что значит “выжить”?

Он смотрел на меня несколько секунд.

Потом чуть отстранился.

— Именно то, что я сказал.

И отвернулся.

Сердце ухнуло вниз.

— Подождите, — вырвалось у меня. — Что это значит? Кто хочет мне смерти?

Он даже не обернулся.

— Очень многие.

И сел в карету.

Я осталась на ступенях, чувствуя, как ветер шевелит вуаль и холодит мокрые щеки.

Очень многие.

Вот и все объяснение, которое я получила от собственного мужа после свадьбы.

Рейнар вежливо, но твердо указал на дверцу.

Я села в карету напротив Кайдена.

Внутри пахло темным деревом, кожей и слабым дымным ароматом. Пространство было обито черным бархатом, на стенках мерцали серебряные узоры. Слишком роскошно. Слишком мрачно. Слишком похоже на передвижную клетку.

Дверца захлопнулась.

Лошади тронулись.

Несколько минут мы ехали молча.

Я чувствовала каждый толчок колес, каждый скрип, каждый собственный вдох. Кольцо на пальце казалось кандалами. Кулон на груди наконец перестал жечь, но вместо этого внутри поселилась тревожная тяжесть.

Кайден сидел напротив, чуть откинувшись назад. Спокойный. Собранный. Невозмутимый. Будто только что не женился на женщине, которая смотрит на него так, словно мечтает придушить.

Я изучала его исподтишка.

И понимала, почему его боятся женщины.

Почему мужчины при нем говорят осторожнее.

Почему слуги белеют от одного звука его шагов.

Дело было не в грубости. Не в шумной жестокости.

Наоборот.

В нем не было ни суеты, ни вспышек, ни бессмысленного гнева.

Он был как натянутый клинок в ножнах.

Чем спокойнее — тем опаснее.

— Перестань так смотреть, — произнес он вдруг, не открывая глаз.

Я вздрогнула.

— Как?

Теперь он открыл глаза.

— Как будто выбираешь, куда вонзить нож.

Я сжала губы.

— Был бы нож, я бы не промахнулась.

На секунду мне показалось, что он сейчас разозлится.

Но Кайден лишь чуть наклонил голову.

— Верю.

И снова тишина.

Это было почти невыносимо.

— Почему меня все хотят убить? — спросила я наконец.

— Не все.

— Вы сами сказали…

— Очень многие — не значит все.

— Прекрасное уточнение, спасибо.

Он проигнорировал колкость.

— Потому что ты — ключ.

— К чему?

— Узнаешь позже.

— Нет, — я подалась вперед. — Я хочу знать сейчас.

— Ты много чего хочешь.

Я вцепилась пальцами в сиденье.

— Вы всерьез считаете, что этого достаточно? Загадочные фразы, угрозы и молчание?

— Пока — да.

— Почему?

Он посмотрел прямо на меня.

— Потому что я не уверен, кто именно сидит сейчас передо мной.

У меня внутри все оборвалось.

Кажется, даже кровь на миг перестала двигаться.

Он заметил.

Он не просто заподозрил — он наблюдает.

Слишком внимательно.

— Что это должно значить? — выговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— В храме ты сказала, что ты не Эвелина.

Проклятье.

Конечно.

Я отвела взгляд к окну, где за стеклом быстро скользили темные деревья и серые стены города.

— Я была в шоке.

— Возможно.

— Возможно?

— Эвелина Марейн боялась меня. Но не спорила так.

— Люди меняются.

— За один день?

Я резко повернулась к нему.

— А вы бы не изменились, если бы вас насильно тащили к алтарю?

На этот раз он не ответил сразу.

И это молчание почему-то сказало больше любых слов.

— Значит, нет, — тихо сказала я. — Вас никто никогда никуда не тащил.

Тень чего-то опасного мелькнула в его глазах.

Я поняла, что задела. Не знаю чем, но задела.

Он медленно произнес:

— Осторожнее, жена.

Жена.

Слово ударило почти физически.

— Не называйте меня так.

— Это факт.

— Это ошибка.

— Возможно, — неожиданно согласился он. — Но теперь уже совершенная.

Карета резко качнулась на повороте.

Я уперлась ладонью в сиденье, чтобы не упасть.

И в этот момент рукав платья чуть сдвинулся. Черная линия на запястье снова показалась из-под кружева.

Кайден увидел ее мгновенно.

Его взгляд стал резче.

— Покажи.

— Что?

— Руку.

Я инстинктивно прижала ее к себе.

— Нет.

— Это не просьба.

— А у меня, кажется, не осталось причин вас слушаться.

Он наклонился вперед.

Не резко. Без насилия. Но от этого движения во мне снова все натянулось струной.

— Ты не понимаешь, с чем играешь.

— Тогда объясните!

— Руку.

Я стиснула зубы.

Но все же вытянула запястье.

Он взял его осторожно. Почти бережно. И от этой неожиданной аккуратности мне стало не по себе сильнее, чем если бы он сжал больно.

Черная линия под его пальцами дрогнула и вдруг вспыхнула тусклым багровым светом.

Кайден замер.

Впервые за все это время я увидела на его лице настоящую эмоцию.

Не страх.

Не ярость.

Не удивление даже.

Скорее очень мрачное подтверждение худших опасений.

— Что это? — прошептала я.

Он медленно отпустил мою руку.

— Плохо.

Я уставилась на него.

— Это не ответ.

— Это правда.

— Что это за метка?

Он откинулся назад.

И снова закрылся.

Снова этот проклятый холодный контроль.

— В моем доме ты будешь делать только три вещи, пока я не скажу иначе. Есть. Спать. Молчать.

Я не поверила своим ушам.

— Вы не в себе.

— Наоборот. В отличие от тебя — вполне.

— Я вам не вещь.

— Я уже слышал.

— Тогда перестаньте обращаться со мной как…

— Замолчи.

Сказано было негромко.

Но воздух в карете вдруг будто сгустился. По стенкам мелькнула темная рябь, как тень от пламени. У меня заложило уши. Сердце врезалось в ребра.

Магия.

Это была магия.

Грубая. Тяжелая. Подавляющая.

Я застыла.

Он смотрел на меня с ледяным спокойствием.

И я вдруг поняла, почему остальные бледнеют при одном его слове. Потому что его голос — это не просто голос. В нем есть сила, которая может придавить человека к земле без единого касания.

Я с трудом сглотнула.

— Вот так, — произнес он уже тише. — Нам обоим будет проще.

Я ненавидела его в этот момент.

Ненавидела всем, что осталось от меня настоящей.

Но еще сильнее я ненавидела то, что испугалась.

Карета замедлилась.

За окном показались высокие кованые ворота. За ними — темный силуэт огромного поместья на холме. Башни, острые крыши, камень почти черный в вечернем свете. Окна, горящие янтарем. И лес за домом — слишком густой, слишком близкий, словно подступающий прямо к стенам.

Проклятый дом.

Я поняла это сразу, еще до слов.

Это было место, где никто не бывает счастлив.

Когда карета остановилась, я почувствовала, как к горлу снова подступает паника.

Это теперь мой дом?

Место, куда меня привезли после свадьбы, словно пленницу?

Кайден вышел первым. Снаружи уже ждали слуги. Много. Слишком много. Все выстроились у лестницы двумя ровными линиями. Женщины в темных платьях, мужчины в ливреях, стража у дверей.

И ни одного улыбчивого лица.

Меня встретили не как хозяйку.

Как неизбежность.

Я ступила на камень двора и подняла глаза.

Над входом, прямо над аркой, был высечен тот же символ, что я видела на кольце и на экипаже: пламя, переплетенное с шипами.

Дом Вальтер.

Дом мужчины, которого боятся.

Кайден уже стоял на верхней ступени и смотрел вниз, на слуг.

— Это ваша госпожа, — сказал он.

Никакой теплоты.

Никакого представления.

Просто сухой факт.

— Любое неповиновение ей будет считаться неповиновением мне.

По рядам прошла почти незаметная волна.

Вот оно.

Не уважение ко мне.

Страх перед ним, которым он накрыл меня как плащом.

Я медленно поднялась по ступеням.

Когда поравнялась с ним, услышала тихий шепот где-то справа:

— Надолго ли…

Очень тихо. Почти неслышно.

Но Кайден услышал.

Он даже не повернул головы.

— Кто сказал?

Молчание.

Слуги замерли.

Я обернулась.

Молодая девушка в сером переднике побелела и задрожала так, что поднос в ее руках зазвенел.

— Я… милорд… простите…

Он посмотрел на нее.

Просто посмотрел.

И бедняжка едва не упала на колени.

— Вон, — сказал он.

Одно слово.

Девушка сорвалась с места почти бегом, едва не плача.

У меня внутри неприятно сжалось.

— Вам обязательно было так? — спросила я сквозь зубы, когда двери за нами закрылись.

Он не удостоил меня взглядом.

— Да.

— Она просто испугалась.

— И правильно сделала.

Я остановилась посреди огромного холла.

Черный мрамор. Высокие лестницы. Огромная люстра из темного хрусталя. Портреты на стенах — мрачные мужчины и женщины с одинаково тяжелыми глазами. Камин, в котором пламя горело с каким-то странным синеватым отблеском.

Дом был роскошным.

И пугающим.

Настолько, что даже красота здесь казалась угрозой.

— Вы чудовище, — сказала я.

В этот раз он все-таки посмотрел на меня.

Долго. В упор.

И от этого взгляда мне стало холодно, хотя в холле было тепло от огня.

— Все так говорят, — ответил он.

После чего развернулся и ушел вверх по лестнице, бросив на ходу:

— Рейнар покажет ваши комнаты.

Я осталась стоять посреди чужого дома, в свадебном платье, с кольцом на пальце и меткой на запястье, среди слуг, которые боялись даже поднять на меня глаза.

И вдруг поняла одну страшную вещь.

Я попала не просто в другой мир.

Я попала в дом человека, которого здесь уже давно считают чудовищем.

И теперь я — его жена.

Глава 3. Клятва против воли

— Ваши комнаты готовы, леди.

Голос Рейнара прозвучал у меня за спиной так тихо и сухо, что я чуть не вздрогнула.

Я все еще стояла посреди огромного холла, словно, если не двинусь, все это рассыплется и исчезнет. Черный мрамор под ногами блестел, отражая огонь из камина. Портреты на стенах будто следили за мной. В темных рамах застыли мужчины с суровыми лицами и женщины с холодной красотой, и каждый из них выглядел так, будто при жизни не умел ни смеяться, ни прощать.

Дом Вальтер.

Теперь, кажется, и мой дом тоже.

От этой мысли захотелось содрать с пальца кольцо и швырнуть его в камин.

Но я не двигалась.

Рейнар терпеливо ждал.

Слуги стояли вдоль стен, опустив глаза. Никто не осмеливался смотреть мне в лицо. Не знаю, боялись ли они меня, или того, что может случиться, если их взгляд покажется недостаточно почтительным. Скорее второе.

Здесь все было пронизано им. Его властью. Его тенью. Его страхом.

— Ваши комнаты, — повторил Рейнар.

Я медленно повернулась.

— Отдельные?

Вопрос сорвался сам.

Наверное, по моему лицу было видно, что от ответа зависит, закричу я сейчас или нет.

Рейнар выдержал короткую паузу.

— Да, леди.

Я выдохнула.

Так резко, что едва не пошатнулась.

Отдельные.

Хотя бы это.

— Пока, — добавил он.

Я подняла на него взгляд.

— Что значит “пока”?

— Это значит, что милорд сам решит, когда и как изменится нынешний порядок.

Я стиснула зубы.

Ну конечно.

Даже мое облегчение оказалось временным.

— Ведите, — процедила я.

Он кивнул и пошел к лестнице. Я двинулась следом, поднимая тяжелый подол платья. Корсет все еще впивался в ребра, вуаль мешала, туфли натирали, голова гудела от усталости, страха и слишком большого количества новых ощущений. Я чувствовала себя не человеком, а куклой, которую слишком долго таскали с витрины на витрину.

Лестница уходила вверх широкими пролетами. На площадке второго этажа горели настенные светильники в виде переплетенных серебряных ветвей. От них падал мягкий, но холодный свет. Ни одного теплого цвета. Ни одной легкой детали. Даже узоры на коврах казались не украшением, а древними знаками, скрывающими что-то неприятное.

— Веселенькое у вас гнездо, — пробормотала я.

Рейнар не обернулся.

— Милорд не любит излишеств.

Я с коротким, нервным смешком оглядела тяжелые портьеры, мрамор, резьбу по дереву и хрустальные светильники.

— Вы с ним явно по-разному понимаете слово “излишества”.

Если управляющий и оценил мою реплику, то ничем этого не показал.

Мы прошли по длинному коридору, где окна выходили на внутренний двор. За стеклом уже сгущались сумерки. Небо над поместьем наливалось синевой, почти чернильной. Где-то вдали, за деревьями, кричала птица. Или не птица. Звук был слишком низкий, слишком хриплый.

Я невольно поежилась.

— Что это было?

— Лес, — коротко ответил Рейнар.

— Очень обнадеживающе.

Он остановился у двойных дверей из темного дерева, украшенных тонкой серебряной вязью.

— Это ваши покои.

Двери распахнулись.

Я шагнула внутрь и на секунду замерла.

Комнаты были огромными. Гостиная с камином, высоким окном и мягкими диванами в темно-синей обивке переходила в спальню, где под тяжелым балдахином стояла широкая кровать. У дальней стены — туалетный столик с овальным зеркалом, резной шкаф, ширма, кресла, столик с подносом, на котором уже ждали чайник, чашки и тарелка с фруктами. За приоткрытой дверью виднелась ванная комната — белый камень, медные краны, пар над широкой ванной.

Все выглядело безупречно.

Роскошно.

И ужасающе безлично.

Будто эти комнаты можно было предложить любой женщине, которой предстояло стать частью дома, — и они никак не изменились бы от ее присутствия.

— Здесь жила Эвелина? — спросила я, не отрывая глаз от комнаты.

Рейнар помедлил.

— Нет, леди.

Я резко повернулась.

— Что значит “нет”?

— До свадьбы вы жили в северном крыле дворца Марейн. Эти покои приготовлены для вас сегодня.

Для вас.

Он сказал это так ровно, но меня кольнуло сильнее, чем если бы он специально подчеркнул: не для той, кем вы были. Для той, кем стали сегодня.

Для жены Вальтера.

Я медленно прошлась по комнате. Пальцы скользнули по спинке кресла, по холодной поверхности столика, по шелку покрывала.

— У него отдельные комнаты?

— Да, леди.

— Где?

— Восточное крыло.

Я обернулась.

— Далеко?

— Достаточно.

Я не удержалась и слабо усмехнулась.

— Слава всем богам этого мира.

Впервые в лице Рейнара что-то дрогнуло. Не улыбка, нет. Но как будто тень мысли: смелая вы, леди. Или безрассудная.

Впрочем, это могло быть моим воображением.

— Ваша горничная скоро придет помочь вам переодеться, — произнес он. — Ужин будет подан через час. Милорд велел, чтобы вы спустились.

— Велел.

— Да.

— А если я не захочу?

— Тогда милорд поднимется сам.

Мы посмотрели друг на друга.

Я отвела взгляд первой.

Потому что почему-то сразу представила, как Кайден действительно входит сюда без стука, и внутри все неприятно сжалось.

— Ясно, — сказала я. — Еще что-то?

— Да. — Рейнар сделал короткую паузу. — Не выходите ночью одна из покоев. И не открывайте северную галерею, если услышите стук.

Я моргнула.

— Простите, что?

Он сказал это все тем же спокойным голосом, как если бы предупреждал не подходить к скользкому полу.

— Не выходите ночью одна. И не открывайте северную галерею, если услышите стук.

— Это вы сейчас меня пугаете или у вас тут действительно так принято встречать невест?

— Я вас предупреждаю.

— О чем?

Он опустил взгляд на мое запястье, где под кружевом рукава скрывалась черная линия.

— О том, что вам лучше не искать неприятности в первую же ночь.

Он ушел, прежде чем я успела задать следующий вопрос.

Дверь закрылась.

И я осталась одна.

Одна в чужом мире.

Одна в доме человека, которого все боятся.

Одна в теле женщины, чью жизнь я не знала, а вместо ответов мне давали только полуправду и приказания.

Я подошла к зеркалу.

Отражение ударило почти так же сильно, как в первый раз.

Заплаканное лицо. Потекшая тушь. Спутанные каштановые волосы, еще украшенные жемчужными нитями. Бледная кожа. Белое платье. И в глазах — шок, усталость и злость, которую уже невозможно было скрыть.

— Ну и кто ты теперь? — прошептала я отражению.

Девушка в зеркале молчала.

Я подняла руку и осторожно отодвинула кружево. Черная линия на запястье была на месте. Тонкая. Изящная. Почти как узор. Но при взгляде на нее внутри рождалось мерзкое чувство, будто это не просто след, а что-то живое. Как метка, которая только начинает проявляться.

Я прикоснулась к ней пальцем.

Кожа под ней отозвалась слабым теплом.

И в ту же секунду перед глазами вспыхнуло.

Не комната.

Не зеркало.

Темнота.

Гул голосов.

Женский плач — сдавленный, отчаянный.

Потом чьи-то пальцы вцепились в ткань платья. Белого. Точно такого же, как на мне. Чужое дыхание. Чужой страх.

И слово, сорвавшееся с губ, словно вырезанное ужасом:

— Нет…

Я резко отдернула руку.

Видение исчезло.

Я уставилась на зеркало, задыхаясь.

Это было не мое.

Не моя память.

Память тела?

Эвелины?

Я медленно опустилась на стул, чувствуя, как дрожат колени.

Значит, она действительно была здесь. Действительно жила. Боялась. Возможно, пыталась сопротивляться. Возможно, кричала. Возможно…

Умерла?

Мысль пришла слишком тихо.

И поэтому оказалась особенно страшной.

Что стало с настоящей Эвелиной Марейн?

Куда делась женщина, в чье тело меня засунули?

И кто это сделал?

Стук в дверь заставил меня подскочить.

— Леди? — раздался молодой женский голос. — Я могу войти?

Я выдохнула и заставила себя встать.

— Входите.

В комнату вошла девушка лет девятнадцати, в простом сером платье с белым передником. Невысокая, светловолосая, с мягким круглым лицом и огромными испуганными глазами. Она так низко присела в реверансе, будто боялась, что я могу ударить ее за недостаточное усердие.

— Меня зовут Лисса, леди. Я ваша горничная.

— Подними голову, Лисса. Я не кусаюсь.

Она послушно подняла, но взгляд все равно не удержала.

— Вам помочь снять платье?

— Да. И, желательно, снять с меня заодно этот проклятый день.

Девушка чуть дрогнула. Кажется, не поняла, шучу я или нет.

— Простите, леди.

— Не извиняйся за все подряд, — устало сказала я, подходя к ширме. — Здесь все такие запуганные?

Лисса замерла с пальцами на шнуровке корсета.

— Я не понимаю, о чем вы…

— Понимаешь. Просто боишься сказать.

Она молчала.

Шнуровка ослабла, и я наконец смогла вдохнуть глубже. Господи, какой же ад — эти корсеты.

Платье тяжелой волной сползло вниз. Я осталась в тонкой сорочке и впервые по-настоящему взглянула на свое новое тело без всей этой свадебной мишуры. Стройная фигура, светлая кожа, тонкая талия, высокая грудь, длинные ноги. Эвелина была красивой. Очень красивой. И почему-то именно это вызвало не восторг, а еще большую растерянность. Как будто чужая оболочка слишком совершенна, чтобы чувствовать себя настоящей.

Лисса принесла темно-синее домашнее платье из мягкой ткани.

— Это вам на вечер, леди.

Я машинально оделась и села у туалетного столика. Девушка начала осторожно распускать мне волосы.

— Лисса.

— Да, леди?

— Все боятся милорда?

Ее пальцы дрогнули.

— Милорд строгий.

— Это не ответ.

Она помолчала.

Потом очень тихо сказала:

— Его лучше не злить.

— Это я уже заметила. Почему?

Снова тишина.

Я поймала ее взгляд в зеркале.

— Я не скажу, что это ты мне рассказала.

Девушка побледнела.

— Леди, пожалуйста…

— Лисса.

Она сглотнула.

— Про милорда говорят разное.

— Например?

— Что он проклят.

У меня похолодела спина.

— Проклят?

— Да. — Ее голос опустился до шепота. — Что кровь Вальтеров несет старую тьму. Что в их роду мужчины не умирают спокойно. Что ночью в восточном крыле иногда слышат… — она осеклась.

— Что слышат?

— Никто не говорит вслух.

— А ты?

— Я тоже не скажу.

Она опустила глаза и стала расчесывать меня еще осторожнее.

Я смотрела на ее отражение в зеркале.

Проклят.

Старая тьма.

Ночные звуки.

Дом, из которого не советуют выходить ночью.

Северная галерея, которую нельзя открывать, если услышишь стук.

Чудесно. Просто прекрасно.

— И все это знают? — спросила я.

— Да, леди.

— Тогда почему меня отдали за него?

Лисса побледнела еще сильнее.

— Потому что приказ короны не обсуждают.

— И все?

Она вдруг посмотрела на меня прямо.

На миг в ее глазах мелькнула не только боязнь, но и жалость.

— Потому что вы нужны были ему, леди.

От этих слов стало так не по себе, что я даже выпрямилась.

— Зачем?

— Этого я не знаю.

Ложь.

Не полная, но ложь. Возможно, она действительно не знала всего. Но точно знала больше, чем говорила.

Я развернулась к ней на стуле.

— Эвелина хотела этой свадьбы?

Лисса побледнела так резко, будто я ударила ее.

— Я… я не могу…

— Можешь.

— Нет, леди.

— Почему?

— Потому что… — она сжала губы. — Потому что до сегодня вы были другой.

Я замерла.

Сердце медленно, тяжело стукнуло в груди.

— Другой?

— Вы не помнили меня утром. Смотрели так, словно видите впервые. И говорили… не так. Смелее.

Я молчала.

Лисса, кажется, сама испугалась своих слов и поспешно отступила на шаг.

— Простите, леди. Я не должна была…

— Нет, должна, — тихо сказала я. — Продолжай.

Она вцепилась пальцами в передник.

— Раньше вы были очень тихой. Все время плакали. Особенно последние недели. А сегодня… — она судорожно вдохнула. — Сегодня вы как будто совсем не та.

Я смотрела на нее и чувствовала, как медленно холодеют ладони.

Значит, не только Кайден заметил.

Черт.

Слишком многое во мне выдает чужака.

— Может, свадьба меня изменила, — сказала я наконец.

Слабо. Неубедительно. Но лучше, чем правда.

Лисса не ответила.

И я поняла: не поверила.

В дверь постучали.

На этот раз стук был тверже.

— Ужин подан, — раздался мужской голос. — Милорд ждет.

Лисса дернулась.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Если день и мог стать хуже, то только встречей с мужем за столом.

— Передай милорду, что я плохо себя чувствую, — сказала я.

За дверью повисла пауза.

Потом тот же голос:

— Милорд велел передать: он в курсе. И все равно ждет.

Я сжала пальцами край туалетного столика.

Лисса смотрела на меня с сочувствием, которое боялась показать.

— Прекрасно, — выдохнула я. — Просто прекрасно.

Она помогла мне окончательно собрать волосы, оставив их распущенными по плечам мягкими волнами. Я накинула легкую шаль, будто это могло быть хоть какой-то защитой, и направилась к двери.

У порога обернулась.

— Лисса.

— Да, леди?

— Если ночью я услышу стук… что будет, если я все-таки открою?

Девушка побелела.

— Не надо.

— Что будет?

— Не надо, леди.

Я смотрела на нее еще секунду, потом кивнула и вышла.

Меня ждал тот же слуга — сухой, молчаливый, безымянный. Он повел меня вниз, через другой коридор, не тот, по которому я поднималась. Этот был уже, темнее, со множеством закрытых дверей. Где-то далеко тикали часы. Из-за окна на лестничной площадке была видна почти черная линия леса.

В доме становилось темнее.

Тише.

Страшнее.

Когда мы вошли в столовую, я сразу увидела его.

Кайден сидел во главе длинного стола, рассчитанного человек на двадцать, если не больше. На всем этом огромном пространстве ужинали только двое.

Он и я.

Свечи в высоких канделябрах бросали теплый свет на серебро, фарфор и темное дерево. На столе уже стояли блюда, от которых поднимался пар, хрустальные бокалы, вино, сервировка без единой ошибки.

Кайден был все в том же черном. Только без плаща. Волосы чуть растрепались, будто он провел рукой по ним, пока ждал. Лицо по-прежнему оставалось непроницаемым.

Я остановилась у входа.

— Поздно, — сказал он.

— Не слишком ли мелочно считать минуты в день, когда вы насильно женили меня?

— Я не считаю минуты. Я оцениваю, насколько хорошо ты умеешь следовать простым указаниям.

— Пока у меня выходит ужасно.

— Я заметил.

Он указал на место справа от себя.

Не рядом вплотную, но и не на другом конце стола.

Я села.

Нам молча начали подавать ужин. Слуги двигались бесшумно, как тени. Никто не поднимал глаз. Никто не задерживался. Атмосфера была такой, будто один неверный звук может вызвать бурю.

Я взяла вилку.

Аппетита не было. Но слова Кайдена в карете — про еду, сон и молчание — почему-то застряли в памяти. Значит, есть надо. Даже назло ему.

Несколько минут мы молчали.

Я отпила воды.

Он сделал глоток вина.

Наконец я не выдержала.

— Что за клятву мы дали в храме?

Он поднял взгляд.

— Брачную.

— Не прикидывайтесь идиотом, вам не идет.

В дальнем конце стола один из слуг едва заметно вздрогнул.

Кайден медленно положил нож.

— Ты всегда выбираешь самый опасный тон?

— Только когда со мной обращаются как с пленницей.

— Ты не пленница.

— Правда? А я могу завтра уехать?

Он смотрел на меня без эмоций.

— Нет.

— Значит, пленница.

— Значит, жена.

Я стиснула зубы.

— Что за метка появилась у меня на руке?

Он ответил не сразу.

— Магия брака должна была закрепить союз. Но она сработала иначе.

— Почему?

— Не знаю.

— Врете.

— Возможно.

Я ударила ладонью по столу.

Несильно. Но достаточно, чтобы звякнули приборы.

— Прекратите! Либо вы мне все объясняете, либо я…

— Либо ты что?

Тихо.

Почти лениво.

Но я снова ощутила, как воздух в комнате стал тяжелее.

Он не повышал голос.

Вообще не делал ничего заметного.

И при этом каждый раз умудрялся напомнить, кто здесь сильнее.

Я медленно опустила руку.

— Я имею право знать, что происходит.

— Имеешь.

— Тогда говорите.

Он чуть откинулся на спинку стула.

Долгая пауза.

Потом:

— Брачная клятва в нашем мире — не просто слова. Если кровь и магия принимают союз, они связывают мужа и жену глубже, чем обычный договор. Иногда это выражается в метке.

— Иногда? Опять “иногда”?

— У большинства метки не бывает вовсе.

— А у нас появилась.

— Да.

— И это плохо?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Это неожиданно.

— И все?

— И опасно.

Я не выдержала и рассмеялась.

Тихо. Нервно. Почти истерично.

— Вы удивительный человек. Все, что связано со мной, у вас либо “плохо”, либо “опасно”, либо “позже”.

— Потому что это так.

— Тогда объясните нормально, наконец!

Он молчал.

Слуги как будто перестали дышать.

Я поняла: разговор при них ему не нравится. Но мне было плевать.

— Почему этот брак вообще понадобился? Почему именно Эвелина? Почему именно я?

Его взгляд стал тяжелым.

— Потому что твоя кровь открывает то, что другим недоступно.

У меня по спине пошел холодок.

— Что именно?

— Пока неважно.

— Для меня важно.

— Для тебя сейчас важно выжить первую неделю.

Ложка звякнула о тарелку, выскользнув у меня из пальцев.

Он сказал это спокойно.

Слишком спокойно.

— Перестаньте говорить загадками. Кто хочет мне смерти?

— Те, кто не желал этого брака.

— И кто это?

— Люди, которым невыгодно, чтобы ты стала моей женой.

— То есть половина мира?

— Меньше.

— Зато звучит бодрее.

Впервые я заметила, как его взгляд на миг задержался на моем лице чуть дольше обычного.

Словно он не ожидал от меня ни дерзости, ни сарказма.

И это почему-то было почти приятно.

Почти.

Пока я не вспомнила, кто он и что сделал.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда другой вопрос. Что стало с Эвелиной?

Нож в его руке остановился.

Совсем.

Тишина за столом стала абсолютной.

Я чувствовала, как слуги напряглись, как будто само имя было опасно.

Кайден очень медленно положил прибор.

— Осторожнее.

— Я задала вопрос.

— Который не стоит задавать вслух.

— Почему?

Он смотрел на меня так, будто решал: ответить или заткнуть.

— Потому что мне пока самому не нравится ответ, — сказал он наконец.

У меня пересохло во рту.

— Она жива?

Пауза.

Слишком долгая.

— Я не знаю.

Слова ударили сильнее, чем если бы он соврал.

Потому что в его голосе впервые не было железной уверенности.

Только мрак.

Я смотрела на него и чувствовала, как все внутри сжимается все сильнее.

— Что это значит?

— Это значит, — произнес он холодно, — что сегодня утром женщина, которую я должен был вести к алтарю, была одной. А у алтаря стояла уже другая.

Меня бросило в жар.

Слуги застыли, как статуи.

Он сказал это.

Прямо.

Значит, он не просто подозревает — он почти уверен.

— Вы… — мой голос сорвался. — Вы думаете, я самозванка?

— Я думаю, что ты не та, кем должна быть.

Я вцепилась пальцами в край скатерти.

— И почему тогда вы все равно женились на мне?

В этот раз ответ пришел сразу:

— Потому что я не мог позволить короне заменить тебя кем-то еще.

Меня прошило новым страхом.

— Заменить?

— Да.

— Кем?

— Той, кто была бы куда послушнее.

Мы смотрели друг на друга через стол, заставленный дорогой посудой и едой, к которой я больше не могла прикоснуться.

Он женился не потому, что хотел именно Эвелину?

Не потому, что узнал во мне подмену и решил все выяснить?

А потому, что боялся, что вместо меня ему подсунут кого-то еще?

Голова шла кругом.

— Значит, я для вас просто удобная неизвестная? — выдохнула я.

Он чуть склонил голову.

— Пока — да.

Я почувствовала, как в груди поднимается ледяная ярость.

— Тогда запомните: я не удобная.

— Это я тоже заметил.

— И не неизвестная.

Он слегка приподнял бровь.

— Тогда кто ты?

Вот он.

Вопрос, который все равно должен был прозвучать.

Я смотрела на него и понимала: правду говорить нельзя. Ни за что. Ни сейчас. Ни, возможно, никогда. Не в этом доме. Не этому человеку.

Но и молчание уже превращалось в признание.

— Я, — медленно произнесла я, — женщина, которую вы насильно сделали своей женой. Этого пока достаточно.

Он некоторое время молчал.

Потом вдруг кивнул.

— Для начала — да.

Я даже растерялась.

Неужели отступил?

Нет.

Конечно, нет.

Он просто решил не давить сейчас.

И это было даже хуже.

Потому что значило: разговор не закончен. Он продолжится. В более удобный для него момент.

Когда слуги убрали тарелки и подали десерт, я уже не чувствовала вкуса. Только усталость, тревогу и тяжесть кольца на пальце.

Наконец Кайден поднялся из-за стола.

Все слуги тут же замерли.

— На сегодня достаточно, — сказал он.

Я тоже встала.

— Для кого?

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Для тебя.

— А для вас?

— Для меня — никогда.

Что-то в его тоне заставило меня задержать дыхание.

Он развернулся и пошел к выходу.

Я сама не знаю, зачем окликнула его:

— Кайден.

Он остановился.

Не обернулся.

Я сглотнула.

— Что будет, если я попытаюсь сбежать?

Молчание.

Очень долгое.

Наконец он ответил:

— Тебя поймают раньше, чем ты доберешься до ворот.

— А если повезет?

Теперь он все-таки повернул голову вполоборота.

Свечи выхватили жесткую линию скулы, темный взгляд, тень усталости под глазами, которую я раньше не замечала.

— Тогда лес убьет тебя быстрее, чем мои люди.

И ушел.

Я осталась стоять посреди столовой, чувствуя, как холод расползается под кожей.

Лес убьет тебя быстрее.

Значит, даже побег здесь устроен так, чтобы у меня не было шансов.

Меня проводили обратно в комнаты. По дороге я почти не замечала коридоров. В голове крутились только его слова.

Ты не та, кем должна быть.

Я не мог позволить короне заменить тебя.

Твоя кровь открывает то, что другим недоступно.

Я не знаю, что стало с Эвелиной.

Когда я вошла в свои покои, Лисса уже ждала меня. Она помогла мне снять платье и распустить волосы, приготовила ночную сорочку и горячую воду для умывания.

— Вам что-нибудь еще нужно, леди?

Я посмотрела на нее через зеркало.

— Ответы.

Она опустила глаза.

— Простите.

— И я тоже.

Она тихо пожелала спокойной ночи и ушла.

Я легла в огромную кровать под тяжелым балдахином и долго смотрела в темноту.

Дом ночью был совсем другим.

Днем он пугал.

Ночью — давил.

Где-то далеко скрипело дерево. В камине едва слышно потрескивали угли. Ветер бился в окна. Иногда мне казалось, что в коридоре кто-то проходит, очень медленно, почти неслышно.

Я перевернулась на бок.

Сон не шел.

Слишком много мыслей. Слишком много страха. Слишком много чужого.

Я подняла руку к лицу.

Черная линия на запястье едва заметно светилась в темноте.

Словно жила своей жизнью.

Я прикрыла глаза.

И почти сразу услышала звук.

Тихий.

Очень тихий.

Тук.

Я резко распахнула глаза.

Тишина.

Наверное, показалось.

Я медленно села на кровати.

Сердце застучало сильнее.

Прошла секунда.

Две.

Три.

Потом снова:

Тук. Тук.

Не в дверь спальни.

Где-то дальше.

Слева.

Северная галерея.

Я замерла, чувствуя, как по телу расползается холод.

Предупреждение Рейнара всплыло в памяти слишком отчетливо:

Не открывайте северную галерею, если услышите стук.

Я сидела не двигаясь.

Стук повторился.

Тише.

Настойчивее.

Словно кто-то с той стороны точно знал, что я не сплю.

И ждет.

Глава 4. Чужое имя, чужая жизнь

Я сидела в кровати и не дышала.

Стук повторился.

Тихий. Размеренный. Почти вежливый.

Тук.

Тук.

Тук.

Не в дверь спальни. Не в окно. Где-то за стеной, левее, дальше по коридору. Северная галерея.

Я смотрела в темноту и чувствовала, как сердце колотится в горле.

Не открывайте северную галерею, если услышите стук.

Ну конечно. Именно такое и должно случиться в мою первую ночь в чужом доме: загадочный ночной стук из запретного места.

Я медленно спустила ноги с кровати. Пол оказался ледяным. По коже побежали мурашки. Ночная сорочка тонкой тканью липла к спине. За окнами выл ветер. В камине едва тлели угли, и от этого комната казалась еще темнее.

Стук опять раздался.

На этот раз чуть громче.

Как будто тот, кто был по ту сторону, терял терпение.

Я встала.

Сделала шаг.

Остановилась.

Нет.

Это идиотизм.

Я не героиня фильма ужасов, которая идет открывать запретную дверь после прямого предупреждения. Мне и так хватает проблем: чужое тело, вынужденный брак, опасный муж, магическая метка и неизвестно где пропавшая настоящая хозяйка этого тела.

Я должна была лечь обратно.

Накрыться одеялом.

И ждать утра.

Но вместо этого я шагнула ко двери спальни.

Потому что страх страхом, а любопытство во мне всегда было сильнее здравого смысла.

Я осторожно приоткрыла дверь.

Коридор за пределами покоев тонул в полумраке. Только несколько настенных светильников горели тускло, отбрасывая на ковры и стены длинные тени. Все было тихо. Настолько тихо, что стук прозвучал особенно ясно.

Слева.

Из глубины галереи.

Я вышла.

Босиком. В одной сорочке. Без единого оружия. Без плана. Без мозгов.

— Гениально, — пробормотала я себе под нос.

Холодный воздух обжег ступни. Полированное дерево пола поскрипывало под ногами. Я шла медленно, прижимая одной рукой ткань сорочки к груди, будто это могло меня хоть как-то защитить.

Коридор уходил влево и постепенно становился темнее. Портреты на стенах кончились, уступив место высоким узким окнам. За стеклом колыхались черные ветви деревьев. Лунный свет ложился на пол серебристыми полосами.

Стук снова.

Совсем близко.

Я остановилась перед тяжелой дверью с металлической ручкой в виде переплетенных ветвей. Она выглядела старше всех остальных в доме. Темнее. Мрачнее. Над самой притолокой был вырезан тот же знак, что я видела в храме и на кольце, но здесь его будто нарочно исказили — серебро почернело, линии стали резче, агрессивнее.

Северная галерея.

За дверью царила тишина.

Только мое собственное дыхание.

Я протянула руку.

И в этот момент черная линия на запястье вспыхнула жаром.

Я резко отдернула пальцы.

По коже прошел почти болезненный разряд. Не сильный, но предупреждающий. Словно метка не хотела, чтобы я касалась двери.

Или наоборот — слишком хотела.

Я смотрела на нее, задыхаясь.

В голове всплыл голос из видения:

Не подпускай его к сердцу.

Его — это Кайдена?

Или не его?

Что вообще здесь происходило?

Я снова потянулась к ручке.

На этот раз почти коснулась.

— Если откроете, пожалеете.

Я вскрикнула и шарахнулась назад.

Из тени между окнами вышла женщина.

Высокая, очень прямая, в темном платье с серебряной вышивкой по вороту. Ее седые волосы были убраны в гладкий узел, лицо — тонкое, строгое, с острыми скулами и глазами цвета старого льда. Не служанка. Не горничная. В ней было что-то такое, что сразу заставляло выпрямиться.

Я прижала ладонь к груди.

— Вы… вы хоть ходите потише, если хотите не убивать людей на месте.

Женщина окинула меня взглядом — с босых ног до растрепанных волос.

— Вижу, после свадьбы у вас прибавилось безрассудства.

— А у вас, видимо, привычка появляться из темноты.

Она пропустила колкость мимо ушей.

— Возвращайтесь в покои, миледи.

— Почему?

— Потому что вы стоите у двери, которую вам запретили открывать.

— Запретили — не объяснили.

— И это должно было вас остановить.

— Не сработало.

В ее глазах мелькнуло что-то вроде раздраженного интереса.

— Это я уже заметила.

Я выпрямилась, стараясь не показывать, как сильно у меня колотится сердце.

— Кто вы?

— Леди Агнес Вальтер.

Имя ничего мне не сказало, но тон говорил достаточно: родственница. И не из тех, кого стоит злить без необходимости.

— Мать Кайдена? — спросила я наугад.

Она даже бровью не повела.

— Нет.

— Сестра?

— Нет.

— Тогда…

— Я вдова его дяди. И уже этого достаточно, чтобы вы не задавали мне вопросы в сорочке посреди ночи.

Я чуть не фыркнула.

— Поверьте, это далеко не то, как я планировала проводить свою первую брачную ночь.

На этот раз ее взгляд стал жестче.

— Не говорите о том, чего не понимаете.

— А кто мне мешает понять? Все вокруг молчат как заговоренные.

Она подошла ближе. Не быстро, но от ее движения веяло такой холодной уверенностью, что я невольно напряглась.

— Вам дали комнату, защиту и имя этого дома. На вашем месте я бы училась быть благодарной.

Я засмеялась.

Коротко, зло.

— Благодарной? За похищенную жизнь? За принудительный брак? За дом, где мне запрещают открывать двери без объяснений?

— За то, что вы все еще живы, — отрезала она.

Молчание ударило сильнее пощечины.

Я уставилась на нее.

— Это угроза?

— Это факт.

Она перевела взгляд на дверь северной галереи и впервые в ее безупречном лице мелькнуло что-то похожее на усталость.

— В этом доме есть вещи, к которым вы еще не готовы. И если милорд велел вам чего-то не делать, лучше послушаться.

— С каких пор вас так волнует мое благополучие?

— Меня не волнует. Меня волнует спокойствие дома.

И снова эта фраза. Не человек. Не жена. Не женщина. Функция. Роль. Элемент чужой системы.

Я стиснула пальцы.

— Все здесь разговаривают так, будто я предмет мебели.

— Не преувеличивайте. Предмет мебели не стал бы спорить с милордом в храме.

Я моргнула.

— Вы были там?

— Весь дом уже знает, что новая леди Вальтер умеет устраивать сцены.

Щеки вспыхнули.

— Это была не сцена. Это был протест.

— В вашем положении протест — роскошь.

— А покорность — обязанность?

— Для некоторых женщин она равна выживанию.

Мы смотрели друг на друга в полумраке. Ее лицо казалось высеченным из мрамора. Ни теплоты. Ни сочувствия. Но почему-то мне вдруг показалось: она говорит это не потому, что верит в покорность. А потому, что слишком давно живет в мире, где это единственный доступный способ дожить до утра.

— Эвелина тоже так считала? — спросила я.

Это имя подействовало мгновенно.

Леди Агнес застыла.

Совсем ненадолго. На секунду. Но я заметила.

— Вы устали, миледи, — холодно произнесла она. — И задаете неправильные вопросы.

— Значит, правильные вопросы все-таки существуют.

— Возвращайтесь в покои.

— Что стало с Эвелиной?

Она шагнула ко мне так близко, что я увидела в ее глазах не лед, а сталь.

— Не произносите это имя здесь ночью.

— Почему?

— Потому что дом помнит.

По спине пробежал холод.

— Что это значит?

— Это значит, что вам пора научиться молчать, если хотите прожить дольше нескольких дней.

Я уже открыла рот, но в этот момент раздался еще один звук.

Не стук.

Шаги.

Тяжелые. Спокойные. Знакомые.

У меня внутри все оборвалось.

Кайден.

Он появился из дальнего коридора почти бесшумно, и все же ощущение от его прихода было таким, будто в пространство вошла гроза. Черная рубашка без верхнего камзола, расстегнутый ворот, темные волосы чуть влажные, словно он только что смыл с себя остатки дня. И лицо — еще жестче обычного.

Его взгляд сразу нашел меня.

Босую. В сорочке. У двери северной галереи.

Тишина стала почти физической.

— Оставьте нас, леди Агнес, — сказал он.

Она склонила голову без единого слова и ушла так быстро, как будто не хотела оказаться между нами ни секундой дольше.

Я осталась одна под его взглядом.

Ненавижу. Просто ненавижу то, что рядом с ним мне хочется то дерзить, то отступить сразу на шаг.

— И часто вы подкрадываетесь к женщинам по ночам? — спросила я первой, потому что молчание было хуже.

— Только к тем, кто игнорирует прямые приказы в первый же день брака.

— Это была не команда. Это было подозрительное предупреждение без объяснений.

— Этого должно было хватить.

— Не хватило.

Он подошел ближе и остановился в паре шагов от меня. Слишком близко для пустого коридора. Слишком близко для человека, которого я должна была бояться.

И которого, честно говоря, уже боялась.

— Ты всегда делаешь именно то, что тебе запрещают? — спросил он.

— Только если меня считают недостаточно умной для объяснений.

— А ты достаточно умна, чтобы понять слово “не надо”.

— Тогда почему не сказали нормально, что за дверью?

— Потому что это не твое дело.

— Я теперь живу в этом доме. Значит, мое.

Его глаза стали темнее.

— Ошибаешься.

Меня захлестнула злость.

— Да? А что тут вообще мое? Имя — не мое. Тело — не мое. Жизнь — не моя. Может, хотя бы страхи в этом доме мне положены по праву?

На миг его лицо изменилось.

Не сильно. Но достаточно, чтобы я поняла: мои слова попали куда-то глубже, чем должны были.

Или он просто снова отметил, что я не та Эвелина, которую привели к алтарю.

— В комнату, — произнес он.

— Нет, пока вы не объясните…

— В комнату.

Сила в его голосе ударила по воздуху.

Не так, как в карете. Мягче. Но я все равно почувствовала, как по коже прошла тяжелая волна. Магия. Власть. Привычка, которую он даже не считал нужным скрывать.

Я ненавидела это.

И все же не двинулась.

— Не заставляйте меня, — сказала я сквозь зубы.

Он замер.

Потом вдруг сделал еще шаг.

Теперь между нами почти не осталось расстояния. Я почувствовала запах дыма, холода и чего-то горького, мужского. Подняла голову. Ошибка. Потому что его глаза вблизи были еще опаснее. Слишком темные. Слишком спокойные.

— Не заставлять? — повторил он очень тихо. — Ты стоишь ночью у двери, за которую тебя велели не ходить. Босиком. В моем доме. В мою первую ночь после свадьбы. И все еще проверяешь, где кончается мое терпение.

— А оно у вас вообще есть?

— Уже меньше, чем минуту назад.

Сердце бешено стукнуло.

Я хотела отступить, правда хотела.

Но вместо этого вскинула подбородок.

— Может, тогда перестанете разговаривать со мной как с подчиненной.

— Тогда перестань вести себя как ребенок, которому запретили играть с ножом.

— Вы сравнили меня с ребенком?

— Нет. С человеком без инстинкта самосохранения.

— А вы — с человеком, который привык решать за других.

Он смотрел на меня долго.

Слишком долго.

И вдруг сказал:

— Да.

Я растерялась.

— Что?

— Привык.

Ответ прозвучал без оправданий. Без попытки смягчить. Просто честно.

Почему-то это сбило меня сильнее, чем очередная угроза.

— Вы хоть иногда слышите себя? — прошептала я.

— Постоянно. Потому и жив.

— А остальные?

— Те, кто рядом со мной, живы ровно пока понимают правила.

— А если не хотят их принимать?

— Тогда этот мир быстро учит их цене упрямства.

Я стиснула зубы.

— Прекрасное место.

Он чуть наклонил голову.

— Ты все еще здесь.

Слова резанули.

Потому что были правдой.

Я все еще здесь.

Живая. В безопасности — насколько вообще можно употребить это слово в доме Кайдена Вальтера. Но живая.

И, кажется, именно поэтому он все еще терпел мои выпады.

Потому что ему нужна я.

Или то, что во мне.

Или то, что было во мне вместо Эвелины.

— Что за дверью? — спросила я уже тише.

На этот раз без вызова. Почти честно.

Он молчал несколько секунд.

Потом сказал:

— Прошлое.

Я моргнула.

— Очень содержательно.

— Для тебя пока достаточно.

— Опять.

— Да, опять.

Я вспыхнула.

— Вы невозможны.

— А ты слишком любопытна.

— Может, потому что меня никто не считает нужным посвятить в мою же жизнь?

Его взгляд скользнул по моему лицу.

На секунду — по распущенным волосам, тонкой сорочке, босым ногам. И от этого взгляда по телу прошла волна настолько странная, что я сразу разозлилась еще сильнее. Не хватало только начать реагировать на человека, которого я должна ненавидеть.

Он заметил. Или мне показалось.

— В комнату, — повторил он уже спокойнее.

— А если я снова выйду?

— Я запру дверь.

— Серьезно?

— Не проверяй.

Вот тут я ему поверила.

Полностью.

Без остатка.

Поэтому развернулась первой и пошла к своим покоям, чувствуя его взгляд между лопаток. Это было почти невыносимо — понимать, что он идет за мной. Не торопясь. Не приближаясь. Но и не оставляя одной.

Когда мы дошли до двери моей спальни, я обернулась.

— Довольны?

— Нет.

— А когда-нибудь бываете?

— Редко.

— Это заметно.

Я уже взялась за ручку, когда он вдруг сказал:

— С завтрашнего дня ты будешь учиться.

Я замерла.

— Чему?

— Всему, что должна знать леди Вальтер.

— Я не просила.

— Тебя никто и не спрашивал.

Я резко повернулась.

— Мне начинает казаться, что это ваше любимое развлечение.

— Нет. Мое любимое развлечение — когда меня слушаются с первого раза.

— Тогда я явно не по адресу.

На этот раз уголок его губ едва заметно дрогнул.

Не улыбка.

Но что-то очень близкое.

Это было так неожиданно, что на миг я просто застыла.

Он тут же снова стал холодным.

— Спи. Завтра тебе понадобятся силы.

— Для чего?

— Для новой жизни.

Ответ прозвучал как угроза.

Я вошла в спальню и захлопнула дверь чуть громче, чем следовало.

Несколько секунд стояла, прислонившись к дереву, и пыталась успокоить дыхание.

Новая жизнь.

Прекрасно.

Как будто старая у меня закончилась добровольно.

Я подошла к кровати, но ложиться не спешила. Вместо этого снова остановилась у зеркала. Лунный свет ложился на лицо, делая его почти призрачным. Девушка в отражении смотрела на меня чужими глазами.

— Кто ты такая, Эвелина? — прошептала я.

На этот раз ответа не было.

Только слабое покалывание в запястье.

Я провела пальцем по метке — и мир снова качнулся.

Вспышка.

Не такая яркая, как раньше. Мягче. Короче.

Комната.

Не эта.

Меньше. Светлее. С голубыми шторами.

На столе — раскрытая книга. Рядом — лист бумаги, исписанный тонким женским почерком.

Руки. Чужие руки. Эти же, но дрожащие.

Чернила размазаны слезами.

И слова. Всего несколько, но врезавшиеся так ясно, будто я прочитала их сама:

Если я исчезну, значит, мне не дали выбора.

Я дернулась так резко, что задела туалетный столик. Щетка упала на пол.

Видение исчезло.

Я стояла, хватая ртом воздух.

Письмо.

Эвелина что-то писала.

Она знала.

Или боялась.

Если я исчезну…

Значит, где-то есть эта записка. Где-то в ее прежних комнатах. Или в вещах. Или в доме Марейн.

Не дали выбора.

Те же слова, что крутились у меня в голове весь день.

Значит, она тоже чувствовала это. Тоже понимала, что ее ведут не к браку, а к чему-то гораздо худшему.

Я медленно опустилась на край кровати.

Теперь у меня был хоть какой-то след.

Письмо.

Память тела не врала. Эвелина не хотела этой свадьбы. Эвелина боялась исчезнуть. И, возможно, действительно исчезла не сама.

Я легла, натянула одеяло до подбородка и уставилась в темноту.

Северная галерея.

Леди Агнес.

Странная реакция на имя Эвелины.

Кайден, который знает, что я другая, но все равно оставляет меня рядом.

И записка, которую я должна найти.

Сон пришел только под утро.

Тяжелый. Рваный. Без отдыха.

Мне снился коридор без окон. Черная дверь. Женщина в свадебном платье, стоящая ко мне спиной. Когда я почти коснулась ее плеча, она медленно повернула голову.

И я увидела свое лицо.

Я проснулась от собственного крика.

Свет уже проникал в комнату сквозь тяжелые шторы. Серый, утренний. В камине давно погас огонь. Простыни прилипли к телу. Волосы спутались. Сердце колотилось так, будто я снова бежала.

В дверь тут же постучали.

— Леди? — раздался испуганный голос Лиссы. — С вами все в порядке?

Я закрыла глаза.

Нет.

Совершенно точно нет.

— Да, — выдавила я. — Входи.

Горничная влетела в комнату с подносом, на котором стояли чайник, чашка и маленькая ваза с белыми цветами. Она побледнела, увидев мое лицо.

— Вам дурно? Позвать лекаря?

— Нет.

— Вы кричали…

— Плохой сон.

Она поставила поднос на столик и неуверенно замялась.

— Милорд велел передать, что через час вас ждут в малой библиотеке.

Я резко подняла голову.

— Зачем?

— Для занятий, леди.

Ну конечно.

Новая жизнь начиналась по расписанию.

Я опустила взгляд на свое запястье.

Черная линия стала четче.

И почему-то я была уверена: времени у меня меньше, чем кажется.

Мне нужно было узнать, кто такая Эвелина Марейн.

Как она жила.

Чего боялась.

И где оставила письмо.

Потому что чужое имя уже стало моей клеткой.

И если я не разберусь в чужой жизни, то очень скоро потеряю и свою.

Глава 5. Первая брачная ночь

Через час я уже ненавидела этот дом еще сильнее.

Не потому, что он был мрачным. И даже не потому, что в нем каждая вторая дверь, похоже, скрывала либо тайну, либо угрозу. А потому, что здесь мне не оставляли даже роскоши прийти в себя. Не успела я проснуться после кошмара, не успела спокойно осмыслить видение с запиской Эвелины, как меня уже выдернули в новую роль.

Учиться.

Быть леди Вальтер.

Как будто из меня можно быстро и удобно сшить кого-то нужного.

Лисса помогла мне одеться в закрытое темно-зеленое платье с длиннымирукавами. Ткань была мягкой, дорогой, но слишком строгой для моего вкуса. Волосы она собрала частично, оставив несколько прядей у лица. Я почти не смотрела в зеркало — не хотелось снова сталкиваться с ощущением, что меня подменили не только телом, но и всей жизнью.

— Вы очень бледная, леди, — тихо сказала Лисса, застегивая манжету.

— Какая неожиданность.

Она нервно улыбнулась краем губ, но тут же испуганно спрятала эту улыбку обратно.

— В малой библиотеке обычно занимается только семья, — осторожно добавила она.

— И что это должно значить?

— То, что… — она запнулась. — Милорд редко делает что-то лично, если может поручить другим.

Я повернула голову.

— Лично?

Лисса сразу опустила глаза.

— Я ничего не знаю, леди.

Ложь.

Маленькая, испуганная, но ложь.

— Конечно, — сказала я. — Все здесь ничего не знают. Очень удобный дом.

Когда я вошла в малую библиотеку, там уже ждали.

Не учитель.

Не гувернантка.

Не сухой старик с учебниками.

Кайден.

Он стоял у высокого окна, заложив руки за спину. На нем снова был темный костюм, идеально сидящий на широких плечах. Черная ткань, серебряные застежки, высокий ворот. Волосы гладко убраны назад. Ни следа ночной усталости. Ни тени того человека, который ночью шел за мной по коридору и говорил про прошлое за запретной дверью.

Возле него на столе лежали книги. Несколько. Толстых. С кожаными переплетами. Рядом — карта, чернильница, листы бумаги.

Я остановилась на пороге.

— И где учитель?

Он повернул голову.

— Перед тобой.

— Вы шутите.

— Нет.

— А я надеялась, что в этом доме есть хотя бы один нормальный человек.

— Ты уже разочарована?

— Я и не очаровывалась.

Он чуть повел бровью, как будто ожидал именно этого.

— Садись.

— Нет.

— Началось.

— Я не буду послушно садиться по команде, как дрессированная собака.

— Тогда стой. Но слушать все равно придется.

Я подошла к столу, но села не туда, куда он указал, а напротив, демонстративно выбирая место подальше. Кайден это заметил. Разумеется. Он замечал вообще все, и это раздражало почти так же сильно, как его спокойствие.

— И чему вы собираетесь меня учить? — спросила я.

— Тому, где ты теперь живешь. Какие дома входят в совет короны. Почему на тебя будут смотреть внимательнее, чем на любую другую женщину. Какие имена нельзя произносить вслух. Кому нельзя доверять. И как не умереть из-за глупости.

Я замолчала.

Последнее он сказал ровно, будто это такой же обычный пункт программы, как география или этикет.

— Значит, угроза все же реальна, — произнесла я тише.

— Более чем.

— И вы снова не скажете, откуда она.

— Скажу достаточно.

— Как щедро.

Он подвинул ко мне карту.

— Это королевство Эрдаль. Здесь столица. Здесь дом Марейн. Здесь мои земли. А здесь граница леса, куда ты не должна приближаться без сопровождения.

Я не сразу наклонилась к карте.

Сопротивление во мне еще жило, упрямо поднимая голову на каждом шагу. Но, как ни бесило это признавать, мне нужна была информация. Если я хочу понять, где оказалась и во что вляпалась, то лучше слушать, чем продолжать играть в оскорбленную пленницу каждую секунду.

Я посмотрела на карту.

Тонкие линии дорог, названия городов, реки, лесные массивы, гербы домов на полях.

— Дом Марейн — это семья Эвелины? — спросила я, не поднимая головы.

— Да.

— Где они сейчас?

Кайден не ответил сразу.

Я почувствовала это даже не глядя.

— Что?

— Во дворце.

— То есть после свадьбы они просто… остались там?

— Да.

Я подняла взгляд.

— И никто не захотел даже проводить дочь?

Он смотрел на меня спокойно.

— Хотели.

— Но?

— Им не позволили.

У меня внутри сжалось что-то неприятное.

— Кто не позволил?

— Я.

Тишина.

Я смотрела на него и пыталась понять, как можно так буднично произносить вещи, которые в нормальном мире вызвали бы у любого человека отвращение к самому себе.

— Вы вообще понимаете, как это звучит? — спросила я.

— Да.

— И вас это не смущает.

— Меня редко смущает то, что необходимо.

Я резко встала.

Стул скрипнул по полу.

— Необходимо? Насильно женить. Изолировать. Запирать в доме. Не подпускать семью. Это у вас все “необходимо”?

Он не сдвинулся с места.

— Сядь.

— Нет.

— Тогда слушай стоя. Но кричать не надо.

Меня затрясло от злости.

— Вы невозможны.

— Уже было.

— Потому что это правда!

— И все же она ничего не меняет.

Я сжала кулаки.

— Знаете, что самое отвратительное? Вы говорите о чужих жизнях как о фигурах на доске. Как будто никто рядом с вами не чувствует боли.

На этот раз что-то дрогнуло в его лице.

Очень быстро. Почти незаметно.

Но я увидела.

И потому продолжила, уже не в силах остановиться:

— Или вы действительно настолько привыкли ломать всех вокруг, что давно перестали замечать, что делаете?

— Хватит.

Тихо.

Низко.

И что-то в этом слове изменилось.

Воздух не сгустился, как обычно. Наоборот — будто похолодел. Резко. До костей.

Я не знала, что именно задело его сильнее: слово “ломать” или намек на боль. Но задело.

— Нет, не хватит, — выдохнула я. — Вы хотите, чтобы я стала частью этого дома? Тогда начните хотя бы с правды.

Он медленно подошел к столу, уперся ладонями в край и посмотрел на меня так, что мне на секунду захотелось сделать шаг назад.

Но я не сделала.

— Правда? — переспросил он. — Хорошо. Правда в том, что, если бы вчера я не женился на тебе немедленно, к вечеру ты была бы мертва или исчезла бы так же, как исчезла та, что должна была стоять на твоем месте.

У меня пересохло во рту.

— Что?..

— Правда в том, что дом Марейн слишком слаб, чтобы тебя защитить. Корона слишком заинтересована, чтобы отпустить. А те, кто хотел этой свадьбы, готовы были принести в жертву любую женщину с подходящей кровью.

Комната словно сжалась.

Я больше не чувствовала раздражения. Только холод.

— Подходящей… кровью?

— Да.

— Что это значит?

— Это значит, — его голос стал еще тише, — что ты не случайно носишь именно это лицо.

Черная линия на моем запястье вспыхнула жаром.

Я резко опустила взгляд на руку.

Метка пульсировала едва заметным темным светом.

— Вы знаете, что она означает, — сказала я.

— Часть.

— Тогда говорите.

Он выпрямился.

— Метка появляется, когда брачная клятва цепляется не только за союз мужа и жены, но и за что-то более старое. За кровь. За долг. За силу рода.

— Моего?

— И твоего, и моего.

У меня по спине пошли мурашки.

— Вы хотите сказать, что наш брак… магически важен?

— Да.

— Тогда почему вы с самого начала делаете вид, будто это обычный политический союз?

— Потому что чем меньше ты понимаешь, тем меньше выдашь.

Я уставилась на него.

— Какая невероятная забота.

— Это не забота. Это расчет.

Честно. Снова чертовски честно.

И от этого его слова воспринимались куда тяжелее, чем если бы он пытался юлить.

Я села обратно.

Медленно. Потому что ноги вдруг стали ватными.

— Хорошо, — сказала я, с трудом собирая мысли. — Допустим. Но почему вы уверены, что можете мне доверять? Вы сами сказали: я не та Эвелина.

— Не уверен.

— Прекрасно.

— Но ты не похожа на подосланную марионетку.

— А на кого похожа?

Он смотрел долго.

Слишком долго.

— На проблему.

Я фыркнула.

— Вот это уже похоже на правду.

На стол легла тишина.

Странная. Натянутая. Почти живая.

Я провела пальцем по краю карты, стараясь не думать о том, что только что услышала. Женщины с подходящей кровью. Старая магия. Исчезновение Эвелины. Брак как нечто большее, чем просто принуждение. Все это было слишком крупно для моего мозга, который еще вчера жил в мире, где максимум опасности — перейти дорогу на красный.

— У вас всегда такой… талант успокаивать? — спросила я, чтобы не сойти с ума от слишком долгой тишины.

— Нет. Иногда я предпочитаю молчать.

— Это заметно.

Он скользнул взглядом по моему лицу. Не резким, не оценивающим — скорее внимательным.

— Ты плохо спала.

Вопроса в его голосе не было. Только констатация.

— Удивительно, правда? После чудесной свадьбы и ночных прогулок к запретным дверям.

— Что ты видела?

Я замерла.

— Что?

— Ночью. У галереи. И после.

Он заметил.

Конечно, заметил.

Этот человек был невыносим.

— С чего вы решили, что я что-то видела?

— Потому что сегодня ты выглядишь не только злой, но и напуганной.

Меня кольнуло это спокойное попадание в цель.

— А если и так?

— Тогда отвечай.

Я молчала.

Очень хотелось не говорить ничего. Не давать ему лишних нитей. Но с другой стороны — если эти видения связаны с меткой, с домом, с Эвелиной, то, возможно, он действительно знает что-то, что мне нужно.

— Я видела… — начала я и осеклась.

— Говори.

— Фрагменты. Как будто чужие воспоминания. Не мои.

Он не перебил.

— Плач. Платье. Чью-то комнату. И записку.

Его взгляд потемнел.

— Записку?

— Да.

— Что именно?

Я сглотнула.

— Там были слова: “Если я исчезну, значит, мне не дали выбора”.

Молчание после моей фразы стало тяжелым.

Кайден медленно опустил взгляд на стол.

Впервые за все это время он выглядел так, будто услышал не просто новость, а подтверждение того, чего боялся.

— Значит, она оставила след, — произнес он почти себе.

— Вы знали?

Он поднял глаза.

— Подозревал.

— И ничего не сделали?

Его лицо стало жестким.

— Не говори о том, чего не знаешь.

Я вспыхнула.

— Тогда объясните!

Он шагнул ко мне.

Не резко. Но так, что расстояние между нами снова стало опасно маленьким.

— Я искал, — сказал он низко. — И продолжаю искать. Но в доме Марейн слишком много тех, кто умеет прятать следы лучше, чем ты можешь себе представить.

Я смотрела на него снизу вверх и вдруг очень ясно поняла: вот сейчас он не врет.

Не играет.

Не манипулирует.

Он действительно искал Эвелину.

Или правду о ней.

И это было неожиданнее всего.

— Почему? — выдохнула я. — Почему вам вообще не все равно, что с ней стало?

На миг в его лице мелькнуло что-то непонятное. Усталое. Опасное. Почти болезненное.

— Потому что я не привык терять то, что должно было оказаться под моей защитой.

У меня сбилось дыхание.

Под моей защитой.

Он сказал это не как собственник. Не как мужчина, требующий. А как человек, для которого потеря — личный провал.

Это не делало его хорошим. Не делало менее жестоким. Но вдруг показывало другую грань. Такую, которую я не ждала увидеть.

— Эвелина боялась вас, — тихо сказала я.

Его взгляд остыл.

— Я знаю.

— Но вас это не остановило.

— Нет.

— Почему?

— Потому что страх передо мной был не самым страшным в ее жизни.

Комната вновь стала тесной.

Я не отрывала от него глаз.

— Вы говорите загадками.

— Я говорю столько, сколько могу.

— Нет. Столько, сколько хотите.

Он чуть наклонился, и теперь мы были почти на одном уровне.

— А ты слишком быстро забываешь, где находишься.

— А вы слишком часто напоминаете.

— Потому что здесь за ошибки платят не синяками.

— А чем?

Пауза.

— Кровью.

У меня холодком свело спину.

Мы смотрели друг на друга слишком долго. Настолько, что я начала слышать каждый собственный вдох, каждый тихий треск дерева в библиотеке, шорох шторы от ветра.

Потом я первая отвела взгляд.

Не потому, что проиграла.

Потому что еще немного — и это напряжение стало бы чем-то другим. Не только страхом. Не только злостью. Опасной смесью того и другого.

А этого мне не хотелось.

Совсем.

Кайден выпрямился и отступил на шаг.

Словно тоже почувствовал, что дистанция между нами становится уже не только враждебной.

— Мы продолжим, — сказал он уже сухо. — Ты должна запомнить имена и гербы. Сегодня же.

— Вы серьезно думаете, что после такого разговора я смогу спокойно учить геральдику?

— Да.

— Вы чудовище.

— Уже слышал.

— И вас это не задевает?

— Иногда задевает именно тот, кто произносит.

Я подняла голову.

Он уже отвернулся к окну, как будто не сказал ничего важного.

Но у меня внутри что-то дрогнуло.

Не надо.

Нет.

Только не это.

Он не должен становиться для меня человеком. Ни в каком смысле. Особенно после всего, что произошло.

Я резко взяла первую книгу.

— Ладно. Показывайте ваши гербы.

Он обернулся. В глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Умная девочка.

Я захлопнула книгу.

— Еще раз скажете так — и я запущу ею вам в лицо.

— Не запустишь.

— Проверим?

— Не сегодня.

Он говорил это так спокойно, что хотелось действительно чем-нибудь в него швырнуть.

Следующий час прошел мучительно.

Не потому, что материал был сложным. Наоборот, я удивительно быстро схватывала названия домов, территорий и связи между ними. Скорее потому, что Кайден стоял рядом, иногда наклоняясь слишком близко, чтобы указать на карту или раскрытую страницу. Его рука появлялась возле моей, его голос звучал над ухом, и каждая такая мелочь слишком отчетливо отзывалась в теле.

Неправильно.

Совершенно неправильно.

Я списывала это на стресс. На чужую химию тела. На магическую связь. На что угодно, лишь бы не признавать, что рядом с этим опасным мужчиной воздух действительно меняется.

Когда занятие наконец закончилось, я закрыла последнюю книгу с таким чувством, будто пережила маленькую войну.

— На сегодня достаточно, — сказал он.

— Слава богам.

— Не благодари их. Благодари меня.

— Лучше умру.

— Не спеши обещать.

Я медленно поднялась. Голова слегка кружилась от усталости и информации.

— Мне нужно в комнаты Эвелины, — сказала я.

Он сразу стал настороженнее.

— Зачем?

— Искать записку.

— Нет.

— Что значит “нет”?

— Это значит, что ты туда не пойдешь одна.

— Опять запреты.

— Опять здравый смысл.

— Или желание контролировать каждый мой шаг.

— И это тоже.

Меня взбесила его открытость.

— Прекрасно. Тогда пойдете со мной.

Он выдержал паузу.

— Не сегодня.

— Почему?

— Потому что сначала я сам проверю, что там осталось.

— Вы мне не доверяете.

— Нет.

— А я вам — тем более.

— И все же ты пока жива именно потому, что я осторожен.

Я хотела огрызнуться, но вдруг почувствовала странную слабость.

Словно силы действительно закончились.

Наверное, он это заметил, потому что взгляд его резко скользнул по моему лицу, потом вниз — к руке.

Черная линия на запястье снова потемнела.

— Что теперь? — раздраженно спросила я.

Он подошел ближе и, не спрашивая разрешения, взял меня за руку.

Я дернулась.

— Отпустите.

Но поздно.

Его пальцы уже легли на внутреннюю сторону запястья. Холодные. Твердые. От этого прикосновения по телу пробежал слишком быстрый, слишком острый ток. Не боль. И не только магия.

Метка под его рукой вспыхнула.

На этот раз ярче.

Темно-багровым.

Кайден резко выругался вполголоса.

— Что? — у меня пересохло во рту. — Что это значит?

Он отпустил меня слишком быстро, будто прикосновение обожгло и его тоже.

— Значит, что клятва закрепляется быстрее, чем должна.

— И это плохо?

— Очень.

— Почему?!

Он провел ладонью по лицу, и в этом жесте впервые было что-то почти человеческое. Не холодное. Не идеально собранное.

Изматывающее.

— Потому что если метка закроется полностью, мы будем связаны сильнее, чем я рассчитывал.

Слово мы прозвучало так странно, что у меня на секунду все внутри сбилось.

— Насколько сильнее?

Он смотрел прямо на меня.

— Настолько, что скрывать друг от друга станет все труднее.

Я замерла.

— В каком смысле?

— В прямом.

— Чувства? Мысли? Боль?

— Пока не знаю.

Я нервно усмехнулась.

— Великолепно. Просто великолепно. То есть нас насильно женили, а теперь мы еще и можем стать магически привязаны друг к другу?

— Да.

— И вы говорите об этом таким тоном, будто обсуждаете погоду.

— А как ты предлагаешь? В панике?

— Было бы хотя бы честно!

— Я не паникую.

— Тогда я буду за двоих.

Я отвернулась и отошла к окну, пытаясь успокоить дыхание.

За стеклом тянулся серый день. Над лесом собирались тучи. Ветер трепал кроны деревьев. Все вокруг выглядело так, будто сама земля под этим домом хранит слишком много мрака.

— Я не хочу быть с вами связанной, — сказала я наконец, тихо, но твердо.

За спиной воцарилась тишина.

Потом его голос, низкий и ровный:

— В этом мы, пожалуй, впервые полностью согласны.

Я медленно повернулась.

Он стоял в нескольких шагах, высокий, собранный, опасный — и в глазах у него действительно не было ни тени торжества. Только жесткая, недовольная сосредоточенность.

Значит, это не игра.

Он тоже не хотел такой связи.

Это почему-то принесло не облегчение, а укол странной досады. Настолько нелепой, что я сразу разозлилась на себя.

— Тогда найдите способ это остановить, — бросила я.

— Ищу.

— Быстрее.

— Командуешь?

— Требую.

На этот раз уголок его рта чуть дрогнул.

— Уже лучше.

— Не смейте надо мной смеяться.

— Я не смеюсь.

— Почти.

Он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Остановился слишком близко, опять. Будто ему нравилось проверять, когда именно я начну задыхаться от раздражения и этого странного напряжения между нами.

— Тебе стоит отдохнуть, — сказал он тише.

— Не приказывайте.

— Это не приказ.

— А похоже.

— Это наблюдение.

— Вы всегда так внимательны к состоянию насильно выданных замуж женщин?

На этот раз он не ответил сразу.

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу — задержался на губах, на глазах, на выбившейся пряди у виска.

И когда он заговорил, голос стал ниже:

— Не всегда.

У меня внутри что-то опасно дернулось.

Нет.

Нет, нет, нет.

Нельзя.

Я отступила на шаг.

Он заметил и тут же снова стал холоднее.

— Возвращайся в комнаты, — произнес уже ровно. — Сегодня никуда больше не ходи одна.

— Иначе?

— Иначе я снова найду тебя там, где не должен.

— Звучит почти как угроза.

— Это она и есть.

Я фыркнула и прошла мимо него к двери.

Но уже у выхода он остановил меня еще одной фразой:

— Сегодня ночью дверь в северную галерею будет закрыта печатью. Тебе не придется делать глупый выбор.

Я обернулась.

— А если я хочу сама решать?

— Тогда тебе придется очень быстро научиться различать свободу и самоубийство.

И я не нашлась, что ответить.

Потому что, возможно, впервые за все это время он был прав слишком очевидно.

Когда я вернулась в свои покои, меня накрыло запоздалой дрожью. Разговор в библиотеке, метка, слова о привязке, его пальцы на моем запястье, взгляд, от которого я до сих пор не могла отделаться, — все смешалось в один тяжелый ком.

Я подошла к зеркалу.

Девушка в отражении выглядела такой же растерянной, как и я.

— Первая брачная ночь, — тихо проговорила я. — Просто мечта.

И в этот момент в дверь постучали.

Не Лисса. Не слуги. Стук был другой. Уверенный.

Я замерла.

— Войдите, — сказала осторожно.

Дверь открылась.

На пороге стояла леди Агнес.

В руках у нее была маленькая шкатулка из темного дерева.

— Это принадлежало Эвелине, — произнесла она. — Если уж вы так настойчиво хотите примерить на себя ее жизнь, начните хотя бы с этого.

У меня перехватило дыхание.

— Что там?

Она посмотрела на меня так, будто решала, достойна ли я ответа.

— Узнаете сами.

И протянула шкатулку.

Глава 6. Хозяйка проклятого дома

Шкатулка оказалась тяжелее, чем выглядела.

Темное дерево, почти черное, гладкое от времени. Крышка украшена тонкой серебряной вязью — узор напоминал переплетение ветвей и шипов. Такой же холодный и красивый, как все в этом доме. Такой же опасный.

Я держала ее двумя руками и смотрела на леди Агнес.

— Почему вы отдаете это мне?

Она стояла на пороге, прямая, собранная, безупречно строгая. Ни одной лишней эмоции на лице. Но в глазах — тех самых ледяных глазах — что-то изменилось. Совсем чуть-чуть. Не мягкость. Скорее тяжелое решение, которое далось ей не сразу.

— Потому что вы все равно не успокоитесь, — ответила она. — А мне не нужно, чтобы вы снова бродили по дому ночью.

— Какая трогательная забота.

— Не льстите себе.

Она хотела уйти, но я успела спросить:

— Вы знали Эвелину?

Леди Агнес замерла.

Мгновение.

Потом кивнула.

— Да.

— И какая она была?

На этот раз пауза длилась дольше.

— Тихая, — сказала она наконец. — Слишком тихая для этого мира.

— И вы ей не помогли.

Слова сорвались жестче, чем стоило.

Лицо Агнес стало холоднее камня.

— Вы судите о вещах, которых не понимаете.

— Тогда объясните.

— Нет.

— Почему?

— Потому что незнание пока может сохранить вам жизнь.

Меня уже начинало тошнить от этой фразы.

Все вокруг только и делали, что намекали, пугали, замолкали на полуслове и смотрели на меня так, будто я и так должна знать половину правды.

— Вы все время говорите об опасности, — тихо сказала я. — Но никто не говорит, откуда она. Это удобно. Очень. Всегда можно держать меня в неведении и делать вид, что это ради моего же блага.

Агнес посмотрела на меня так внимательно, что мне вдруг стало не по себе.

— Вы не похожи на нее, — произнесла она.

Вот так.

Прямо.

Не “стали смелее”. Не “изменились”. А именно это.

Я медленно поставила шкатулку на столик у двери.

— Вы тоже заметили.

— Да.

— И что теперь?

— Теперь, — ее голос стал тише, — я советую вам научиться играть ту роль, которую от вас ждут, пока вы не поймете, кому можно доверять.

— А вам можно?

Она почти усмехнулась. Почти.

— Нет.

После чего развернулась и ушла.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Снова.

Шкатулка лежала на столике, будто маленькое темное сердце, которое кто-то вырвал из чужой жизни и подбросил мне в руки.

Я подошла ближе.

Провела пальцами по крышке.

На миг показалось, что дерево теплое. Не может быть. Просто пальцы еще помнили жар метки.

Я осторожно открыла шкатулку.

Внутри лежали три вещи.

Сложенный вчетверо лист бумаги.

Тонкая золотая цепочка с маленьким медальоном в виде раскрытого цветка.

И лента для волос — бледно-голубая, почти выцветшая.

Я взяла сначала лист.

Сердце стучало так сильно, что буквы перед глазами сначала расплывались. Бумага была мягкой от частого сгибания. На ней — женский почерк. Ровный, изящный. Местами дрогнувший, будто писали в спешке или со слезами.

Я развернула лист.

Там было всего несколько строк.

Если мне не позволят сказать правду вслух, значит, скажу ее хотя бы бумаге.

Я не хочу этой свадьбы.

Меня заставили согласиться.

Если я исчезну, ищите не в моих комнатах.

Ищите там, куда мне запретили входить.

У меня задрожали пальцы.

Не в моих комнатах.

Там, куда запретили входить.

Северная галерея?

Или что-то другое?

Я перечитала строки еще раз. И еще.

Почерк был живой. Настоящий. Это не видение. Не фантазия. Не игра метки. Эвелина действительно написала это.

Значит, она знала, что ей грозит исчезновение.

И значит, кто-то очень не хотел, чтобы правда осталась.

Я медленно опустилась в кресло.

В голове сразу сцепились все куски:

ее страх,

видения,

реакция Агнес,

слова Кайдена о том, что женщину, которая должна была стоять у алтаря, как будто подменили,

и запретная дверь.

Я подняла медальон.

Он был крошечный, на тонкой цепочке, очень женственный. Я нажала на скрытую защелку, и цветок раскрылся. Внутри оказалась миниатюра — женщина с темными волосами и мягким, печальным лицом. Скорее всего, мать Эвелины.

Я смотрела на эту незнакомую женщину и почему-то чувствовала укол тоски, который не мог быть моим.

Чужие эмоции.

Чужая жизнь.

Чужое имя.

Все это медленно оплетало меня, как та самая метка на запястье.

— Кто ты была, Эвелина?.. — прошептала я.

Ответа, конечно, не последовало.

Но в ту же секунду кожу на руке снова кольнуло.

Я опустила взгляд.

Черная линия стала еще отчетливее. Теперь она уже не казалась просто штрихом. В ней проступал узор — тонкие ответвления, почти как прожилки, которые медленно расползались от запястья вверх.

Черт.

Нет.

Слишком быстро.

Я резко встала и направилась к двери.

Мне нужен был Кайден.

Сразу.

Потому что что бы там ни происходило между нами, что бы я о нем ни думала, именно он единственный хоть что-то знает об этой проклятой магии.

Я распахнула дверь и почти налетела на Лиссу.

Девушка испуганно ойкнула, едва не уронив поднос с ужином.

— Леди!

— Где милорд?

Она моргнула.

— Я… я не знаю точно. Наверное, в кабинете. Или в западной галерее.

— Проводи.

— Сейчас?

— Да, сейчас.

Лисса побледнела.

— Леди, уже вечер…

— И что?

Она явно не решалась сказать вслух, но я и без того поняла: по дому после наступления темноты не ходят без крайней необходимости. Особенно женщины. Особенно новые жены.

— Тогда просто скажи, куда идти, — отрезала я.

— Левое крыло, второй этаж, последняя дверь у лестницы… но…

— Спасибо.

Я вышла, даже не дослушав.

— Леди! — шепотом окликнула она. — Может, я позову кого-нибудь…

— Нет.

Мне не нужен был конвой.

Хотя, возможно, стоило бы.

Коридоры поместья вечером менялись.

Днем они казались мрачными. Теперь — почти живыми. Светильники горели реже, тени стали глубже, старые портреты на стенах будто следили глазами. Дом скрипел, вздыхал, жил своей темной жизнью. Издалека тянуло холодом и запахом камня. Где-то внизу хлопнула дверь. Потом стихло.

Я шла быстро, стараясь не думать о том, насколько по-идиотски это выглядит: чужая жена в закрытом платье, с растрепавшимися после дня волосами, почти бегущая по дому к мужчине, которого сама же утром называла чудовищем.

Но метка на руке пульсировала все сильнее.

Это было важнее гордости.

Когда я дошла до левого крыла, стало еще тише. Здесь не было слуг. Не было шагов. Только тяжелая тишина и тусклый свет из настенных ламп. Последняя дверь у лестницы действительно была приоткрыта. Изнутри падала полоска теплого света.

Я не стучала.

Слишком устала.

Слишком злилась.

Просто толкнула дверь.

Кабинет оказался просторным, но не роскошным. Темное дерево, высокие стеллажи, письменный стол, заваленный бумагами и картами, тяжелые шторы, камин. Запах воска, кожи и чего-то дымного. Мужского.

Кайден стоял у стола, опираясь ладонями о край. Напротив него — Рейнар. Оба обернулись на звук открывшейся двери.

И в комнате тут же стало холоднее.

Не из-за магии.

Из-за неожиданности.

Я остановилась на пороге.

— Нам нужно поговорить.

Рейнар посмотрел на меня, потом на Кайдена. Ни удивления, ни осуждения — только эта вечная сухая выдержка человека, который уже видел слишком многое.

Кайден выпрямился.

— Выйди, Рейнар.

Управляющий кивнул и покинул кабинет бесшумно, закрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоем.

Опять.

Я ненавидела, как часто это начинало происходить.

— Что случилось? — спросил Кайден.

Без приветствия. Без раздражения. Сразу в цель.

Я подошла ближе и протянула руку.

— Это случилось.

Он перевел взгляд на метку.

И я сразу увидела: понял.

Лицо стало жестче.

— Когда?

— Только что заметила, что она изменилась. И еще мне дали это.

Я достала из кармана сложенный лист и протянула ему.

Он взял.

Развернул.

Молчал, пока читал.

Я наблюдала за его лицом и впервые за все это время видела, как по-настоящему меняется его взгляд. Без холода. Без игры. Без контроля.

Там было бешенство.

Тихое. Темное. Настоящее.

— Откуда это у тебя? — спросил он.

— Леди Агнес принесла.

Он поднял голову.

— Агнес?

— Да.

— Зачем?

— Наверное, потому что я “все равно не успокоюсь”.

Что-то мрачное мелькнуло в его лице, но он промолчал.

Еще раз посмотрел на записку.

Потом на меня.

— Ты никому ее не показывала?

— Нет.

— Хорошо.

— Что значит “хорошо”? Тут написано, что Эвелину заставили и что искать надо не в ее комнатах. Вам это ни о чем не говорит?

— Говорит.

— Тогда объясните!

Он подошел к камину, поднес записку к огню — и я ахнула.

— Вы что делаете?!

Я рванулась вперед, но он уже убрал бумагу, не дав ей загореться.

— Проверяю метку сокрытия.

— Какую еще…

Он поднес лист ближе к свету.

На краю бумаги проступили тонкие золотистые линии, которых раньше не было видно. Узкий знак — почти невидимый, если не знать, куда смотреть.

— Кто-то пытался скрыть часть написанного, — сказал он. — Бумага зачарована.

— И что там было еще?

— Пока не знаю.

— Пока не знаете?! Так снимите это.

— Это не так просто.

— У вас на все один ответ.

Он резко повернулся.

— Потому что в этом доме слишком многое не просто!

Голос ударил неожиданно сильно. Не магией. Эмоцией.

Я замолчала.

Он тоже.

Пару секунд мы просто смотрели друг на друга.

Потом Кайден провел рукой по лицу, будто заставляя себя снова собраться.

— Подойди, — сказал уже тише.

Я не сдвинулась.

— Зачем?

— Хочу посмотреть метку.

— Вы уже смотрели.

— Она изменилась.

— И мне не нравится, как вы это произносите.

— Мне тоже не нравится.

После короткой паузы я все же подошла.

Он взял мою руку.

Осторожно.

Всегда слишком осторожно для человека, который в остальном привык давить и приказывать.

Его пальцы легли на внутреннюю сторону запястья, и меня тут же будто прошило током. Неприятным? Нет. Хуже. Слишком острым. Слишком живым. Я дернулась, но он удержал.

— Не двигайся.

— Я не бревно.

— Это уже очевидно.

Метка под его пальцами вспыхнула черным с алым.

В кабинете на миг дрогнул воздух.

Свечи качнулись.

Кайден тихо выругался.

— Что? — сразу спросила я. — Говорите.

Он отпустил руку, но взгляд не отвел.

— Она приняла записку.

Я моргнула.

— Что?

— Магия крови откликается на то, что связано с прежней хозяйкой тела. Чем больше ты находишь ее следов, тем сильнее метка закрепляет тебя в этой роли.

— То есть… — я сглотнула. — Чем ближе я к правде об Эвелине, тем сильнее связываюсь с ее жизнью?

— Да.

— Это бред.

— Это магия.

Я сжала ладони.

— Нет, вы не понимаете. Я не могу не искать. Это единственная ниточка, которая у меня есть. Я не знаю, кто я здесь без нее.

На этот раз он смотрел на меня иначе.

Не как на проблему.

Не как на жену.

Как на человека, который впервые сказал что-то по-настоящему честное.

— Я понимаю, — ответил он.

И от этого простого ответа мне вдруг стало хуже, а не лучше.

Потому что я почти поверила.

Почти позволила себе опереться на эти слова.

Нельзя.

Нельзя.

Я отвела взгляд.

— Тогда что делать?

Он помолчал.

— Искать осторожнее.

— Это не план.

— Это единственный вариант, который у нас есть.

— У нас?

Слово вылетело быстрее, чем я успела остановиться.

Он не отвел глаз.

— Да. У нас.

И снова этот странный удар внутри. Дурацкий. Лишний. Нежеланный.

Я разозлилась сама на себя и потому ответила жестче, чем собиралась:

— Не привыкайте. Я не собираюсь играть в вашу сторону.

— Уже играешь.

— Нет.

— Пришла ко мне с запиской.

— Потому что выбора нет.

— У тебя он редко есть. Привыкай.

Я вспыхнула.

— Какая же вы скотина.

— Возможно.

— “Возможно” ему. Вы специально бесите?

— Иногда.

— Зачем?

На этот раз он посмотрел на меня так, что воздух между нами снова натянулся.

— Потому что, когда ты злишься, перестаешь бояться.

Я застыла.

Совсем.

Слова попали куда-то под ребра. Слишком точно. Слишком глубоко.

Он знал.

Он видел.

Все мои выпады, все колкости, все дерзости были не только характером. Это была броня. Способ не рассыпаться. Способ не стать той тихой, плачущей Эвелиной, которую все ждали.

И он это понял.

— Не надо делать вид, что знаете меня, — тихо сказала я.

— Я и не делаю. Но начинаю понимать.

— Не начинайте.

— Уже поздно.

Я хотела ответить, но в этот момент из коридора донесся глухой звук.

Тук.

Я резко повернула голову к двери.

Потом еще раз.

Тук. Тук.

Сердце у меня сорвалось вниз.

Тот же звук.

Тот же стук, что ночью.

Кайден мгновенно напрягся.

— Оставайся здесь.

— Нет.

Он даже не посмотрел на меня.

Подошел к двери, распахнул ее и шагнул в темный коридор. Я, конечно, пошла следом.

— Я сказал остаться.

— А я сказала нет.

Он обернулся, явно собираясь рявкнуть, но именно в этот момент стук раздался снова.

Тише.

Дальше по коридору.

Из глубины дома.

Кайден выругался сквозь зубы.

— Это не северная галерея, — прошептала я.

— Я вижу.

— Тогда что это?

— То, что не должно было проснуться так рано.

Холод пробежал по позвоночнику.

— Что именно?

Он не ответил.

Вместо этого резко схватил меня за локоть и почти втолкнул обратно в кабинет.

— Запрись изнутри.

— Да что происходит?!

— Делай, что говорю!

И впервые за все время в его голосе я услышала не раздражение.

Не власть.

Не ледяной приказ.

А настоящую тревогу.

Темную. Сдержанную. Но настоящую.

Он уже разворачивался, когда я успела схватить его за рукав.

— Кайден.

Он остановился.

Я сама не знала, зачем окликнула. Просто вдруг стало страшно отпускать его в этот стук, в этот темный коридор, в этот дом, который явно скрывал куда больше, чем я готова была понять.

— Не делайте вид, что вас это не касается, — выдохнула я.

Он посмотрел на мою руку, вцепившуюся в его рукав.

Потом мне в лицо.

И тихо, очень тихо сказал:

— Боюсь, это касается тебя сильнее, чем меня.

После чего высвободился и ушел в темноту коридора.

А я осталась в дверях кабинета, с бешено колотящимся сердцем, черной меткой на запястье и четким, страшным ощущением:

этот дом уже начал узнавать свою новую хозяйку.

Глава 7. Слуги шепчутся

Я не заперлась.

Разумеется, не заперлась.

Несколько секунд я еще стояла в дверях кабинета, вцепившись пальцами в холодное дерево, и смотрела в темный коридор, куда ушел Кайден. Там уже ничего не было видно. Только полумрак, полосы света от редких ламп и ощущение, будто сам дом прислушивается.

Стук больше не повторялся.

Это пугало сильнее.

Потому что когда опасность шумит, к ней хотя бы можно подготовиться. А когда она внезапно замолкает — остается только гадать, куда именно она ушла.

Я медленно закрыла дверь кабинета.

Не на ключ.

Просто прикрыла.

И обернулась.

Комната, в которой минуту назад еще можно было спорить, злиться и требовать ответы, теперь казалась ловушкой. Слишком тихой. Слишком теплой. Слишком чужой. На столе все еще лежала карта. Записка Эвелины — теперь с едва заметным золотым знаком на краю — оставалась рядом с чернильницей. Пламя в камине потрескивало спокойно, будто в доме не происходило ничего странного.

Я подошла к столу и снова взяла лист.

Если я исчезну, ищите не в моих комнатах.

Ищите там, куда мне запретили входить.

Северная галерея.

Или не только она.

Я провела пальцем по строчкам. Бумага была чуть шероховатой, старой, но не хрупкой. Эвелина держала это в руках. Писала. Прятала. Ждала, что кто-то когда-нибудь найдет.

И нашла — я.

Не та женщина.

Не то лицо внутри.

Не та судьба.

Но, возможно, именно поэтому я и смогла прочитать то, что от других прятали.

В коридоре послышались шаги.

Я резко выпрямилась.

Дверь распахнулась, и на пороге появился не Кайден, а Рейнар.

— Леди.

Я выдохнула.

— У вас в этом доме принято так внезапно появляться, чтобы у женщин рано начинались проблемы с сердцем?

— Простите, — сухо отозвался он, хотя по тону было ясно: нисколько не простите.

Он быстро оглядел комнату, словно проверял, все ли на месте, не исчезла ли я, не натворила ли глупостей.

— Милорд велел проводить вас в покои.

— А сам?

— Занят.

— Чем именно?

— Тем, что не касается вас.

Я нервно усмехнулась.

— Потрясающе. Вы с ним, видимо, учились у одного человека отвечать так, чтобы хотелось ударить.

Рейнар никак не отреагировал. Только его взгляд на миг задержался на листке в моей руке.

— Бумагу лучше убрать, леди.

— Почему?

— Потому что здесь слишком много глаз.

Я медленно сложила записку.

— Даже в кабинете вашего милорда?

— Особенно в этом доме.

Меня передернуло.

— Замечательно. Значит, шепчущиеся слуги — это еще не самый плохой вариант.

На этот раз Рейнар все же слегка прищурился.

— Вы уже заметили.

— Что все чего-то боятся? Да. Что все молчат? Тоже. Что у вас дом, в котором каждая вторая стена как будто знает больше меня? Это сложно не заметить.

Он подошел к столу, взял одну из незажженных свечей и, прикоснувшись к фитилю кончиками пальцев, заставил огонь вспыхнуть сам собой. Без кресала. Без спички. Просто движением руки.

Я уставилась.

Он заметил, но ничего не пояснил.

Только спокойно сказал:

— Чем быстрее вы привыкнете слушать предупреждения, тем лучше.

— Предупреждения без объяснений не работают.

— В этом доме работают.

— На Эвелине, может, и работали.

Повисла тишина.

Рейнар медленно повернулся ко мне.

— Осторожнее.

— Мне все это уже говорили.

— Значит, говорили не зря.

Я смотрела на него в упор.

— Вы знали, что она оставила записку?

— Нет.

Ложь?

В этот раз я не была уверена. В его лице почти ничего не дрогнуло. Но слишком уж быстро он ответил.

— А если бы знали?

— Сожгли бы ее.

Прямо. Спокойно. Жестко.

Меня передернуло.

— Вот даже как.

— Да.

— По приказу Кайдена?

— По необходимости.

У меня резко пропало желание продолжать разговор.

Потому что рядом с Кайденом люди слишком часто начинали говорить языком необходимости. И каждый раз за этим словом скрывалось что-то настолько жестокое, что мне хотелось сбежать — а потом я вспоминала лес и его слова о том, что меня убьют раньше, чем я доберусь до ворот.

— Пойдемте, леди, — сказал Рейнар.

Я спрятала записку в карман платья и пошла следом.

Коридоры вечером были похожи на внутренности огромного зверя. Полутемные, длинные, дышащие сквозняком. Дом будто менялся в зависимости от того, кто по нему идет. Днем он был холодным и гордым. Ночью — настороженным. Теперь же казался живым и недовольным тем, что в нем появилась я.

Мы спустились на первый этаж, потом прошли через боковую галерею. Где-то впереди мелькнул слабый свет. Чьи-то голоса.

Шепот.

Я невольно замедлила шаг.

Рейнар сразу заметил.

— Не стоит.

— А мне кажется, очень даже стоит.

Голоса доносились из приоткрытой двери в служебный коридор. Я различала не слова — интонации. Осторожные. Нервные. Чужие. Там говорили слуги.

Рейнар остановился, и в его молчании было ясно: он не одобряет. Но запрещать прямо не стал. Видимо, понимал, что это лишь сильнее раззадорит.

Я сделала еще несколько шагов и услышала уже отчетливо.

— …я же говорю, не такая она.

— Тише ты, с ума сошла?

— А что тише? Все видели, как она с милордом разговаривает.

— Потому и говорю — тише. Если дойдет…

— До кого? До него? Да он и так все знает.

— Думаешь, зря старая госпожа сегодня сама к ней ходила?

— Я думаю, ничего хорошего из этого брака не выйдет.

— А хоть когда-нибудь у Вальтеров выходило хорошо?

Короткий, нервный смешок.

Потом другой голос, совсем молодой:

— Говорят, прежняя невеста тоже сначала плакала, а потом…

— Замолчи!

Тишина.

Я почувствовала, как у меня внутри все холодеет.

Прежняя невеста.

То есть слуги знают.

Не все, но достаточно.

Они знают, что что-то случилось.

Они шепчутся об Эвелине.

Я уже хотела сделать еще шаг, но Рейнар оказался рядом почти мгновенно.

— Леди.

— Тихо, — прошептала я.

— Вас услышат.

— И что? Может, наконец кто-то скажет мне правду.

— Здесь правду не говорят тем, кто спрашивает прямо.

— Тогда как ее узнают?

— Переживают.

Слова прозвучали тихо, без нажима.

И почему-то от них стало особенно мерзко.

Я все-таки заглянула в щель двери.

Там стояли четверо слуг — две женщины и два молодых лакея. Один держал поднос с посудой, другая прижимала к груди стопку белья. Все выглядели так, будто уже сто раз пожалели, что остановились поболтать.

И в этот момент одна из женщин подняла глаза.

Увидела меня.

Побледнела так резко, что я подумала: сейчас она уронит все на пол.

Остальные проследили за ее взглядом.

Тишина обрушилась мгновенно.

Слуги замерли, словно их вырезали из воска.

Я толкнула дверь и вошла.

— Продолжайте, — сказала спокойно. — Мне очень интересно, что стало с прежней невестой.

Одна из женщин сразу опустилась в реверансе так низко, что почти согнулась пополам.

— Простите, леди…

— Я не просила извинений. Я задала вопрос.

Молодой лакей вцепился в край подноса так, что пальцы побелели.

— Мы ничего не знаем, леди.

— Все здесь любят эту фразу.

— Это правда, — прошептала вторая служанка, рыжеволосая, постарше. — Мы только слышали…

Она тут же осеклась, потому что Рейнар вошел следом за мной.

И атмосфера изменилась моментально.

Если при мне они просто боялись, то при нем словно вспомнили о наказании.

— Вернитесь к своим обязанностям, — сухо приказал он.

Никто не двинулся.

Все смотрели на меня.

Я чувствовала это. Их страх. Любопытство. Жалость. И что-то еще — нехорошее, почти обреченное, словно они глядели на человека, который уже стоит на краю ямы, но сам пока этого не понимает.

— Кто сказал про прежнюю невесту? — спросила я.

Молчание.

— Хорошо. Кто знает, почему меня здесь жалеют?

Одна из женщин всхлипнула почти неслышно.

Лакей отвел взгляд.

И только рыжеволосая, та самая, вдруг посмотрела мне прямо в лицо.

На миг. Всего на миг.

Но в ее взгляде было слишком много человеческого, чтобы я могла забыть.

— Потому что вы слишком похожи, леди, — тихо сказала она.

Все в комнате замерли.

У меня по спине пробежал мороз.

— На кого?

Она открыла рот — и тут Рейнар сказал одно слово:

— Мара.

Этого хватило.

Женщина вздрогнула, как от удара, опустила голову и прошептала:

— Простите. Я лишнего сказала.

Рейнар смотрел на нее ледяно.

— Вон все.

На этот раз спорить никто не стал. Слуги разошлись быстро, почти бегом. Через несколько секунд в коридоре остались только мы вдвоем.

Я развернулась к нему.

— “Слишком похожи”? На кого?

Он молчал.

— Рейнар.

— Леди, идемте.

— Нет.

— Сейчас не время.

— Для чего? Для правды?

— Для истерики.

Я вспыхнула.

— Ах, вот даже как.

— Да. Потому что, — он впервые за все это время произнес фразу чуть жестче, — если вы сейчас начнете трясти каждого слугу в доме, милорд не обрадуется.

— А меня, думаете, это волнует?

— Должно.

— Почему? Потому что он опять повысит голос и воздух сгустится?

— Потому что, если он сочтет, что вы сами подставляете себя под удар, он станет еще жестче. А вы пока не понимаете, где предел.

Я всмотрелась в его лицо.

И вдруг поняла: это не угроза. Предупреждение.

Настоящее.

— Вы боитесь за него? — спросила я неожиданно.

Он моргнул.

Совсем слегка, но я заметила.

— Я служу дому Вальтер.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

Но мне уже не нужен был другой. Я увидела достаточно.

Рейнар не просто управляющий. Он один из тех немногих, кто знает, насколько все плохо на самом деле. И, возможно, один из немногих, кто все еще держит этот дом в порядке, пока его хозяин идет по слишком тонкому льду.

— Мара сказала, что я слишком похожа, — повторила я тише. — На кого?

Он наконец двинулся вперед. Прошел мимо меня, давая понять, что разговор окончен.

— На память, леди.

Я замерла.

— Это значит что вообще?

Он остановился у поворота коридора, не оборачиваясь.

— Это значит, что в этом доме есть вещи, которые не любят повторений.

После чего ушел.

Я осталась одна посреди боковой галереи, с колотящимся сердцем и бешеным желанием кричать.

На память.

На чью память?

На Эвелину?

На кого-то до нее?

На женщину, которая уже была в этом доме и закончила плохо?

Я прижала ладонь к виску.

Все было слишком вязким. Слишком запутанным. Каждая фраза — как половина ключа, который не подходит ни к одной двери.

Я пошла дальше сама.

Без Рейнара.

Он явно считал, что довел меня до нужного места, а дальше я уже не сверну. Как же.

Вместо своих покоев я повернула к внутренней лестнице, откуда был виден кусок нижнего холла. Оттуда доносились звуки — негромкие, бытовые. Шорохи, шаги, лязг посуды. Нормальная жизнь дома. Настолько нормальная, насколько она вообще здесь возможна.

Я спустилась на несколько ступеней и остановилась в тени.

Внизу по холлу проходили две горничные. Одна несла стопку полотенец, другая — корзину с бельем. Они шли быстро, но говорили между собой шепотом, уверенные, что их никто не слышит.

— …я видела метку на руке.

— Правда?

— Да. Темная уже. Не к добру.

— Думаешь, он тоже понял?

— Он всегда все понимает.

— Тогда почему молчит?

— Потому что если это повторяется…

Они скрылись за поворотом прежде, чем я успела уловить конец фразы.

Повторяется.

Опять это слово.

Метка. Похожа. Память. Повторяется.

У меня заныло под ложечкой.

Я медленно подняла рукав платья.

Черная линия на запястье и правда выглядела уже не как случайный след. Тонкие ветви узора тянулись вверх, и в тусклом свете ламп казалось, будто под кожей застыл дым.

— Леди?

Я вздрогнула.

Снизу на меня смотрела Лисса.

Она стояла у основания лестницы, прижимая к груди folded салфетки, и выглядела так, будто увидела не меня, а привидение.

— Вы меня напугали, — выдохнула я.

— Простите.

Она быстро поднялась ко мне, огляделась по сторонам и заговорила шепотом:

— Вам не стоит одной ходить здесь вечером.

— Еще одна.

— Я серьезно.

— Что, все ждут, что меня съест дом?

Ее лицо стало слишком серьезным для шутки.

— Иногда мне кажется, он бы попробовал.

Я всматривалась в нее.

— Лисса.

— Да?

— Что здесь повторяется?

Она побледнела.

— Я не понимаю…

— Не ври. Я слышала. И не только от тебя.

Девушка сжала салфетки так, что они смялись.

— Леди, пожалуйста…

— Скажи хоть что-нибудь. Иначе я начну дергать каждого, пока не найду того, кто скажет.

Она судорожно сглотнула.

— Иногда в доме… — начала она почти неслышно. — Иногда кажется, будто он помнит женщин.

Я застыла.

— Каких женщин?

— Тех, кто приходил сюда не по своей воле.

Холод поднялся от пола к коленям, выше, до самого горла.

— И сколько их было?

Лисса отвела глаза.

— Не знаю.

Ложь. Или полуложь.

— Эвелина была не первой? — спросила я.

Девушка зажмурилась на секунду.

— Я не могу.

— Можешь.

— Нет.

— Почему?

Она посмотрела на меня с такой мольбой, что на миг мне даже стало ее жаль.

— Потому что стены слышат.

Сказано было так искренне, что я не сразу поняла, как ответить.

Потом нервно хмыкнула.

— У вас здесь даже суеверия звучат как приговор.

— Это не суеверие.

В ее глазах не было ни тени игры.

Она верила в это.

Я отступила на шаг.

— Значит, вот до чего меня довели за два дня. Я уже почти готова поверить, что дом реально слушает.

Лисса опустила взгляд на мое запястье.

И вдруг тихо ахнула.

— Леди… она изменилась.

— Я в курсе.

— Милорд видел?

— Да.

— И что сказал?

— Что все плохо. Как обычно.

Уголки ее губ дрогнули. На миг. Она тут же испугалась собственной реакции и снова стала серьезной.

— Вам лучше сегодня никому больше ее не показывать.

— Почему?

— Потому что если заметят не те…

Она осеклась.

Я уже почти привыкла к этим обрубленным фразам.

Почти.

— Кто “не те”, Лисса?

— Те, кто ждут, — прошептала она.

— Чего?

— Что все начнется заново.

Внутри у меня что-то оборвалось.

Не от слов даже. От тона. От того, как это прозвучало — не как слух. Как знание.

— Начнется что?

Но Лисса уже испугалась до предела. Настолько, что попятилась.

— Простите, леди. Мне нельзя тут стоять. Если меня хватятся…

Она торопливо присела и почти убежала вниз, оставив меня на лестнице одну.

Я смотрела ей вслед и чувствовала, как мир вокруг становится все менее реальным.

Не потому, что я в другом мире.

А потому, что этот дом жил по правилам кошмара. Здесь ничего не называли прямо. Все только шептали, замолкали, оглядывались. И в каждом этом шепоте было одно и то же:

что-то уже случалось раньше.

И теперь повторяется со мной.

Когда я наконец добралась до своих покоев, руки дрожали от усталости и злости. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза.

Ненавижу.

Ненавижу этот дом, его тени, его шепот, его недосказанности, его хозяина с его проклятым спокойствием.

Особенно его.

Как будто стоит ему войти в комнату — и все остальные слова сразу становятся менее важными.

Я подошла к умывальнику, плеснула в лицо холодной водой. Подняла голову.

В зеркале отражалась чужая женщина с моими глазами.

— Хозяйка проклятого дома, — пробормотала я. — Просто невероятная карьера.

И в этот момент в дверь постучали.

Уверенно.

Спокойно.

Не Лисса.

Я уже знала, кто это.

Не открывая, сказала:

— Что вам еще надо?

За дверью несколько секунд было тихо.

Потом голос Кайдена:

— Открой.

— Нет.

— Эвелина.

— Не называйте меня так.

Пауза.

Потом тише:

— Открой. Сейчас.

Что-то в его тоне заставило меня насторожиться.

Не приказ.

Хуже.

Напряжение.

Я подошла к двери и распахнула ее.

Кайден стоял на пороге, одетый уже не так безупречно, как днем. Темный камзол был расстегнут у горла, волосы чуть растрепались, на скуле едва заметно темнела свежая царапина.

Мой взгляд сразу упал на нее.

— Что случилось?

Он посмотрел на меня так, словно сам не ожидал этого вопроса.

Потом ответил:

— Нам нужно поговорить о том, что именно услышали слуги.

И в этот момент я поняла: он уже знает.

Глава 8. Запретное крыло

Я отступила, пропуская его внутрь.

Кайден вошел молча, и вместе с ним в комнату будто втянулось что-то еще — холод с коридора, напряжение, запах ночи и ветра. Дверь за ним закрылась негромко, но звук показался слишком окончательным.

Я смотрела на царапину у него на скуле.

Тонкая. Свежая. Неопасная.

Но сам факт, что на лице человека вроде Кайдена вообще могла появиться царапина, почему-то выбивал из равновесия.

— Это слуги вас так поцарапали за плохое настроение? — спросила я прежде, чем подумала.

Его взгляд чуть скользнул по моему лицу.

— Нет.

— Жаль. Это была бы красивая история.

Он не ответил на колкость. Прошел к камину, остановился, повернулся ко мне.

— Кто с тобой говорил?

— Полдома.

— Имена.

— А у вас это любимый способ вести беседу? Входить без приглашения и сразу устраивать допрос?

— Я пришел не за беседой.

— Это я уже заметила.

Он сделал вдох, будто сдерживая раздражение.

— Что ты услышала?

— Что я “слишком похожа”. Что “это повторяется”. Что дом помнит женщин, которые приходили сюда не по своей воле. И что слуги, кажется, уже заранее меня жалеют. Ничего особенного.

Я видела, как с каждым моим словом его лицо становится все жестче.

— Кто это сказал?

— Зачем? Накажете их?

— Отвечай.

— Нет.

Он уставился на меня.

— Нет?

— Да, нет. Я не собираюсь сдавать людей только потому, что они боятся и шепчутся. В этом доме все и так живут, как на краю ножа.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— О, еще одна чудесная фраза из вашего любимого набора.

— Эвелина.

— Не называйте меня…

— Хватит.

Тихо.

Но на этот раз я не вздрогнула.

Потому что устала.

Слишком устала, чтобы каждый раз отшатываться от его голоса.

Я подошла ближе.

— Нет, это вы хватит. Хватит приходить ко мне с приказами и полуправдой. Хватит решать, что мне можно знать, а что нет. Хватит делать вид, что только вы тут умеете бояться за последствия.

Что-то в его взгляде изменилось. Не смягчилось — просто стало глубже.

— Я не делаю вид.

— Тогда начните говорить честно.

Он молчал несколько секунд.

Потом очень спокойно спросил:

— Ты действительно хочешь честно?

— Да.

— Даже если после этого захочешь сбежать еще сильнее?

— Да.

— Даже если поймешь, что уже не успеешь?

От этих слов под кожей медленно разлился холод.

Но я все равно кивнула.

Кайден посмотрел на дверь, будто мысленно проверяя, закрыта ли она достаточно надежно. Затем подошел к окну, плотнее задернул штору и только после этого снова повернулся ко мне.

— Дом Вальтер не первый раз принимает женщину, которую приводят сюда не по любви.

У меня внутри все сжалось.

— Сколько?

— Трижды до тебя.

Я замерла.

Трижды.

Не Эвелина первая. Не я.

Три женщины до меня.

— И что с ними стало? — спросила я почти шепотом.

— Одна умерла через две недели после свадьбы. Официально — от лихорадки.

— А неофициально?

— Ее нашли у северной галереи с перерезанными венами.

У меня пересохло во рту.

— Господи…

— Вторая прожила дольше. Почти год. Потом исчезла.

— Просто исчезла?

— Да.

— И никто не искал?

Он посмотрел на меня так, что ответ я поняла еще до слов.

— Искали. Не нашли.

— А третья?

Пауза.

Длиннее, чем раньше.

— Третья сошла с ума.

Я невольно сделала шаг назад.

Комната качнулась.

Три женщины.

Смерть. Исчезновение. Безумие.

И теперь — я.

— Почему? — выдохнула я. — Почему именно женщины? Почему этот дом?

— Потому что дело не в доме.

— Тогда в чем?

— В крови.

Я нервно засмеялась.

— Опять кровь.

— Да, опять. Потому что женщины, которых сюда приводили, имели одну и ту же родовую линию. Не прямую, но достаточно близкую.

Я медленно подняла руку к шее, будто могла нащупать на себе эту проклятую “подходящую кровь”.

— И Эвелина из этой линии.

— Да.

— И я… — Я осеклась. — То есть тело Эвелины — тоже.

— Да.

— И вы знали об этом с самого начала.

— Да.

Я резко отвернулась.

Хотелось что-нибудь разбить. Лучше всего — его спокойное лицо.

— То есть вы все понимали. Все. И все равно повели ее — меня — к алтарю.

— Потому что отказ ничего бы не изменил.

— Вы не можете этого знать!

— Могу.

Я повернулась так резко, что волосы хлестнули по плечам.

— Нет, не можете. Потому что никто даже не попробовал выбрать не этот путь!

Он шагнул ко мне.

— Я пробовал.

Я осеклась.

Тишина между нами стала другой.

Не пустой. Натянутой.

— Что? — спросила я уже тише.

— Я предложил другой союз. Другую женщину. Другую форму договора. Мне отказали.

— Кто?

— Корона.

Вот оно.

Снова это слово.

Корона.

Не просто семья. Не просто проклятый род и старые тайны.

Выше.

Опаснее.

— Зачем им это? — прошептала я. — Зачем им отдавать вас именно такой женщине?

— Потому что они надеялись, что связь, которую не смогли удержать предыдущие, закрепится сейчас.

Я похолодела.

— То есть я…

— То есть ты — попытка номер четыре.

Слова ударили так сильно, что я какое-то время просто смотрела на него и не могла вдохнуть.

Попытка номер четыре.

Не жена. Не личность. Не случайность.

Попытка.

Меня начало трясти.

— Вон, — сказала я тихо.

Он не сдвинулся.

— Эвелина…

— Вон! — рванулось громче.

Он смотрел внимательно. Слишком внимательно. Видел все — как дрожат пальцы, как срывается дыхание, как я держусь только на одной злости.

— Я не договорил.

— А я не просила вас договаривать!

— Нет, просила. Ты хотела честно.

Я шагнула к нему.

— Честно? Хорошо. Честно так честно. Я вас ненавижу. Ненавижу этот дом. Ненавижу каждого, кто знал и молчал. И больше всего — то, что вы сейчас стоите передо мной так спокойно, как будто не признались только что, что я для вас была четвертой попыткой.

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

И это взбесило еще сильнее.

— Скажите хоть что-нибудь нормальное! Хоть раз! Разозлитесь! Ударьте по столу! Покажите, что вы вообще человек, а не кусок льда с титулом!

И вот тогда в его глазах вспыхнуло.

Не ярость.

Хуже.

Боль, которую он тут же попытался задавить.

— Думаешь, я хотел этого? — спросил он тихо.

Я застыла.

Потому что голос впервые звучал не как приказ. И не как угроза.

Как надлом.

— Я хотел, — продолжил он так же тихо, — чтобы все это закончилось еще до тебя. Еще до Эвелины. Еще до того, как в этом доме появится следующая женщина, которой придется платить за чужую жадность. Но это не прекратилось. И когда утром к алтарю вывели уже не ту, что должна была быть, я понял только одно: выбора не осталось вовсе.

Мы стояли слишком близко.

Слишком честно.

Слишком беззащитно для людей, которые с первого дня должны были быть врагами.

Я медленно выдохнула.

— Тогда почему вы все еще в этом участвуете?

Он смотрел прямо на меня.

— Потому что, если я перестану, тебя заберут туда, где ты не проживешь и трех дней.

— А здесь проживу?

— Если будешь слушать меня — да.

Я закрыла глаза на секунду.

Именно это и было невыносимо.

Он мог быть жестоким, холодным, невыносимым, властным, раздражающим до дрожи.

И при этом я почему-то верила ему сейчас.

Ненавидела — и верила.

— Что за запретное крыло? — спросила я, когда снова открыла глаза.

Он сразу замкнулся.

Как будто между нами захлопнули дверь.

— Нет.

— Опять нет?

— Да.

— Почему?

— Потому что туда ты точно не пойдешь.

— Значит, там что-то важное.

— Значит, там опасно.

— Для кого?

— Для всех.

Я усмехнулась без радости.

— Замечательный ответ. Очень свежий. Никогда такого не слышала.

Он проигнорировал сарказм.

— Северная галерея ведет в старую часть дома. Туда, что осталось от первого крыла Вальтеров.

— И что там?

— Комнаты. Архивы. запечатанные залы.

— И?

— И вещи, которые лучше не будить.

— Уже поздно, — тихо сказала я. — Кажется, что-то уже проснулось.

Взгляд Кайдена скользнул к моему запястью.

Метка под тонкой тканью рукава едва заметно пульсировала.

— Да, — произнес он. — Именно поэтому ты туда не пойдешь.

— А если именно там ответы?

— Тогда я найду их сам.

— А если не найдете?

— Найду.

Меня снова обожгло раздражением.

— Вы вообще слышите, как это звучит? “Я сам”. “Я решу”. “Я найду”. Вас не утомляет быть единственным человеком в доме, который якобы способен думать?

— Утомляет. Но остальные справляются хуже.

Я чуть не рассмеялась от бессилия.

— Невыносимый.

— Уже слышал.

— Самодовольный.

— Иногда.

— Тиран.

— Часто.

Я уставилась на него.

И неожиданно для самой себя фыркнула.

Почти смешком.

Коротким, нервным, злым.

Но все-таки смешком.

Кайден замер. Будто не ожидал.

А потом — едва заметно — уголок его губ дрогнул.

Нет.

Только не это.

Потому что от этой почти-улыбки внутри что-то опасно сдвинулось.

Я сразу отвернулась.

— Не надо, — сказала резко.

— Что именно?

— Вот это ваше лицо, когда вы почти похожи на нормального мужчину.

— Почти?

— Не обольщайтесь.

За спиной повисла пауза.

— Поздно, — тихо сказал он.

Сердце стукнуло как-то не так.

Я резко обернулась.

— Что?

Но он уже снова был собран. Холоден. Закрыт.

— Ничего. Завтра ты останешься в своих комнатах до полудня.

— Еще чего.

— Это не обсуждается.

— Ошибаетесь, как раз это прекрасно обсуждается.

— Нет. С утра я запечатаю северное крыло и проверю старые комнаты.

— Я пойду с вами.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да.

Он шагнул ближе.

— Хочешь проверить, кто из нас упрямее?

— Уже проверяю с первого дня.

— И как успехи?

— Пока я все еще вас бешу. Значит, неплохо.

На этот раз в его глазах снова мелькнуло то самое темное, опасное тепло. Не улыбка. Не мягкость. Что-то хуже. То, на что лучше не смотреть слишком долго.

— Ты даже не представляешь насколько, — произнес он низко.

Воздух между нами натянулся.

Опять.

Слишком близко. Слишком остро.

Я ненавидела это.

Ненавидела, что рядом с ним во мне все время существует вторая реакция — не только злость. Ненавидела, что тело Эвелины предает меня чаще, чем разум успевает поставить заслон.

Я отступила первой.

— Уходите.

— Боишься?

— Да. Что еще немного, и запущу в вас чем-нибудь тяжелым.

— Ложь.

— Самоуверенный ублюдок.

— Уже ближе.

Я схватила со стола первую попавшуюся книгу и швырнула бы, если бы он не шагнул вперед так быстро, что я просто не успела.

В следующую секунду его рука перехватила мое запястье.

Другая — книгу.

И мир резко сузился.

Я оказалась слишком близко к нему.

Непозволительно близко.

Грудь почти касалась его камзола. Дыхание сбилось. Его пальцы сжимали мою руку крепко, но не больно. Слишком знакомо. Слишком опасно.

— Отпустите, — выдохнула я.

— Сначала положи книгу.

— Ненавижу вас.

— Это взаимно, жена.

Слово хлестнуло.

Я вскинула на него взгляд.

И тут же пожалела.

Потому что он смотрел не как холодный лорд и не как человек, который снова ставит меня на место.

Он смотрел так, будто чувствовал это напряжение ничуть не меньше моего.

И от этого стало страшнее, чем от любых разговоров о проклятом крыле.

— Пустите, — повторила я уже тише.

Он отпустил сразу.

Слишком сразу.

Словно сам понял, что еще секунда — и все пойдет совсем не туда.

Я отступила, прижимая книгу к груди, будто щит.

Он отвернулся первым.

— Дверь на ночь будет под охраной, — сказал уже своим обычным, ровным голосом. — Не пытайся выйти.

— А если захочу?

— Тогда увидишь, насколько плохо я умею быть терпеливым.

Я скрипнула зубами.

— Какая честь.

Он направился к двери. Уже у порога остановился.

Не оборачиваясь, произнес:

— И еще одно.

— Что?

— Не верь всем шепотам. Половина в этом доме рождается от страха. Вторая — от желания увидеть конец раньше времени.

— А вы к какой половине относитесь?

Он медленно повернул голову.

— Я тот, кто не даст им увидеть твой конец.

После чего ушел.

Дверь закрылась.

Я осталась одна, все еще чувствуя на запястье его пальцы.

Проклятье.

Я швырнула книгу на кресло и нервно заходила по комнате.

Запретное крыло. Три женщины. Попытка номер четыре. Дом, который “помнит”. И Кайден, который то бесит до желания ударить, то вдруг говорит что-то такое, после чего становится тяжелее дышать.

Это ненормально.

Все это ненормально.

Я остановилась у зеркала.

Лицо Эвелины смотрело на меня широко раскрытыми глазами.

— Вот только не влюбиться в чудовище мне тут и не хватало, — прошептала я отражению.

В ту же секунду метка вспыхнула жаром.

Я дернулась, схватилась за руку.

Перед глазами все поплыло.

Комната исчезла.

Я увидела коридор.

Темный. Узкий. Старый.

Северное крыло.

Женщина в белом идет босиком по каменному полу. Лицо не видно. Только распущенные волосы по спине. Она держит свечу, и пламя дрожит так сильно, будто боится темноты.

Потом женщина останавливается перед дверью.

На двери — тот же знак, что в храме.

Она шепчет:

— Прости меня.

И открывает.

Я резко вдохнула и очнулась, хватаясь за край туалетного столика.

Видение исчезло.

Но одно я знала точно:

кто-то уже входил в запретное крыло до меня.

И это была не я.

Глава 9. Ненавистная жена

Я не спала почти до рассвета.

Сначала из-за видения. Потом — из-за злости на себя за то, что, даже после всех слов Кайдена о “попытке номер четыре”, я все равно продолжала слишком остро реагировать на его близость. А потом просто из-за дома, который ночью снова начал жить своей отдельной, темной жизнью.

Где-то далеко хлопнула дверь.

Потом послышались шаги.

Потом все стихло так внезапно, будто кто-то накрыл поместье стеклянным колпаком.

Я лежала, уставившись в балдахин, и думала о женщине из видения — босой, в белом, со свечой в руках. Эвелина? Одна из тех трех? Или кто-то еще раньше? И почему перед дверью она сказала: “Прости меня”?

Кому?

Себе?

Тому, кого предала?

Кайдену?

От этой последней мысли я резко перевернулась на другой бок и зажмурилась.

Нет.

Нельзя все сводить к нему.

Хотя именно к нему здесь, похоже, сводилось все.

Утром меня разбудил не стук, а тишина.

Неправильная.

Слишком плотная.

Я села в кровати и почти сразу поняла, в чем дело: за дверью кто-то стоял.

Не шумел. Не стучал. Просто стоял.

Я медленно спустила ноги на пол, накинула халат поверх тонкой сорочки и подошла ближе.

— Кто там?

— Охрана, леди, — раздался мужской голос.

Я застыла.

Потом медленно открыла дверь.

Снаружи действительно стояли двое стражей в темной форме с серебряным знаком дома Вальтер. Один у двери, второй чуть дальше по коридору. Оба с каменными лицами.

Я несколько секунд молча смотрела на них.

— Он серьезно?

Никто не ответил.

Конечно.

— Милорд велел передать, что до полудня вы остаетесь в покоях, — наконец произнес один из них.

— А если я хочу прогуляться?

— Нельзя, леди.

— А если я не спрошу разрешения?

— Тогда нам придется вас остановить.

У меня внутри медленно поднялась ледяная ярость.

Вот, значит, как.

Не просто приказ.

Не просто предупреждение.

Охрана у двери.

Как у опасной пленницы. Или у женщины, которая слишком близко подобралась к правде.

— Передайте милорду, что он перегнул.

Страж даже не моргнул.

— Мы не покинем пост, леди.

Я захлопнула дверь так сильно, что отозвались стекла в окнах.

— Скотина, — прошипела я в пустую комнату.

Обычно мне становилось легче, когда я злилась. Но не сегодня. Сегодня за злостью стояла куда более мерзкая вещь — ощущение унижения.

Он даже не пришел сказать это в лицо.

Просто поставил охрану.

Будто заранее знал, что я снова попробую сунуться туда, куда нельзя.

А может, именно поэтому и поставил. Потому что хорошо меня понял.

От этой мысли стало еще гаже.

Я подошла к окну, резко отдернула штору.

Небо над поместьем было свинцовым. Над лесом клубились тучи, ветер гнул верхушки деревьев. Во внутреннем дворе слуги двигались быстро, не поднимая лиц. Где-то внизу мелькнула темная фигура — высокий мужчина в плаще. На секунду мне показалось, что это Кайден, но человек скрылся под аркой, и я не успела разглядеть.

Лисса пришла через полчаса с завтраком и испуганным лицом человека, который уже знает, что хозяйка не в духе.

— Доброе утро, леди.

— Для кого как.

Она поставила поднос на столик и осторожно взглянула на закрытую дверь.

— Вам сказали?

— О да. Очень доходчиво. Особенно вот эти два украшения в коридоре.

Лисса опустила глаза.

— Милорд велел…

— Я уже поняла, что милорд велел.

Я села за столик, но на еду почти не смотрела. Чай пах травами и чем-то горьким. Булочки были еще теплыми. Фрукты — безупречно нарезаны. Все как будто специально должно было успокаивать. И это бесило.

— Он ушел в северное крыло? — спросила я.

Лисса вздрогнула.

— Я не знаю.

— Не ври.

Она теребила край передника.

— С утра в доме много людей из охраны, леди. И милорд никого не пускает в старую часть.

Старая часть.

Значит, да.

Запретное крыло.

Он пошел туда без меня.

Конечно.

Потому что так решил.

Потому что ему удобно контролировать даже опасность.

Я стиснула чашку.

— Замечательно.

Лисса помедлила.

— Леди…

— Что?

— Не сердитесь только. Но… может, милорд правда хочет вас уберечь.

Я подняла на нее взгляд так резко, что она сразу побледнела.

— Заперев в комнате?

— Иногда это и есть защита.

— В этом доме у всех какая-то больная любовь к слову “защита”.

Лисса ничего не сказала.

И от ее молчания стало только хуже. Потому что в нем не было несогласия. Она действительно считала, что меня заперли ради безопасности.

Вот до чего их тут довели.

Я отодвинула чашку.

— Расскажи мне о женщинах дома Вальтер.

— О женщинах?..

— Да. О тех, кто жил здесь до меня.

Она побелела почти моментально.

— Я не могу.

— Конечно, можешь.

— Нет, леди.

— Почему?

— Потому что… — она стиснула пальцы. — Потому что о них не говорят.

— О мертвых? О безумных? О пропавших?

Она подняла голову так резко, будто я ударила ее.

Попала.

Значит, слухи про трех женщин верны не только со слов Кайдена.

— Лисса.

— Я не знаю имен, — быстро прошептала она. — Только слышала, что раньше в доме были другие леди. И что после них какое-то время даже комнаты не открывали.

— Какие комнаты?

— В старом крыле.

Конечно.

Все снова вело туда.

— И что там случилось?

— Не знаю.

— Но?

Она сделала шаг назад.

— Но служанки говорили, что после одной из них милорд стал… другим.

Я замерла.

— Другим — это каким?

— Еще тише.

Это прозвучало почти страшнее всего остального.

Потому что я уже знала: чем тише становится Кайден, тем опаснее воздух рядом.

— А до этого? — спросила я.

Лисса неуверенно покачала головой.

— Я тогда еще не служила здесь. Но старая кухарка говорила, что раньше он хотя бы смотрел на людей.

Я невольно усмехнулась без радости.

— Теперь, значит, только сквозь них.

— Примерно так.

Я встала и подошла к зеркалу, больше чтобы двигаться, чем потому, что действительно хотела увидеть свое отражение.

Ненавистная жена.

Странно, но именно это слово вдруг пришло в голову само.

Не просто вынужденная. Не просто чужая.

Ненавистная.

Потому что его мир сделал меня тем, что все заранее готовы были ненавидеть, жалеть или бояться. Потому что сам факт моего появления уже вызывал шепот. Потому что для многих я — повторение старого кошмара. А для самого Кайдена… кем я была для него?

Проблемой.

Попыткой.

Ответственностью.

Женой.

Последнее слово почему-то раздражало сильнее остальных.

— Лисса, — сказала я, не оборачиваясь. — Как слуги называют меня между собой?

Она замерла.

— Леди…

— Именно так и называют?

Слишком долгая пауза.

Я поймала ее взгляд в зеркале.

— Говори.

Лисса сглотнула.

— По-разному.

— Как именно?

— Новая госпожа.

— Еще.

— Леди Вальтер.

— Еще.

Она опустила глаза.

— Невеста из тьмы.

У меня по спине пробежал холодок.

— Это почему?

— Из-за метки, — почти шепотом сказала она. — И потому что вы пришли слишком… неожиданно. Все говорят, будто дом сам вас выбрал.

Я резко развернулась.

— Дом ничего не выбирал. Меня просто вышвырнули в этот кошмар.

— Я знаю, леди.

— Нет, не знаешь.

Это вырвалось слишком резко.

Лисса отшатнулась.

И мне тут же стало мерзко от самой себя.

— Прости, — сказала я тише. — Это не тебе.

Она кивнула, но видно было, что испугалась по-настоящему.

Я провела ладонью по лбу.

— Ладно. Иди пока.

— А завтрак?..

— Потом.

Когда дверь за ней закрылась, я осталась одна с собственным бешенством.

Я ходила по комнате, как зверь по клетке. Пыталась читать — не могла. Пыталась смотреть в окно — только сильнее заводилась. Даже записку Эвелины доставала несколько раз, но каждый раз ловила себя на том, что смотрю не на строчки, а на дверь.

Жду.

Его.

Чтобы в лицо сказать все, что думаю про его охрану, приказы и манеру решать за меня.

К полудню я была уже на грани.

И когда дверь наконец открылась без стука, я обернулась так резко, словно готова была бросить в вошедшего первую попавшуюся вещь.

Это действительно был Кайден.

Темный плащ распахнут. Волосы чуть влажные от ветра. На лице — усталость, которой утром не было. И еще одна новая царапина, уже ближе к виску.

Я не успела остановить взгляд, и он заметил.

— Опять? — спросила раньше, чем решила, стоит ли вообще проявлять интерес.

— Ничего серьезного.

— Жаль. Был шанс, что северное крыло наконец отомстит вам за характер.

Он закрыл дверь за собой.

— Ты злишься.

— Вы невероятно проницательны.

— Хорошо.

Я уставилась.

— Что?

— Лучше злость, чем истерика.

Вот тут я действительно чуть не швырнула в него чашкой.

— Вы… вы просто невыносимый.

— И все же ты ждала меня.

Слова ударили слишком точно.

— Чтобы высказать вам все, что думаю, — отрезала я.

— Конечно.

Он говорил так спокойно, что хотелось кричать.

Я подошла ближе.

— Какого черта вы поставили охрану у моей двери?

— Чтобы ты не пошла за мной.

— И не удосужились сказать это лично.

— Ты бы все равно спорила.

— Разумеется! Потому что я не вещь, которую можно просто оставить под присмотром.

— Я в курсе.

— Тогда перестаньте вести себя так, будто я ваша собственность.

Он посмотрел на меня в упор.

— Ты моя жена.

— По принуждению.

— Все равно жена.

— И что, это дает вам право запирать меня?

— Это дает мне право не дать тебе влезть туда, где ты могла не выйти обратно.

Я резко втянула воздух.

Вот опять.

И самое отвратительное — часть меня понимала, что он не врет.

Но понимание не отменяло ярости.

— Значит, вы там что-то нашли, — сказала я.

Он снял перчатки и положил их на стол.

— Да.

— И что?

— Не все сразу.

— Я вас сейчас ударю.

— Вряд ли.

— Хотите проверить?

Он чуть наклонил голову, будто и правда обдумывал.

— Если тебе станет легче — попробуй.

Я подняла руку — скорее от злости, чем всерьез. Но в следующую секунду он перехватил запястье.

Как всегда.

Слишком быстро.

Слишком уверенно.

И слишком близко.

— Отпустите.

— Сначала успокойся.

— Ненавижу, когда вы так говорите.

— А я — когда ты ведешь себя безрассудно.

— Тогда мы квиты.

Метка под его пальцами вспыхнула так резко, что оба одновременно замолчали.

Кайден посмотрел на мою руку.

Потом на меня.

— Черт.

— Вот именно. И это все ваша прекрасная идея с браком.

— Не только моя.

— Но вы в ней участвуете!

— А ты все еще жива.

— И вы снова считаете, что это универсальный аргумент!

— Пока — да.

Я дернула рукой, и на этот раз он отпустил.

Слишком медленно.

Будто сам не хотел.

Я сразу отошла на шаг.

Он заметил и, конечно, ничего не сказал.

Только взгляд стал тяжелее.

— Что вы нашли? — повторила я.

Кайден подошел к камину, словно ему было проще говорить не прямо в лицо. Пламя бросало свет на жесткую линию его скул, на царапины, на пальцы, которые он на секунду сжал в кулак.

— В старом крыле вскрывали одну из комнат.

— Чью?

— Первой жены.

У меня внутри все сжалось.

— Той, которую нашли мертвой?

— Да.

— И?

Он помолчал.

— Там кто-то был недавно.

— Кто?

— Не знаю.

— И вы опять не знаете самое важное.

Он резко повернул голову.

— Думаешь, меня это радует?

Вопрос прозвучал неожиданно жестко. Почти зло.

Я замолчала.

Не потому, что испугалась.

Потому что впервые увидела: да, его это действительно бесит не меньше моего. Возможно, даже больше.

— Что именно вскрыли? — спросила уже тише.

— Тайник в стене.

— И что там было?

— Ничего.

— То есть его уже опустошили.

— Да.

— Когда?

— Недавно. Максимум день-два.

Я похолодела.

— Значит, кто-то знал, что искать.

— Да.

— И это может быть связано с запиской Эвелины.

Он посмотрел на меня.

— Именно.

— Тогда тем более я должна быть в курсе.

— Поэтому я здесь.

Я замерла.

На миг даже злиться стало труднее.

Потому что он действительно пришел не просто с приказом. Он пришел сообщить.

По-своему. Ужасно. Дозированно. Но все же.

— В комнате первой жены нашли еще кое-что, — продолжил он.

— Что?

Он достал из внутреннего кармана сложенный кусок ткани. Развернул. Это оказалась старая кружевная перчатка — пожелтевшая от времени, но когда-то явно дорогая. На внутренней стороне был вышит маленький знак.

Я подошла ближе.

Серебряная нить, почти стершаяся, складывалась в тот же цветок, что был на медальоне Эвелины.

— Это знак рода Марейн, — сказал Кайден.

Я подняла на него глаза.

— Значит, первая жена тоже была из этой линии.

— Да.

— То есть все трое…

— Да.

По комнате прокатилась тишина.

Теперь это уже не было историей про случайное проклятие дома. Это была система. Цепочка. Охота.

— И вы на мне женились, прекрасно зная все это, — тихо сказала я.

Он встретил мой взгляд.

— Да.

— Скажите мне честно. Хоть раз до конца честно. Если бы утром у алтаря стояла настоящая Эвелина… вы бы все равно повели ее в этот дом?

Он молчал.

Слишком долго.

И я уже знала ответ раньше, чем услышала.

— Да, — сказал он наконец.

Что-то во мне надломилось.

Не громко. Не больно даже.

Просто окончательно.

Я кивнула.

Один раз.

Потом еще.

— Ясно.

— Эвелина…

— Нет.

Он шагнул ко мне.

— Послушай.

— Нет. Теперь вы послушайте.

Я подняла взгляд, и, наверное, в моем лице было что-то такое, что он остановился.

— Я понимаю, что вы считаете это необходимостью. Понимаю, что у вас тут свои игры с короной, кровью, проклятиями и запретными крыльями. Понимаю, что, возможно, вы даже действительно пытались спасти ситуацию так, как умели. Но для меня это ничего не меняет.

Он молчал.

Я продолжила:

— Потому что в итоге вы все равно выбрали принести женщину в жертву ради большего плана. Неважно, меня, Эвелину или кого-то до нее. И после этого не ждите, что я вдруг увижу в вас защитника.

Слова повисли между нами.

Тяжелые. Безжалостные.

Настоящие.

Кайден смотрел так, будто каждая фраза ударяла точнее, чем должна была.

Но не спорил.

Не оправдывался.

И от этого было еще хуже.

— Значит, вот кем я для вас буду, — тихо сказал он.

— Кем?

— Ненавистным мужем.

У меня сжалось горло.

Потому что он произнес это без злости. Без издевки. Почти спокойно.

Как приговор, который сам себе уже давно вынес.

— Вы сами это выбрали, — ответила я.

Он кивнул.

— Да.

И на этот раз я не нашла, что сказать.

Потому что передо мной впервые стоял не чудовище в черном, не лорд, которого все боятся, не человек, привыкший давить.

А мужчина, который принял на себя роль, за которую его будут ненавидеть.

И, кажется, давно с этим смирился.

Это не делало его лучше.

Не оправдывало.

Но почему-то отнимало у меня часть ярости, оставляя после себя что-то более тяжелое.

— Уходите, — сказала я тихо.

Он не двинулся.

— Пожалуйста.

Это слово подействовало.

Кайден задержал на мне взгляд еще на секунду.

Потом положил перчатку на стол рядом с шкатулкой Эвелины.

— Сегодня ночью дверь не открывай ни при каких звуках, — произнес уже привычно ровно. — Я усилю печати на крыле.

— Мне все равно.

— Нет.

— Да.

Он чуть качнул головой.

— Ложь.

И ушел.

Я осталась одна.

Снова.

Подошла к столу, взяла старую перчатку и долго смотрела на вышитый цветок.

Значит, все женщины до меня были из рода Марейн.

И всех их привели сюда по одной причине.

А Кайден… Кайден знал и все равно согласился.

Ненавистная жена.

Ненавистный муж.

Как будто дом сам раздавал нам роли, в которых никто не мог остаться чистым.

Я опустилась в кресло и прижала пальцы к вискам.

Нужно было думать.

Не о нем.

Не о том, как тяжело прозвучало его “да”.

Не о том, что он снова пришел поцарапанный из старого крыла.

Думать надо было о другом.

О том, кто вскрыл тайник.

О том, что искали в комнате первой жены.

О связи с родом Марейн.

И о том, что я теперь — четвертая.

Когда за окном начало темнеть, я заметила странную вещь.

На подоконнике снаружи что-то блеснуло.

Я подошла ближе.

Между створками окна, почти незаметно зацепившись за резьбу, торчал свернутый клочок бумаги.

Сердце ударило гулко и тяжело.

Я резко оглянулась на дверь.

Потом осторожно вынула записку.

На ней было всего три слова:

Не верь Кайдену.

Глава 10. Первый удар в спину

Я перечитала записку трижды.

Потом еще раз.

И еще.

Будто от количества прочтений три слова могли измениться, стать менее опасными, менее точными, менее похожими на удар под ребра.

Не верь Кайдену.

Бумага была маленькая, неровно оторванная, свернутая в тугой узкий жгут. Чернила темные, свежие. Почерк — быстрый, резкий, не похожий на тонкие ровные буквы Эвелины.

Значит, это написал кто-то живой.

Кто-то, кто знает, где мои комнаты.

Кто-то, кто сумел незаметно подойти к окну.

Кто-то, кто наблюдает.

У меня похолодели ладони.

Я быстро подошла к двери, распахнула ее.

Стражи все еще стояли на месте.

Оба повернули головы.

— Кто был у моего окна?

Они переглянулись.

— Никого не видели, леди.

— Это невозможно. Кто-то только что подбросил записку.

— Мы никого не видели, — повторил первый.

Я смотрела на него и понимала: либо он говорит правду, и это еще хуже, либо врет по приказу, и это тоже хуже некуда.

— Сюда можно пройти по крыше? — спросила я.

Второй чуть нахмурился.

— Теоретически — да, леди. Но это опасно.

— У вас тут все опасно.

Я захлопнула дверь прежде, чем услышала бы очередное сухое подтверждение.

В комнате уже сгущались сумерки. В камине потрескивало пламя. На столе лежали записка Эвелины, старая перчатка, шкатулка, а теперь еще и новый клочок бумаги — почти насмешка судьбы.

Не верь Кайдену.

Хорошо.

Допустим.

Но кому тогда верить?

Леди Агнес, которая отмеряет правду по капле и смотрит на меня так, будто ждет повтора старой катастрофы?

Рейнару, который сожжет любую записку “по необходимости”?

Испуганным слугам, шепчущимся по углам?

Или человеку, который признался, что все знал и все равно повел женщину к алтарю, но при этом остается единственным, кто хоть что-то мне говорит?

Я стиснула бумагу в пальцах.

Ненавижу.

Ненавижу, что записка попала в цель.

Потому что она не породила во мне недоверие к Кайдену — оно и так уже было. Она просто нажала на рану, которую и без того нечем было закрыть.

Я подошла к столу и разложила все найденное рядом.

Записка Эвелины.

Перчатка первой жены.

Новая записка.

Три следа.

Три разных голоса.

Три попытки направить меня.

В этот момент в дверь тихо постучали.

Неуверенно. Быстро.

Не Кайден.

— Войдите.

Лисса проскользнула внутрь с подносом ужина и сразу заметила мое лицо.

— Леди?.. Что-то случилось?

Я почти ответила привычным “нет”. Почти.

Но потом взглянула на нее внимательнее. На ее испуг. На искреннее желание понять, не нужна ли мне помощь. И, может быть, впервые за эти дни мне просто захотелось не быть одной внутри этого кошмара.

— Закрой дверь, — сказала я.

Она побледнела, но послушно закрыла.

— Подойди.

Лисса осторожно приблизилась.

Я протянула ей записку.

— Это появилось у окна несколько минут назад.

Она взяла бумагу, прочитала — и лицо у нее стало совсем белым.

— Боги…

— Ты узнаешь почерк?

Она замотала головой слишком быстро.

— Нет. Нет, леди.

— Уверена?

— Да.

Ложь? Возможно. Но если и ложь, то из страха, а не из злого умысла.

— Кто мог это сделать?

— Я не знаю.

— У вас тут опять все ничего не знают.

— Простите…

— Не извиняйся.

Я забрала записку обратно.

— Как можно подойти к моему окну?

Лисса задумалась.

— С крыши западной галереи. Или из соседних покоев, если открыть внешний карниз… но это очень опасно.

— Чьи там покои?

Она замялась.

— Раньше пустовали. А дальше — комнаты леди Агнес.

Я замерла.

— Агнес?

— Да, леди.

Интересно.

Очень.

— А еще?

— Гостевая башня, но сейчас там никто не живет.

Я кивнула и подошла к окну. За стеклом темнел двор, ветер шевелил ветви, с крыши стекали тонкие струйки недавнего дождя. Карниз действительно тянулся вдоль стены — узкий, опасный, но проходимый для того, кто знает дом.

— Лисса, — сказала я тихо. — Если бы ты хотела подбросить записку так, чтобы тебя не заметили стражи, как бы ты это сделала?

Она испуганно уставилась на меня.

— Я бы не…

— Представь.

Лисса нервно сглотнула.

— Наверное… не из коридора. А сверху. Или через соседнее окно. Стражи смотряттолько на двери и лестницу.

— Умно.

— Это не я, леди.

— Я не говорила, что ты.

Хотя в этом доме уже нельзя было быть уверенной даже в собственном отражении.

Она поставила поднос на столик и неуверенно спросила:

— Мне позвать милорда?

Я резко обернулась.

Вопрос ударил сильнее, чем должен был.

Потому что первая мысль действительно была о нем.

Показать.

Спросить.

Проверить реакцию.

И тут же вслед за этим — ледяное напоминание:

Не верь Кайдену.

— Нет, — сказала я слишком быстро.

Лисса это заметила.

— Леди…

— Не надо никого звать.

— Но если это угроза…

— В этом доме каждая вторая фраза — угроза.

Она опустила глаза.

Я прошлась по комнате, чувствуя, как мысли мчатся по кругу.

Кому выгодно, чтобы я не доверяла Кайдену?

Почти всем.

Кому выгодно остаться со мной наедине, без его защиты?

Тем, кто хочет, чтобы я повторила судьбу предыдущих женщин.

Или тем, кто считает, что именно через меня можно ударить по нему.

А если… если это не предупреждение, а приманка?

Если кто-то сознательно толкает меня против Кайдена, потому что знает: поссорить нас проще, чем пробиться сквозь его силу?

— Лисса, — сказала я. — Кто в этом доме ненавидит милорда?

Она побледнела сильнее прежнего.

— Нельзя так говорить…

— Можно. Здесь все и так думают слишком громко. Кто?

— Я не знаю.

— Но?

Она опустила взгляд еще ниже.

— Некоторые его боятся так сильно, что это почти одно и то же.

Вот.

Почти ненависть.

Почти.

Я подошла ближе.

— А женщины?

— Какие?

— Те, кто были здесь раньше. Их ненавидели?

Лисса нервно сжала передник.

— Их… жалели. Иногда презирали. Иногда боялись. Но больше — жалели.

— За что презирали?

Она молчала.

— Лисса.

— За слабость, — выдохнула она наконец. — За слезы. За то, что они все равно оставались. За то, что не могли ничего изменить.

Слова полоснули неожиданно глубоко.

Потому что где-то внутри меня сидел именно этот страх.

Стать еще одной.

Еще одной женщиной, которую сначала заставили, потом пожалели, потом похоронили — или забыли.

— Ясно, — сказала я тихо.

Лисса сделала шаг ближе.

— Вы не такая, леди.

Я коротко усмехнулась.

— Все уже заметили.

— Нет. Я не об этом. Вы… не похожи на тех, кто сразу сдается.

Слова были простыми. Но почему-то именно они слегка собрали меня обратно.

Я кивнула.

— Спасибо.

Она будто удивилась самой возможности услышать от меня это слово.

— Я оставлю ужин.

— Оставь.

Когда Лисса ушла, я все же попыталась заставить себя поесть. Несколько глотков воды. Пара кусочков мяса. Немного хлеба. Чисто чтобы не рухнуть, если ночью опять что-то случится.

А что ночью что-то случится, я уже почти не сомневалась.

Дом слишком притих.

И вот именно такая тишина всегда была предвестником беды.

Кайден не приходил.

Это раздражало.

И пугало.

Потому что если он молчит после того, как утром ушел в старое крыло и вернулся с новыми царапинами, значит, либо нашел нечто по-настоящему плохое, либо сам вляпался в проблемы глубже, чем хотел показать.

Я мерила комнату шагами почти до полной темноты. Потом зажгла свечи. Потом снова подошла к окну. Записку спрятала в шкатулку Эвелины, под голубую ленту.

К полуночи я уже почти убедила себя, что, возможно, ничего не произойдет.

Именно тогда в дверь резко постучали.

Не робко.

Не вежливо.

Коротко и твердо.

Я замерла.

Потом подошла ближе.

— Кто?

— Открой, — раздался голос Рейнара.

Я распахнула дверь.

Управляющий выглядел хуже обычного. И если для любого другого человека это значило бы просто усталость, то для Рейнара — почти тревогу. Каменное лицо стало жестче. Под глазами легли тени. На рукаве темнело что-то подозрительно похожее на кровь.

— Что случилось? — сразу спросила я.

— Вам нужно спуститься.

— Куда?

— В малую гостиную.

— Зачем?

— Сейчас.

— Рейнар.

Он встретил мой взгляд.

И в его сухом, почти бесчеловечном лице я вдруг увидела то, чего не видела раньше.

Сдержанный страх.

— Что случилось? — повторила я уже тише.

— Милорд ранен.

У меня внутри все оборвалось так резко, что даже больно не стало.

Только пусто.

— Насколько?

— Идемте.

Это не был ответ.

И именно поэтому ноги двинулись сами.

Я накинула шаль поверх ночного платья и пошла следом, почти не чувствуя пола под ступнями.

Коридоры ночью были еще темнее обычного. Лампы горели через одну. Где-то далеко слышались шаги. Дом жил, но приглушенно — как будто и он понял, что случилось что-то плохое.

— Где это произошло? — спросила я на ходу.

— В старом крыле.

Конечно.

— Нападение?

Рейнар не ответил.

— На него напали?

— Леди, не сейчас.

— Когда тогда?!

Он резко остановился и обернулся.

— Когда он сам сможет это сказать.

Я стиснула зубы, но промолчала.

Потому что сейчас главным было не это.

Главным было то, что он ранен.

И меня затошнило от того, как быстро эта мысль прошла не через разум, а прямо через грудь.

Малая гостиная находилась рядом с западной лестницей. Дверь была приоткрыта, изнутри падал теплый свет. У входа стояли двое стражей. Один посторонился, пропуская нас.

Я вошла.

И сразу увидела его.

Кайден сидел в кресле у камина, расстегнув камзол. Белая рубашка на боку была пропитана кровью. Не вся, но достаточно, чтобы у меня в ушах зашумело. Лисса — бледная как смерть — держала таз с водой. Рядом стоял пожилой лекарь с раскрытым саквояжем.

Кайден поднял голову.

И в тот момент, когда его взгляд встретился с моим, я поняла две вещи сразу.

Во-первых, он действительно ранен серьезнее, чем хотел бы показать.

Во-вторых, он совершенно не хотел, чтобы я это видела.

— Зачем вы ее привели? — холодно спросил он, не сводя с меня глаз.

— Потому что скрыть уже не получится, милорд, — ответил Рейнар.

Я подошла ближе, не спрашивая разрешения.

— Это из-за старого крыла?

— Уйди, — сказал Кайден.

— Нет.

— Эвелина.

— Нет.

Лекарь неловко замер между нами, явно не понимая, кого бояться сильнее.

Кайден медленно выдохнул.

— Ты не должна быть здесь.

— А вы, значит, должны были спокойно истечь кровью без свидетелей?

Его глаза стали темнее.

— Я не истекаю.

— Потрясающе. Тогда это, видимо, мода такая — носить кровь на рубашке.

На секунду мне показалось, что он сейчас все-таки рявкнет.

Но вместо этого Кайден чуть скривился — не от злости. От боли.

И тут меня пробило по-настоящему.

Потому что до этой секунды я еще держалась за раздражение, за сарказм, за привычную злость.

А теперь увидела, как он стиснул пальцы на подлокотнике так, что костяшки побелели.

Он действительно ранен.

По-настоящему.

— Что случилось? — спросила уже совсем тихо.

Он смотрел на меня несколько секунд.

Потом ответил:

— Первый удар в спину.

Комната стала ледяной.

Я не сразу поняла смысл.

А когда поняла — медленно похолодела вся.

Не из старого крыла.

Не ловушка дома.

Не случайность.

Человек.

Кто-то ударил его.

В спину.

— Кто? — выдохнула я.

Кайден опустил взгляд.

— Тот, кто очень не хотел, чтобы я что-то нашел.

Рейнар молчал.

Лекарь сжал губы.

А я стояла посреди комнаты и ощущала только одно:

записка у меня в шкатулке больше не казалась предупреждением.

Она стала частью нападения.

Глава 11. Женщина из прошлого

Комната пахла кровью, спиртом и горячими травами.

Слишком резко. Слишком по-настоящему.

Я стояла посреди малой гостиной и смотрела на Кайдена, а внутри медленно, тяжело оседало осознание: его действительно ударили в спину. Не фигурально. Не в переносном смысле. Кто-то подошел достаточно близко, чтобы сделать это. Кто-то, кого он либо не успел заметить, либо не ожидал увидеть врагом.

И это пугало сильнее самого вида крови.

Потому что означало — враг рядом.

Очень рядом.

— Все вон, — холодно сказал Кайден.

Лекарь замер.

— Милорд, рану нужно…

— Я сказал: все вон.

— Кроме него, — отрезала я, указывая на лекаря. — Иначе вы окончательно сойдете за сумасшедшего.

Кайден перевел на меня взгляд.

Усталый. Темный. Раздраженный.

Но не стал спорить.

Это уже говорило о многом.

Лекарь быстро приблизился к нему, будто боялся, что право лечить сейчас отнимут. Лисса поставила таз на столик и отступила к стене так, словно мечтала стать невидимой. Рейнар остался у двери. Каменный, неподвижный, но слишком напряженный, чтобы его спокойствие можно было принять за настоящее.

Я подошла еще ближе.

— Покажите, — сказала.

— Нет.

— Вы сейчас в том положении, когда слово “нет” звучит особенно глупо.

— Ты плохо понимаешь, когда стоит остановиться.

— А вы плохо понимаете, что я уже слишком много видела, чтобы теперь послушно выйти за дверь.

Лекарь неловко кашлянул.

— Леди… рана, к сожалению, глубокая, но не смертельная. Если позволите…

— Делайте, — сказала я раньше Кайдена.

Он чуть повернул голову.

— Ты распоряжаешься моим домом?

— Нет. Просто кто-то из нас сейчас должен вести себя разумно.

Уголок губ Рейнара едва заметно дрогнул. Почти незаметно. Но я увидела.

Лекарь осторожно разрезал ткань рубашки на боку. Я стиснула пальцы сильнее, чтобы не выдать, насколько меня ударил вид раны. Удар пришелся под ребра, ближе к спине. Не широкое рваное повреждение — узкий, точный ножевой вход.

Кто-то бил профессионально.

И почти наверняка — с близкого расстояния.

— Это был не случайный человек, — произнесла я вслух.

Никто не ответил.

Лекарь промокнул кровь, и Кайден резко втянул воздух сквозь зубы. Очень тихо. Но для меня это прозвучало почти как крик.

Я посмотрела на него.

Он сидел неподвижно, только мышцы челюсти были напряжены так, будто держались на одной воле.

— Вам бы хоть раз позволить себе быть обычным человеком, — пробормотала я.

— И разочаровать тебя? — низко отозвался он.

— Вы уже поздно начали заботиться о моем мнении.

Он ничего не ответил.

Лекарь обработал рану чем-то резко пахнущим. Кайден не дернулся. Даже не зажмурился. Только правая рука сжала подлокотник сильнее.

Меня раздражала эта железная выдержка.

И одновременно… восхищала? Нет. Не это слово.

Пугала.

Потому что только человек, привыкший к боли слишком давно, умеет так молчать.

— Кто был рядом с вами в момент удара? — спросила я.

— Никто.

— Неправда.

Он медленно поднял на меня глаза.

— Думаешь, я не знаю, что почувствовал удар?

— Думаю, вы хотите скрыть того, кто это сделал.

— Или защитить.

— Кого?

Пауза.

Тяжелая.

Потом Кайден произнес:

— Тебя.

Я даже растерялась.

— Меня?

— Да.

— Каким образом?

— Тем, что чем меньше ты знаешь имен, тем меньше шансов, что тебя заставят назвать одно из них.

Это была логика Кайдена. Жестокая, раздражающая — и, к сожалению, иногда работающая.

Но сейчас меня это только взбесило.

— Вы серьезно думаете, что после удара в спину я буду спокойно принимать ваше “тебе лучше не знать”?

— Да.

— Самоуверенный идиот.

— Почти.

— Никакое “почти”.

На этот раз он чуть прикрыл глаза, будто на секунду ему стало тяжелее держать лицо.

Лекарь закончил перевязку и неуверенно произнес:

— Милорд, вам нужен покой. И лучше бы не вставать до утра.

— Выйди, — сказал Кайден.

Лекарь посмотрел на меня, потом на Рейнара, и, видимо, понял, что спорить — себе дороже. Быстро собрал инструменты и поклонился. Лисса выскользнула следом, прижимая к себе пустой таз, будто он мог защитить ее от напряжения в комнате.

Рейнар задержался.

— Я поставлю охрану у всех входов.

— Поставь, — отозвался Кайден.

— И проверю западный карниз.

При словах про карниз я резко вскинула голову.

Рейнар заметил.

Конечно.

Кайден — тоже.

— Что? — спросил он сразу.

Я вытащила из кармана новый клочок бумаги и протянула ему.

— Это было у моего окна.

Он взял записку. Прочитал.

И взгляд у него стал таким холодным, что у меня по спине прошел лед.

— Когда?

— До того, как Рейнар пришел за мной.

— Почему ты не показала сразу?

Вот теперь уже я вспыхнула.

— Потому что не знала, это предупреждение или часть игры!

— И решила молчать?

— Да. Представляете? Люди, которых запирают в комнате и кормят полуправдой, иногда начинают принимать решения сами.

Рейнар тихо сказал:

— Проверю и соседние окна.

— Иди, — бросил Кайден.

Когда дверь за управляющим закрылась, в комнате остались только мы.

И тишина сразу стала другой.

Более личной.

Более опасной.

Кайден еще раз посмотрел на записку.

— Почерк не узнаешь? — спросила я.

— Нет.

— Врете?

— Нет.

Я скрестила руки на груди.

— И как мне понять, где вы говорите правду, а где нет?

— Никак. Пока — никак.

Честно.

Снова слишком честно.

— Потрясающий союз, — сказала я. — Брак, в котором жена не знает, можно ли верить мужу, а мужа тем временем режут в собственном доме.

Он поднял взгляд.

— Ты не жена по доброй воле.

— А вы не муж, которому я обязана доверием.

— Значит, в этом мы снова согласны.

Слова были спокойными. Но в них чувствовалась усталость. Не физическая даже — глубже. Как будто его давно уже не удивляло, что все важное в его жизни приходит через принуждение, кровь и чужую ненависть.

Мне вдруг стало очень тяжело злиться в полную силу.

И я почти тут же разозлилась на себя за это.

— Кто такая женщина из прошлого? — спросила я резко.

Он прищурился.

— О чем ты?

— Не делайте вид, что не поняли. В храме уже шептались о какой-то женщине, которая считала вас своим. Потом я слышала обрывки от слуг. Сегодня мне подкинули записку. А вы приходите раненый из старого крыла. У вас явно не только проклятые комнаты и корона в проблемах. Есть еще кто-то.

Он долго молчал.

Слишком долго для человека, который не хочет отвечать.

И я сразу поняла: попала.

— Есть, — сказал он наконец.

Внутри неприятно кольнуло.

Почему?

Глупый вопрос.

Потому что я не хотела слышать подтверждение.

Потому что уже успела слишком остро начать воспринимать все, что связано с ним.

Потому что это было совсем некстати.

— Кто она? — спросила я, уже тише, чем собиралась.

— Леди Селена Арден.

Имя прозвучало красиво. Острым звоном.

Мне сразу не понравилось.

— И кто она вам?

— Была обещанной союзницей.

Я моргнула.

— Это очень уклончиво.

— Это максимально точно.

— То есть не любовница?

Он посмотрел на меня в упор.

— Тебя это волнует?

Черт.

Черт, черт, черт.

— Меня волнует все, что может попытаться воткнуть в меня нож, — отрезала я.

Он не сводил с меня глаз еще несколько секунд.

Потом ответил:

— Нет. Не любовница.

Почему-то стало легче.

Совсем чуть-чуть.

Что было отвратительно.

— Тогда почему о ней шепчутся так, будто она считает вас своим?

— Потому что когда-то многие думали, что именно она станет леди Вальтер.

— А не стала.

— Нет.

— Из-за меня?

На этот раз он ответил без паузы:

— Из-за короны.

Я усмехнулась без радости.

— Удобная штука — сваливать все на корону.

— Удобнее было бы солгать. Но я устал.

Это “я устал” прозвучало слишком просто.

Слишком по-человечески.

И я опять не знала, как на это реагировать.

— Она опасна? — спросила я.

— Да.

— Настолько, чтобы подбросить записку?

— Да.

— Настолько, чтобы ударить вас в спину?

Тут он все-таки замолчал.

И этого хватило.

— Значит, да.

— Значит, возможно.

— Разница потрясающая.

Он провел ладонью по виску, будто боль начинала возвращаться сильнее.

— Селена не любит проигрывать.

— А вас считает проигрышем?

— Скорее долгом, который у нее забрали.

Это было сказано так сухо, но меня будто иглой кольнуло под кожу.

Долг.

Забрали.

Как будто он — трофей, титул, место, право.

А может, в их мире так оно и есть.

— И теперь у нее есть вы, — тихо сказал он.

— У нее меня нет.

— Но, возможно, ей кажется иначе.

И это я тоже поняла слишком хорошо.

Если женщина привыкла считать, что этот мужчина — ее будущий союз, ее путь, ее право… то новая жена, внезапно появившаяся у алтаря, становится не просто преградой. Она становится личным оскорблением.

Я — оскорбление для женщины, которую даже не видела.

Как мило.

— Она красива? — спросила я прежде, чем успела остановить себя.

Кайден приподнял бровь.

— Серьезно?

Я вспыхнула.

— Просто отвечайте.

— Да.

Еще хуже.

— Очень?

— Да.

Ненавижу.

— И умна?

— Очень.

Ненавижу еще сильнее.

Он вдруг посмотрел на меня так внимательно, что я поняла: все мои мысли у меня, кажется, уже на лице.

— Но ты все равно ей не проиграешь, — сказал он.

Я застыла.

— Что?

— Если это то, о чем ты подумала.

— Я ни о чем таком не думала.

— Ложь.

— Да что вы себе…

— Ты плохо умеешь скрывать раздражение.

— Я хорошо умею скрывать желание вас придушить.

— Это не одно и то же.

Я отвернулась, потому что продолжать этот разговор означало либо признать лишнее, либо ляпнуть что-то совсем глупое.

Он тихо выдохнул — почти смешок.

Я резко повернулась обратно.

— Не смейте.

— Что?

— Вот это ваше выражение лица. Как будто вам смешно.

— Мне не смешно. Просто интересно.

— Что именно?

— Как ты умудряешься злиться даже на тех женщин, которых не видела.

Я не выдержала и схватила со стола подушку с дивана, швырнув в него.

Он поймал ее здоровой рукой.

И, черт возьми, даже не поморщился.

— Прекрасно, — сказала я. — Теперь вы хотя бы не выглядите умирающим.

— Разочарована?

— Не надейтесь.

Он положил подушку рядом и вдруг очень серьезно спросил:

— Ты покажешь мне все, что найдешь дальше?

Вопрос прозвучал иначе, чем его обычные приказы.

Не как распоряжение.

Как просьба, которую он ненавидит озвучивать.

Я это почувствовала.

И, похоже, он сам понял, что сказал, потому что взгляд сразу стал жестче.

Но поздно.

Я уже услышала.

— Почему? — спросила тихо.

— Потому что тот, кто вышел на тебя через окно, рассчитывает, что ты начнешь скрывать находки от меня.

— И я почти начала.

— Я знаю.

— Тогда почему вообще спрашиваете?

Он выдержал паузу.

— Потому что все еще предпочитаю, чтобы ты выбрала это сама.

Сердце дернулось слишком сильно.

Не от романтики. Не от нежности. Нет.

От неожиданности.

От того, что человек вроде него вообще может произнести нечто подобное.

— А вы? — спросила я. — Вы покажете мне все, что найдете?

Он не ответил сразу.

И вот тут снова вернулась злость.

— Конечно, — холодно сказала я. — Ясно.

— Я покажу то, что не убьет тебя быстрее.

— Опять вы…

— Это не игра, Эвелина.

Я вскинула голову.

— Не называйте меня этим именем, когда хотите быть серьезным.

Он замер.

Тишина натянулась.

— Тогда каким? — спросил он негромко.

И вот тут у меня внутри все сорвалось.

Потому что ответа не было.

Мое собственное имя принадлежало другому миру.

Его здесь не существовало.

А это лицо, это тело, эта жизнь — все было чужим.

Я смотрела на него и впервые за все это время по-настоящему поняла, что у меня нет даже права на собственное имя.

— Никаким, — выдохнула я. — Просто… никак.

Что-то изменилось в его лице.

Совсем чуть-чуть.

Но я увидела.

Не жалость.

Он был не из тех, кто жалеет.

Скорее понимание масштаба раны, на которую раньше не смотрел прямо.

Он медленно встал.

Я инстинктивно шагнула вперед.

— Вы куда?

— К себе.

— В таком состоянии?

— Я не умираю.

— Да хватит уже это повторять.

Он остановился.

И очень тихо сказал:

— Если останусь здесь дольше, это станет плохой идеей.

У меня пересохло во рту.

— Для кого?

— Для нас обоих.

Комната будто сузилась.

Снова.

Слишком много в последние дни было этих пауз, взглядов, слишком близких расстояний. И каждый раз я успевала прикрыться злостью или вопросами. Но сейчас между нами стояло что-то еще — не оформленное, не названное, но уже опасно живое.

— Вы ранены, — сказала я первое, что пришло в голову.

Он чуть склонил голову.

— Именно.

— Это не объяснение.

— Это оно и есть.

Я смотрела на него и понимала: он прав. Не в смысле “я ему верю безоговорочно”. Нет. Но в том, что еще немного, и воздух в комнате снова станет слишком тяжелым не только от угроз, тайн и боли.

И это пугало меня сильнее записки.

— Идите, — сказала я тихо.

Он задержался у двери.

— Селену ты, скорее всего, скоро увидишь сама.

— Какое счастье.

— Не провоцируй ее.

— А если она начнет первой?

— Тогда сначала позови меня.

Я невольно усмехнулась.

— Вы так уверены, что успеете.

— Нет, — сказал он. — Я просто слишком хорошо знаю, на что она способна.

После чего ушел.

Я осталась одна в комнате, где запах крови еще не успел окончательно выветриться.

Женщина из прошлого.

Красивая. Умная. Опасная.

И, возможно, именно она уже начала свою игру против меня.

Я подошла к зеркалу и долго смотрела на лицо Эвелины.

— Отлично, — сказала своему отражению. — Теперь у нас еще и бывшая почти-невеста чудовища.

Метка на запястье откликнулась слабым жаром.

Я прикрыла глаза.

И в темноте передо мной вдруг вспыхнуло новое видение.

Женщина.

Высокая, гибкая, в темно-бордовом платье.

Черные волосы, уложенные волнами.

И глаза — холодные, как вино, оставленное на морозе.

Она улыбается.

Красиво.

И говорит кому-то невидимому:

— Если он не мой, то не достанется никому.

Я распахнула глаза.

Сердце колотилось слишком сильно.

Вот теперь у меня не осталось сомнений.

Селена Арден уже идет ко мне.

Глава 12. Не та, кем казалась

Утро пришло слишком быстро.

Я заснула под самый рассвет — не от спокойствия, а от усталости. Сон был тяжелым, липким, полным обрывков. Мне снились черные волосы, холодная женская улыбка, кровь на рубашке Кайдена и дверь в старом крыле, которая то открывалась сама, то исчезала прямо у меня перед глазами.

Проснулась я с ощущением, будто вообще не спала.

Лисса вошла тихо, почти бесшумно, но я все равно вздрогнула.

— Простите, леди.

— Ничего. Я уже и так почти разлюбила тишину.

Она поставила на столик чай и свежую одежду. Сегодня — темно-синее платье с серебряной вышивкой по вороту. Красивое. Сдержанное. Слишком похожее на то, что носили женщины этого дома.

— Милорд велел передать, что вы завтракаете в малой столовой, — сказала Лисса, расправляя рукава платья. — И… что к полудню приедут гости.

Я резко подняла голову.

— Гости?

— Да, леди.

— Какие?

— Я не знаю точно. Но в доме уже с утра суета. И внизу готовят к приему.

Конечно.

Селена.

Я не знала этого наверняка, но чувствовала слишком ясно. После видения сомнений почти не осталось.

— А милорд? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Лисса замялась.

— Уже встал.

— В таком состоянии?

— Милорд не любит лежать.

Я усмехнулась без радости.

— Это я заметила.

Когда я спустилась в малую столовую, Кайден уже был там.

Черный сюртук застегнут до горла, волосы уложены, лицо снова безупречно спокойное. Только слишком легкая бледность выдавала, что вчерашняя рана — не пустяк. Он сидел за столом с чашкой кофе и какими-то бумагами, будто ночь с ножом под ребрами была досадной мелочью, не стоящей упоминания.

Меня это раздражало.

И… восхищало своей нелепой упрямой силой.

Ненавижу.

Я села напротив.

— Надеюсь, вы хотя бы притворитесь сегодня живым, а не идеально собранным призраком.

Он поднял взгляд.

— Доброе утро.

— Не уходите от темы.

— Значит, да, — спокойно ответил он. — Притворюсь.

Я хмыкнула и потянулась к чайнику.

— Кто приедет?

— Несколько человек из столицы. И леди Селена Арден.

Вот так просто.

Без подготовки.

Без намека.

Я медленно поставила чашку на блюдце.

— Конечно.

— Ты ее не знаешь.

— Уже знаю достаточно.

Взгляд Кайдена скользнул по моему лицу.

— Видение?

Я вскинула глаза.

— Вы начинаете меня пугать тем, что угадываете слишком многое.

— Это было несложно.

— Женщина в бордовом платье. Черные волосы. Холодная улыбка. И фраза, после которой хочется заранее спрятать нож поближе.

На этот раз он не стал делать вид, что удивлен.

— Похоже на нее.

— Значит, она действительно опасна.

— Да.

— И вы решили сообщить мне о ее приезде за завтраком, как о погоде.

— А ты хотела драматичнее?

— Я хотела раньше.

Он отложил бумаги.

— Раньше у тебя и так было достаточно.

Снова эта манера решать за меня, сколько мне “достаточно”.

Я стиснула зубы.

— Я не собираюсь терпеть от нее унижения.

— Тогда не давай ей их повода.

— То есть если она начнет первой, виновата все равно буду я?

— Нет. Но она умеет превращать чужую вспышку в собственную победу.

Я внимательно посмотрела на него.

— Вы, кажется, хорошо изучили друг друга.

Он выдержал мой взгляд.

— Да.

Опять этот короткий, неприятный укол.

Глупый.

Лишний.

Я резко потянулась за хлебом.

— Прекрасно. Значит, сегодня у меня день знакомства с женщиной, которая считает вас украденной собственностью.

— Ты снова злишься.

— Я еще даже не начала.

Уголок его губ дрогнул.

Почти.

И это, конечно, бесило еще сильнее.

Завтрак прошел в странном, натянутом молчании. Я чувствовала, что он наблюдает — не навязчиво, не очевидно, но слишком внимательно. Будто проверяет, не начну ли я дергаться раньше времени, не сорвусь ли, не полезу ли в старое крыло прямо перед приездом гостей.

А я, к сожалению, действительно думала именно об этом.

Потому что ночь принесла мне еще одну мысль.

Если кто-то вскрыл тайник первой жены всего день-два назад, значит, этот кто-то все еще рядом. Возможно, прямо в доме. Возможно, среди тех самых гостей. Возможно, приезд из столицы — не случайность, а часть общего движения.

Мне нужны были ответы.

И я уже знала, где искать один из них.

Комнаты Эвелины.

Не ее старые покои в доме Марейн — туда меня пока не пустят. Но вещи. Личные мелочи. Все, что могло остаться здесь после свадьбы. Агнес дала шкатулку не просто так. Значит, в доме есть и другие следы.

После завтрака Кайден поднялся первым.

— До полудня оставайся рядом с Лиссой, — сказал он.

— Конечно. Еще охрану ко мне приставьте для надежности.

— Уже подумал.

— Вы отвратительны.

— Иногда.

И ушел, оставив меня с почти физическим желанием швырнуть в дверь тарелку.

Я не швырнула.

Потому что через пять минут уже шла к Лиссе с самым спокойным лицом, на которое была способна.

— Мне нужно переодеться к приезду гостей, — сказала я. — И заодно разобрать вещи, которые привезли после свадьбы. Там должна быть еще часть моих… то есть вещей Эвелины.

Лисса кивнула.

— Да, леди. Несколько сундуков доставили вчера вечером. Их отнесли в гардеробную.

Слишком легко.

Подозрительно легко.

Но останавливаться я не собиралась.

В гардеробной действительно стояли два больших дорожных сундука с гербом Марейн. Один уже был частично разобран: платья, белье, шали. Второй выглядел нетронутым.

— Оставь меня на несколько минут, — сказала я Лиссе. — Хочу сама посмотреть, что здесь мое.

Она замялась.

— Леди… милорд велел…

— Что велел? Не дышать без него?

Лисса опустила глаза.

— Я подожду за дверью.

— Вот и прекрасно.

Когда она ушла, я сразу опустилась на колени у второго сундука.

Замок был несложный. Внутри — книги, коробки, какие-то свертки, несколько аккуратно сложенных платьев, старый альбом с рисунками и пакет писем, перевязанных лентой.

Сердце стукнуло сильнее.

Письма.

Я быстро развязала ленту.

Большинство оказались совсем невинными: короткие записки от кузины, поздравления, приглашения, какие-то пустые дамские мелочи. Но почти на дне лежал тонкий конверт без имени. Без печати. Просто вложенный между страниц альбома.

Я открыла его.

Внутри был один лист.

Почерк — тот же. Эвелины.

Я больше не уверена, что боюсь именно его.

Иногда мне кажется, что он единственный, кто действительно видит, как меня ведут.

И это пугает еще сильнее.

Потому что если даже он не сможет меня остановить, значит, меня не спасет никто.

Я замерла.

Слова расползлись по сознанию медленно и страшно.

Эвелина не просто боялась Кайдена.

Она начала понимать, что опасность — не только в нем.

И это меняло все.

Сильно.

Очень сильно.

Я перечитала письмо еще раз и вдруг заметила на обороте едва заметную царапину, как будто когда-то по бумаге провели тупым ножом. Поднесла к свету.

Нет, не царапина.

Буквы.

Скрытые.

Я повернула лист боком к окну, и в луче света проступило еще одно короткое слово.

Селена.

У меня по спине пробежал холод.

Вот и она.

Связь между Эвелиной и этой женщиной была уже тогда.

Но какая?

Я быстро сунула письмо в рукав платья, когда за дверью послышались шаги.

— Леди? — осторожно подала голос Лисса. — Все хорошо?

— Да.

Я закрыла сундук и поднялась, стараясь дышать ровно.

Когда вышла, Лисса взглянула на меня внимательнее обычного. Слишком внимательнее.

— Что?

— Ничего, леди.

— Говори.

Она замялась.

— Просто… вы так смотрите, когда что-то нашли.

Я не удержалась от короткого нервного смешка.

— То есть у меня уже есть лицо женщины, которая снова лезет не туда?

— Немного, — тихо призналась она.

— Прекрасно.

Я подошла к зеркалу. Лисса начала раскладывать платья для приема. Темно-серебристое, бледно-лиловое, черное с тонкой вышивкой.

— Нет, — сказала я, сразу отбрасывая черное.

— Тогда это? — она подняла серебристое.

Я кивнула.

Платье было красивым. Слишком красивым для настроения, в котором я находилась. Холодный шелк, мягкий блеск, длинные рукава, открытая линия шеи. Волосы Лисса уложила свободнее, чем обычно, оставив часть распущенной по плечам.

Когда я увидела свое отражение, у меня возникло странное чувство.

Я выглядела уже не как напуганная невеста.

И не как пленница.

Скорее как женщина, которая начинает входить в чужую роль — не потому, что смирилась, а потому что учится использовать ее в ответ.

И вот это было опасно.

Потому что слишком легко потерять границу между игрой и новой жизнью.

К полудню дом изменился.

Слуги двигались быстрее, в холле зажгли дополнительные светильники, на столиках появились свежие цветы, откуда-то донесся запах полированного дерева и дорогих духов. Поместье готовилось к гостям так, будто хотело скрыть под блеском свои раны, шепоты и кровь.

Я спустилась вниз как раз в тот момент, когда в парадном холле появились первые приехавшие.

Двое мужчин из столицы — судя по манерам и одежде, какие-то советники или приближенные короны. Пожилой сухой аристократ с золотым перстнем и молодой белозубый красавец, чья улыбка казалась слишком легкой для этого дома.

Потом вошла она.

Селена Арден.

Даже если бы я не видела ее в видении, я бы узнала.

Высокая. Стройная. Не просто красивая — опасно красивая. Черные волосы уложены безупречной волной, на ней темно-бордовое платье, подчеркивающее бледность кожи и холодный блеск глаз. И держалась она так, будто входила не в чужой дом, а в место, где давно привыкла быть желанной.

Ее взгляд скользнул по холлу.

По лестнице.

По лицам.

И остановился на мне.

На одну секунду.

Но этой секунды хватило, чтобы я почувствовала: да, она уже все решила обо мне.

Оценила.

Измерила.

И отложила нож до удобного момента.

Кайден спускался с верхней галереи именно в этот момент. Он был снова безупречно собран, если не знать, куда смотреть. А я знала — слишком напряженное плечо, слишком осторожное движение с левой стороны, слишком ровное выражение лица, за которым он всегда прятал боль.

Селена увидела его и улыбнулась.

Красиво.

Точно.

Словно ничего между нами троими еще не случилось.

— Кайден, — произнесла она. — Как давно мы не виделись.

Он остановился внизу лестницы.

— Леди Арден.

Ни шага вперед.

Ни тени тепла.

Но и ледяного отторжения не было. Только слишком контролируемая вежливость.

Селена повернула голову ко мне.

— А это, как я понимаю, ваша супруга.

Слова были безупречно учтивыми.

Но под ними звенело стекло.

Я спустилась последнюю ступеньку сама.

— Как вы понимаете верно, — ответила спокойно.

Ее глаза чуть сузились.

Наверное, она ждала большего напряжения. Больше растерянности. Больше неуверенности.

Не дождется.

— Я много слышала о вас, леди Вальтер, — сказала она.

— Надеюсь, ничего скучного.

Секунда тишины.

Молодой красавец из числа гостей поспешно отвел взгляд. Пожилой аристократ сделал вид, что его интересует только перстень на собственной руке.

Селена улыбнулась шире.

— Напротив. Судя по слухам, вы появились очень… внезапно.

— А я люблю производить впечатление.

Кайден молчал.

И я почти физически ощущала его внимание сбоку. Будто он следит за каждым словом, за каждым движением, проверяя, когда именно у нас с Селеной слетит первый слой вежливости.

Она сделала шаг ближе.

— Удивительно, как быстро некоторые женщины оказываются на месте, которое для них совсем не готовили.

Удар был точным.

Тонким.

И полностью прикрытым светской формой.

Я улыбнулась.

— Наверное, судьба иногда тоже любит делать сюрпризы.

— Или чужие ошибки.

— Или чужие опоздания.

В ее взгляде вспыхнуло нечто темное.

Вот.

Попала.

— Леди, — тихо, почти мурлыча произнесла Селена, — в этом доме не все сюрпризы переживают долго.

А вот это уже было почти открыто.

Я почувствовала, как под кожей запястья ожила метка.

— Тогда мне повезло, — сказала я так же тихо. — Я не люблю умирать раньше времени.

Кайден шагнул между нами раньше, чем кто-то из нас успел сказать что-то еще.

Совсем немного.

Не демонстративно.

Но достаточно, чтобы линия разговора разорвалась.

— Леди Арден устала с дороги, — произнес он. — Рейнар покажет комнаты.

Селена перевела на него взгляд. Улыбка не исчезла, но стала тоньше.

— Какая забота.

— Какая необходимость, — так же ровно отозвался он.

Она смотрела на него еще секунду.

Потом кивнула.

— Разумеется. Мы еще успеем поговорить вечером.

Не “если”.

Не “надеюсь”.

Успеем.

И, проходя мимо меня, чуть склонилась ближе.

— Вы не та, кем кажетесь, — прошептала она почти беззвучно.

Я застыла.

Она выпрямилась и уже обычным голосом добавила:

— Очень рада знакомству, леди Вальтер.

После чего ушла вслед за Рейнаром, оставив за собой шлейф дорогого аромата и ощущение, будто в холле только что мягко провели лезвием по воздуху.

Я стояла неподвижно.

Не та, кем кажешься.

Это было сказано слишком точно.

Слишком опасно.

Она знает?

Догадывается?

Или просто бьет наугад, проверяя реакцию?

— Не смотри ей вслед так, — негромко сказал Кайден рядом.

— Как?

— Как будто уже выбираешь, куда спрятать тело.

Я медленно повернула голову.

— Рано или поздно пригодится.

В его глазах мелькнуло нечто очень похожее на мрачное одобрение.

— Я предупреждал, что не надо ее провоцировать.

— А она, значит, пришла сюда с венком мира и голубями?

— Нет. Но она проверяла тебя.

— И что, по-вашему, решила?

Он посмотрел на меня слишком внимательно.

— Что ты не та, кем казалась ей раньше.

Слова ударили мгновенно.

Раньше.

Значит, Селена знала Эвелину. Или, по крайней мере, думала, что знала.

И теперь видит перемену.

— Она общалась с Эвелиной? — спросила я тихо.

Кайден чуть помедлил.

— Да.

— Насколько близко?

— Достаточно.

У меня внутри медленно сжалось.

Письмо в рукаве, где на обороте проступило ее имя, теперь обжигало почти физически.

— И вы не собирались сказать мне об этом заранее?

— Ты и так узнала бы быстро.

— Это не ответ.

— Это мой ответ.

Я скрипнула зубами.

— Ненавижу вашу манеру говорить так, будто правда у вас — семейная реликвия, которую надо выдавать по грамму.

— А я ненавижу, когда меня пытаются убить в собственном доме. Всем тяжело.

Я уставилась на него.

Потом, против воли, фыркнула.

Потому что да — это было ужасно и неуместно, но черт возьми, в этом сухом ответе была такая злая честность, что я не удержалась.

Он заметил.

Конечно.

И чуть склонил голову.

— Уже лучше.

— Не обольщайтесь.

— Поздно, — так же тихо повторил он вчерашнее.

И снова этот короткий, опасный удар где-то под ребрами.

Надо было срочно уходить.

Срочно.

Пока рядом с ним снова не стало слишком тесно даже при полном людей холле.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказала я.

— Сейчас?

— Да. И без свидетелей.

В его взгляде мелькнула настороженность.

— Что случилось?

Я не ответила. Только коснулась пальцами рукава, где пряталось письмо Эвелины.

И этого хватило.

Он понял.

Сразу.

— За мной, — сказал тихо.

Мы поднялись в боковую галерею, свернули в узкий коридор и вошли в маленькую комнату рядом с библиотекой — что-то вроде приватного кабинета для коротких разговоров. Когда дверь закрылась, я сразу вытащила письмо.

— Я нашла это в сундуке Эвелины.

Он взял лист.

Прочитал.

Потом перевернул.

Увидел скрытое имя.

И в комнате повисла тишина.

Та самая, после которой обычно происходит что-то плохое.

— Значит, она знала, — сказал он наконец.

— Что именно?

Он поднял глаза.

— Что Селена была рядом с ней раньше, чем должна была быть.

— Это не ответ.

— Это максимум, который я могу дать за одну минуту.

— Тогда у нас будет вторая.

Я шагнула ближе.

— Кайден, перестаньте. Она сказала мне, что я не та, кем кажусь. В письме Эвелины на обороте ее имя. Она знала Эвелину. Она приехала сразу после нападения на вас. И вы все равно собираетесь выдавать мне правду ложками?

Он смотрел прямо на меня.

— Да, если это убережет тебя от ошибки.

— А если именно из-за этого я ее и совершу?

Он молчал.

Слишком долго.

Потом очень тихо сказал:

— Тогда, возможно, я уже опоздал.

От этих слов по коже прошел холод.

Не та, кем казалась.

Теперь это относилось не только ко мне.

Потому что, кажется, Эвелина тоже была не той, кем ее все считали.

И Селена — тоже.

Глава 13. Невеста для сделки

— Опоздал для чего? — спросила я тихо.

Кайден держал письмо Эвелины в руках так, будто это был не лист бумаги, а очередное лезвие, которое кто-то сумел провести слишком близко к сердцу.

— Для того, чтобы удержать тебя в стороне, — ответил он.

— От Селены?

— От всего сразу.

Меня уже начинало мутить от этих его “всего сразу”, “не сейчас”, “достаточно знать”. Я шагнула еще ближе и выдернула письмо из его руки.

— Нет. На этот раз — нормально. Без ваших красивых недоговоренностей. Объясните мне, что значит: Эвелина знала, что Селена рядом раньше, чем должна была быть.

Он смотрел на меня несколько секунд.

Потом подошел к двери, проверил, заперта ли она, и только после этого вернулся. Этот жест не успокоил. Наоборот. Если даже для разговора в собственном доме ему нужно проверять замок, значит, уровень безумия здесь уже давно вышел за пределы нормы.

— Селена Арден должна была появиться в этой истории позже, — сказал он наконец. — Намного позже. Формально — уже после свадьбы. Как представительница дома Арден, заинтересованного в союзе с короной и в… наблюдении за результатом.

— За каким результатом?

— За тем, закрепится ли связь.

Я почувствовала, как на запястье отозвалась метка.

— То есть она приехала бы смотреть на меня как на подопытную?

— Да.

— Чудесно. А раньше, чем “должна была”, она где была?

— При дворе Марейн.

Я застыла.

— Она знала Эвелину до свадьбы.

— Да.

— Насколько близко?

Пауза.

— Достаточно, чтобы иметь на нее влияние.

Я медленно вдохнула.

Вот оно.

Еще один кусок мозаики встал на место, и картинка становилась только мерзее.

— Значит, — сказала я, тщательно выговаривая каждое слово, — женщина, которую считали почти вашей будущей невестой, общалась с Эвелиной до свадьбы, влияла на нее, а теперь приезжает в ваш дом сразу после того, как вас ударили ножом. И вы собирались рассказать мне об этом когда? После второго покушения? Или уже на моих похоронах?

Взгляд Кайдена потемнел.

— Я собирался сказать тогда, когда получу подтверждение.

— А письмо с ее именем на обороте — это, по-вашему, открытка на память?

— Это улика. Но не объяснение.

— Тогда объясняйте вы.

Он оперся ладонью о край стола. Медленно. Осторожно. И только сейчас я заметила, насколько бледнее он стал по сравнению с утром. Рана все-таки тянула из него силы, как бы безупречно он ни держался.

— Брак с женщиной из линии Марейн нужен был не мне одному, — произнес он. — Он был нужен короне, дому Арден и еще нескольким людям, которые не появляются в письмах и не сидят за семейными ужинами.

— Для чего?

— Для старого договора.

— Какого еще договора?

— Сделки, которую заключили задолго до нас с тобой. Между домом Вальтер и короной.

Я молчала.

Он продолжил:

— Когда-то Вальтеры получили право хранить то, к чему корона не должна была прикасаться напрямую. За это корона гарантировала дому силу, земли и неприкосновенность. Но каждая такая сделка имеет цену.

— И цена — женщины из рода Марейн?

— Со временем — да.

У меня перехватило дыхание.

— Господи… да что вы вообще храните?

— Пока неважно.

— Да вы издеваетесь.

— Нет. Если бы я издевался, ты бы уже поняла разницу.

— Не сомневаюсь.

Я отошла к окну, потому что стоять рядом с ним и слушать это все было почти физически невыносимо.

Женщины как часть сделки.

Жены не ради союза, не ради титула, не ради продолжения рода — а как ключи, как проводники, как расходный материал для какой-то древней конструкции, которую мужчины у власти тянут через поколения.

Ненавижу.

Ненавижу всех.

— Почему именно Марейн? — спросила я, не оборачиваясь.

— Потому что когда-то один из их предков уже смог открыть то, что другим было недоступно. С тех пор эта кровь считается… совместимой.

— Какой чудесный способ назвать проклятие.

— Это и есть проклятие.

Я резко повернулась.

— А вы? Вы тоже это так называете? После всего?

На этот раз он ответил без паузы:

— Да.

И почему-то именно это заставило меня замолчать на секунду.

Не потому, что смягчило.

А потому, что он не пытался оправдать систему. Не называл ее традицией, долгом, священным порядком. Проклятием. Точно. Жестко. Без красивой упаковки.

— Тогда почему вы все еще внутри нее? — спросила я. — Почему не сожгли к черту этот договор, не отказались, не уехали, не…

— Потому что отказ одного Вальтера не уничтожит то, что держат десятки рук, — перебил он. — Потому что за мной стоят люди, которых убьют раньше, чем я успею закончить речь о свободе. Потому что там, где ты видишь одну сделку, на деле давно выросла целая система контроля. И потому что до появления тебя я хотя бы понимал, где именно проходит линия угрозы.

Последние слова прозвучали особенно тихо.

Я нахмурилась.

— До появления меня?

— Да.

— И что изменилось?

Он посмотрел прямо на меня.

— Ты не та, кого они готовили.

Комната замерла.

— Вы уже говорили это.

— Нет. Раньше я говорил, что ты не та, кем должна была быть у алтаря. Сейчас я говорю другое. Они готовили женщину, которую можно будет сломать и направить. Эвелину — да. Селена рассчитывала на Эвелину. Корона рассчитывала на Эвелину. Дом Марейн, вероятно, тоже. А получили тебя.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри медленно, опасно расправляется что-то похожее на ярость, смешанную с мрачным удовлетворением.

— То есть я испортила им план.

— Да.

— Приятно слышать.

— Это не комплимент.

— А жаль.

Он почти усмехнулся.

Почти.

Но тут же снова стал серьезным.

— Именно поэтому ты сейчас опаснее для них, чем Эвелина была бы в день свадьбы.

— Для “них” — это для кого?

— Для всех, кто строил эту сделку как управляемую.

— И Селена одна из них.

— Да.

— А вы?

Вот этот вопрос я задала не думая.

Просто потому, что он должен был прозвучать.

Потому что если я уже стою в самом центре этой грязной конструкции, то право на прямой ответ у меня есть.

Кайден молчал.

Слишком долго.

У меня внутри все сжалось.

— Вот именно, — сказала я тихо.

— Нет, не “вот именно”, — резко отозвался он. — Я знал о сути сделки. Я не знал всех фигур, которые уже расставили вокруг тебя. И я не знал, что Эвелину начнут обрабатывать раньше, чем она войдет в мой дом.

— Но вы все равно согласились на брак.

— Да.

— Значит, вы часть сделки.

Он выдержал мой взгляд.

— Да.

Честно. Опять честно. Без попытки выкрутиться.

И от этого только больнее.

— Ненавижу вас, — сказала я уже устало, без вспышки.

— Знаю.

— Нет. Не знаете. Потому что если бы знали по-настоящему, не говорили бы это так спокойно.

Он медленно подошел ближе.

— Я говорю спокойно, потому что не имею права требовать от тебя другого.

Я вскинула голову.

— И что, это должно что-то изменить?

— Нет.

— Тогда зачем говорить?

— Потому что ты все равно слышишь только половину того, что я молчу.

Слова ударили внезапно. Слишком близко. Слишком точно.

Мы стояли друг напротив друга в маленькой комнате, где воздух уже давно был плотнее, чем положено. Письмо Эвелины в моей руке, его рана под одеждой, новая правда между нами — все это должно было отталкивать. Делать нас окончательно врагами. А вместо этого я почему-то еще острее ощущала расстояние в один шаг.

Опасное расстояние.

Я отступила первой.

— И что теперь? — спросила, чтобы хоть чем-то разбить это напряжение. — Селена приехала не просто поздороваться. Она часть сделки. Кто-то уже вскрыл тайник. Кто-то ударил вас в спину. Я не та, на кого рассчитывали. Что дальше?

— Дальше, — сказал он, — ты перестаешь быть пассивной фигурой.

— У меня был выбор?

— До этого — почти нет. Теперь — есть.

Я горько усмехнулась.

— Как щедро.

— Не язви. Слушай.

Я скрестила руки на груди.

— Уже страшно.

— Сегодня вечером за ужином ты ничего не показываешь Селене. Ни страха, ни ненависти, ни того, что нашла письмо. Ни того, что понимаешь ее связь с Эвелиной.

— И что я должна показывать?

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Что ты хозяйка этого дома.

Я не удержалась и тихо рассмеялась.

— Я? Хозяйка? Вы забыли, что у меня еще вчера была охрана у двери?

— Именно поэтому это должно быть видно сильнее.

— Потрясающий план. Может, мне еще корону надеть?

— Нет. Достаточно, чтобы ты перестала выглядеть как жертва.

Слова резанули сильнее, чем должны были.

Потому что где-то глубоко, под злостью и упрямством, именно этого я боялась больше всего.

Выглядеть жертвой.

Стать одной из тех женщин, о которых потом шепчутся слуги.

Я медленно выдохнула.

— Хорошо.

Он слегка прищурился.

— Хорошо?

— Не радуйтесь. Я просто не собираюсь давать этой Селене удовольствие увидеть меня слабой.

— Это уже верное направление.

— Но если она перегнет…

— Тогда я остановлю.

— А если не успеете?

Он сделал еще один шаг ближе. Слишком близко.

— Успею.

Опять этот его тон.

Безапелляционный. Твердый. Такой, что хочется одновременно ударить и поверить.

Ненавижу.

— Не надо смотреть так, будто вы единственный щит в округе, — сказала я.

— А ты не делай вид, что тебе не стало спокойнее от этих слов.

Я вспыхнула.

— Вы в последнее время слишком много себе позволяете.

— Возможно.

— Нет, точно.

Но я уже знала, что он прав.

Пусть совсем чуть-чуть. Пусть мне противно это признавать.

Но прав.

И именно потому мне срочно захотелось перевести разговор на что-то безопаснее.

— Эвелина, — сказала я, поднимая письмо. — Она была не той, кем казалась. Вы это имели в виду?

Он сразу стал внимательнее.

— Да.

— В каком смысле?

— В том, что все считали ее тихой, слабой, послушной. Удобной. Но, судя по тому, что ты находишь, внутри она давно уже сопротивлялась. Молча. Осторожно. Не как ты — в лицо. Но сопротивлялась.

Я посмотрела на письмо.

На строчки:

Я больше не уверена, что боюсь именно его.

Иногда мне кажется, что он единственный, кто действительно видит, как меня ведут…

У меня сжалось горло.

— Значит, она начала вам доверять?

— Нет, — ответил он слишком быстро.

— Нет?

— Не доверять. Скорее… надеяться, что я замечу достаточно.

Это звучало хуже.

Потому что надежда без доверия — почти отчаяние.

— А вы заметили?

Он молчал.

И я поняла.

Не все.

Не сразу.

Слишком поздно.

— Черт, — выдохнула я.

— Да.

— И теперь все это легло на меня.

— Да.

— Ненавижу этот мир.

— Тоже да.

Я уставилась на него.

— У вас сегодня удивительно разговорчивое настроение.

— Рана помогает философии.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

В дверь коротко постучали.

Оба сразу обернулись.

Голос Рейнара прозвучал снаружи:

— Милорд. Гости собираются к вечернему чаю. Леди Арден спрашивала, присоединится ли хозяйка дома.

Хозяйка дома.

Слова прозвучали намеренно.

Кайден посмотрел на меня.

Я чувствовала, как во мне медленно поднимается холодная, жесткая собранность.

Селена хочет посмотреть.

Ну что ж.

Пусть смотрит.

Я подняла подбородок.

— Передайте леди Арден, — сказала достаточно громко, чтобы слышали за дверью, — что хозяйка дома присоединится. И не заставит себя ждать.

За дверью повисла пауза.

Потом сухое:

— Как скажете, леди.

Когда шаги Рейнара удалились, Кайден все еще смотрел на меня.

— Что?

— Ничего.

— Вот только не начинайте с этим вашим выражением лица.

— Каким?

— Как будто вы внезапно решили, что я вас удивила.

Он едва заметно склонил голову.

— Так и есть.

— Привыкайте.

— Уже поздно.

Я раздраженно фыркнула.

Но внутри, против воли, что-то дрогнуло от этого его спокойного признания.

— Идем, — сказала я резко. — Мне еще нужно подготовиться к встрече с женщиной, которая решила, что я ей мешаю.

Он открыл дверь первым, но у самого порога вдруг остановился и тихо произнес:

— Ты не мешаешь ей.

— А что тогда?

Он обернулся через плечо.

— Ты рушишь то, во что она вложила слишком много лет.

После чего вышел.

А я осталась на секунду одна в комнате, держа в руках письмо женщины, которая оказалась совсем не той, кем ее считали.

Эвелина была не слабой.

Не сломанной.

Не покорной.

Она сопротивлялась так, как могла.

И, возможно, именно это ее и погубило.

Я аккуратно сложила письмо и спрятала его ближе к сердцу.

Потому что теперь оно было не просто уликой.

Оно было предупреждением.

И обещанием тоже.

Я не стану для этой сделки удобной невестой.

Не для короны.

Не для Селены.

И даже не для Кайдена — как бы опасно ни становилось рядом с ним.

Глава 14. Его власть надо мной

К вечернему чаю я готовилась так, словно собиралась не в гостиную, а на войну.

Наверное, так оно и было.

Лисса принесла три платья на выбор — темно-зеленое, жемчужно-серое и глубокого винного оттенка. Последнее я сразу отодвинула. Не потому, что было некрасивым. Наоборот. Слишком красивым. И слишком близким к цвету платья Селены из видения. Мне не хотелось ни повторять ее, ни соревноваться на ее поле.

— Это, — сказала я, указывая на жемчужно-серое.

Лисса кивнула и начала помогать мне одеваться.

— Волосы наверх? — спросила она осторожно.

Я посмотрела в зеркало.

— Нет. Не полностью. Пусть часть останется распущенной.

— Да, леди.

Она работала быстро и мягко, но я все равно чувствовала в ее движениях напряжение. Дом уже знал о приезде Селены. Дом уже шептался. Дом вообще будто с утра дышал ожиданием, как зверь, который почуял кровь, но еще не знает, где именно начнется бой.

— Лисса.

— Да?

— Ее боятся?

Она не переспросила, о ком речь.

— Да, леди.

— Почему?

— Потому что она улыбается, когда всем вокруг уже страшно.

Я поймала ее взгляд в зеркале.

— Красивое описание.

— Это не описание. Это то, что о ней говорят.

Я слабо усмехнулась.

— У вас в доме вообще все самое важное говорят шепотом.

— Иногда шепот безопаснее.

— Здесь — да.

Лисса закончила с волосами и подала мне серьги — маленькие капли светлого камня в серебре. Я надела их и поднялась.

Отражение встретило меня женщиной, которая выглядела спокойнее, чем чувствовала себя внутри. Именно это мне и было нужно.

Не напуганная невеста.

Не запертая пленница.

Леди Вальтер.

Пусть даже роль чужая.

Пусть даже временно.

Пусть даже я ненавижу, что в этой роли приходится использовать имя, которое не мое.

Когда я вошла в гостиную, разговоры действительно на секунду стихли.

Комната была наполнена мягким светом ламп и закатным янтарем из высоких окон. На низком столе уже стояли чай, сладости, тонкий фарфор и хрусталь. Пожилой аристократ из столицы сидел у камина. Молодой белозубый красавец рассказывал что-то леди Агнес. Селена расположилась на диване так, будто всегда там сидела. Бордовый шелк, длинные пальцы на фарфоровой чашке, спокойная осанка женщины, привыкшей, что все внимание в комнате в итоге принадлежит ей.

А Кайден стоял у окна.

Скрестив руки на груди. В черном. Как всегда. Слишком неподвижный. Слишком собранный. Его взгляд сразу нашел меня, и я на одну короткую секунду почувствовала почти физический толчок — будто он отмечал все сразу: платье, лицо, походку, степень моего спокойствия.

Ненавижу, что я уже умею это чувствовать.

— Леди Вальтер, — первой заговорила Селена. — Вы не заставили себя ждать.

Я вошла глубже в комнату.

— Не люблю разочаровывать гостей в собственном доме.

Это было сказано мягко. Вежливо. С улыбкой.

Но легкий холод под словами услышали все.

Селена тоже.

Ее губы дрогнули.

— Как быстро вы привыкли к этому дому.

— Быстрее, чем некоторым хотелось бы, — ответила я и села в кресло напротив.

Пожилой аристократ закашлялся в чашку. Молодой красавец замолчал слишком поспешно.

Агнес наблюдала из угла комнаты с тем самым лицом, на котором не читалось ничего — и потому читалось все.

Кайден не вмешивался.

Пока.

— Надеюсь, дорога не утомила вас, леди Арден, — сказала я.

— Благодарю. Ради важных встреч можно пережить и куда худшее.

Она смотрела прямо на меня.

Я — на нее.

Вокруг нас текла светская беседа, но на самом деле в комнате уже существовала вторая, подповерхностная. Настоящая.

Я знаю, что ты чужая.

Я знаю, что ты опасна.

Я вижу, что ты пришла не с миром.

И я не собираюсь отступать.

— Леди Вальтер очень быстро осваивается в новой роли, — вдруг произнес молодой красавец, желая, видимо, хоть как-то сгладить воздух. — Это редкое качество.

— Или вынужденное, — тихо заметила Агнес.

Селена отпила чай.

— Иногда лучшие роли достаются тем, кто не успел от них отказаться.

Я поставила чашку на блюдце.

— А иногда — тем, кто слишком долго ждал и все равно опоздал.

Вот теперь удар пришелся точно.

Пожилой аристократ отвел глаза. Молодой явно пожалел, что вообще открыл рот. Даже Агнес чуть шевельнулась в кресле.

Селена улыбнулась.

Очень медленно.

— Вы любите острые слова, леди Вальтер.

— Только если собеседник достоин.

Рядом с окном что-то тихо звякнуло.

Я не обернулась, но почти была уверена: Кайден чуть сильнее сжал в пальцах бокал.

— А вы не боитесь, — мягко спросила Селена, — что в этом доме острые слова могут однажды обернуться острее, чем хотелось бы?

— Боюсь, — ответила я так же мягко. — Но не слов.

Повисла тишина.

Она не была неловкой.

Она была опасной.

Кайден шагнул от окна.

— Леди Арден, — произнес он ровно, — если вы приехали пугать мою жену намеками, то выбрали неудачный вечер.

Мою жену.

Слова кольнули резко и странно.

Селена медленно повернула к нему голову.

— Я всего лишь беседую.

— Тогда беседуйте о чем-то менее скучном.

Она приподняла бровь.

— Не знала, что вы стали таким… чувствительным к тону.

— Я не стал. Я просто устал.

Это было сказано так спокойно, но я заметила, как Селена всматривается в него. Внимательнее, чем раньше. Скользит взглядом по плечам, по слишком прямой осанке, по левой стороне, которую он бережет, как бы незаметно ни старался.

Она видит, что он ранен.

Проклятье.

Я поняла это сразу.

И, судя по короткому сдвигу ее взгляда, поняла не я одна.

— Вы действительно выглядите уставшим, Кайден, — произнесла она медово. — Неужели дом отнимает у вас больше сил, чем прежде?

— Только когда в нем становится слишком людно.

Молодой красавец неловко рассмеялся, будто решил, что это шутка. Никто его не поддержал.

Селена поставила чашку.

— Я приехала, потому что узнала о переменах слишком поздно. Разве мне нельзя было хотя бы увидеть ту, кто так неожиданно занял место рядом с вами?

Я чувствовала на себе взгляд Кайдена, но не повернула головы.

— Теперь увидели, — сказала я. — Этого достаточно?

Селена скользнула по мне взглядом медленно, откровенно, почти интимно в своей беспощадности.

— Пока нет.

Вот так.

Без шелка.

Без прикрытий.

Я улыбнулась.

— Тогда вам придется задержаться и привыкнуть к этой мысли.

Агнес тихо поставила чашку на стол. Пожилой аристократ снова сделал вид, что изучает огонь в камине. Даже молодой красавец замолчал окончательно.

Потому что вежливая часть разговора только что окончательно умерла.

— Какая уверенность, — сказала Селена.

— А что вы ожидали?

— Больше растерянности. Меньше… характера.

— Вам не повезло.

Она чуть наклонила голову.

— Или вам.

И вот тут я уже почти почувствовала, как напряжение в комнате достигает той точки, после которой случается либо громкий скандал, либо что-то хуже.

Но в этот момент Кайден заговорил снова:

— На сегодня достаточно.

Негромко.

Спокойно.

И почему-то этого хватило всем.

Вот она. Его власть.

Не в крике.

Не в грубой демонстрации силы.

А в том, что воздух сам подстраивался под его голос. Люди — тоже. Даже Селена замолчала не сразу, но все же замолчала.

Я наблюдала за этим и чувствовала то, что не хотела чувствовать.

Слишком ясно.

Он действительно умеет останавливать пространство.

Подчинять его.

И дело не только в титуле, не только в страхе дома, не только в магии. В нем самом было что-то такое, что заставляло остальных инстинктивно признавать — да, сейчас говорит тот, кто сильнее.

И самое страшное — мое тело реагировало на это тоже.

Запястье кольнуло жаром.

Я стиснула пальцы под столом.

Нет.

Только не сейчас.

Селена первой нарушила тишину:

— Разумеется. Не стану злоупотреблять гостеприимством.

Но она говорила одно, а взглядом — другое.

Когда гости начали медленно подниматься, разговоры возобновились, но уже искусственные, хрупкие, как стекло перед ударом. Молодой красавец поспешил увлечь пожилого аристократа обсуждением какой-то новости из столицы. Агнес встала и предложила Селене показать галерею с портретами.

Селена согласилась.

Но, проходя мимо меня, остановилась ровно на секунду.

— Леди Вальтер, — произнесла она почти ласково. — Вам стоит внимательнее выбирать, кому вы позволяете защищать себя.

Я подняла глаза.

— А вам — кому угрожать шепотом в чужом доме.

Ее улыбка не дрогнула.

— Я не угрожаю. Я предупреждаю.

— Это уже занято.

Она ушла прежде, чем я успела добавить что-то еще.

И в ту же секунду Кайден оказался рядом.

— Что она сказала? — спросил он тихо.

— То же, что и все в этом доме. Только красивее.

Он смотрел внимательно.

Слишком внимательно.

— Конкретно.

— Что мне стоит внимательнее выбирать защиту.

Мышца у его челюсти едва заметно дернулась.

— Ясно.

— Вам, может, и ясно. А мне — нет.

Он наклонился чуть ближе.

— Она пытается вбить между нами клин.

Я усмехнулась.

— Поздновато. Между нами и так не то чтобы полное доверие.

— Не полное. Но уже достаточно, чтобы ей это не нравилось.

Эти слова задели неожиданно сильно.

Потому что были правдой?

Нет. Не совсем.

Потому что я не хотела, чтобы были правдой.

Или потому что уже начала понимать: при всей моей злости именно рядом с ним я впервые узнала нечто похожее на опору в этом мире.

Пусть раздражающую.

Пусть опасную.

Пусть выстроенную на принуждении и спорах.

Но опору.

Ненавижу.

— Не смотрите на меня так, — сказала я резко.

— Как?

— Как будто вы опять правы.

— Боюсь, это не зависит от моего взгляда.

— Самодовольный ублюдок.

— Уже лучше.

Я поднялась так резко, что кресло чуть скрипнуло.

— И не думайте, что ваше красивое выступление про “мою жену” меня впечатлило.

Он тоже встал.

И оказался слишком близко.

Опять.

— А тебя впечатлило?

— Нет.

— Ложь.

— Вы становитесь невыносимы, когда ранены.

— А ты — когда волнуешься.

Я замерла.

На полсекунды.

Но ему этого хватило.

Конечно.

— Не смейте, — прошипела я.

— Что именно?

— Делать вид, что понимаете, что у меня в голове.

— Я не делаю вид. Я вижу.

— Что вы видите?

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу.

По глазам. По губам. По руке, сжатой в кулак у юбки.

— Что ты злишься не только на нее.

Слишком точно.

Слишком близко к правде.

Я отступила на шаг.

— А вот это уже не ваша территория.

Он тоже сделал шаг.

Но медленнее.

Аккуратнее.

Будто знал, что лишнее движение — и я либо вспыхну, либо уйду.

— Не моя, — согласился он тихо. — Но тебя это все равно не спасает.

Воздух сгустился.

Не магией даже.

Тем, что происходило между нами помимо слов.

Ненавижу это.

Ненавижу, что, когда он так говорит, у меня сначала вспыхивает злость, а следом — что-то еще. Неправильное. Нежеланное. Слишком острое для мужчины, которого я должна считать частью сделки, частью ловушки, частью системы.

— Хватит, — сказала я первой.

— Хватит чего?

— Этого.

Он молчал.

И это молчание было хуже любых вопросов.

Потому что он понял.

Сразу.

Точно так же, как понял бы удар, шаг, ложь, страх.

Он понял, о чем именно я прошу прекратить.

Не разговор.

Не спор.

Эту опасную близость, которая возникала всякий раз, когда комната оставалась только наша.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Слишком спокойно.

И от этого мне стало еще хуже.

Потому что теперь уже я не знала, чего хотела больше: чтобы он спорил или чтобы действительно отступил.

Проклятье.

— Вам нужно лечь, — сказала я почти грубо, чтобы хоть как-то разбить момент. — А не ходить по дому и изображать непобедимого.

— Это приказ хозяйки дома?

Я скрипнула зубами.

— Это приказ женщины, которой уже надоело смотреть, как вы рвете себе бок, лишь бы не выглядеть слабым.

Он чуть наклонил голову.

— Значит, все-таки смотришь.

— К сожалению, вы слишком большой, чтобы вас не замечать.

На этот раз уголок его рта все же дернулся.

— Какое трогательное признание.

— Не обольщайтесь.

— Поздно, — повторил он в третий раз, и я уже почти всерьез захотела ударить его чем-нибудь за эту манеру возвращаться к словам, которые застревают у меня под кожей.

Из дальнего конца коридора донеслись шаги. Голоса гостей. Агнес что-то говорила Селене.

Момент оборвался.

Слишком резко.

Кайден выпрямился.

— Сегодня ночью ты не останешься одна.

Я моргнула.

— Что?

— После записки, нападения и приезда Селены — нет.

— Еще чего.

— Это не обсуждается.

— Вы издеваетесь? Теперь что, опять охрана у двери?

— Нет.

— Тогда что?

Пауза.

Слишком короткая, чтобы я успела подготовиться.

— Ты будешь в смежных покоях с моими.

У меня будто воздух вышибло.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да.

— Вы в своем уме?!

— Более чем.

— После всего, что тут происходит, вы предлагаете мне жить через дверь от вас?

— Именно поэтому.

— Нет! Это безумие.

— Это безопасность.

— Не прикрывайте все этим словом!

— А ты перестань делать вид, что опасность исчезнет, если ты будешь спать дальше от меня.

Я вспыхнула.

— Да дело не только в опасности!

Тишина.

Очень короткая.

Но слишком тяжелая.

Его взгляд стал темнее.

— Я знаю, — сказал он тихо.

И вот тогда мне захотелось провалиться сквозь пол.

Потому что я сама только что признала вслух то, что пыталась не признавать даже себе.

Не только опасность.

Он.

Близость к нему.

То, как странно реагирует тело.

То, как слишком быстро между нами появляется электричество там, где должны быть только злость и недоверие.

Он знает.

Конечно, знает.

— Забудьте, что я сказала, — выдохнула я.

— Нет.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Шаги приближались.

Голоса — тоже.

Еще секунда, и нас увидят.

И, наверное, это было единственное, что спасло меня от окончательного позора.

Потому что я резко развернулась и пошла прочь, бросив через плечо:

— Обсудим позже.

— Обсуждать тут нечего, — спокойно отозвался он. — Комнаты подготовят к ночи.

Его власть надо мной.

Вот она.

Не только в приказах.

Не только в том, что он может запирать двери и выставлять охрану.

Хуже.

В том, что он слишком быстро замечает мои слабые места. Мой страх. Мою злость. Мое волнение. И знает, куда нажать, чтобы я либо вспыхнула, либо отступила.

И в том, что часть меня уже ждет, что в критический момент именно он окажется рядом.

Я ненавидела это с такой силой, что едва не задыхалась.

Когда я дошла до своей комнаты, руки дрожали.

Я захлопнула дверь, подошла к зеркалу и долго смотрела на отражение.

— Какая же ты дура, — тихо сказала женщине в стекле.

Она смотрела на меня глазами Эвелины.

Чужими.

Упрямыми.

И, кажется, уже не такими испуганными, как в первый день.

Я коснулась запястья.

Метка откликнулась жаром.

В глазах на миг потемнело.

И снова — видение.

Короткое.

Резкое.

Женская рука в бордовом рукаве кладет на стол письмо.

Другая рука — тонкая, дрожащая, с кольцом рода Марейн — тянется к нему.

Голос Селены, тихий, бархатный:

— Ты думаешь, он тебя спасет. Какая же ты наивная.

Я резко пришла в себя и схватилась за край столика.

Сердце колотилось так сильно, что в ушах шумело.

Селена действительно была рядом с Эвелиной.

Не просто рядом.

Она говорила с ней. Давила на нее. Возможно, готовила ее.

И теперь пришла за мной.

Глава 15. Опасная близость

Я ненавидела собирать вещи в смежные покои.

Не потому, что их было много. Не потому, что Лисса путалась под руками, бледнела и старательно делала вид, что для новой леди переехать через коридор — дело совершенно обычное. А потому, что каждый сложенный предмет, каждая перенесенная книга, каждая коробка с мелочами будто подтверждали: Кайден сказал — и дом уже исполняет.

Его власть надо мной.

И над пространством вокруг меня тоже.

— Леди… — Лисса осторожно поставила на кресло сверток с ночной сорочкой. — Может быть, это и правда к лучшему.

Я резко обернулась.

— Ты тоже?

Она сразу опустила глаза.

— Простите. Я только хотела…

— Чтобы я смирилась?

— Чтобы вы были живы.

Вот так просто.

И от этого спорить стало тяжелее.

Я подошла к окну, скрестила руки на груди. За стеклом вечер уже окончательно лег на поместье. Во дворе зажгли фонари. Ветер качал ветви. Где-то внизу стража сменила пост — я услышала короткий лязг металла и глухие шаги.

Дом готовился к ночи.

И, кажется, к войне тоже.

— Эти покои далеко? — спросила я, не поворачиваясь.

— Через внутреннюю дверь от милорда, — тихо ответила Лисса. — Там раньше останавливались только члены семьи.

— Какая честь.

Она не ответила.

Потому что ирония тут никого уже не спасала.

Когда все было собрано, я еще долго стояла посреди комнаты, которая успела стать моей — насколько вообще что-то могло стать моим в этом доме. Здесь были шкатулка Эвелины, найденные письма, первый страх, первая ярость, первые ночные стуки. И теперь меня отсюда снова переносили — пусть всего лишь в соседние покои, пусть якобы ради безопасности.

Но я слишком хорошо чувствовала, что дело не только в безопасности.

И он тоже.

От этого внутри все горело еще сильнее.

— Иди, Лисса, — сказала я наконец.

— Да, леди.

Она ушла, прикрыв дверь.

Я осталась одна еще на несколько минут. Потом взяла письма, шкатулку, записки и спрятала все в небольшую дорожную сумку, которую решила не выпускать из рук.

Слишком многое крутилось теперь вокруг бумаг.

Слишком много чужих голосов говорило со мной через чернила.

Когда я вышла в коридор, там уже ждал Рейнар.

Разумеется.

— Леди.

— У вас с милордом вообще бывает день, когда вы не материализуетесь у меня на пути в самый нужный вам момент?

— Бывает, — сухо ответил он. — Но редко.

Я фыркнула.

— Прелестно.

Он не попытался взять у меня сумку. Просто пошел вперед, как всегда давая понять, что спорить бесполезно, а все нужные распоряжения уже отданы.

Мы прошли по боковой галерее, поднялись на полпролета и свернули в ту часть дома, где я раньше не была. Здесь было тише. Темнее. Роскошнее, но строже. На стенах висели не общие семейные портреты, а старые гобелены и оружие. Пол устилал темный ковер, заглушающий шаги. Воздух пах деревом, дымом и чем-то еще — холодным, мужским. Почти незаметно.

Я сразу поняла: это его часть дома.

Проклятье.

Рейнар остановился у двойной двери.

— Ваши покои, леди.

— А его?

Он кивнул на дверь напротив.

— Через внутренний проход — смежные.

— Восхитительно.

— На ночь проход можно запереть с вашей стороны.

Я вскинула бровь.

— Щедро.

— Это личное распоряжение милорда.

Вот тут я замолчала.

На секунду.

Потому что эта деталь оказалась слишком неожиданной. Слишком… внимательной. Он не просто перенес меня ближе к себе. Он еще и оставил мне право закрыться.

И, конечно, от этого стало только хуже.

— Благодарю за королевскую милость, — сказала я холодно.

Рейнар открыл дверь и пропустил меня первой.

Новые покои были больше прежних. Светлее — если вообще это слово подходило дому Вальтер. Здесь было больше серебра, меньше черного бархата, стены отделаны светлым деревом, камин шире, окна выходили не на внутренний двор, а на лес и дальнюю часть сада. Спальня отделялась от гостиной тяжелой ширмой, дальше виднелась дверь в гардеробную и еще одна — узкая, без украшений.

Внутренняя.

К нему.

Я почувствовала ее сразу, даже не глядя.

Как чувствуют опасность, источник жара или слишком близкое дыхание.

— Если что-то понадобится, пост у коридора уже выставлен, — сказал Рейнар. — А эту дверь вы вправе запереть сами.

— Вы повторяете это уже второй раз.

— Чтобы вы точно услышали.

Я перевела взгляд на него.

— Вы так тонко намекаете, что мне стоит сделать именно это?

Он выдержал паузу.

— Я намекаю, что выбор должен быть вашим, леди.

После чего поклонился и вышел.

Вот и все.

Оставил меня одну в комнате, где одна дверь вела к безопасности, а другая — к опасной близости, которую я не умела ни назвать, ни игнорировать.

Я медленно подошла к внутренней двери.

Коснулась ручки.

Холодная.

Заперта? Нет. Просто закрыта.

С той стороны не доносилось ни звука.

Конечно. Было бы слишком просто, если бы он сейчас стоял там, по ту сторону, и тоже смотрел бы на эту дверь.

Я почти разозлилась на себя за эту мысль.

Почти.

Вместо этого отступила, поставила сумку на стол, выложила письма и шкатулку в ящик секретера, потом долго перекладывала их с места на место без всякой пользы.

Руки делали что-то привычное.

Голова — совсем другое.

Она снова и снова возвращалась к вечеру.

К взглядам Селены.

К словам Кайдена.

К тому, как он стоял слишком близко и как легко понимал вещи, которые я сама не хотела формулировать.

Не только опасность.

Проклятье.

Я резко открыла ящик, достала письмо Эвелины и перечитала строчки про то, что она уже не уверена, боится ли именно его.

Потом медленно села в кресло.

— Значит, и ты это почувствовала, — прошептала я.

Не доверие.

Не любовь.

Нет.

Куда сложнее.

Понимание, что мужчина, которого легче всего сделать главным чудовищем истории, может оказаться не самым страшным злом в ней.

А рядом с таким человеком опасно не только жить.

Опасно начинать чувствовать себя чуть спокойнее.

Стук в наружную дверь заставил меня вздрогнуть.

— Войдите.

Вошла не Лисса.

Селена.

Одна.

Без стука сердца у меня не получилось бы услышать собственное дыхание.

Она была все в том же бордовом, только волосы теперь чуть свободнее лежали по плечам. В мягком свете комнаты выглядела еще красивее. И еще опаснее.

— Вы удивлены, — заметила она, плавно закрывая за собой дверь.

— Я просто размышляю, насколько наглым человеком нужно быть, чтобы врываться в покои хозяйки дома без приглашения.

— Я постучала.

— Это была формальность.

Она улыбнулась.

— В нашем мире многие формальности важнее искренности.

— С этим я уже ознакомилась.

Селена прошлась по комнате медленно, почти лениво. Ее взгляд скользнул по мебели, по камину, по внутренней двери — и на этом месте задержался чуть дольше.

Разумеется.

— Значит, вас поселили рядом с ним, — произнесла она.

— Какая наблюдательность.

— Какая спешка.

Я поднялась с кресла.

— Вы пришли поговорить или просто понюхать воздух у двери его спальни?

В ее глазах что-то вспыхнуло.

Совсем на миг.

— О, значит, характер у вас действительно не слухи.

— А у вас — действительно вкус к чужому.

Она рассмеялась тихо.

Красиво.

И очень неприятно.

— Вы думаете, что все так примитивно?

— Я думаю, что женщина, которая шепчет чужой жене, что той стоит внимательнее выбирать защиту, не приходит с добрыми намерениями.

Селена остановилась.

Совсем рядом с камином. Бордовый шелк ловил отблески огня и делал ее почти частью этого дома — темной, дорогой, ядовитой.

— Хорошо, — сказала она вдруг без привычной светской мягкости. — Тогда без вежливости. Вас привели сюда не ради любви и не ради власти. Вас привели как ключ. И все, кто умеют думать, уже это поняли. Вопрос только в том, кто первым сумеет этим ключом воспользоваться.

Я смотрела на нее не моргая.

— И вы предлагаете свои услуги?

— Я предлагаю вам не быть дурой.

— Поздно. Я уже здесь.

На ее губах появилась тень улыбки.

— О да. Именно поэтому я и пришла. Потому что вы пока не понимаете, кто рядом с вами опаснее всего.

— Вы?

— Нет. Он.

Этого я и ждала.

И все же, когда слова прозвучали вслух, внутри что-то неприятно сжалось.

— Какое совпадение, — сказала я. — Примерно то же самое мне пытались внушить письмами.

Она прищурилась.

— Письмами?

Поймала.

Хорошо.

Я не ответила.

И по тому, как едва заметно изменилось ее лицо, поняла: она не ожидала, что я скажу это прямо.

— Значит, вы уже получили предупреждения, — произнесла Селена. — Умные люди вокруг вас все же остались.

— Или люди, которым выгодно, чтобы я сомневалась.

— А вы сомневаетесь?

Вопрос был задан слишком быстро.

Слишком точно.

И именно поэтому я улыбнулась.

— А вы очень хотите это узнать.

Она шагнула ближе.

— Я хочу узнать, насколько далеко вы успели зайти.

— Куда?

— Под его кожу.

Удар пришелся точно. Не в сердце — глубже. В то место, которое я сама старалась не трогать.

— Вы о себе переживаете? — спросила я мягко. — Или о нем?

Вот теперь ее спокойствие дало первую трещину.

Небольшую.

Но заметную.

— Вы еще слишком мало здесь, чтобы понимать, о ком стоит переживать.

— Зато достаточно, чтобы понять: вас бесит не сделка. Вас бесит, что на моем месте не вы.

Тишина вспыхнула между нами как искра.

Селена медленно выдохнула.

— Вы очень торопитесь стать врагом тех, кто может вам помочь.

— А вы очень торопитесь выдать угрозу за помощь.

Она склонила голову, изучая меня почти с любопытством.

— Знаете, что странно? Эвелина была гораздо удобнее.

Вот.

Прямо.

Я шагнула к ней.

— Вы давили на нее?

— Я разговаривала с ней.

— Лгали ей?

— Я открывала ей глаза.

— На что?

— На то, что Кайден Вальтер не спасает. Он выбирает, кем пожертвовать первым.

У меня похолодели ладони.

Потому что это било в уже существующую рану. В ту самую, которую я пыталась держать закрытой после его честного “да” про брак.

Селена увидела.

И чуть мягче, почти ласково, продолжила:

— Вы уже знаете, что он согласился. Уже знаете, что повел бы к алтарю и настоящую Эвелину. Уже знаете, что ему нужна была женщина подходящей крови. И после этого все еще смотрите на него так, будто он ваша опора.

Я резко вскинула подбородок.

— Не смейте говорить, как я на него смотрю.

— Почему? Это видно.

— Не вам.

— А кому? Ему?

Голос у нее стал ниже.

Опаснее.

— Думаете, я не вижу эту смешную стадию, когда женщина еще ненавидит, но уже перестает отступать вовремя?

Мир резко сузился.

Потому что в эти слова она вложила слишком много наблюдательности.

Слишком много правды.

Я шагнула еще ближе.

Теперь между нами почти не осталось расстояния.

— Слушайте меня внимательно, леди Арден. Вы можете играть в свои игры с короной, сделками, письмами и прошлыми обещаниями. Но если еще раз попробуете использовать против меня Эвелину или этот брак — я перестану разговаривать с вами словами.

Ее глаза вспыхнули.

— Вы мне угрожаете?

— Я вас предупреждаю.

Вот так.

Ее же фразой.

Ее же тоном.

На секунду она действительно потеряла контроль. Не полностью. Но достаточно, чтобы я увидела настоящую Селену — не безупречно вежливую женщину из прошлого Кайдена, а хищницу, которая привыкла заходить в комнаты как хозяйка и выходить победительницей.

— Вы ничего о нем не знаете, — тихо сказала она. — И ничего о том, что с вами сделает его защита, когда станет поздно.

— А вы, видимо, знаете очень много и все равно остались не рядом с ним.

Ее дыхание на секунду сбилось.

Я попала.

Очень хорошо.

Но именно в этот момент внутренняя дверь распахнулась.

Мы обе резко обернулись.

На пороге стоял Кайден.

И вот тогда я по-настоящему поняла, что такое его гнев.

Он не кричал.

Не раздувал магию.

Не делал ни единого лишнего движения.

Просто стоял — высокий, в черной рубашке, уже без сюртука, с еще более бледным лицом и глазами, в которых не осталось ничего, кроме очень холодной, очень точной ярости.

— Выйди, Селена, — сказал он.

Тихо.

Но у меня под кожей все сжалось.

Она медленно выпрямилась.

— Я всего лишь беседовала.

— Выйди.

— Ты не можешь…

— Могу.

Слово прозвучало так, что даже мне захотелось сделать шаг назад.

Селена смотрела на него несколько секунд.

Потом перевела взгляд на меня.

И в ее лице было столько всего сразу — злость, ревность, недоверие, мрачное удовлетворение от того, что нас все-таки застали вместе в такой момент, — что я едва не усмехнулась.

Но не успела.

Потому что она вдруг сказала:

— Значит, уже настолько близко.

И вышла, не дожидаясь ответа.

Дверь за ней закрылась.

Мы остались вдвоем.

И воздух сразу стал другим.

Опять.

Хуже.

Тише.

Опаснее.

Кайден несколько секунд смотрел на наружную дверь, будто еще удерживал себя от того, чтобы не сорваться вслед за Селеной и не закончить разговор куда жестче.

Потом повернулся ко мне.

— Ты одна вообще умеешь не искать себе врагов?

Я вспыхнула.

— Она сама пришла.

— А ты, конечно, не могла ее выставить.

— О, простите. В следующий раз я сразу ударю вазой. Так лучше?

Он шагнул ближе.

— Не шути.

— Я и не шучу!

— Ты не понимаешь…

— Нет, это вы не понимаете! — взорвалась я. — Нельзя все время указывать мне, как дышать, как говорить, где спать, с кем не спорить, кого не злить и что не чувствовать!

Последнее сорвалось прежде, чем я успела остановить.

Мы оба замолчали.

Слишком резко.

Слишком поздно.

Его взгляд стал темнее.

Медленнее.

— Что не чувствовать? — спросил он тихо.

Проклятье.

Проклятье.

— Забудьте.

— Нет.

— Я сказала — забудьте.

Он подошел еще ближе.

Так близко, что я почувствовала тепло его тела, запах дыма, кожи и чего-то горького, мужского. Так близко, что отступить значило бы почти упереться спиной в стол.

Я не отступила.

Он тоже.

— Это и есть причина, почему ты не хочешь спать через дверь от меня? — спросил он низко.

Сердце ударило так сильно, что стало почти больно.

— Вы слишком много о себе думаете.

— Ложь.

— Самоуверенный…

— Скажи еще раз.

— Ублюдок.

— Нет. Не это.

Я смотрела на него и понимала: все. Вот та самая граница. Еще шаг — и мы перестанем прятаться за злостью. Еще одно слово — и станет слишком честно.

И именно поэтому я должна была остановиться.

Но не смогла.

— Вы опасны, — выдохнула я.

Он не моргнул.

— Я знаю.

— Не поэтому.

Пауза.

Очень короткая.

Но тяжелая до дрожи.

— Тогда почему? — спросил он.

— Потому что рядом с вами я перестаю понимать, где заканчивается ненависть.

И вот это было сказано.

Вслух.

Между нами.

Без возможности забрать назад.

Глаза Кайдена на секунду закрылись.

Очень коротко.

Словно мои слова ударили сильнее, чем он ожидал.

Когда он снова посмотрел на меня, в его лице не осталось привычной холодной маски. Только жесткий контроль, под которым слишком многое уже дышало слишком близко к поверхности.

— Отойди, — сказал он хрипловато.

Я замерла.

— Что?

— Сейчас. Отойди от меня.

Слова должны были обидеть.

Должны были разозлить.

Но не сработали так просто, потому что я услышала не отвержение.

Предупреждение.

Для меня?

Для него?

Для нас обоих?

— Почему? — спросила шепотом.

Он скользнул взглядом по моему лицу, потом ниже — к губам, к горлу, к руке, сжатой у бедра.

И произнес так тихо, что у меня по спине побежали мурашки:

— Потому что я уже не уверен, что сейчас остановлюсь вовремя.

Воздух исчез.

Просто исчез.

Я перестала слышать дом. Ветер за окном. Шаги в коридоре. Даже собственное дыхание.

Остались только мы.

Только эта страшная, резкая честность.

Только его голос.

И то, как мое тело отреагировало на эти слова — слишком мгновенно, слишком предательски.

Я все-таки отступила.

Один шаг.

Потом еще.

Не потому, что боялась его.

Потому что боялась себя рядом с ним.

Он отвернулся первым. Провел рукой по затылку. Выдохнул так, будто только что выдержал бой куда тяжелее ножа под ребрами.

— Внутреннюю дверь запри, — сказал уже обычнее. Почти. — И никому не открывай ночью, кроме меня или Рейнара.

Я стояла неподвижно.

Он подошел к своей двери. Уже у порога обернулся.

В глазах снова появился контроль.

Но теперь я уже знала цену этого контроля.

И от этого все стало только опаснее.

— Это и есть та близость, о которой я говорил, — произнес он. — Метка усиливает то, что и без нее было бы проблемой.

— Вы очень красиво называете катастрофу проблемой, — отозвалась я наконец.

Уголок его рта дрогнул.

— А ты — все еще споришь в момент, когда нам обоим лучше молчать.

— Потому что если замолчу, начну думать.

— А если начнешь думать?

— Станет хуже.

Он кивнул.

Как человек, который понимает это слишком хорошо.

— Тогда не думай, — сказал он.

И ушел в свои покои, тихо закрыв за собой дверь.

Я осталась одна в комнате, где воздух все еще хранил его присутствие.

Опасная близость.

Да.

Теперь у этого было имя.

И именно имя делало все реальнее.

Я подошла к внутренней двери и долго смотрела на ключ в замке.

Потом медленно повернула его.

Щелчок прозвучал неожиданно громко.

Защита.

Граница.

Правильное решение.

Я прислонилась лбом к дереву и закрыла глаза.

— Какая же этодрянь, — прошептала в пустоту.

Запертая дверь не делала легче.

Потому что дело давно было не в дверях.

Глава 16. Тайна брачной метки

Утро после этой ночи было хуже любой бессонницы.

Я почти не спала. Если и проваливалась в сон, то ненадолго, рвано, будто кто-то все время тянул меня обратно на поверхность. Я просыпалась от каждого шороха, от треска в камине, от ветра за окном и — хуже всего — от собственного тела, которое помнило слишком много.

Его голос.

Его взгляд.

Я уже не уверен, что сейчас остановлюсь вовремя.

Проклятье.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок.

Внутренняя дверь была заперта.

Я сама повернула ключ.

Правильно.

Нужно.

Необходимо.

И все же где-то под раздражением жило слишком неприятное знание: больше всего меня мучило не то, что он мог войти.

А то, что он не вошел.

Я резко села в кровати.

— Просто великолепно, — прошептала я самой себе. — Добро пожаловать в новую степень идиотизма.

Умывание ледяной водой не помогло.

Ни капли.

Когда я подняла глаза на зеркало, лицо Эвелины встретило меня бледностью, синевой под глазами и тем особенным выражением, которое появляется у женщины, если ночью ей было слишком много о чем думать.

— Соберись, — тихо сказала я отражению. — У нас тут не роман, а почти государственный заговор.

Метка на запястье обожгла кожу.

Я замерла.

Медленно опустила взгляд.

Черная линия изменилась за ночь.

Снова.

Теперь это уже не был просто узор, расползающийся от запястья вверх. Внутри темных ветвей проступили тонкие серебристые нити — как трещины в льду или жилки света под кожей. Они шли не хаотично. Складывались во что-то вроде знака. Сложного. Живого.

И точно такого раньше не было.

Меня пробрал холод.

— Нет, — выдохнула я. — Нет, нет, нет…

Я коснулась метки кончиками пальцев.

Глупо.

Очень глупо.

Потому что в ту же секунду мир качнулся.

Не видение.

Хуже.

Ощущение.

Резкий всплеск чужой боли под левыми ребрами — такой сильной, что я охнула и схватилась за бок. Потом чужой гнев. Холодный. Острый. Сдержанный до скрежета. И еще что-то темнее — вспышка желания, быстро задавленная, почти с яростью.

Я отдернула руку от метки.

Все исчезло.

Я стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как сердце бьется где-то в горле.

Это было не мое.

Боль — не моя.

Гнев — не мой.

И уж точно не то последнее, от чего кожу резко бросило в жар.

— Кайден, — прошептала я, и от одного этого понимания внутри все сжалось.

Метка.

Она не просто менялась.

Она связывала.

Я схватила халат, накинула на плечи и, не думая о приличиях, быстро подошла к внутренней двери. Остановилась.

Ключ был повернут.

С той стороны — тишина.

Я стояла так несколько секунд, упираясь взглядом в дерево, и пыталась решить, что хуже: постучать или не стучать.

Потом постучала.

Сразу.

Резко.

Ответ пришел не мгновенно.

Я успела пожалеть.

Дважды.

А потом послышались шаги.

Дверь открылась.

Кайден стоял на пороге в темной рубашке, без камзола, с распущенным воротом. Волосы чуть растрепаны, лицо бледнее обычного, под глазами — тень ночной усталости. Он явно только встал. Или вообще не ложился.

Его взгляд сразу упал на мое лицо, потом на руку, которой я сжимала полы халата.

— Что случилось?

Ни удивления. Ни насмешки. Сразу в суть.

Это тоже бесило.

— Метка, — сказала я.

Он мгновенно стал собраннее.

— Покажи.

Я протянула руку.

Он взял запястье осторожно, но быстро. Его пальцы легли на кожу — и меня будто снова прошило. Не так резко, как ночью. Но достаточно, чтобы сбилось дыхание.

Он выругался вполголоса.

— Что?

— Она открылась глубже.

— Это я уже вижу. Что это значит?

Он поднял глаза.

— Это значит, что связь перешла на следующий уровень.

— Не говорите так, будто мы обсуждаем погодные условия!

— А ты не кричи, будто это поможет.

— Поможет хотя бы не сойти с ума!

Метка под его пальцами вспыхнула серебром.

Оба замерли.

И в тот же миг я почувствовала — снова.

Его боль.

Слабее, чем минуту назад. Но отчетливо. Тупая, пульсирующая под ребрами, тянущая, раздражающая. За ней — усталость. За ней — злость на собственное тело за то, что оно вообще позволяет слабость.

Я резко выдернула руку.

— Я чувствую вас.

Тишина.

Короткая.

Очень тяжелая.

— Что именно? — спросил он.

— Боль. Рану. И… — Я осеклась.

Он смотрел слишком внимательно.

— И?

— Неважно.

— Важно.

— Нет.

— Эвелина.

— Не надо.

Он шагнул ближе.

— Скажи.

Проклятье.

Скажи.

Как будто это так просто.

Как будто можно спокойно произнести: я почувствовала не только вашу боль, но и то, как вы вчера ночью хотели меня сильнее, чем следовало бы.

Нет.

Ни за что.

— Я почувствовала ваш гнев, — сказала я вместо этого. — И усталость.

Он не отвел глаз.

— Только это?

Лжец бы спросил иначе.

Человек, который ничего не понял, отмахнулся бы или сменил тему.

Но он понял.

Сразу.

И от этого по спине пошли мурашки.

— Вам мало? — холодно спросила я.

— Для начала — нет.

— Тогда отлично. Мы оба можем притвориться, что остального не было.

На его лице что-то дрогнуло.

Едва заметно.

— Не можем.

Эти два слова прозвучали слишком тихо.

И слишком честно.

Мне захотелось ударить его чем-нибудь тяжелым.

Или себя.

Не решила.

— Что именно делает эта метка? — спросила я резко, пока разговор не ушел в сторону, где нам обоим было бы хуже.

Он провел ладонью по затылку и отступил на шаг.

— Изначально брачная метка должна была связать мужа и жену как магический союз. Защита, клятва, ограниченное узнавание состояния друг друга. Такое бывает редко, но бывает.

— А у нас, конечно, не “бывает редко”.

— Нет. У нас все пошло дальше.

— Почему?

— Потому что ты не пустая сторона в этой клятве. И потому что моя кровь тоже реагирует сильнее, чем должна.

— Опять из-за сделки?

— И из-за нее, и из-за того, что… — он осекся.

— Что?

Он посмотрел на меня.

Слишком долго.

— Что связь принимает не только магия.

Я застыла.

Нет.

Только не это.

— Вы сейчас очень аккуратно намекаете на то, что проблема не только в проклятом ритуале? — спросила я тихо.

— Я не намекаю. Я говорю прямо.

Воздух между нами натянулся как струна.

— Прекрасно, — сказала я. — То есть метка усиливает то, что и так есть.

— Да.

— И если бы ничего не было…

— Было бы проще.

— Но не у нас.

— Нет.

Я отвернулась, потому что смотреть на него в этот момент было невозможно.

Слишком близко. Слишком ясно. Слишком опасно.

За окном уже серело утро. Лес стоял неподвижный, как черная стена. В доме еще было тихо, но тишина эта уже скоро треснет: слуги, гости, Селена, новые ходы, новые улыбки, новые яды.

А мы стояли в дверях между двумя спальнями и говорили о метке так, будто это была не магия, а обнаженный нерв между нами.

— Можно это остановить? — спросила я, все еще глядя в окно.

Пауза.

Я уже знала, что ответ мне не понравится.

— Не знаю, — сказал он.

Я резко повернулась.

— Вы издеваетесь. Вы все время что-то знаете, а тут вдруг “не знаю”?

— Потому что это правда.

— Что вообще будет дальше?

— Чем сильнее закрепится метка, тем больше мы будем чувствовать друг друга в моменты сильной боли, гнева, опасности… и всего, что магия сочтет значимым.

Последние слова он произнес слишком ровно.

Настолько ровно, что я сразу поняла: именно там скрывается самое важное.

— “И всего, что магия сочтет значимым”, — повторила я. — Какой удобный способ не произносить слово “желание”.

Он молчал.

Я вспыхнула.

— Невероятно.

— Я не хочу тебя этим пугать.

— А надо было раньше думать, прежде чем тащить меня под алтарь!

Его лицо стало жестче.

— Думаешь, я не думаю об этом каждый чертов день с той минуты?

Я замолчала.

Потому что вот сейчас это прозвучало не как отговорка.

Как признание.

Темное. Злое. Настоящее.

И от этого снова стало сложнее дышать.

— Хорошо, — сказала я тише. — Тогда скажите другое. Это можно хотя бы держать под контролем?

— Да.

— Как?

— Дистанция. Холодная голова. Отсутствие резких эмоциональных скачков.

Я уставилась на него.

— То есть вы предлагаете нам просто не чувствовать?

— Да.

— Гениально.

— Лучше, чем ничего.

— Для монастыря, может быть.

— Не начинай.

— А что? У вас прекрасно выходит изображать ледяную статую. Вам, наверное, легко.

На этот раз в его взгляде мелькнуло что-то такое, что я сразу поняла: зря.

Очень зря.

Он медленно подошел ближе.

Не быстро.

Но так, что каждый его шаг я почувствовала почти физически.

— Думаешь, легко? — спросил он негромко.

Я стояла на месте.

И это было ошибкой.

Большой.

Потому что, когда он остановился совсем рядом, воздух между нами уже не просто искрил — он будто сгорал.

Метка вспыхнула жаром.

Сразу.

Без предупреждения.

И вместе с жаром на меня обрушилось — его.

Не мысль.

Не образ.

Ощущение.

Тяжелое, сдержанное, почти жестокое желание притянуть меня ближе. Сорвать расстояние. Проверить, действительно ли я так же дрожу внутри, как делаю вид, будто злюсь. И рядом — ярость. На себя. На меня. На эту дверь. На метку. На мир, который вообще допустил такую связку.

Я ахнула и отшатнулась.

Он тоже резко замер.

Проклятье.

Мы оба это почувствовали.

Слишком ясно.

Слишком голо.

— Вот почему, — сказал он хрипло, — я и предлагаю дистанцию.

У меня горело лицо.

Горели уши.

Горело все.

— Да вы… — выдохнула я, не находя слов.

— Я — что?

— Невыносимый.

— Уже было.

— Хищник чертов.

На этот раз у него действительно дрогнули губы. Не в усмешке даже — в чем-то мрачнее, опаснее.

— И ты это тоже почувствовала.

Это не был вопрос.

Я схватила первую попавшуюся вещь со столика — кажется, книгу — и швырнула бы в него, если бы он не перехватил ее на лету.

— Не смейте так на меня смотреть.

— Как?

— Как будто вам это нравится!

— А тебе?

Тишина ударила сильнее крика.

Я ненавидела этот вопрос.

Ненавидела, что он вообще мог его задать.

Ненавидела, что не могу честно ответить “нет” так, чтобы самой себе поверить.

— Вы ранены, — сказала я сквозь зубы. — И, кажется, это ударило вам еще и в голову.

Он медленно положил книгу обратно.

— Хорошо. Будем считать так.

Бесит.

Просто чудовищно бесит эта его способность в нужный момент не спорить, а соглашаться так, что становится только хуже.

Я прошла мимо него к креслу и села, чтобы хоть как-то вернуть расстояние.

— Что еще скрывает метка? — спросила уже деловито. Почти. — Сны? Видения? Память?

Он остался стоять. Наверное, сидеть ране все-таки было хуже.

— Да. Возможны общие всплески. Особенно если рядом следы той, чья кровь изначально должна была стоять в союзе.

— Эвелины.

— Да.

— Значит, поэтому я вижу ее воспоминания?

— И не только ее. Иногда — то, что метка считает важными узлами всей цепи.

— Прекрасно. Значит, у меня в голове скоро будет хор мертвых невест.

— Не драматизируй.

— Я только начинаю!

Он вздохнул.

— Сегодня после полудня я покажу тебе кое-что.

Я замерла.

— Что?

— То, что касается метки.

— Где?

— Не в старом крыле. Пока нет.

— Уже лучше.

— Но только если ты перестанешь делать вид, что можешь вынести все одна.

Я подняла взгляд.

— А вы перестанете делать вид, что все обязаны выдерживать ваш тон?

— Нет.

— Как жаль.

— Я знаю.

Мы смотрели друг на друга секунду дольше, чем надо.

Потом раздался стук во внешнюю дверь.

Оба одновременно перевели взгляд туда.

— Милорд? — это был голос Рейнара. — Леди Арден просит встречи до завтрака.

Я вскинула брови.

— Какая настойчивость.

Кайден закрыл глаза на короткую секунду, будто мысленно проклинал весь этот дом вместе с его гостями.

— Скажи ей, что позже, — бросил он.

За дверью повисла пауза.

— Она сказала, что это касается Эвелины Марейн.

Мы замерли.

Мир как будто сделал один медленный, ледяной вдох.

Потом Кайден резко посмотрел на меня.

Я — на него.

И в следующий миг мы одновременно двинулись к двери.

Глава 17. Враг в ее спальне

К двери мы подошли одновременно.

Я — быстрее, потому что не хотела дать ему снова решить все за меня.

Он — тише, но с той самой холодной точностью, которая всегда означала: если понадобится, остановит одним движением.

— Не смейте, — сказала я, уже взявшись за ручку.

— Открывать без меня? — спокойно уточнил он.

— Запирать меня за спиной.

— Это зависит от того, что я услышу.

— Ненавижу вас.

— Позже.

Слово было сказано так, будто сейчас действительно не до этого.

Я распахнула дверь.

Рейнар стоял на пороге, как всегда прямой, сдержанный и неприятно собранный. Но в этот раз в его лице читалось нечто еще — раздражение. Тонкое. Глубоко спрятанное. И почти наверняка направленное на ту, кто осмелилась влезть в утренний порядок дома с именем Эвелины на губах.

— Леди Арден в малой голубой гостиной, — сказал он. — Одна.

— Какая неожиданная щедрость, — пробормотала я.

Кайден вышел первым.

— Ты со мной.

Я вскинула подбородок.

— Даже не думала оставаться.

Он не ответил, но, кажется, именно этого и ждал.

Мы шли по коридорам быстро. Дом еще только просыпался. Слуги двигались тише обычного, будто сам воздух уже успел передать им тревогу. У одной лестницы я заметила двух стражей, которых вчера не было. У окна — служанку, резко опустившую голову, когда мы прошли мимо. Все чувствовали: что-то сдвинулось.

Малая голубая гостиная оказалась почти нежной по меркам этого дома — светлые стены, серебристые панели, бледно-голубая обивка мебели, тонкие занавески, утренний свет. Но именно в этой мягкости сидящая у окна Селена выглядела еще чужероднее. Как кровь на кружеве.

Она обернулась, едва мы вошли.

И ее взгляд сразу нашел меня.

Не Кайдена.

Меня.

— Вы пришли оба, — сказала она.

— Ты сама выбрала имя, чтобы нас поднять, — холодно ответил Кайден. — Говори.

Селена медленно встала.

— Не здесь, — произнесла она. — Сначала пусть выйдут слуги.

В комнате и без того никого не было, кроме нас троих. Но Рейнар, стоявший у двери, молча прикрыл ее плотнее и остался снаружи.

— Теперь говори, — повторил Кайден.

Селена сложила руки перед собой. На ней было утреннее платье цвета темной сливы, не такое вызывающее, как вчерашнее, но не менее продуманное. Волосы убраны выше, открывая тонкую шею. И лицо — слишком спокойное.

Так выглядят женщины, которые заранее знают, какой удар нанесут.

— Эвелина писала не только вам, — сказала она, глядя на меня.

У меня по спине прошел лед.

Кайден не шелохнулся.

— Продолжай.

— В последние недели до свадьбы она вела записи. Не письма семье. Не заметки для себя. Скорее… дневник страха.

Я стиснула пальцы.

— И вы об этом знаете потому что?..

Селена перевела взгляд на меня.

— Потому что часть этих страниц она показывала мне сама.

Тишина вспыхнула в комнате.

Кайден сделал шаг вперед.

— Ты лжешь.

— Нет, — сказала она слишком быстро. — Иначе откуда бы я знала, что она боялась не только тебя?

Я почувствовала, как рядом со мной воздух стал тяжелее. Не магией даже — его яростью. Той самой, ледяной, сдержанной, страшной в своей тишине.

— Где страницы? — спросил он.

Селена не отвела взгляда.

— Не у меня.

— Тогда зачем пришла?

— Потому что они могут оказаться здесь.

— Где здесь? — резко спросила я.

Она посмотрела на меня и впервые с момента нашего знакомства в ее лице появилось нечто похожее на настоящее напряжение.

— В ее спальне.

Сердце ударило слишком сильно.

— В чьей?

— В вашей.

Нет.

На секунду я даже не поняла.

Потом поняла — и мир качнулся.

— Вы хотите сказать, — медленно произнесла я, — что кто-то спрятал записи Эвелины в моих покоях?

— Или уже нашел их раньше вас, — тихо сказала Селена.

Кайден повернулся ко мне так резко, что я сразу поняла: он пришел к той же мысли, что и я.

Записка у окна.

Новый клочок бумаги.

Кто-то, кто уже был в моих комнатах.

И не один раз.

— Когда вы это узнали? — спросил он Селену.

— Вчера ночью.

— Почему не сказала сразу?

Она усмехнулась.

— А вы бы поверили?

— Нет.

— Вот именно.

Меня уже трясло от раздражения.

— Хватит. Откуда конкретно вы знаете про спальню?

Селена на секунду опустила глаза. Не театрально. Почти против воли.

— Потому что однажды Эвелина сказала: если с ней что-то случится, то искать надо там, где она уже будет не одна.

Я замерла.

Не одна.

Моя спальня.

То есть спальня жены.

Жены после свадьбы.

Слова зазвенели в голове, складываясь в нечто мерзкое и ясное: Эвелина заранее предполагала, что после обряда окажется в покоях Вальтеров — и собиралась оставить там что-то для той, кем станет потом.

Для себя?

Для меня?

Для следующей женщины?

— И вы молчали об этом до сих пор? — тихо спросила я.

Селена встретила мой взгляд.

— Я не была уверена, что Эвелина успела.

— Или были уверены и ждали, когда это станет вам выгодно, — отрезал Кайден.

Она чуть склонила голову.

— Это уже ваш любимый стиль — приписывать мне все худшие мотивы?

— Обычно я еще стараюсь выбрать самые мягкие.

Если бы его голос стал холоднее, в комнате бы выступил лед.

Я подошла к двери первой.

— Идем.

— Подожди, — сказал он.

— Нет. Ни секунды. Если в моих покоях что-то есть, я хочу увидеть это сейчас.

— Ты туда не войдешь одна.

— А я и не собиралась.

Селена шагнула вслед за нами.

— Я тоже иду.

Я резко обернулась.

— Нет.

— Я знаю, где искать.

— Вы знаете слишком много для человека, который якобы просто пришел предупредить.

— И именно поэтому вам стоит…

— Нет, — отрезал Кайден. — Ты останешься здесь.

Селена вспыхнула.

— Ты не имеешь права…

— В моем доме — имею.

— Ваш дом уже давно не принадлежит только вам.

Молчание после этих слов было коротким, но убийственным.

Кайден не повысил голос.

Не двинулся.

Но даже у меня по коже пошел холод.

— Повтори, — сказал он.

Селена выдержала секунду. Две.

Потом медленно отвела взгляд.

— Идите, — произнесла тише. — Но если найдете записи, вы поймете, что я лгала меньше, чем вам хотелось бы.

Мы вышли, не ответив.

Я шла быстро, почти бегом. Кайден — рядом. Слишком близко. Тихо. Его присутствие сейчас было как клинок у плеча: острое, собранное, опасное. Но впервые я не хотела расстояния. Не потому что доверяла. Потому что мысль о том, что кто-то мог рыться в моей спальне, подбрасывать записки, искать Эвелину прямо в моих вещах, вызывала почти физическое отвращение.

— Ты думаешь, она сказала правду? — спросила я на ходу.

— Частично.

— А остальное?

— Остальное она всегда использует как оружие.

— Но если страницы там…

— Тогда кто-то уже был в твоих комнатах.

— Это я и без вас поняла.

Мы повернули в коридор моего крыла. У двери уже стояли двое стражей. Рейнар, опередив нас, ждал рядом.

— Никого не впускали, — сказал он сразу.

— Это ничего не значит, — бросила я.

Кайден кивнул ему на дверь.

— Внутрь только мы.

Он первым вошел в гостиную, быстро осмотрел пространство, потом спальню. Я шагнула следом.

Все выглядело как обычно.

Слишком обычно.

Кровать аккуратно застелена. Столик у окна. Кресло. Сундук. Ширма. Никаких следов взлома, беспорядка, борьбы.

Но в комнате уже было другое ощущение.

Теперь я смотрела на нее как на место, куда кто-то мог приходить, пока я спала. Пока меня не было. Пока я думала, что хотя бы спальня — мой единственный угол.

Кайден повернулся ко мне.

— Что здесь меняли в последние дни?

— Все и ничего. Сначала меня сюда перевели. Потом вещи привозили. Лисса раскладывала одежду. Я сама трогала секретер, ящики, шкатулку…

— Где хранишь письма?

Я указала на стол.

Он подошел, выдвинул ящик.

Письма были на месте.

Шкатулка — тоже.

Записка “не верь Кайдену” лежала там, где я ее спрятала.

Но Кайден не остановился. Он осматривал не вещи. Пространство.

Подошел к кровати. Провел ладонью по резной спинке. Затем резко опустился на колено и заглянул под нижний край.

— Здесь.

У меня сжалось сердце.

— Что?

Он просунул руку под деревянную раму и вытащил что-то тонкое, завернутое в ткань.

Я шагнула ближе.

Связка страниц.

Несколько листов, перевязанных бледно-голубой лентой — точно такой же, как лежала в шкатулке.

Эвелина.

— Не трогай, — сказал Кайден.

Я уже и так застыла.

Он осторожно развернул ткань.

На первой странице — почерк Эвелины.

Я увидела это сразу. И вместе с почерком накрыло ощущение чего-то слишком личного. Будто в комнату вошел чужой страх, давно ждавший, когда его наконец прочтут.

— Читай, — сказал Кайден.

— Вы читаете быстрее.

— Нет. Ты.

Странный выбор.

Но спорить я не стала.

Взяла верхний лист. Пальцы дрожали.

Там было написано:

Если эти страницы нашла не я, значит, мне не дали дожить до ночи после свадьбы.

Если их нашла та, кто спит в этой постели после меня, — ты уже в опасности.

Не верь тем, кто приходит с сочувствием.

Не верь тем, кто говорит, что хочет тебя спасти.

И особенно не верь женщине, которая улыбается слишком спокойно.

Я медленно подняла глаза.

У меня пересохло во рту.

— Селена.

Кайден молчал.

Я перевернула лист.

Следующая запись:

Сначала я думала, что боюсь только его. Потом поняла, что боюсь не того, кто смотрит в лицо, а тех, кто шепчет за спиной.

Он страшен, потому что может сломать.

Но они страшнее, потому что хотят, чтобы я сломалась сама.

У меня дрогнули пальцы.

Вот оно.

Вот почему все внутри меня дернулось еще в прошлый раз, когда я читала ее письмо.

Эвелина увидела это.

Разделила.

Поняла.

Кайден — опасность в лицо.

Остальные — яд в ухо.

Я перевернула еще страницу.

Селена говорит, что он не спасет.

Но, когда она произносит его имя, мне кажется, что она хочет не спасти меня, а забрать то, что считает своим.

Я не знаю, кому верить.

И хуже всего — мне кажется, что она знает о моем страхе больше, чем должна.

Я закрыла глаза на секунду.

Слишком многое сходилось.

Слишком четко.

— Продолжай, — тихо сказал Кайден.

Я открыла следующую страницу.

Если он все же приведет меня в этот дом, я попробую спрятать записи там, где они останутся после меня.

Если я исчезну, значит, кто-то спешил.

Если он сам найдет это — пусть знает: я не была такой глупой, как вы все думали.

На последней строке чернила размазались. Будто рука дрогнула.

Я смотрела на бумагу, и у меня внезапно защипало в глазах.

Не от жалости даже.

От ярости.

К тихой, испуганной, удобной Эвелине все относились как к жертве заранее. А она в одиночку пыталась оставить след, предупредить, понять, выстроить хоть какую-то защиту.

И, возможно, именно поэтому не дожила.

Я перевернула еще страницу.

Там было пусто.

Почти.

В самом низу, очень мелко, почти незаметно:

Если ты нашла это и все еще жива, ищи под молитвенником. Не в спальне. В старой комнате.

Старая комната.

Я уставилась на строчку.

— Что это значит?

— Ее прежняя спальня до свадьбы? — предположил Кайден.

— Или старая комната одной из тех женщин до нее.

Он перевел взгляд на меня.

— Возможно.

Я сжала лист.

— Надо идти туда сейчас.

— Нет.

Я резко вскинула голову.

— Что?!

— Не сейчас.

— Вы серьезно? После этого?

— Именно после этого.

— Да вы…

— Слушай!

В голосе хлестнуло сталью.

Я замолчала.

Не от страха даже.

От того, что он тоже был на пределе.

— В твоей спальне уже побывали, — сказал он глухо и резко. — Значит, тот, кто ищет эти записи, может следить и за следующей ниткой. Если мы сорвемся туда сейчас, мы просто приведем его за собой.

Я хотела спорить.

Правда хотела.

Но проклятье — он был прав.

Это бесило почти до дрожи.

— Тогда что делать? — спросила я сквозь зубы.

— Сделать вид, что ничего не нашли.

— А записи?

— Останутся у меня.

— Нет.

Он посмотрел прямо в глаза.

— Да.

— Нет. Ни за что. После всех ваших “я сам разберусь”?

— После того, что кто-то ползал у тебя под кроватью, — да.

— Я не отдам вам единственную прямую вещь от Эвелины.

— Тогда держи их при себе и жди, пока ночью придут снова.

Тишина.

Тяжелая. Злая.

Я ненавидела, когда его аргументы оказывались рациональнее моих.

— Хорошо, — выдохнула я наконец. — Но читаем все вместе. И дальше ищем вместе.

Он медленно кивнул.

— Да.

Просто да.

Без спора.

Это тоже почему-то задело.

Я сделала шаг к кровати и только сейчас заметила еще одну странность.

Подушка.

Чуть сдвинута.

Не сильно. Совсем немного.

Но я помнила, как оставляла ее утром.

И сейчас она лежала иначе.

Я похолодела.

— Кайден.

Он мгновенно повернулся.

— Что?

Я указала на постель.

— Кто-то был не только под кроватью.

Несколько секунд он смотрел молча.

Потом подошел, осторожно приподнял подушку — и из-под нее выпал тонкий серебряный шпилька для волос.

Не моя.

Слишком изящная. Слишком тонкая. С маленьким темным камнем на конце.

Женская.

У меня внутри все оборвалось.

— Это не мое.

— Вижу.

Он поднял шпильку.

И в тот момент, когда металл коснулся его пальцев, лицо Кайдена изменилось.

Очень слабо.

Но я увидела.

Узнал.

— Чье? — спросила я.

Он сжал шпильку в ладони.

— Селены.

В комнате стало слишком тихо.

Я почувствовала, как по позвоночнику медленно идет холод.

Женщина из прошлого.

Опасная.

Красивая.

Улыбающаяся слишком спокойно.

Она не просто говорила со мной.

Не просто давила на Эвелину.

Она была в моей спальне.

В моей постели.

Под моей подушкой оставила свой след.

Враг — не за стенами, не в тенях старого крыла, не только в короне.

Враг уже был в моей спальне.

Глава 18. Бал, где решается все

Шпилька лежала у него на ладони, как маленькое, изящное оскорбление.

Серебро. Темный камень. Тонкая работа. Совсем невинная вещь, если не знать, где именно ее нашли.

Под моей подушкой.

В моей спальне.

После всех улыбок, намеков и фраз, сказанных почти ласково.

У меня внутри медленно, очень чисто разгорался гнев.

Не истеричный. Не беспомощный.

Тот самый, от которого руки перестают дрожать.

— Она была здесь, — сказала я тихо.

Кайден сжал шпильку сильнее.

— Да.

— Когда?

— Не знаю.

— Вчера вечером? Ночью? Пока я была на чае? Пока меня переводили сюда?

— Не знаю, — повторил он жестче.

— Но вы узнали вещь.

Он поднял взгляд.

— Да.

— Значит, вы уверены.

— Да.

Слишком много коротких, твердых “да”.

Слишком мало кислорода в комнате.

Я отвернулась, сделала несколько шагов и остановилась у окна. За стеклом день стоял серый, тяжелый. Лес будто нависал над поместьем черной стеной. Все выглядело так, словно мир снаружи уже решил: сегодня будет плохой день.

— Она специально оставила ее, — сказала я.

— Да.

— Чтобы я нашла.

— Или чтобы нашел я.

Я резко повернулась.

— И что это должно значить?

Кайден опустил шпильку на стол рядом с записями Эвелины.

— Что она зашла слишком далеко и хочет, чтобы я это понял.

— Или хочет, чтобы я поняла, что она может дойти куда угодно.

— И это тоже.

Я скрестила руки на груди, чтобы не сорваться на что-нибудь глупое. Например, не выйти прямо сейчас к Селене и не вцепиться ей в лицо.

Хотя мысль была привлекательная.

Очень.

— Значит, она рылась под моей кроватью, оставила свою вещь под подушкой и при этом еще утром сидела в голубой гостиной с идеальной спиной и намеками о защите, — проговорила я. — Какая утонченная тварь.

На этот раз он не сделал замечания.

Не одернул.

Не сказал “осторожнее”.

Просто смотрел.

Слишком внимательно.

— Ты злишься правильно, — произнес он.

Я уставилась на него.

— Простите?

— Я сказал: ты злишься правильно.

— Это звучит почти как похвала.

— Не привыкай.

— Как жаль.

Он подошел к столу, собрал записи Эвелины в аккуратную стопку и перевязал той самой голубой лентой.

— Сегодня вечером будет бал.

Я замерла.

— Что?

— Не большой. Но достаточно публичный. Формально — прием в честь приезда гостей из столицы.

— Вы серьезно говорите мне об этом сейчас?

— Да.

— После того, как мы нашли у меня под подушкой шпильку вашей почти-невесты?

— Именно поэтому и сейчас.

Я медленно выдохнула.

Конечно.

Ну конечно.

Если этот дом и умел что-то идеально, так это подбрасывать новый уровень безумия, едва я успевала осмыслить предыдущий.

— И что, по-вашему, должно там решиться? — спросила я. — Кроме того, в каком углу мне лучше вежливо улыбаться вашей бывшей будущей жене?

— Очень многое, — сказал он. — После нападения, после приезда Селены и после того, как кто-то полез в твои комнаты, бал становится местом, где все будут смотреть не на музыку и танцы, а друг на друга.

— То есть ловушка.

— Да.

— Для кого?

— Для всех.

Потрясающе.

Я подошла к столу и оперлась ладонями о край.

— Тогда объясняйте все быстро. Кто там будет и чего они хотят.

Он кивнул.

— Люди короны хотят увидеть, насколько ты управляема.

— Уже плохая новость.

— Дом Арден хочет понять, насколько крепко закрепилась связь.

— Еще хуже.

— Селена хочет проверить, можно ли вытеснить тебя психологически раньше, чем придется действовать жестче.

— Какая женщина-мечта.

— А я хочу увидеть, кто именно нервничает сильнее, чем должен.

Я прищурилась.

— Потому что виновный себя выдаст?

— Потому что после нападения и шпильки слишком много людей начнут играть быстрее.

Это было логично.

И мерзко.

И опасно.

То есть, как обычно.

— И моя роль? — спросила я.

— Быть рядом со мной.

Я коротко, зло рассмеялась.

— Удивительно свежая идея.

— Не кривляйся.

— А вы перестаньте делать вид, что это не проблема.

— Это проблема. Но сейчас — полезная.

Я резко выпрямилась.

— Полезная?

— Да. Если кто-то думает, что между нами трещина, он пойдет в нее. Если увидит, что ты держишься рядом со мной не как жертва, а как хозяйка дома, он начнет ошибаться.

— Значит, вы хотите, чтобы я играла счастливую жену.

— Нет.

— А что тогда?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Жену, которую недооценили.

Это ударило странно.

Точнее, чем, наверное, должно было.

Потому что это было не унизительно. Не про маску бездушной куклы. Не про милую покорность.

Про силу.

Про угрозу.

Про то, что я уже не та фигура, которую они рассчитывали поставить на нужную клетку.

— И вы думаете, у меня получится? — спросила я тихо.

— Да.

— Почему?

Пауза длилась секунду.

Потом он сказал:

— Потому что ты уже пугаешь не тех людей.

У меня дернулся уголок рта.

Почти улыбка.

Почти.

— Это тоже похвала?

— Не привыкай, — повторил он.

— С вами невозможно.

— И все же ты справляешься.

Проклятье.

Даже сейчас.

Даже среди шпилек под подушкой, тайных записей и угроз.

Даже сейчас между нами умудрялось появляться это странное, опасное натяжение. Не нежность. Не доверие. Но уже не просто война.

Что-то хуже.

Потому что война честнее.

Я первой отвела взгляд.

— Хорошо. Бал. Что мне надеть?

Он чуть приподнял бровь.

— Спрашиваешь у меня?

— Не обольщайтесь. Я просто хочу знать, какого именно эффекта вы ждете от своей полезной проблемы.

На этот раз он все же позволил себе почти усмешку.

— Светлое.

— Чтобы выглядеть невиннее?

— Чтобы выделяться рядом с Селеной. Она придет в темном.

Я склонила голову.

— Вы и это знаете.

— Я слишком хорошо знаю, как она думает.

И снова этот укол.

Все еще глупый. Все еще лишний. Все еще неприятно живой.

Я тут же разозлилась на себя и потому сказала резче, чем собиралась:

— Тогда, может, сами и подберете мне платье? Раз уж вы так хорошо знаете, как выглядит война с женщиной, которая годами считала вас своим.

Он молчал.

Секунду.

Другую.

Потом очень спокойно произнес:

— Ты ревнуешь.

Я уставилась на него.

— Что?

— Ты ревнуешь.

— Вы с ума сошли от потери крови.

— Возможно. Но не в этом случае.

— Да вы…

— И тебя бесит, что я это вижу.

Щеки вспыхнули так резко, что я сама себя бы ударила.

— Меня бесит, что вы несете чушь в момент, когда нас пытаются убить!

— Одно не исключает другое.

— Невыносимый человек.

— Уже было.

— Самодовольный.

— Тоже.

— Хотите знать правду? Меня бесит не Селена. Меня бесит, что вы слишком привыкли ко всему этому. К ее играм. К намекам. К тому, что женщины вокруг вас почему-то должны меряться за право быть рядом!

Он вдруг шагнул ближе.

Не резко.

Но достаточно, чтобы голос пришлось чуть понизить почти автоматически.

— А тебе не все равно? — спросил он негромко.

Воздух снова сгустился.

Вот так всегда.

Один его шаг.

Один дурацки точный вопрос.

И комната тут же перестает быть просто комнатой.

— Нет, — ответила я раньше, чем успела спрятаться за сарказм.

Мы оба замерли.

Потому что это было честно.

Слишком.

Я резко закрыла глаза на секунду и выдохнула.

— В том смысле, — начала уже тише и жестче, — что если мне предстоит пережить этот бал и эту женщину, я хочу знать правила игры до конца.

Он смотрел долго.

Слишком долго.

Но все же кивнул.

— Хорошо. Тогда правило первое: если Селена подойдет слишком близко, ты не отходишь одна.

— Почему?

— Потому что она любит говорить вещи, которые бьют точнее, чем нож.

— Это я уже заметила.

— Правило второе: если кто-то попросит у тебя танец, ты сначала смотришь на меня.

— Это еще зачем?

— Потому что среди гостей будут не только безобидные идиоты.

— У вас прекрасный светский круг.

— Не спорю.

— И третье правило?

Он сделал еще полшага ближе.

Теперь между нами оставалось совсем мало.

Опасно мало.

Я уже могла различить тонкие тени усталости под его глазами, едва заметную жесткость в линии рта, ту особенную собранность, которая появлялась в нем, когда он был зол и спокоен одновременно.

— Третье правило, — сказал он тихо, — если станет по-настоящему страшно, ты не делаешь вид, что справишься одна.

Я вскинула подбородок.

— Вам нравится командовать именно этим.

— Мне не нравится потом вытаскивать тебя из того, куда ты сама полезла с гордой спиной.

— Какая трогательная забота.

— Какая необходимость.

Я почти фыркнула.

Почти.

Но вместо этого спросила:

— А вы? Какие у вас правила на этот вечер?

Он не отвел взгляда.

— Не убить никого раньше полуночи.

И, несмотря ни на что, я коротко рассмеялась.

Нервно.

Зло.

Но по-настоящему.

У него дрогнул уголок губ.

Вот и все.

Этого хватило, чтобы внутри снова кольнуло что-то не вовремя живое.

Ненавижу.

— Тогда постарайтесь, — сказала я. — Потому что мне бы хотелось хотя бы раз дожить до конца вашего светского мероприятия без новых трупов.

— Посмотрим.

В дверь постучали.

Голос Лиссы раздался осторожно:

— Леди? Мне велели начать готовить вас к вечеру.

Я отступила первой.

Правильно.

Иначе еще немного — и комната снова свернет не туда.

— Войдите, — сказала я.

Лисса вошла, увидела нас двоих, увидела расстояние между нами, увидела стол с перевязанными страницами и серебряной шпилькой Селены — и сразу сделала лицо человека, который ничего не заметил и замечать не собирается.

Умная девочка.

— Я пришлю платье через полчаса, — произнесла она.

— Какое? — спросила я, не глядя на Кайдена.

— Светлое, — ответил он раньше нее.

Я медленно повернула голову.

— Какое совпадение.

— Я последователен.

— Вы невыносимы.

— Это уже традиция.

Лисса явно не понимала, опасно ли ей дышать в этот момент, и потому просто застыла у двери.

Я махнула рукой.

— Иди, Лисса. И выбери самое красивое платье из тех, что выглядят достаточно мирно, чтобы у одной женщины испортилось настроение.

— Да, леди, — быстро сказала она и исчезла.

Когда дверь закрылась, я снова посмотрела на Кайдена.

— А теперь последнее. Что именно должно решиться на этом балу?

Он поднял со стола шпильку Селены.

Подержал между пальцами.

Потом так же спокойно ответил:

— Кто первым сделает ошибку.

— И вы надеетесь, что это будет не я?

— Нет. — Он перевел взгляд на меня. — Я надеюсь, что это будешь не ты одна.

Я поняла не сразу.

А когда поняла, по коже пошел холод.

Не я одна.

То есть сегодня будет не просто светская игра.

Сегодня кто-то выйдет на шаг вперед.

Откроется.

Ударит.

Или сорвется.

Бал, где решается все.

Да.

Теперь я это чувствовала уже почти физически.

Он ушел первым, забрав записи Эвелины и шпильку.

Я осталась одна в комнате, и только тогда позволила себе опуститься в кресло и закрыть лицо руками.

До вечера оставалось несколько часов.

Нужно было стать спокойной.

Собранной.

Красивой.

Опасной.

И ни в коем случае не дать Селене увидеть, как глубоко под кожу уже зашла эта проклятая игра.

Когда Лисса вернулась с платьем, я поняла, что Кайден не ошибся.

Оно было светлым.

Почти цвета лунного серебра.

С открытыми плечами, тонкой вышивкой по лифу и мягкими складками, спадающими до пола так, что ткань казалась текучей водой.

— Оно потрясающее, — выдохнула Лисса.

Я посмотрела на платье и вдруг очень ясно поняла:

сегодня вечером я не буду выглядеть жертвой.

Глава 19. Он впервые ревнует

Платье сидело на мне так, будто было сшито не на тело Эвелины, а на мое упрямство.

Лунное серебро мягко текло по фигуре, открытые плечи делали шею длиннее, а тонкая вышивка на лифе ловила свет так, что ткань почти светилась при движении. Лисса уложила волосы высоко, но не слишком строго, оставив несколько прядей у лица. На запястье метку удалось скрыть кружевной манжетой, хотя я все равно чувствовала ее — как горячую, живую линию под кожей.

— Вы… — Лисса замолчала, потом все же договорила: — Вы очень красивая, леди.

Я посмотрела на себя в зеркало.

Да.

Красивая.

Собранная.

Опасная — если не снаружи, то хотя бы изнутри.

Не жертва.

Именно это мне сейчас и было нужно.

— Спасибо, — сказала я.

Она явно не ожидала, но улыбнулась краем губ.

— Милорд уже внизу, — добавила она.

Конечно.

Я бы удивилась, если бы он позволил себе опоздать на вечер, от которого, по его же словам, зависит слишком многое.

Музыку я услышала еще до того, как дошла до лестницы. Не громкую, не бальную в привычном смысле, а камерную — струнный квартет где-то в малом зале. Дом Вальтер не умел быть теплым даже в празднике. Все здесь оставалось красивым и слегка зловещим.

Когда я вошла в зал, разговоры не смолкли полностью, но заметно качнулись. Несколько взглядов сразу скользнули ко мне. Женщины, мужчины, столичные гости, слуги у стен — все заметили.

Пусть.

Сегодня я и хотела, чтобы заметили.

Селена уже была здесь.

Разумеется.

Темное платье — почти черное, но с глубоким винным отливом. Волосы убраны выше, на губах спокойная, продуманная улыбка. Она стояла рядом с тем самым молодым красавцем из столицы и что-то говорила ему, но, когда увидела меня, замолчала на полуслове.

Вот так.

Хорошо.

Кайден стоял чуть в стороне, разговаривая с пожилым аристократом. Черный камзол, серебряная отделка, безупречная осанка. Ни один человек в зале не догадался бы по нему, что вчера его ударили ножом. Но я знала, куда смотреть. И потому заметила: плечо он все же бережет. Движения чуть экономнее. Челюсть напряжена сильнее обычного.

И, как назло, в тот момент, когда он увидел меня, его взгляд на секунду изменился.

Совсем чуть-чуть.

Но мне хватило.

Он скользнул по платью, по открытым плечам, по волосам, и в этой короткой паузе было нечто, от чего метка под кружевом чуть обожгла кожу.

Проклятье.

— Леди Вальтер, — тут же возник рядом молодой красавец, будто ждал, когда я появлюсь одна. — Вы затмили весь зал.

Я перевела на него взгляд.

Высокий, светловолосый, слишком гладкий, слишком обаятельный. Красивый той безопасной красотой, которая обычно быстро надоедает. Но сегодня он явно решил сыграть свою роль.

— Значит, зал был не слишком хорош, — сказала я мягко.

Он рассмеялся.

— Я — Адриан Лор. Мы не были представлены как следует.

— Теперь были.

— И все?

— А вы ждали большего?

Он чуть склонил голову.

— Я надеялся хотя бы на танец позже.

Вот и правило второе.

Я почти физически почувствовала, как в дальнем конце зала Кайден заметил, кто именно ко мне подошел.

Не взглядом даже.

Метка откликнулась легким, сухим жаром.

Интересно.

Очень.

— Посмотрим, — ответила я Адриану.

Его улыбка стала шире.

— Это уже почти обещание.

— Нет. Это почти вежливость.

Он снова рассмеялся, но не отступил. Наоборот, чуть развернулся так, будто хотел естественно занять место рядом со мной. Не нагло. Умно. По-светски. Ровно настолько, чтобы остальные заметили: он выбрал меня объектом внимания.

Я уже собиралась вежливо его осадить, когда рядом возник Кайден.

Беззвучно.

Как всегда.

— Лорд Лор, — произнес он спокойно. — Вы уже успели утомить мою жену или только начали?

Адриан моргнул, потом улыбнулся еще шире.

— Милорд. Я всего лишь восхищаюсь.

— Делайте это с безопасного расстояния.

Вот тут я едва удержала лицо.

Адриан, кажется, тоже. Но он был не дурак.

— Разумеется, — легко ответил он. — Я бы никогда не встал между супругами.

Кайден ничего не сказал.

Только перевел взгляд на меня.

Слишком коротко для остальных.

Слишком достаточно для меня.

И в этом взгляде, к моему огромному удивлению, мелькнуло нечто новое.

Резче обычного.

Темнее.

Не простоконтроль.

Не просто привычная готовность отсечь угрозу.

Ревность.

Господи.

Я поняла это почти с опозданием — и именно потому едва не улыбнулась.

Вот оно.

Он впервые ревнует.

Не впрямую. Не так, как сделал бы другой мужчина — грубо, заметно, пошло. Нет. У него это выражалось иначе: в опасно спокойном тоне, в чуть более резком выборе слов, в том, как он занял место рядом, не касаясь, но исключая чужую близость.

Адриан, конечно, тоже понял.

— Не стану мешать, — с безупречной вежливостью сказал он. — Но танец я все же попрошу позже, леди Вальтер.

— Посмотрим, — повторила я.

Он поклонился и ушел к компании у противоположной стены.

Я медленно повернула голову к Кайдену.

— “Безопасное расстояние”?

— Да.

— Как поэтично.

— Ты слишком легко допускаешь к себе тех, кого не знаешь.

— А вы слишком быстро решаете, кто мне подходит для разговора.

Он посмотрел на меня в упор.

— Разговора — возможно. Танца — нет.

Ох.

Вот это уже было почти неприлично приятно.

И именно поэтому я сразу выбрала самый правильный путь — разозлиться.

— Вы, кажется, забыли, что не владеете каждым моим шагом.

— Каждым — нет.

— Как жаль.

— Для тебя — да.

Я вскинула бровь.

— Вы сейчас ревнуете?

Он даже не моргнул.

— Я сейчас замечаю, как тебя оценивают люди, которым я бы не доверил даже чужую собаку.

— Какое тонкое уклонение.

— Какой прямой вопрос.

— Так и что, ответ будет?

Он слегка наклонился ко мне — ровно настолько, чтобы со стороны это выглядело как обычная близость супругов в разгар приема. Но я почувствовала все слишком отчетливо: запах дыма, тепло кожи, напряжение, которое он держал под железным контролем.

— Не играй с этим, — сказал он тихо.

И вот тут я почти рассмеялась.

Потому что да.

Значит, правда.

Он ревнует.

Первый раз.

И, похоже, не в восторге от того, что я это увидела.

— С чем именно? — спросила я так же тихо.

Он выпрямился.

— С людьми, которые подходят к тебе не ради танца.

— А ради чего?

— Ради проверки. Провокации. Вывода из равновесия.

— И вас, конечно, совершенно не задевает, как именно он на меня смотрел.

Кайден выдержал паузу.

Одну.

Короткую.

— Задевает, — сказал он наконец.

Сердце стукнуло где-то слишком высоко.

Черт.

Этого я не ожидала.

Вовсе.

Не уклонение. Не шутка. Не холодный маневр. Прямой ответ.

И от него вдруг стало жарко сильнее, чем от музыки, людей и света в зале.

— Вы сегодня пугающе честны, — пробормотала я.

— Ты тоже.

— Это была ошибка.

— Возможно.

Он уже собирался отойти, когда музыка изменилась. Струнные взяли более плавную мелодию, и несколько пар двинулись к центру зала.

Бал, где решается все.

Да.

Разумеется, именно теперь мир решил подарить еще и танцы.

— Милорд, — тут же появилась Селена, как будто ждала именно этого момента. — Вы подарите мне этот танец? В память о старых временах.

Я застыла.

Глупо.

Очень глупо.

Но застыла.

Кайден повернул голову к ней.

Его лицо стало почти непроницаемым.

И только я — кажется, только я — заметила крохотную тень усталости, мелькнувшую в его глазах. Не от просьбы даже. От самой формулировки. В память о старых временах.

Какой удобный удар.

Какой точный.

— Нет, — сказал он.

Просто.

Без паузы.

Без сожаления.

Без попытки смягчить.

Селена не ожидала.

Это было видно.

Всего секунду. Но ее хватило.

— Даже так? — тихо спросила она.

— Даже так.

Она улыбнулась.

Слишком спокойно для женщины, которой только что публично отказали.

— Как жаль. Видимо, некоторые вещи действительно меняются быстрее, чем я думала.

— Некоторые давно должны были измениться.

Теперь их разговор уже слышали все, кто стоял достаточно близко.

Не вслушивались — но слышали.

Именно поэтому Селена повернулась ко мне.

— В таком случае, может быть, ваша супруга примет приглашение одного из гостей? Бал без танца слишком печален.

И в ту же секунду, как по заказу, рядом снова материализовался Адриан Лор.

— Я был бы счастлив, — сказал он, явно понимая, что момент идеален.

Ах вот как.

Очень красиво.

Очень слаженно.

Я медленно посмотрела сначала на Селену, потом на Адриана, потом — на Кайдена.

У него не дрогнуло лицо.

Ни один мускул.

Но метка под манжетом обожгла кожу так резко, что я едва не вздрогнула.

Вот теперь — да.

Он действительно ревновал.

И, хуже того, злился на сам факт, что я сейчас вольна ответить как угодно.

Бал.

Ловушка.

Проверка.

Для всех.

— Леди Вальтер? — мягко напомнил Адриан.

Я смотрела на его протянутую руку.

Потом на Селену.

Потом снова на Кайдена.

И поняла: вот он, момент.

Не про танец.

Про то, кто именно сделает шаг и что этот шаг скажет всем остальным.

Если я откажу — это будет выглядеть как покорность мужу.

Если соглашусь — Селена получит трещину между нами прямо на глазах у всего зала.

Мне нужна была третья дорога.

Я улыбнулась.

И вложила пальцы не в руку Адриана.

В руку Кайдена.

Зал, кажется, на секунду действительно притих.

— Бал без танца действительно печален, — сказала я, не отрывая взгляда от его лица. — Но я начну с мужа. Так будет честнее.

Вот теперь он удивился.

Совсем чуть-чуть.

Но я увидела.

И, кажется, не только я.

Селена замерла.

Адриан очень вежливо отступил, хотя по его лицу было ясно: ход он оценил.

А Кайден смотрел на меня так, будто на секунду забыл, что мы вообще на людях.

— Вы же не откажете мне, милорд? — спросила я тихо.

Он медленно склонил голову.

— Нет.

И взял меня за руку.

Центр зала будто сам освободился.

Музыка текла мягко, спокойно, но я слышала в ней только собственный пульс. Потому что как только его ладонь легла мне на талию, а моя — на его плечо, все остальное почти исчезло.

Проклятая метка вспыхнула сразу.

Под кожей потянулось тепло.

Не боль. Не ожог.

Узнавание.

Мы двигались плавно. Слишком естественно для людей, которые, казалось бы, должны были танцевать вместе впервые. Но именно это и было страшно: мое тело помнило его лучше, чем следовало. Его рука держала уверенно, с той самой спокойной силой, которая всегда раздражала и… успокаивала одновременно.

Ненавижу.

— Это было хитро, — тихо сказал он.

— Что именно?

— Выбрать меня, когда хотела меня же наказать.

Я подняла взгляд.

— С чего вы взяли, что я хотела наказать?

— Потому что ты слишком довольна собой.

— А вы — нет?

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Немного.

Мы сделали поворот.

В зеркале на стене на секунду отразились вместе: черный и серебро, слишком близко, слишком красиво, слишком неправильно.

Селена стояла у колонны и смотрела.

Не моргая.

Адриан улыбался кому-то рядом, но тоже наблюдал.

Да.

Бал, где решается все.

Сейчас решалось нечто куда большее, чем танец.

— Вы ревновали, — сказала я тихо, пока музыка прикрывала слова.

Его пальцы на моей талии едва заметно сжались.

— Тебе обязательно это повторять?

— Значит, да.

— Значит, ты слишком наблюдательна.

— Какой удобный способ признаться.

Он посмотрел на меня в упор.

И в этот момент я снова увидела это — не холод, не маску, а мужчину, который слишком давно привык контролировать все, кроме тех вещей, что на самом деле имеют значение.

— Он смотрел на тебя так, будто уже примерял, — сказал он низко.

У меня сбилось дыхание.

— И вас это задело.

— Да.

Черт.

Черт.

Черт.

Слишком прямой. Слишком живой. Слишком близко.

— А вас? — спросил он спустя секунду. — Тебя задело, когда Селена попросила мой танец?

Вот тут уже я замолчала.

Ненадолго.

Но этого ему хватило.

— Понятно, — тихо сказал он.

— Не обольщайтесь.

— Поздно.

Я едва не наступила ему на ногу.

И, кажется, только это спасло меня от позорного румянца.

— Невыносимый человек.

— Уже было.

— Вы все время повторяете одни и те же слова.

— Потому что они все еще работают.

Проклятье.

Музыка пошла мягче.

Медленнее.

И вместе с ней замедлилось все остальное. Его рука. Наши шаги. Дыхание. Взгляд.

Опасная зона.

Очень.

Я почувствовала, как метка снова нагревается.

На этот раз не вспышкой.

Плавно.

И вместе с этим под кожу скользнуло его.

Не мысль. Не образ.

Теплая темная волна удовольствия от того, что я сейчас именно с ним. Что зал видит это. Что Селена видит. Что Адриан тоже.

Я резко вдохнула.

Кайден сразу понял.

Конечно.

Его взгляд потемнел.

— Что? — спросил он тихо.

— Метка, — выдохнула я. — Она опять…

Он не дал договорить. Чуть крепче притянул меня к себе — ровно настолько, чтобы со стороны это осталось красивым движением танца.

Но для меня это стало почти ударом.

Потому что вместе с близостью пришло новое.

На этот раз мое, кажется, тоже ушло к нему.

Сбившееся дыхание.

Жар.

И то, как отчаянно я пытаюсь не думать о том, насколько естественно мне сейчас в его руках.

Его взгляд стал совсем темным.

Ох.

Он почувствовал.

Тоже.

— Нам нужно остановиться, — сказал он.

— Да.

Но мы не остановились.

Еще несколько тактов.

Еще один поворот.

Еще один вдох.

Как будто оба были недостаточно умны, чтобы прекратить сразу.

Когда музыка наконец закончилась, его рука задержалась на моей талии на долю секунды дольше, чем должна была.

Этой доли хватило, чтобы я чуть не потеряла остатки самообладания.

Мы разошлись слишком быстро.

Слишком правильно.

Слишком поздно.

Зал зааплодировал — вежливо, сдержанно, но искренне. Кому-то наш танец явно понравился как зрелище. Кому-то — как знак. Кому-то — как источник новых слухов.

Селена улыбалась.

Но глаза у нее были ледяные.

Адриан склонил голову с таким видом, будто признавал красивую игру.

Именно в этот момент молодой слуга с серебряным подносом приблизился слишком близко к нам с Кайденом.

Слишком.

Я заметила это раньше, чем осознала.

Поднос качнулся.

Кайден резко развернулся.

И в следующую секунду я увидела блеск металла под складкой салфетки.

Нож.

Короткий.

Тонкий.

Спрятанный.

Слуга выбросил руку вперед.

Все произошло одновременно.

Я ахнула.

Кайден перехватил запястье нападавшего.

Поднос полетел на пол с оглушительным звоном.

Гости закричали.

Музыка оборвалась.

Стража рванулась с мест.

Но слуга оказался быстрее, чем обычный человек должен был быть. Он вывернулся, второй рукой выхватил что-то еще — темное, стеклянное — и метнул не в Кайдена.

В меня.

Я даже не успела понять, что это.

Только увидела, как Кайден толкает меня вниз.

Пол ударил в колени.

Над ухом разбилось стекло.

Резкий запах горечи и сладости одновременно.

Яд.

Кто-то закричал.

Кайден уже прижал меня к себе, закрывая от возможного второго удара.

И в этот миг, сквозь хаос, крики и топот стражи, я поймала один единственный взгляд.

Селена.

Она стояла неподвижно.

Слишком неподвижно.

И смотрела не на меня.

На нападавшего.

Как человек, который узнал в происходящем больше, чем хотел показать.

Глава 20. Сделка с чудовищем

Запах яда въелся в воздух мгновенно.

Горький. Сладкий. Тошнотворный.

Я лежала на полу, прижатая к груди Кайдена, и несколько секунд вообще не понимала, что произошло. Только слышала — звон осколков, крики, топот сапог, чей-то сдавленный вскрик, глухой удар тела о стену.

Потом мир начал возвращаться кусками.

Моя щека — у его плеча.

Его рука — поперек моей спины.

Чужой хаос вокруг.

И собственное сердце, которое колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

— Ты цела? — голос Кайдена прозвучал прямо над ухом.

Я открыла рот, но сразу не смогла ответить.

Он слегка отстранился, взял меня за подбородок, заставляя посмотреть на него. Его глаза были темнее ночи. Не просто злые — смертельно собранные.

— Ты цела?

— Да, — выдохнула я наконец. — Кажется… да.

Только после этого он отпустил подбородок.

Но не меня.

Он все еще держал меня так, будто любое движение в зале могло оказаться новой угрозой.

Я подняла голову.

Стража уже скрутила нападавшего. Тот самый слуга теперь лежал лицом вниз, один из охранников прижимал его коленом к полу, второй выкручивал руку с ножом. На губах у мужчины выступила пена. Лицо серело прямо на глазах.

— Он умирает, — сказала я.

— Да, — холодно отозвался Кайден.

— Он отравил себя?

— Скорее всего, капсула под языком.

Проклятье.

Профессионально.

Чисто.

Без шанса допросить живым.

Я резко оглянулась туда, где стояла Селена.

Она уже больше не была неподвижной. Подошла ближе к пожилому аристократу, что-то говорила ему вполголоса, но лицо у нее осталось слишком собранным. Слишком безупречным. И именно в этой безупречности было что-то неправильное.

Она знала.

Я не могла этого доказать.

Но чувствовала.

Кайден поднялся первым и потянул меня за собой. Я встала, ноги дрогнули, и он тут же поддержал под локоть.

— Я могу стоять сама, — процедила я.

— Конечно, — сказал он. — Потом.

Гости вокруг отступали, сбиваясь в испуганные группы. Музыканты замерли у стены, прижимая инструменты к груди. Агнес стояла прямо, как клинок, и смотрела на умирающего слугу так, будто уже вырезала в голове десяток выводов.

— Всем оставаться в зале, — произнес Кайден негромко.

Но этого хватило, чтобы никто даже не дернулся к выходу.

Вот она — его власть.

В разгар хаоса.

Под угрозой.

После покушения.

Он не кричал. Не рвал пространство магией. Просто сказал — и люди остановились.

Меня пробрала дрожь.

Не от страха даже.

От того, насколько естественно это выглядело.

Рейнар подошел уже через секунду.

— Южный выход перекрыт. Людей проверяют. Этого, — он коротко посмотрел на слугу, — не спасти.

— Обыскать его немедленно. Все карманы, швы, обувь, зубы. И проверить, кто допустил его в зал, — отрезал Кайден.

— Уже.

Я посмотрела на мертвенно бледное лицо нападавшего.

— Он целился не в вас.

Кайден перевел взгляд на меня.

— Вижу.

— Значит, кто-то уже понял, что удар через меня лучше.

— Я тоже это понимаю.

Слишком тихо.

Слишком опасно.

В этот момент к нам приблизилась Селена.

И я сразу выпрямилась сильнее.

— Вы не ранены? — спросила она, обращаясь ко мне, но глядя на Кайдена.

— Какая трогательная забота, — сказала я холодно.

Ее взгляд наконец пришел ко мне.

— Я спрашиваю всерьез.

— А я отвечаю как умею.

Кайден резко сказал:

— Не сейчас, Селена.

Она повернулась к нему.

— Думаешь, я не вижу, что это было подготовлено?

— Думаю, ты видишь ровно столько, сколько считаешь выгодным показать.

Удар попал.

На секунду ее лицо стало жестче.

— Ты всерьез хочешь обвинить меня в этом?

— Я всерьез хочу, чтобы ты молчала, пока я не задал нужные вопросы.

Ох.

Воздух в зале снова натянулся.

Я почти физически ощущала: еще немного, и между ними полетят уже не слова.

Селена склонила голову.

— Тогда задавай.

— Позже.

— Как удобно.

Кайден сделал шаг к ней.

Совсем маленький.

Но я почувствовала, как стража по периметру напряглась.

— Нет, — сказал он тихо. — Удобно было оставить свою шпильку под подушкой моей жены и думать, что я не замечу.

Вот теперь действительно замолчал весь зал.

Даже те, кто не слышал подробностей, поняли по тону: произошло нечто куда глубже обычной светской вражды.

Селена побледнела.

Не сильно.

Но достаточно.

— Ты бредишь от раны, — произнесла она ровно.

— Возможно. Но шпилька от этого не перестала быть твоей.

Я смотрела на нее и не могла отвести взгляд.

Потому что вот сейчас, впервые, ее идеальная уверенность дрогнула по-настоящему.

— Я не заходила в ее спальню, — сказала она.

— Лжешь, — отрезала я.

Ее глаза метнулись ко мне.

— Осторожнее, леди Вальтер.

— Или что? Еще одну шпильку подбросите? Или на этот раз сразу яд?

Пожилой аристократ нервно вмешался:

— Милорд, миледи, возможно, не стоит…

— Стоит, — одновременно сказали мы с Кайденом.

На секунду мне даже захотелось усмехнуться.

Почти.

Если бы не дрожь в коленях после покушения.

Кайден повернулся к Рейнару.

— Проводи гостей в западную гостиную. Никто не покидает дом до моего разрешения.

— Вы не имеете права! — вспыхнул молодой красавец Адриан.

— Имею, — спокойно сказал Кайден. — В моем доме только что пытались убить мою жену.

Тишина.

Вот так.

Мою жену.

На этот раз в словах не было ни игры, ни красивого жеста для зала.

Только голый, ледяной факт.

И у меня от него снова что-то странно дернулось под ребрами.

Проклятье.

Рейнар уже начал уводить гостей. Агнес бросила на меня короткий, почти одобрительный взгляд — если от нее вообще можно было получить что-то подобное — и вышла одной из первых. Адриан задержался, явно желая что-то сказать, но, встретившись глазами с Кайденом, передумал. Селена пошла последней. У самой двери обернулась.

— Это еще не конец, — тихо произнесла она.

— Для тебя — возможно, ближе, чем кажется, — ответил Кайден.

Она улыбнулась.

И вышла.

Когда зал опустел, я медленно выдохнула.

Только теперь руки начали дрожать по-настоящему.

Оркестрантов вывели. Слуги собирали осколки, стараясь не смотреть на мертвого у стены. Запах яда пока не выветрился, и от него мутило.

— Тебе надо сесть, — сказал Кайден.

— Не надо мной командовать.

— Поздно.

— Ненавижу…

Он взял меня за плечи.

Крепко.

Не больно.

Но так, что я замолчала.

— Дыши, — сказал он тихо.

Я смотрела на него и вдруг поняла: если сейчас не зацепиться за что-то простое, я действительно сорвусь. В крик, в дрожь, в глупые слезы — во что угодно.

Поэтому вдохнула.

Раз.

Еще.

И только потом процедила:

— Ненавижу, когда вы правы.

— Это уже полезная ненависть.

— Да вы…

Но договорить не вышло.

Потому что вместе с дыханием вернулась метка. Жарко. Осторо. И с ней — его состояние. Я почувствовала, как под внешним спокойствием у него внутри все натянуто до предела. Боль в боку. Ярость. Желание немедленно догнать Селену, вывернуть ей глотку правдой и кровью. И, поверх всего, почти болезненную тревогу за меня, от которой у меня самой заледенели ладони.

Я резко отвела взгляд.

Он понял.

Сразу.

— Опять? — спросил негромко.

Я кивнула.

— Да.

— Что именно?

— Не сейчас.

— Эвелина.

— Я сказала, не сейчас.

На этот раз он не надавил.

Только убрал руки с плеч.

И это почему-то тоже задело.

Глупо.

Очень.

— Нужно поговорить, — сказала я после паузы.

— Нужно.

— Не здесь.

— Да.

Он повернулся к Рейнару, который как раз заканчивал распоряжаться телом нападавшего.

— Западное крыло закрыть. Никого не выпускать. Лорда Лора и старика из совета не отпускать от стражи ни на шаг. За Селеной — отдельное наблюдение.

— Уже поставил, — сказал Рейнар.

— И еще. Проверь всех слуг, кто был в зале последние три часа.

— Сделаю.

Кайден кивнул и, не глядя на меня, произнес:

— Идем.

Мы поднялись не в мои покои и не в его. Он привел меня в кабинет у старой библиотеки — тот самый, где мы уже говорили раньше. Закрыл дверь. Подошел к камину. Потом резко оперся рукой о каминную полку и на секунду прикрыл глаза.

Вот.

Рана.

Все-таки давала о себе знать сильнее, чем он показывал.

— Сядьте, — сказала я.

Он даже не повернулся.

— Нет.

— Это не просьба.

— Ты слишком быстро учишься плохому.

— А вы слишком быстро истекаете кровью стоя.

Он тихо выдохнул. Что-то среднее между раздражением и утомленным смешком. Но все же сел в кресло у стола.

Я осталась стоять.

— Начнем с главного, — сказала я. — Селена знала про мои комнаты. Или догадалась. Или сама в них была. Покушение произошло сразу после танца. Нападавший целился в меня. И она, когда все началось, смотрела не на меня — на него.

— Я заметил, — сказал Кайден.

— Значит, она знала, кто это.

— Или узнала в последний момент.

— Вы в это верите?

Он поднял взгляд.

— Нет.

Я стиснула пальцы.

— Тогда почему она все еще в доме?

— Потому что я хочу понять, кого она прикрывает.

— А если это она сама?

— Тогда она ошиблась, оставшись.

Тихо.

Но у меня от этой фразы кожа покрылась мурашками.

Я медленно подошла к столу.

— Вы хотите использовать меня как приманку.

Он не отвел глаз.

— Да.

Вот так.

Опять честно.

Опять слишком прямо.

Меня это взбесило.

И одновременно… успокоило? Нет. Неправильное слово. Скорее лишило возможности тратить силы на догадки.

— Какая же вы мразь, — сказала я ровно.

— Возможно.

— Не “возможно”. Точно.

— Возможно и то, что это сработает.

— За мой счет.

— За наш.

Я усмехнулась без радости.

— Какая щедрость. Мы теперь вместе под ударом — это должно меня согреть?

Он встал.

Медленно.

Слишком медленно, чтобы не выдать боль.

Но все же встал.

— Думаешь, я не понимаю, что делаю? — спросил он тихо. — Думаешь, мне мало того, что уже произошло? Думаешь, я не видел, как эта скотина метнула яд в тебя?

Воздух в комнате сгустился.

Не магией — яростью.

И в ней снова была не только злость.

Страх.

Поздний. Запоздалый. Почти яростный оттого, что вообще появился.

Я почувствовала его слишком отчетливо через метку и невольно сделала вдох резче.

Он заметил.

И тут же заставил себя замкнуться сильнее.

— Тогда зачем? — спросила я. — Зачем продолжать?

— Потому что, если мы сейчас просто спрячем тебя, они перегруппируются и ударят снова. Тише. Чище. Умнее.

— А если мы продолжим играть — ударят быстрее.

— Да.

— Потрясающий выбор.

— Другого нет.

Вот в этом и была вся его правда.

Он не говорил, что все под контролем. Не обещал, что спасет. Не строил красивых иллюзий.

Просто ставил передо мной грязный выбор из двух плохих вариантов.

И, как назло, я понимала, что он прав.

— Что за сделка? — спросила я вдруг.

Он чуть нахмурился.

— Сейчас?

— Да, сейчас. Вы все время даете мне обрывки. Брак как ключ. Женщина как условие. Вальтеры что-то хранят. Корона хочет что-то открыть. Селена лезет в это с двух сторон. А я — “не та, кем должна была быть”. Хватит. Я хочу знать, во что меня вообще втянули.

Он долго молчал.

Потом подошел к столу, открыл нижний ящик и достал тонкий кожаный футляр. Внутри оказался старый пергамент — не письмо, не карта, а что-то среднее. Края потемнели от времени, по поверхности тянулись выцветшие символы и печати.

Он положил его передо мной.

— Это копия. Не оригинал. Но сути достаточно.

Я наклонилась ближе.

Почерк был старый, угловатый. Я не понимала половины слов, но имена различала сразу: Вальтер. Марейн. Корона.

— Читайте, — сказал он.

Я пробежалась глазами по строкам.

И сердце начало биться все медленнее.

Потому что смысл проступал даже сквозь древний язык.

Союз крови.

Открытие врат.

Сдерживание силы.

Род-хранитель.

Род-ключ.

Жена как связующая сторона обряда.

Я подняла голову.

— Нет.

— Да.

— Это не сделка. Это…

— Ритуальный договор, закрепленный политикой.

— Это торговля женщинами.

— Да.

— Это безумие.

— Да.

— И вы все это время знали.

— Да.

Я отвернулась, потому что если бы продолжила смотреть на него, то или ударила бы, или сделала что-то еще хуже.

— Вы чудовище, — сказала уже тихо.

Он не стал спорить.

И именно это на секунду сломало мою злость сильнее любого оправдания.

Если бы он начал оправдываться — было бы проще. Чище. Понятнее.

А так передо мной стоял мужчина, который знал, насколько все это мерзко, и все равно жил внутри этого.

И по какой-то проклятой причине это делало его не легче ненавидеть, а труднее.

— Тогда вот моя сделка с чудовищем, — сказала я, медленно поворачиваясь обратно.

Он поднял глаза.

Я подошла ближе к столу и уперлась ладонями в дерево.

— Вы перестаете скрывать от меня все, что касается этой истории. Все. Без “позже”, без “не сейчас”, без ваших красивых ледяных манер. Я не инструмент. Не ключ. Не ваша пешка. Если меня хотят использовать — я имею право знать, для чего.

Он молчал.

Я продолжила:

— А я, в ответ, не делаю глупостей в одиночку. Не бегу одна в старое крыло. Не читаю важные находки за вашей спиной. Не играю против вас просто из злости, если это реально ставит меня под удар.

Пауза.

Очень долгая.

Я уже почти решила, что он откажет. Скажет что-нибудь про невозможность, про опасность, про то, что я не понимаю.

Но Кайден вдруг произнес:

— И еще.

Я замерла.

— Что?

— Если чувствуешь через метку что-то, что может быть важным, ты говоришь сразу.

Ох.

Мы оба поняли, о чем именно речь.

Не только о боли.

Не только о гневе.

Обо всем.

Я медленно выдохнула.

— И вы — тоже.

Он чуть склонил голову.

— Хорошо.

Вот так.

Просто.

Без красивых слов.

И именно поэтому это прозвучало настоящей сделкой.

Не брачной.

Не древней.

Нашей.

Грязной, вынужденной, опасной — но хотя бы честной в своей форме.

— И последнее, — сказала я.

— Что?

Я посмотрела ему прямо в лицо.

— Если вы еще раз используете меня как приманку, не предупредив, я действительно вас возненавижу так, как вы пока даже не представляете.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то странное.

Усталое.

Темное.

Почти нежное — если бы не было таким тяжелым.

— Боюсь, я уже начинаю представлять, — тихо сказал он.

Метка вспыхнула.

И вместе с ней я почувствовала — его.

Не боль.

Не злость.

Что-то глухое, упрямое и слишком человеческое.

Вину.

Черт.

Я резко отвела взгляд.

Потому что это было хуже всего.

Гораздо хуже ревности.

Гораздо хуже желания.

Потому что вину к такому человеку я не хотела чувствовать совсем.

В дверь коротко постучали.

Голос Рейнара прозвучал ровно:

— Милорд. У Селены Арден в комнате нашли сожженную салфетку с запахом того же яда.

Мы оба замерли.

Вот и все.

Сделка с чудовищем заключена.

И первый ход после нее уже сделан.

Глава 21. Голоса прошлого

В комнате стало так тихо, будто даже огонь в камине перестал трещать.

Я медленно перевела взгляд на дверь.

Сожженная салфетка.

С запахом того же яда.

У Селены.

Не “рядом”. Не “где-то в коридоре”. Не “нашли похожее у слуги”.

У нее в комнате.

Кайден не двинулся сразу.

Только его лицо стало еще жестче, почти неподвижным. В такие моменты я уже понимала: именно сейчас он опаснее всего. Не когда кричит, не когда приказывает. Когда замирает на секунду дольше, чем должен.

— Она одна? — спросил он.

— Да, милорд, — ответил Рейнар за дверью. — И говорит, что это подбросили.

Я коротко, зло усмехнулась.

— Конечно.

Кайден посмотрел на меня.

— Останься здесь.

— Нет.

— Эвелина.

— Нет.

— Это не просьба.

— А у меня не согласие.

Он сделал вдох, будто уже собирался рявкнуть. Но вместо этого только очень тихо выдохнул через нос.

— Тогда не лезь вперед.

— Если вы не будете снова скрывать самое важное — договорились.

Он открыл дверь.

Рейнар стоял в коридоре, как всегда прямой и сухой, но в глазах уже читалось то особое напряжение, которое появляется, когда дом дышит на полтона быстрее обычного.

— Где именно нашли? — спросил Кайден.

— В камине ее гостиной. Почти догорела. Но ткань и запах совпали.

— Кто нашел?

— Горничная, которая пришла сменить свечи. Селена уже знает.

— Прекрасно, — пробормотала я. — Значит, сейчас там либо театр, либо скандал. Или все сразу.

Рейнар коротко взглянул на меня, и в этом взгляде было что-то вроде мрачного согласия.

— Идем, — сказал Кайден.

Мы прошли через два коридора в гостевое крыло. У двери Селены уже стояли двое стражей. Один лакей бледнел у стены, как человек, который жалеет, что вообще сегодня проснулся. Внутри слышался женский голос — спокойный, но слишком звонкий для настоящего спокойствия.

Когда мы вошли, Селена стояла у камина.

В темном домашнем платье, без вечернего блеска и бальной маски, она выглядела даже опаснее. Волосы частично распущены. Лицо бледное, но идеально собранное. На столике у окна стоял недопитый бокал вина. У каминной решетки на серебряном подносе лежали щипцы, кусочки обугленной ткани и крошечный фарфоровый флакон с отбитым краем.

Запах был все тот же.

Горько-сладкий.

Тошнотворный.

— Как мило, — сказала Селена, увидев нас. — Ты пришел со своей женой. Чтобы мы все вместе поиграли в допрос?

— Где ты это взяла? — спросил Кайден.

Она склонила голову.

— Если бы я знала, откуда в моей комнате появился яд, неужели стояла бы здесь без ответа?

— Да, — сказала я.

Селена перевела на меня взгляд.

— Вы сегодня удивительно дерзки для женщины, в которую только что пытались попасть отравой.

— А вы удивительно спокойны для женщины, у которой только что нашли ту же отраву в камине.

Уголок ее губ дрогнул.

— Яд был почти сожжен. Если бы хотела скрыть — скрыла бы.

— Или наоборот хотели, чтобы нашли не слишком поздно, — спокойно сказал Кайден.

Она посмотрела на него в упор.

— И вы тоже так думаете?

— Я думаю, что улики, которые лежат слишком удобно, редко бывают случайными.

Вот.

Даже он не торопился хватать ее за горло.

Потому что все это действительно могло быть подброшено.

Могло.

Только вот легче от этого не становилось.

Я подошла ближе к камину.

На подносе лежал почти догоревший кусок салфетки — хорошая ткань, с тонкой серебряной вышивкой по краю. Не простая кухонная вещь. Что-то из бального обслуживания. И запах яда действительно еще держался.

— Флакон чей? — спросила я.

Селена пожала плечом.

— Не мой.

— Конечно.

— Вы очень любите это слово.

— Когда сталкиваюсь с вами — да.

Кайден не дал продолжить.

— Кто входил в комнату до обнаружения?

Рейнар ответил сразу:

— Горничная утром. Двое слуг днем — приносили горячую воду и меняли дрова. После бала — только Селена и ее камеристка.

— Где камеристка? — спросил он.

— Под охраной.

Селена резко повернулась.

— Это уже слишком.

— Нет, — сказал Кайден. — Слишком было тогда, когда ты полезла в спальню моей жены.

Повисла тишина.

Она не стала отрицать сразу.

И я заметила это.

Проклятье, заметила.

Слишком маленькая пауза.

Слишком человеческая.

Потом Селена выпрямилась еще сильнее.

— У вас нет доказательств.

— Шпилька.

— Можно украсть любую шпильку.

— Можно. Но не всякая женщина настолько самоуверенна, чтобы оставлять именно свою.

Селена смотрела на него так, будто хотела ударить. Или поцеловать. Или убить за то, что он видит ее слишком хорошо.

Неприятное наблюдение.

Очень.

— Значит, вы оба уже решили, что это я? — спросила она.

Я скрестила руки на груди.

— Я решила, что вы либо играете слишком грязно, либо кто-то играет вами.

Она перевела взгляд на меня.

И тут впервые за все время в ее лице мелькнуло нечто живое.

Не маска.

Не расчет.

Раздражение, в котором была примесь уважения.

— Вы не так глупы, как должны были быть, — сказала она.

— А вы не так безупречны, как хотите казаться.

Кайден сделал шаг к камину и взял щипцами обгоревший край ткани. Поднес к свету. Потом вдруг повернул ко мне.

— Чувствуешь что-нибудь?

Я моргнула.

— Что?

— Через метку. От этого. Или от комнаты.

Странный вопрос.

Но я сразу поняла, почему он его задает. После всех видений, после следов Эвелины, после вспышек чужой памяти метка иногда и правда отзывалась не только на него.

Я подошла ближе.

Запах бил в нос. Комната казалась слишком теплой. Селена наблюдала молча.

Я сосредоточилась. Не на ткани. На себе. На коже. На том тонком подземном течении, которое теперь жило между мной, Эвелиной, домом, старой сделкой и этим мужчиной рядом.

Сначала ничего.

Потом — короткий, почти болезненный укол в висках.

И вспышка.

Женский смех.

Не Селены. Другой. Тише.

Руки у камина. Чьи-то пальцы рвут ткань. Торопливо. Зло.

Потом голос. Женский. Шепотом.

— Нет, не сюда… он слишком быстро почувствует…

Я резко открыла глаза.

Камень пола под ногами качнулся.

Кайден уже держал меня за локоть.

— Что?

— Здесь была женщина, — выдохнула я. — Не Селена… кажется. Или… нет, не знаю. Но кто-то рвал ткань у камина и шептал, что вы слишком быстро почувствуете.

Все замолчали.

Селена первой нарушила тишину:

— Как удобно.

Я повернула голову к ней.

— Что именно?

— Видения, которые невозможно проверить.

— У вас есть вариант лучше?

— Да. Не делать из себя оракула.

Я бы ответила жестче, но в этот момент что-то еще дернулось в памяти.

Тонкая нить.

Едва заметная.

Тот женский голос… я его уже слышала.

Не в реальности.

В одном из всплесков через метку.

Где-то рядом с Эвелиной.

Не Селена.

Кто-то еще.

— Здесь была не вы, — сказала я медленно. — Но вы знаете, кто.

Ее лицо на секунду застыло.

Опять эта микропаузa.

Опять.

— Нет, — сказала она.

— Ложь, — отрезал Кайден.

Селена вспыхнула.

— Я не обязана отчитываться перед вами за каждый слух, который доносится в этих стенах!

— Тогда начни хотя бы за вещи, которые находят в твоих комнатах, — сказал он холодно.

Я смотрела на нее и вдруг очень ясно поняла: Селена сейчас не лжет полностью. Она действительно не подбрасывала это сама. Но знает больше. Намного больше. И скрывает уже не только из злого умысла. Отчасти — потому что сама запуталась, насколько далеко все зашло.

Интересно.

Очень.

— Камеристку сюда, — сказал Кайден.

Рейнар коротко кивнул и вышел.

Селена медленно села в кресло у окна, будто решила: раз спектакль уже начался, она хотя бы сыграет свою часть красиво.

— Если вы собираетесь обвинить мою служанку, то это будет жалко даже для вас, — произнесла она.

— Жалко было бы думать, что в твоем окружении никто не работает не только на тебя, — ответил он.

Она улыбнулась.

Тонко.

— Значит, вы тоже начали понимать, как это устроено.

— Я всегда понимал.

— Нет. — Ее взгляд стал жестче. — Вы всегда думали, что контролируете.

Вот эта фраза задела и его.

Я почувствовала сразу.

Через метку по коже пошла сухая волна раздражения. Глубокого. Точного. И еще — опасное желание заткнуть ее одним словом, взглядом, чем угодно.

Он сдержался.

Разумеется.

— А ты всегда думала, что умеешь ждать, — сказал он. — Но приехала слишком рано.

Тишина.

Укол.

Попал.

Я почти увидела, как между ними на секунду проступила старая история — не любовная даже, а сложнее. Долгая. Слишком завязанная на ожидании, долге, контроле и том, кто кого считал своим ходом в большой игре.

Ревность моя от этого никуда не делась.

Вот дрянь.

В дверь постучали, и Рейнар ввел молодую женщину лет двадцати пяти в темно-синем платье камеристки. Бледная, сжатыми губами, руки дрожат слишком сильно даже для обычного страха.

— Имя, — сказал Кайден.

— Илия, милорд.

— В комнате что-то жгли?

— Я… только свечи меняла. И угли. Больше ничего.

— Лжешь, — спокойно сказал он.

Женщина задохнулась, будто от удара.

Селена резко встала.

— Прекрати.

Он даже не посмотрел на нее.

— Кто велел тебе сжечь ткань?

— Никто!

— Кто дал яд?

— Я не…

Кайден шагнул ближе.

Илия попятилась.

Я почувствовала через метку ту самую опасную тяжесть, которая появляется в нем перед давлением — не магическим даже, а личным. Он умел задавливать одним присутствием. И сейчас не стеснялся это использовать.

— Последний раз, — сказал он тихо. — Кто?

Илия задрожала так, что у нее стукнули зубы.

Потом, к моему полному изумлению, резко выпрямилась и посмотрела не на него.

На Селену.

— Простите, миледи.

И выхватила из рукава тонкую иглу.

Я даже не сразу поняла, зачем.

А потом увидела, как она всаживает ее себе под подбородок.

Крик застрял у меня в горле.

Кайден рванулся, но поздно.

Илия рухнула на пол.

Все произошло за секунду.

Слишком быстро.

Слишком отработанно.

Я смотрела на тело и чувствовала, как меня начинает мутить.

Вторая.

Второй человек, убивший себя до допроса.

Значит, это сеть.

Не импровизация.

Не паника.

Система.

— Вот вам и ответ, — глухо сказала Селена.

Ее голос звучал странно.

Не торжествующе.

Не напуганно.

Зло.

Очень зло.

Кайден резко повернулся к ней.

— Ты знала?

— Нет.

— Лжешь.

— Нет! — впервые сорвалась она. — Я знала, что за мной следят. Что кто-то играет через моих людей. Но я не знала, что так глубоко.

Вот теперь — да.

Вот теперь это было настоящее.

Без маски.

И от этой внезапной правды у меня по коже пошел холод.

Потому что если сеть проходила и через Селену, и через слуг, и через спальни, и через яд в зале, то все было куда хуже, чем просто ее личная игра против меня.

Кайден медленно выдохнул.

Отступил на шаг от тела.

— Рейнар. Запереть все крыло. Илию — к лекарю, хотя поздно. Комнату опечатать.

— Да, милорд.

— И никого не выпускать из дома.

— Уже никто не выйдет.

Селена опустилась обратно в кресло, как будто из нее резко вынули стержень. Всего на секунду. Потом снова собралась.

Но я уже видела.

Испугалась и она.

По-настоящему.

— Кто такая Илия? — спросила я.

— Дочь обедневшего вассала Арденов, — ответила Селена глухо. — Я взяла ее год назад. Она была предана.

— Или казалась такой, — сказал Кайден.

Она вскинула голову.

— Да. Как и половина людей в этом доме, видимо.

Мы все замолчали.

И в этой тишине я вдруг почувствовала кое-что еще.

Не через метку.

Через себя.

Словно где-то на самой границе слуха кто-то прошептал.

Очень тихо.

Женский голос.

Не здесь.

Не в комнате.

Внутри.

Под молитвенником…

Я резко подняла голову.

Старая комната.

Запись Эвелины.

Под молитвенником.

Голоса прошлого.

Не образ. Не сон. Почти чистая подсказка.

Я встретилась взглядом с Кайденом.

Кажется, он сразу понял, что что-то случилось.

— Что? — спросил он тихо.

Я перевела взгляд на Селену, на тело Илии, на Рейнара у двери.

Нет.

Не здесь.

Не при них.

— Потом, — сказала так же тихо.

Он прищурился. Ему это не понравилось.

Но он кивнул.

И тут я окончательно поняла: внутри этой новой, мерзкой, опасной сделки с чудовищем мы уже начали говорить на полутонах, понятных только нам двоим.

Это тоже было опасно.

Очень.

Когда мы вышли из комнаты Селены, меня все еще трясло.

Тело Илии, шепот, яд, шпилька, подпольная сеть, записки Эвелины, старая комната — все это сливалось в один густой, душный узел.

Кайден остановил меня в пустом коридоре.

— Сейчас.

— Что?

— Ты сказала “потом”. Сейчас.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла и посмотрела прямо на него.

— Я слышала голос.

Он не перебил.

— Не видение. Не картинку. Голос. Женский. Сказал: “Под молитвенником”.

Его лицо стало жестче.

— Старая комната.

— Да.

— Уверена?

— Так же, как в том, что вы снова сейчас попытаетесь запретить мне идти.

— Не сейчас, — сказал он.

Я заморгала.

— Что?

— Я сказал: не сейчас — не значит никогда. Сегодня ночью мы пойдем туда вместе.

Вот теперь я действительно замолчала.

Он смотрел в упор.

— Но до ночи ты делаешь только три вещи: отдыхаешь, ешь и молчишь об этом даже во сне.

Я фыркнула.

— Вы невыносимо верны себе.

— Зато ты все еще жива.

Я уже открыла рот для колкости, но не успела.

Потому что метка вспыхнула неожиданно резко.

Так, что я согнулась пополам.

Боль полоснула под кожей, как огонь.

Не моя.

Его.

Сильная. В боку. Глубже, чем раньше.

Я вскинула голову.

Кайден уже сжал челюсть, но лицо выдало его прежде, чем он успел скрыть.

— Вы идиот, — прошипела я.

— Вероятно.

— У вас снова пошла рана.

— Не здесь.

— Да мне плевать где!

Я шагнула к нему, не думая, и схватила за рукав.

И только потом поняла, насколько близко мы снова оказались.

Слишком.

Опасно.

Его взгляд метнулся к моей руке на его плече, потом к лицу.

Метка под манжетом горела.

И вместе с болью я почувствовала еще одно — его темное, почти отчаянное облегчение от моего прикосновения.

Черт.

Я отдернула руку, будто обожглась.

Он тоже сразу выпрямился сильнее. Натянул на лицо холод.

Слишком поздно.

Я уже почувствовала.

Голоса прошлого вели нас в старую комнату.

А метка вела куда-то еще.

И оба пути становились все опаснее.

Глава 22. Наследник крови

Я не помнила, как дошла до своих покоев.

Точнее, покои теперь были уже не совсем моими. Смежными. Через дверь. Через слишком тонкую границу. Через слишком живую метку, которая не давала забыть ни о ране Кайдена, ни о том, как резко меня накрывает чужой болью и чужими вспышками.

Лисса что-то говорила, когда встретила меня в коридоре. Наверное, спрашивала, все ли в порядке. Наверное, побледнела, увидев мое лицо. Наверное, хотела помочь.

Я почти ничего не слышала.

В голове было только:

Под молитвенником.

Старая комната.

Сегодня ночью.

И еще одно.

То, как под моими пальцами, в тот короткий момент, когда я схватила Кайдена за рукав, метка словно вздохнула. Как будто близость к нему была для нее не угрозой, а возвращением в нужное место.

Ненавижу.

Когда за Лиссой закрылась дверь, я наконец позволила себе сесть на край кровати и уставиться в пол.

Наследник крови.

Странная фраза сама всплыла в голове.

Неизвестно откуда.

Не слово в слово, а как ощущение смысла. Как будто за всем этим безумием — женами, ключами, сделками, спальнями, старыми комнатами — стояло еще что-то. Кто-то. Не просто “связь”. Не просто “открытие”. Не просто “кровь, подходящая по роду”.

Наследование.

Передача.

Продолжение чего-то очень старого.

Я подняла голову к зеркалу.

— Если ты еще здесь, Эвелина, — тихо сказала я отражению, — то скажи уже нормально, что именно им от нас нужно.

Метка под манжетом отозвалась слабым уколом.

Потом сильнее.

Я замерла.

Нет.

Только не сейчас.

Но было поздно.

Видение обрушилось без предупреждения.

Не комната. Не сон. Почти память.

Высокий зал под каменным сводом.

Свечи.

Черный круг на полу, рассеченный знаком, который я уже видела в храме.

Мужские голоса — низкие, глухие.

Женщина в белом стоит внутри круга. Ее лица не видно. Руки дрожат.

Другой мужчина — в темном, высокий, слишком знакомая осанка. Не Кайден. Но из той же крови.

Кто-то произносит:

— Без наследника кровь не удержит проход.

Потом другой голос:

— Тогда пусть род-ключ рождает, пока хватает силы.

Я рванулась обратно так резко, что едва не упала с кровати.

Дыхание сбилось.

Ладони стали ледяными.

— Нет, — выдохнула я. — Нет…

Вот оно.

Не просто жена.

Не просто ключ.

Наследник крови.

Им нужен не только сам союз. Не только открытие или удержание чего-то через жену из линии Марейн.

Им нужен ребенок.

Или право на него.

Или сам факт продолжения той линии в нужной связке.

Меня затошнило.

Резко.

Я встала и подошла к окну, распахнула створку шире, чтобы впустить холодный воздух. Ветер ударил в лицо, но легче не стало.

Потому что если это правда — а видение ощущалось слишком правдиво, чтобы просто отмахнуться — то все становилось еще хуже, чем я думала.

Жены здесь были не просто расходным материалом для ритуала.

Они были сосудами продолжения.

Матерями чего-то, чего сами могли не пережить.

Проклятая сделка уходила глубже и грязнее, чем все слова Кайдена до сих пор описывали.

Он знал?

Вопрос вспыхнул мгновенно.

Конечно, знал.

Или хотя бы догадывался.

Потому и говорил о “крови”, “союзе”, “сделке”, но ни разу не дошел до самого страшного.

Либо потому что не хотел пугать.

Либо потому что сам не мог произнести это вслух.

Либо потому что тогда бы я возненавидела его окончательно.

Я резко сжала пальцы на раме окна.

Слишком поздно.

Если это правда, ненависть уже почти готова.

Стук в наружную дверь заставил меня вздрогнуть.

— Войдите, — сказала сухо.

Это был не Кайден.

Рейнар.

Как всегда.

— Леди.

— Что еще?

Он посмотрел внимательно, как будто сразу увидел, что я снова не в том состоянии, в каком полагается быть благовоспитанной хозяйке дома.

— Милорд спрашивает, поужинаете ли вы.

Я нервно рассмеялась.

— Это он так заботится или проверяет, не умерла ли я от ваших семейных традиций?

— Вероятно, и то и другое.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас пошутили?

— Нет, леди.

Но уголок его рта едва заметно дрогнул.

Невозможно.

Просто невозможно.

Этот дом окончательно сошел с ума, если даже Рейнар начал напоминать человека.

— Передайте милорду, что я поужинаю, — сказала я. — И что после хочу говорить с ним без свидетелей.

— Передам.

Он уже собирался уйти, когда я окликнула:

— Рейнар.

Он остановился.

— Да, леди?

Я помедлила.

Потом спросила все-таки прямо:

— Вы знали, зачем именно нужны жены из рода Марейн?

Его лицо не изменилось.

Вообще.

Но тишина после вопроса стала такой плотной, что ответа мне почти уже не требовалось.

— Я знал достаточно, — произнес он наконец.

— Это значит “да”.

— Это значит, что некоторые знания хуже проклятия, если их дать не вовремя.

— У вас все в этом доме любят решать, что для меня вовремя.

Он выдержал мой взгляд.

— Иначе вы бы уже сбежали.

Я подошла на шаг ближе.

— А вы думаете, это плохо?

Рейнар ответил не сразу.

И оттого ответ прозвучал тяжелее:

— Думаю, это было бы бесполезно.

Он ушел прежде, чем я успела спросить что-то еще.

Я осталась у окна с чувством, что стены сдвигаются.

Бесполезно.

Сбежать — бесполезно.

Узнать правду — поздно.

Оставаться — опасно.

Любая дверь в этом доме вела к разным формам клетки.

К ужину я спустилась уже собранной.

Не спокойной.

Не мягкой.

Собранной.

Лисса принесла простое темное платье, и я не спорила. Не было сил на платья, украшения, войну за внешний вид. Война внутри была куда важнее.

Кайден ждал в малой столовой один.

На столе стояли только два прибора, теплый свет свечей и графин с водой. Без гостей, без игр, без взглядов со стороны. Почти обычный ужин.

Почти.

Он поднял голову, когда я вошла.

И сразу понял: что-то случилось.

— Что? — спросил без приветствия.

Я села напротив.

— У меня тоже есть условие к нашей сделке.

Он не шевельнулся.

— Говори.

— Вы перестаете выбирать, какие части правды для меня “слишком”.

Пауза.

— Что ты увидела?

Конечно.

Слишком быстро.

Слишком прямо.

Я почти усмехнулась.

— Значит, догадываетесь.

Он медленно поставил бокал.

— Что именно ты увидела?

Я смотрела прямо на него.

— “Без наследника кровь не удержит проход”, — произнесла медленно. — “Пусть род-ключ рождает, пока хватает силы”.

Вилка в его руке остановилась.

Совсем.

Вот оно.

Вот ответ.

Он знал.

Не все, может быть. Не детали. Но достаточно.

— Значит, да, — сказала я тихо. — Вот до какой глубины вы собирались меня не посвящать.

Кайден очень медленно положил вилку.

Поднял взгляд.

Лицо стало страшно спокойным.

— Я не собирался доводить до этого.

— До чего именно? До того, чтобы я сама узнала, что для вашей прекрасной сделки я нужна еще и как будущая мать нужной крови?

— Эвелина.

— Не надо!

Я сама не заметила, как вскочила.

Стул заскрипел по полу.

— Не надо сейчас этим тоном, будто вы хотите меня успокоить. Не надо вашим голосом, вашим лицом, вашей чертовой выдержкой делать вид, что это можно как-то нормально пережевать и положить между хлебом и сыром на ужине!

Он тоже поднялся.

Слишком медленно для человека, которому не больно.

Но поднялся.

— Я и не делаю вид, что это нормально.

— Тогда почему молчали?!

— Потому что не собирался позволять им дойти до этой стадии.

Я рассмеялась.

Резко.

Почти безумно.

— Им? Вы все еще говорите “им”, как будто сами не стоите по колено в этой сделке!

Он шагнул ко мне.

— Я стою в ней, чтобы не дать ей добраться до тебя дальше.

— Слишком поздно!

Слова ударили в комнату, и вместе с ними ударила метка.

Жар пронзил руку.

И в ту же секунду я почувствовала его — не как раньше, не кусками.

Целиком.

Боль в боку.

Ярость на договор, на корону, на этот дом, на самого себя.

Страх.

Настоящий. Живой. Почти звериный. Не за власть. Не за тайны. За меня.

И что-то еще — темное, сдерживаемое, почти мучительное — его собственное нежелание даже прикасаться к мысли о ребенке в рамках этой сделки. Отвращение. Гнев. И в глубине — крошечная, едва допустимая тень другой мысли, настолько запрещенной, что он давил ее мгновенно, еще до формы.

Я выдохнула резко.

Слишком много.

Слишком.

Он застыл.

Понял, что я почувствовала больше обычного.

— Черт, — тихо сказал он.

— Да, — прошептала я.

Мы стояли посреди комнаты и смотрели друг на друга, как будто только что разодрали последнюю завесу между собой.

Потому что это уже было не “я догадываюсь”.

Не “мне кажется”.

Не “он, наверное, чувствует”.

Я знала.

Он не хотел этого.

Так же.

Так же сильно.

И именно это почему-то ломало ярость хуже всего.

— Сядь, — сказал он тихо.

— Нет.

— Ты сейчас упадешь.

— Пусть.

Он подошел ближе.

Я должна была отступить.

Правда.

Но не смогла.

Потому что после того, что почувствовала через метку, пространство между нами стало не просто близостью. Оно стало почти обнажением.

Без права врать.

— Я не собирался позволять кому-либо сделать из тебя сосуд для этой дряни, — произнес он очень тихо. — Слышишь? Никому. Ни короне. Ни Арденам. Ни собственному дому, если придется.

Я смотрела на него и понимала: вот это — правда. Чистая. Темная. Яростная. Но правда.

— Тогда почему вообще женились? — спросила уже без крика. Почти устало.

Его лицо изменилось.

Не сильно.

Но в глазах проступило то, что я уже начинала узнавать слишком хорошо: чувство вины, которое он не считал своим правом, но носил все равно.

— Потому что, — сказал он глухо, — если бы не я, тебя бы отдали тому, кто принял бы это условие спокойно.

Тишина.

Проклятье.

Вот так он и побеждал.

Не уговорами.

Не давлением.

Правдой, от которой нельзя отмахнуться без остатка.

Потому что если представить на его месте человека, которому действительно все равно, во что превратится жена-ключ… то да. Да, я бы уже, возможно, была не в этом доме, а в куда худшем месте.

— Ненавижу, когда вы говорите вещи, после которых сложно оставаться только злой, — выдохнула я.

Уголок его рта дрогнул.

Не в улыбке.

Почти в боли.

— Поверь, мне это тоже не нравится.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

— Хорошо. Тогда моя часть сделки меняется.

Он ждал.

— Вы больше не решаете за меня, что именно слишком страшно знать. Даже если думаете, что защищаете.

— Хорошо.

— И еще. Если эта тема… — Я сглотнула. — Если речь снова зайдет о наследнике крови, вы говорите мне сразу. Кто, когда, зачем, от кого исходит угроза. Все.

— Хорошо.

Слишком быстро.

Слишком легко.

Я почти не поверила.

— Вот так просто?

Он выдержал мой взгляд.

— Нет. Не просто. Но да.

Мы оба замолчали.

Свечи горели ровно. В комнате было тихо. За окнами ветер тер ветки о стекло, и этот звук почему-то казался единственным нормальным во всем происходящем.

— И еще одно, — сказала я.

— Да?

Я посмотрела прямо ему в лицо.

— Если вы хоть на секунду решите, что можете пожертвовать мной “ради большего”, я уйду от вас раньше, чем вы успеете объяснить, почему это было необходимо.

Он не отвел глаз.

— Не решу.

— Не клянитесь тем, чего не можете гарантировать.

— Я не клянусь. Я предупреждаю.

У меня невольно дернулся уголок губ.

— Надо же. Кажется, я начинаю плохо на вас влиять.

— Ты уже.

Вот теперь почти улыбка.

Почти.

И от нее снова стало опасно тепло внутри.

Нет.

Не сейчас.

Только не после разговора про наследников, сделки и проклятые роды.

Я села обратно за стол.

— Хорошо. Едим. Потом идем в старую комнату. И, пожалуйста, без новых слуг с ножами хотя бы до полуночи.

Он тоже сел.

— Постараюсь.

— Какая надежность.

— С тобой иначе не работает.

Мы ели молча.

Но молчание уже было другим.

Тяжелым, да.

Опасным, да.

Но не глухим.

Потому что теперь между нами было еще одно знание, которое нельзя было развидеть.

Метка не просто связывала тела и ритуал.

Она показывала, где у каждого из нас проходит настоящая граница ужаса.

И сегодня я увидела одну из его.

После ужина мы почти одновременно поднялись.

Внутренне уже настроенные на ночь.

На старую комнату.

На молитвенник.

На голоса прошлого, которые вели нас все глубже.

И именно в этот момент, когда я уже потянулась к свече на столе, метка снова вспыхнула.

На этот раз — не болью.

Не жаром.

Холодом.

Ледяным, мгновенным.

И вместе с ним пришло чужое ощущение.

Не Кайдена.

Не Эвелины.

Другого.

Мужского.

Очень далекого.

И в голове прозвучало чужое слово:

Наследник.

Я резко подняла голову.

Кайден уже смотрел на меня.

— Что?

Я дышала слишком быстро.

— Кажется… — выговорила я, — мы не первые, кто нас сейчас слушает.

Глава 23. Когда он спасает

Слово все еще звенело в голове.

Наследник.

Чужое. Мужское. Ледяное.

Не мысль. Не звук в комнате. Не мое воображение.

Метка впустила кого-то еще.

И это было хуже любого ножа.

Я стояла посреди малой столовой, чувствуя, как от запястья вверх расползается холод. Не жар, к которому я уже почти начала привыкать. Именно холод — чужой, разумный, наблюдающий.

Кайден поднялся мгновенно.

— Что ты почувствовала?

— Не вас, — выдохнула я. — И не Эвелину.

— Кого?

— Не знаю. Мужчину. Далеко. Очень далеко. И одно слово.

Он подошел ближе.

Слишком резко для человека с раной, но сейчас, кажется, забыл и о боли, и о теле.

— Какое слово?

Я сглотнула.

— “Наследник”.

Его лицо стало таким неподвижным, что мне на секунду показалось: он вообще перестал дышать.

Потом очень тихо:

— Черт.

Вот и весь ответ.

И этого хватило, чтобы внутри все оборвалось еще сильнее.

— Вы знаете, что это значит.

Не вопрос.

Прямое обвинение.

Он смотрел на меня несколько секунд, будто решал, лгать или нет. Но мы оба уже слишком далеко зашли для лжи.

— Это значит, — сказал он глухо, — что в цепи есть еще один носитель крови Вальтер. Старший.

Я замерла.

— Старший?

— Да.

— Кто?

Он не ответил сразу.

И это молчание уже стало привычным настолько, что я почти успела разозлиться, когда он все-таки произнес:

— Мой брат.

Мир качнулся.

— У вас есть брат?

— Было бы удобнее, если бы нет.

— Не смейте сейчас шутить.

— Я не шучу.

Я уставилась на него.

Брат.

Старший.

Носитель крови.

Чужой голос в голове.

И никто, разумеется, не считал нужным сообщить мне об этом раньше.

— Почему я узнаю о вашем брате только сейчас?

— Потому что он не должен был участвовать.

— А теперь участвует?

— Если ты его услышала — да.

Тишина обрушилась на комнату.

У меня в голове слишком быстро начали сцепляться куски.

Старый договор.

Наследник.

Носитель крови.

Дом, который “помнит”.

Жены, которые не переживали попытки.

Кровь Вальтеров.

Брат, о котором мне не говорили.

— Где он? — спросила я.

— Не знаю точно.

— Невероятно. У вас вообще есть хоть один родственник, о котором вы знаете точно?

На этот раз он пропустил колкость мимо.

— Если это он, значит, близко к границе старой сети. Не физически к дому. К ритуалу.

— Что это вообще значит?

— Это значит, что старый контур снова оживает быстрее, чем должен.

— И ваш брат в нем застрял?

Он провел рукой по лицу.

— Возможно.

— “Возможно” опять.

— Потому что я не видел его много лет.

Я замолчала.

Много лет.

Это прозвучало уже не как просто семейная тайна.

Как разлом.

— Что с ним случилось?

Вопрос вырвался мягче, чем я хотела.

Кайден опустил взгляд на стол, где еще стояли бокалы после ужина. Свет свечей скользнул по жесткой линии его скулы, по темным ресницам, по тени усталости, которая сейчас проступила сильнее обычного.

— Он был первым, кого готовили под продолжение договора, — сказал он. — Еще до меня.

У меня по спине прошел холод.

— То есть… как это?

— Как наследника дома Вальтер, который должен был удержать связку после смерти отца.

— И?

Он поднял глаза.

— И он отказался.

Вот так.

Одно слово.

Но за ним явно стояло слишком многое.

— Что значит “отказался”?

— То и значит. Он ушел. Разорвал часть кровной печати. Исчез.

— И вы позволили?

— Мне было шестнадцать.

Я осеклась.

Он смотрел спокойно.

Но за этим спокойствием уже чувствовалось старое, глубокое. Не сегодняшняя злость. Не рана. Не Селена. Что-то куда древнее в нем самом.

— Простите, — сказала я тихо.

Он чуть качнул головой.

— Не за что.

— Есть за что. Я… не знала.

— Именно.

Опять этот проклятый круг.

Я не знаю — потому что он не говорит. Он не говорит — потому что слишком давно привык молчать обо всем, что болит глубже приказов и сделок.

Ненавижу это.

И понимаю все яснее.

Что тоже бесит.

— Значит, если это ваш брат, — сказала я, возвращаясь к главному, — то он как-то включился в метку через старую кровь.

— Да.

— И сказал только одно слово.

— Да.

— “Наследник”.

Он кивнул.

Потом очень тихо добавил:

— Значит, он знает, что они снова пытаются это запустить.

Я стиснула пальцы.

— “Они” — это кто теперь? Корона? Ардены? Дом Марейн? Ваш прекрасный призрачный брат? Кто вообще в этой проклятой истории хоть раз был не “они”?

Уголок его рта дернулся — не в улыбке. Скорее в горечи.

— Хороший вопрос.

— И?

— И чем дальше, тем меньше мне нравится ответ.

Я прошлась по комнате, потому что сидеть больше не могла. Слишком много. Брат. Старший наследник. Контур. Слово в голове. И впереди — старая комната, куда мы все еще собирались идти ночью.

— Он опасен? — спросила я, не оборачиваясь.

Пауза.

— Да.

Я резко повернулась.

— Для нас?

— Для всех.

— Потому что носитель крови?

— Потому что он знает, что именно нужно сломать, чтобы цепь пошла не по тому пути.

— А вы?

Он выдержал мой взгляд.

— А я знаю, что именно нужно удержать.

Вот в этом и была вся их семья, да?

Один ушел и разорвал.

Другой остался и держит.

И между ними — поколения женщин, которых вели к алтарю как часть “необходимости”.

— Замечательно, — сказала я. — Просто прекрасная наследственность.

— Не спорю.

— А ваш брат знает про меня?

— Если ты услышала его — скорее всего, да.

— А я, видимо, должна чувствовать себя польщенной.

— Лучше чувствуй себя осторожной.

— О, как же вы мне помогли этой фразой.

В дверь коротко постучали.

Мы оба повернули головы.

— Милорд, — голос Рейнара. — Все готово.

Старая комната.

Время пришло.

Я почувствовала, как внутри все снова собирается в тугой узел.

Кайден подошел ко мне ближе.

Не вплотную. Но достаточно, чтобы я ощутила привычное темное тепло его присутствия. После разговора о брате оно ощущалось иначе. Уже не только как он сам. Как часть целой, испорченной, опасной линии мужчин, внутри которой он почему-то единственный хотя бы пытается не дать мне утонуть окончательно.

— Мы идем быстро, — сказал он тихо. — Без споров. Без отхода в сторону. Что бы ты ни увидела.

— Вы сейчас слишком уверенно предполагаете, что там будет что-то, на что я захочу реагировать.

— Я слишком хорошо знаю старые комнаты.

— И это должно меня успокоить?

— Нет.

— Прекрасно.

Он чуть наклонился ближе.

— Но когда станет страшно, не дергайся от меня.

И вот это прозвучало так, что внутри сразу стало теснее.

Не приказ.

Не угроза.

Не самоуверенное “я справлюсь”.

Почти просьба.

Очень мрачная. Очень его.

— Вы плохо просите, — сказала я тише.

— Я вообще не умею.

— Это заметно.

Но я кивнула.

И он это понял.

Когда мы вышли в коридор, там уже ждали Рейнар и двое стражей. Ни одного лишнего звука. Ни одного случайного слуги. Дом тоже как будто знал: сейчас происходит нечто, чему лучше не иметь свидетелей.

Мы пошли в старое крыло не через общую галерею, а по узкому ходу за библиотекой. Каменные ступени вниз, потом снова вверх, сырой воздух, редкие лампы на стенах. Здесь все было старше. Грубее. Дом словно сбрасывал свежую кожу и показывал древний скелет.

— Молитвенник в чьей комнате? — спросила я вполголоса.

— Первой жены, — ответил Кайден.

Я похолодела.

— Той самой?

— Да.

— Почему Эвелина знала о нем?

— Потому что, вероятно, кто-то из женщин до нее успел оставить след. Записи могли переходить дальше.

Вот.

Голоса прошлого.

Не просто память дома.

Женщины действительно пытались разговаривать друг с другом через время. Прятали следы. Подсказывали. Тянули нить дальше.

И от этого было больно почти так же, как страшно.

Потому что это значило: они знали, что не выберутся.

И все равно пытались помочь следующей.

Мы остановились у узкой двери без украшений. Не той большой, из северной галереи, а почти служебной. Но за ней воздух был тяжелее.

Я почувствовала это сразу.

Как будто по ту сторону ждало не помещение, а сгусток старой, плотной боли.

Кайден вставил ключ.

Обернулся ко мне.

— Последний шанс остаться.

— Нет.

— Я обязан был предложить.

— А я обязана отказаться.

Рейнар тихо фыркнул за спиной. Или мне показалось.

Замок щелкнул.

Дверь открылась.

Комната встретила нас холодом.

Не физическим даже. Другим.

Старой пылью. Запахом воска, ткани и чего-то церковного. Молитвенного. Здесь все сохранили почти нетронутым: узкая кровать с высоким изголовьем, темное зеркало, письменный стол, небольшой шкаф, кресло у камина. На стене — выцветший гобелен. На столике в углу — икона местного божества или святой, рядом несколько толстых свечей и деревянный молитвенник в темной обложке.

Под ним.

Конечно.

Я шагнула вперед, но Кайден перехватил меня за запястье.

— Сначала я.

— Если вы еще раз так сделаете, у меня окончательно выработается привычка бить вас свободной рукой.

— Хорошо. Только потом.

Он отпустил не сразу.

И только это короткое промедление уже пустило по телу ненужную волну тепла.

Проклятая метка.

Проклятая близость.

Проклятое все.

Кайден подошел к столику, аккуратно поднял молитвенник.

Под ним действительно лежало что-то.

Маленький плоский ключ.

И сложенный кусок ткани.

Он взял ткань первым. Развернул.

Внутри оказался медальон.

Старый. Потемневший. Похожий на тот, что был в шкатулке Эвелины, но крупнее. Когда Кайден нажал на скрытую защелку, крышка открылась.

Внутри — миниатюра.

Молодая женщина с мягким лицом и очень светлыми глазами.

И младенец у нее на руках.

Я почувствовала, как в комнате все будто сдвинулось.

— Кто это? — спросила шепотом.

Кайден смотрел на миниатюру слишком долго.

Потом очень тихо ответил:

— Моя мать.

Молчание.

Я перевела взгляд на младенца.

— А ребенок?

Он поднял на меня глаза.

— Мой брат.

У меня сердце ухнуло вниз.

Наследник крови.

Не абстрактная история.

Не старый договор на пергаменте.

Здесь.

В руках.

На лице молодой женщины, которую, возможно, тоже привели в этот дом не ради любви.

— Тогда… — я сглотнула. — Первая жена, чья комната это? Она была…

— Нет, — оборвал он. — Не моя мать. Та, что была позже.

— Тогда почему медальон здесь?

— Потому что кто-то специально положил его туда, где следующая найдет.

Я смотрела на миниатюру и чувствовала странное, вязкое давление в груди.

Женщина с младенцем.

Род-ключ.

Наследник крови.

Дом не просто ел женщин. Он строил на них поколения.

Кайден взял маленький ключ.

Осмотрел.

Потом перевел взгляд на старый шкаф у стены.

— Там, — сказал Рейнар за спиной. — Нижний ящик. Старый механизм.

Он знал.

Конечно, знал.

Кайден подошел к шкафу, вставил ключ в почти незаметную скважину внутри нижней панели. Щелчок.

Ящик выдвинулся не наружу, а вниз — открывая узкую скрытую нишу.

Внутри лежал сверток из белого полотна.

И еще одна книга.

Тонкая.

Без названия.

Мой пульс уже бился слишком сильно.

Он достал книгу.

Пыль не поднялась.

Значит, не такая уж древняя.

На первой странице — снова почерк Эвелины.

Но запись была не похожа на прежние.

Ровнее.

Спокойнее.

Словно она писала уже после того, как что-то поняла и приняла решение.

Если ты читаешь это, значит, одна из нас все-таки добралась дальше страха.

Тогда знай: они ищут не просто жену.

Они ищут того, кто родится после.

У меня в ушах зашумело.

Кайден рядом едва заметно напрягся.

Я продолжила, уже почти не чувствуя пальцев.

Селена знает про условие крови, но не все.

Корона знает про ритуал, но не все.

Даже Кайден знает не все.

Я резко подняла голову.

Он смотрел на страницу так, будто хотел прожечь в ней дыру.

— Что значит “не все”? — прошептала я.

Кайден не ответил.

Конечно.

Потому что сам этого не знал.

Я перевернула страницу.

Следующая запись ударила еще сильнее.

Наследник нужен не для удержания прохода.

Это ложь, которой кормили мужчин Вальтеров.

Он нужен для того, чтобы однажды проход больше не закрылся вовсе.

Комната как будто перестала дышать.

Рейнар тихо выругался позади нас.

Впервые.

И от этого по коже пошел мороз.

Потому что если даже он…

— Господи, — выдохнула я. — Они хотят не сдерживать. Они хотят открыть.

— Да, — сказал Кайден очень тихо.

— И ваш брат…

Он смотрел на запись так, словно впервые видел собственный дом без стен.

— Возможно, он понял это раньше меня.

Вот оно.

Еще один кусок встал на место.

Брат не просто “ушел”.

Брат, возможно, увидел правду о наследнике раньше и сбежал именно из-за нее.

И теперь его голос пробился ко мне через метку.

— Читайте дальше, — сказал Рейнар глухо.

Я перевернула еще страницу.

Если Кайден все еще верит, что способен остановить это изнутри, он ошибается.

Если он все еще думает, что спасет жену, оставаясь частью договора, он ошибается.

Если ты рядом с ним — значит, вам придется выбирать раньше, чем вы оба захотите.

Слова словно резали.

Я не сразу поняла, почему мне так тяжело это читать.

А потом дошло.

Потому что это не просто предупреждение.

Это почти приговор нам обоим.

Выбирать раньше, чем захотим.

Между чем и чем?

Между домом и жизнью?

Между сделкой и друг другом?

Я подняла взгляд на Кайдена.

И в этот момент он выглядел страшно.

Не в привычном смысле.

Не как лорд Вальтер, которого боятся.

Как человек, у которого из рук вырвали последний удобный кусок правды и заменили его чем-то куда более мерзким.

Я почувствовала через метку его состояние снова.

На этот раз — без вспышки. Без боли. Просто глубоко и ясно.

Удар.

По фундаменту.

По той части в нем, которая держалась на убеждении: я внутри этого ради контроля, ради сдерживания, ради того, чтобы не дать худшему случиться.

А если вся конструкция с самого начала строилась не для удержания, а для открытия — то он все это время защищал не дверь, а замок, который однажды должны были сломать.

— Кайден, — сказала я тихо.

Он медленно посмотрел на меня.

Я не знала, что собираюсь сказать.

Правду? Утешение? Яд? Ничего не подходило.

И все же сказала то, что было самым честным:

— Теперь вы знаете.

Уголок его рта дернулся.

Не в улыбке.

В чем-то намного темнее.

— Теперь, — ответил он, — я знаю, почему брат ушел.

И в эту секунду из глубины коридора донесся звук.

Шаги.

Не Рейнара.

Не стражи.

Один человек.

Спокойно. Медленно.

Слишком уверенно для того, кто не знает, что за дверью мы.

Кайден резко закрыл книгу.

Я замерла.

Шаги остановились прямо по ту сторону.

Потом мужской голос, низкий и чужой, произнес:

— Я знал, что ты найдешь это раньше, чем они успеют.

У меня похолодели руки.

Кайден поднял голову.

И я впервые увидела на его лице не просто напряжение.

Шок.

Настоящий.

Голос в коридоре был тем самым.

Тем, что я слышала через метку.

— Открой, младший брат, — сказал мужчина за дверью. — Нам давно пора поговорить о наследнике крови.

Глава 24. Поцелуй как ошибка

Они говорили так, будто меня уже можно делить между собой.

Как кровь.

Как право.

Как часть старого договора, который старше моего имени, моей воли и, кажется, даже здравого смысла в этом доме.

И именно это отрезвило лучше любого страха.

— Хватит, — сказала я резко.

Оба посмотрели на меня.

И Кайден, и его брат.

Слишком похожие и слишком разные.

Один — ледяной клинок, который держат в ножнах из воли.

Другой — огонь, который давно перестал притворяться человеком.

— Вы оба сейчас замолчите и начнете говорить так, будто я живая, а не строчка в договоре, — произнесла я. — Иначе я сама решу, кто из вас первым вылетит из этой комнаты.

Брат Кайдена тихо усмехнулся.

— А она мне нравится.

— Мне плевать, — отрезала я.

Кайден не обернулся, но я почувствовала, как под моей ладонью — я даже не заметила, когда вцепилась пальцами в ткань его рукава, — напряглись мышцы его плеча.

— Имя, — сказала я брату. — Раз уж вы пришли сюда не подраться. Хотя в это я уже почти не верю.

Он смотрел на меня пару секунд. Потом ответил:

— Эдриан Вальтер.

Я моргнула.

— Серьезно? Еще один Адриан? Ваш мир совсем без фантазии?

На этот раз Рейнар за моей спиной отчетливо кашлянул, будто прятал смешок.

Эдриан Вальтер чуть прищурился, а потом впервые усмехнулся по-настоящему.

— Нет, — сказал он. — Но чувство самосохранения у тебя и правда слабое.

— Я бы не сказала. Просто терпение на идиотов кончается быстрее страха.

— Она уйдет, — холодно сказал Кайден.

Эдриан перевел взгляд на брата.

— Нет. Уже нет. После книги, после голоса, после того как она услышала меня через метку — поздно прятать ее за спиной.

Я почувствовала, как слова попадают.

Потому что он был прав.

Проклятье, он был прав.

Слишком поздно делать вид, что я просто испуганная жена, которую можно отвести в безопасную комнату и не пустить в разговор взрослых мужчин о крови, проходах и наследниках.

Я уже внутри.

Слишком глубоко.

— Тогда говори здесь, — сказал Кайден.

— А ты уверен, что хочешь услышать это при ней?

— Говори.

Эдриан чуть склонил голову.

— Хорошо. Тогда быстро. Контур активировали раньше срока. Не корона. Не Ардены напрямую. Кто-то ниже, но с доступом к старым печатям. Они думали, что ты все еще играешь в верного хранителя и не видишь, куда ведет линия. Я узнал позже, чем должен был. И, когда попытался сломать связующий узел на границе, понял, что ключ уже в доме.

— Во мне, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Да.

— А “наследник” зачем?

На этот раз он ответил не сразу.

Смотрел внимательно. Слишком внимательно.

Словно решал, сколько можно сказать именно мне.

Как же это уже надоело.

— Если снова начнете дозировать правду, я вас сама придушу, — сказала я.

— Верю, — отозвался он неожиданно спокойно. — Наследник нужен не как ребенок. Пока нет.

Я застыла.

Кайден тоже, кажется, едва заметно изменился.

— Что значит “пока”? — спросила я очень тихо.

Эдриан провел языком по внутренней стороне щеки, будто слова ему самому не нравились.

— Это термин старой схемы. “Наследником” называли не только будущего ребенка от нужной крови. Так называли того, кто первым принимает на себя полноту открытого контура. Иногда это был младенец. Иногда — уже рожденный носитель. Иногда — жена, если связь замыкалась на ней сильнее, чем ожидали.

У меня по спине пробежал лед.

— То есть…

— То есть сейчас наследником крови можешь стать ты, — сказал он прямо. — Если контур решит, что через тебя открыть проще, чем ждать следующего поколения.

В комнате стало слишком тихо.

Кайден очень медленно произнес:

— Я убью всех, кто это допустил.

Эдриан коротко взглянул на него.

— Позже. Если выживем.

Я стояла не двигаясь и чувствовала только одно: вот теперь все стало еще хуже, чем я боялась.

Не будущий ребенок.

Не абстрактная угроза когда-то потом.

Я сама.

Сейчас.

Метка вспыхнула, будто подтверждая слова.

Я резко прижала ладонь к запястью.

— Как это остановить?

Оба брата ответили одновременно.

— Разорвать связь.

— Закрыть узел.

Они оба замолчали.

Я посмотрела сначала на одного, потом на другого.

— Прекрасно. И что из этого менее смертельно?

— Ничего, — сухо сказал Кайден.

— Оба варианта могут убить, — добавил Эдриан.

— Замечательно. Просто чудесно. Вы двое — лучшее, что случалось со мной в этом мире.

Эдриан усмехнулся.

— Нет, это вряд ли.

— Замолчи, — холодно бросил Кайден.

— А ты перестань делать вид, что у тебя есть время.

И тут я увидела то, что раньше было только тенью в его лице.

Страх.

Настоящий.

Не за власть, не за дом, не за старый договор.

За меня.

Он был слишком гордым, слишком жестким, слишком проклято собранным, чтобы сказать это вслух.

Но через метку я почувствовала.

Так ясно, что у меня на секунду сбилось дыхание.

И, кажется, это стало моей ошибкой.

Потому что Кайден это увидел.

Сразу.

И Эдриан, кажется, тоже что-то понял по тому, как резко между нами сгустился воздух.

— Ясно, — тихо сказал старший брат.

Кайден повернул к нему голову так, что даже мне стало холодно.

— Ни слова.

— Да я и не собирался. Ты сам все уже сказал лицом.

— Эдриан.

— Хорошо. Молчу.

Но в его глазах осталась та опасная понимающая усмешка, от которой хотелось либо ударить его, либо вышвырнуть из окна.

— Что делать сейчас? — спросила я резко, пока разговор не ушел в сторону, где мне было бы еще хуже. — Без красивых семейных драм. Конкретно.

Эдриан сразу посерьезнел.

— Сейчас — не оставаться одной. Ни на минуту. Не подпускать к метке чужую кровь. Не давать никому проводить над тобой даже “безобидные” ритуалы очищения, успокоения, благословения, исцеления — ничего.

— Почему?

— Потому что через них проще всего дотянуться до узла.

— Кто может это сделать?

— Любой, у кого есть доступ к старой схеме и нужный проводник.

— Селена?

Пауза.

— Частично, — сказал он. — Она знает фрагменты. Думает, что играет за себя. На деле — давно уже чей-то инструмент.

Кайден мрачно усмехнулся.

— Я говорил.

— Да, теперь все великие правы, а я, видимо, должна хлопать, — отрезала я.

Эдриан перевел взгляд на брата.

— Она всегда так с тобой?

— Нет, — сказал ядовито Кайден. — Иногда хуже.

Вот теперь я все-таки фыркнула.

Нервно, зло, почти без сил, но фыркнула.

И именно этот миг нас всех и подвел.

Потому что метка вспыхнула вдруг резко и глубоко, как будто сам разговор, сама близость двух братьев, само слово “наследник” довели напряжение до предела.

Мир качнулся.

Я ухватилась за край стола.

Перед глазами потемнело.

И сразу пришло чужое.

Не образ даже.

Открытый контур.

Ночь.

Камень.

Кровь на ладони.

Мужской голос — старый, властный:

— Если жена отвергнет носителя, запирайте ее через поцелуй. Тело примет быстрее, чем разум.

Я ахнула и дернулась назад.

Слишком резко.

Кайден оказался рядом в ту же секунду, подхватил под локти, не давая упасть.

— Что?

Я смотрела на него, но видела еще и обрывок того видения.

Слова.

Поцелуй.

Запирайте ее через поцелуй.

Проклятье.

Проклятье.

— Что ты увидела? — жестче спросил он.

Я открыла рот.

И именно в этот момент снаружи, где-то в глубине старого крыла, раздался треск. Потом удар. Потом крик стражи.

Эдриан мгновенно развернулся к двери.

— Они нашли нас.

Кайден оттолкнул меня себе за спину.

— Рейнар, выводи ее!

— Нет! — рванулась я.

Но договорить не успела.

Дверь в комнату выбило с таким грохотом, что посыпалась старая штукатурка. Один из стражей влетел внутрь спиной вперед и рухнул на пол. За ним — трое в темном, в масках, с короткими клинками и знаками старого контура на рукавах.

Все произошло за секунду.

Эдриан рванулся первым.

Кайден — одновременно.

Комната превратилась в хаос.

Клинок блеснул у самой свечи. Дерево стола треснуло от удара. Рейнар вытащил нож так быстро, будто родился с ним в руке. Один из нападавших метнулся ко мне, и я, не думая, схватила тяжелый подсвечник и ударила, куда попала.

Мужчина зашипел.

Кайден оказался между нами до того, как тот успел выпрямиться. Удар. Крик. Кровь на старом ковре.

Эдриан дрался страшно. Без красивой выучки. Как человек, который давно уже не считает бой чем-то исключительным. Быстро. Грязно. Эффективно.

Но один из нападавших успел.

Не ко мне.

К Кайдену.

Клинок скользнул слишком близко к уже раненому боку.

Я почувствовала это раньше, чем увидела.

Через метку.

Боль полоснула по мне так резко, что я вскрикнула.

Кайден все равно устоял. Развернулся. Впечатал врага в стену. Но я уже понимала: еще немного — и он не выдержит.

— Кайден! — сорвалось у меня.

Он обернулся ко мне на секунду.

И именно этой секунды хватило последнему нападавшему.

Тот бросился прямо на меня.

Я даже не успела отскочить.

И вот тогда он спасает.

Не красиво.

Не благородно.

Не так, как в романах.

А страшно.

Резко.

С абсолютной готовностью заплатить собой.

Кайден просто врезался в меня всем телом, сбивая с траектории удара. Мы вместе полетели в сторону, врезались в край кровати, и лезвие прошло не в меня — в его плечо, скользнув по ткани и распоров кожу.

Я услышала его глухое шипение прямо у уха.

Потом — как Эдриан добивает последнего.

Потом — тишину. Рваную. Задыхающуюся.

Я лежала под Кайденом, прижатая к полу у кровати, и не могла вдохнуть.

Потому что он закрыл меня собой.

Потому что я через метку почувствовала момент его решения — не подумать, не оценить, не выбрать безопаснее.

Просто закрыть.

Сразу.

Как инстинкт.

Как будто все остальное действительно перестало иметь значение.

Он медленно приподнялся на локте.

Посмотрел на меня.

— Ты ранена?

Голос был хриплый.

Я покачала головой.

Не могла ответить.

Не могла.

Потому что горло вдруг сжало так сильно, что слова не шли.

Он выдохнул коротко и на секунду прикрыл глаза.

Рядом уже были Рейнар и Эдриан, но я почти не слышала, что они говорят.

Потому что в голове все еще звенело одно:

Он закрыл меня собой.

Не как лорд.

Не как хозяин дома.

Не как участник сделки.

Как мужчина, который даже не подумал, что может быть иначе.

И вот это было опаснее всего.

Он начал подниматься, но рука соскользнула, и я автоматически схватила его за плечо, удерживая.

Слишком близко.

Слишком горячо.

Слишком живо после боя.

Наши лица оказались в нескольких дыханиях друг от друга.

В глазах у него еще стояла тень адреналина, боли и той черной ярости, с которой он бросился под удар.

Я смотрела на него и понимала: между нами сейчас нет ни одного щита.

Ни злости.

Ни сарказма.

Ни чужих взглядов.

Только это.

Опасное, оголенное, слишком правдивое.

— Ты идиот, — прошептала я.

Уголок его губ дрогнул.

— Уже слышал.

— Я серьезно.

— Я тоже.

И вот это его “я тоже” почему-то стало последней ошибкой.

Может, потому что я все еще чувствовала через метку остаток той слепой, яростной решимости защитить.

Может, потому что сама еще дрожала после удара.

Может, потому что видение про поцелуй все еще горело в голове, мешая разуму и телу.

Может, потому что слишком долго мы оба ходили по краю.

Но момент сорвался.

Я не помню, кто двинулся первым.

Я или он.

Кажется, одновременно.

Это и было ошибкой.

Поцелуй не был нежным.

Не был правильным.

Не был продуманным.

Он был как удар током, как голод после слишком долгого отказа, как столкновение двух людей, которые оба понимают, что делают не то — и все равно не останавливаются.

Его ладонь легла мне на затылок. Моя — вцепилась в его рубашку. Метка вспыхнула так ярко, что мне показалось — нас сейчас прошьет светом насквозь.

Я почувствовала его сразу целиком.

Боль.

Желание.

Страх за меня.

Вину.

Тьму.

И это невозможное, упрямое, почти злое облегчение оттого, что я жива и сейчас здесь, под ним, а не мертвая на полу этой комнаты.

И он почувствовал мое.

Всю мою злость.

Все отрицание.

Все “не надо”.

И все “еще”.

Проклятье.

Проклятье.

Проклятье.

Мы оторвались друг от друга слишком резко.

Как люди, которые оба в ту же секунду поняли: это уже не вспышка, не недоразумение, не игра метки.

Это случилось.

По-настоящему.

Комната молчала.

Я очень медленно подняла взгляд.

Рейнар стоял у двери и смотрел куда-то поверх наших голов с таким лицом, будто лично решил ослепнуть именно сейчас.

А Эдриан…

Эдриан Вальтер смотрел на нас с выражением слишком мрачного понимания.

— Вот дерьмо, — произнес он первым.

И, к моему ужасу, именно это было самым точным описанием произошедшего.

Потому что поцелуй как ошибка уже был сделан.

А значит, все стало еще опаснее.

Глава 25. Цена доверия

В комнате пахло кровью, пылью и ошибкой.

Нашей ошибкой.

Слишком живой, слишком свежей, слишком явной, чтобы сделать вид, будто ничего не произошло.

Я все еще сидела на полу у кровати, одна рука сжимала ткань рубашки Кайдена, вторая — край покрывала. Его лицо было слишком близко, дыхание еще не выровнялось, на губах — след того, что мы только что сделали. И в глазах — то самое выражение, которое пугало меня сильнее крика, потому что там уже не было никакой маски.

Только он.

Настоящий.

Уставший. Раненый. Чертовски опасный. И так же потерянный в этом моменте, как я.

Проклятье.

Эдриан разорвал тишину первым.

— Если вы закончили делать из древней катастрофы личную, — сказал он сухо, — у нас есть проблема серьезнее.

Я дернулась, будто меня окатили ледяной водой.

Кайден поднялся первым. Резко. Слишком резко. И тут же на долю секунды зажмурился — рана.

Я тоже встала, чувствуя, как горят щеки.

Никогда в жизни мне не было одновременно так стыдно, так зло и так… страшно.

Потому что поцелуй был ошибкой.

Но не ложью.

И именно это делало его невыносимым.

Кайден отвернулся ровно на секунду, будто заставляя себя вернуть контроль. Потом посмотрел на брата.

— Что ты имеешь в виду?

Эдриан кивнул на меня.

— Метка.

Я резко опустила взгляд на запястье.

Под кружевом манжеты жгло так, будто под кожей разлили жидкое серебро. Я рванула ткань вверх — и у меня перехватило дыхание.

Черный узор разросся дальше. Серебряные нити внутри него теперь складывались в почти завершенный знак, похожий на разомкнутый круг с тонким лучом вниз. И он медленно пульсировал.

— Нет, — выдохнула я.

— Да, — глухо сказал Эдриан. — Поздравляю. Вы только что ускорили сцепку.

Я подняла голову.

— Что значит “ускорили”?

Он посмотрел на Кайдена.

Тот ответил раньше:

— Поцелуй замкнул часть того, что метка держала открытым.

Меня будто ударили.

— Вы знали.

— Догадывался.

— И не сказали?!

Он шагнул ко мне.

— Я не собирался использовать это.

— Но знал!

— Да.

— Ненавижу вас!

— Я знаю.

— Нет, не знаете! Потому что если бы знали, остановили бы меня.

В комнате снова стало тихо.

Слишком.

Потому что мы оба понимали: остановить меня тогда значило остановить и себя. А этого не сделал никто.

Кайден выдержал мой взгляд.

— Да, — сказал он очень тихо. — Должен был.

Черт.

Чертбы его побрал за эту честность.

Если бы он начал спорить, оправдываться, обвинять метку, бой, стресс — мне было бы легче. Чище. Проще.

Но он просто признал.

И от этого ярость вдруг начала смешиваться с чем-то тяжелым и почти беспомощным.

— Прекрасно, — сказала я. — Просто прекрасно. Нас чуть не убили, ваш брат заявился из ниоткуда, я узнала про наследника крови, и мы еще ухитрились все ухудшить поцелуем.

— Да, — коротко сказал Эдриан. — Именно так.

Я резко обернулась к нему.

— И вы тоже не смейте на меня смотреть так, будто я здесь единственная идиотка!

Он вскинул брови.

— Нет. Идиотов тут хватает на всю семью.

Рейнар, который до сих пор молча распоряжался стражей у двери, очень тихо сказал:

— Милорд, крови стало больше.

Мы все сразу повернулись к Кайдену.

У него действительно по боку камзола расползлось темное пятно. Второй удар в старой комнате все-таки открыл старую рану сильнее, чем он пытался показать.

— Сядьте, — сказала я резко.

— Нет.

— Даже не начинайте.

— Эвелина…

— Сейчас же.

В этот раз в моем голосе было что-то такое, что спорить он не стал.

Только посмотрел долго, мрачно, а потом опустился в кресло у стены.

Победой это не ощущалось.

Эдриан хмыкнул.

— Вот так и надо было с детства.

— Замолчи, — одновременно сказали мы с Кайденом.

На секунду в комнате мелькнуло почти абсурдное ощущение нормальности.

Семейная сцена на фоне древней магической катастрофы, крови и трупов.

Я подошла к столу, схватила чистую ткань из дорожной сумки и вернулась к нему.

— Не трогай, — сказал он.

— Еще слово — и я заткну вас этой же тканью.

Эдриан тихо фыркнул. Рейнар предусмотрительно отвернулся.

Я расстегнула верхнюю часть его камзола и осторожно отодвинула ткань рубашки у бока.

Рана снова разошлась. Не смертельно. Но глубже, чем я надеялась.

— Вы безнадежны, — прошептала я сквозь зубы.

— Ты тоже.

— Это уже не смешно.

— Я и не смеюсь.

Пальцы у меня дрожали, и я злилась на них за это.

На себя — еще больше.

Потому что стоило мне коснуться его кожи, как метка отозвалась немедленно. Теперь между нами будто исчезла еще одна тонкая перегородка. Я чувствовала его боль сильнее. Его напряжение. И, что хуже, то, как он реагирует не только на прикосновение как таковое, а именно на мое прикосновение.

Проклятая сцепка.

Проклятый поцелуй.

Проклятый он.

Я перевязала рану туже, чем следовало.

— Ай, — очень тихо сказал он.

Я подняла на него взгляд.

— Вам полезно.

— Уже не сомневаюсь.

— Милорд, — вмешался Рейнар, — старое крыло нужно покинуть. Если нападавшие знали ход, они могут вернуться.

— Да, — сказал Кайден. — Уходим.

— А книга? — спросила я.

Эдриан уже держал ее в руках.

— У меня.

Я напряглась.

— Нет.

Он посмотрел на меня почти с интересом.

— Думаешь, я сбегу с ней?

— Думаю, вы уже слишком давно появляетесь ровно там, где хуже всего.

Кайден поднялся.

Медленно.

Но на этот раз без спора протянул руку.

— Книгу мне.

Эдриан задержал ее у себя еще на секунду. Потом все же отдал.

— Ты все еще думаешь, что можешь это удержать один.

— Нет, — отрезал Кайден. — Но я точно не отдам это тебе.

Мы вышли из старой комнаты быстро. Стража уже уносила тела. В коридоре пахло камнем и железом. Я шла рядом с Кайденом, чувствуя через метку его усталость так ясно, что меня саму начинало вести. Эдриан шел чуть позади. Рейнар — впереди, как живой клинок.

Когда мы добрались до кабинета у библиотеки, Кайден закрыл дверь сам.

Обернулся к брату.

— Говори все.

Эдриан оперся бедром о край стола и скрестил руки на груди.

— Все не поместится в одну ночь.

— Тогда главное.

Он посмотрел на меня. Потом снова на Кайдена.

— После вашего сегодняшнего фокуса с меткой главное стало еще хуже. Если сцепка завершится до разрыва контура, она привяжет ее к центральному узлу сильнее, чем планировали даже старые архивы.

— “Ее” — это меня, на всякий случай, — сухо сказала я. — И я бы хотела, чтобы вы оба уже научились говорить так, будто я стою в комнате.

Эдриан склонил голову.

— Хорошо. Тебя.

— Уже лучше.

Кайден не отвлекался.

— Что такое центральный узел?

— Сердце прохода, — сказал Эдриан. — То место, через которое древняя схема берет живого носителя и делает из него опору для открытия.

— Где он? — спросила я.

— Внизу.

— Где “внизу”?

Он посмотрел на потолок, будто видел сквозь этажи и камень.

— Под этим домом.

У меня пересохло во рту.

Конечно.

Ну конечно.

Не где-то далеко. Не в забытом храме. Не за тридевять земель.

Под нами.

Под моими спальнями, его покоями, залом, где танцевали, комнатой, где прятали записки.

Под домом.

— Значит, все это время мы жили на крышке над проходом? — спросила я тихо.

— Да, — сказал Эдриан.

— А вы оба почему-то решили, что мне не нужно знать это раньше.

На этот раз даже Эдриан не стал шутить.

— Да.

— Прекрасно.

Я подошла к камину и вцепилась в холодный мрамор.

Слишком много.

Слишком быстро.

Под домом проход.

Я — возможный наследник узла.

Поцелуй ускорил сцепку.

Старая книга в руках Кайдена.

Брат, который когда-то сбежал, а теперь вернулся.

И где-то в этом же доме Селена, Ардены, шпионы, слуги, яд, шпильки и чужие глаза.

— Что нужно, чтобы разорвать контур? — спросила я, не оборачиваясь.

Ответил не Кайден.

Эдриан.

— Трое.

Я закрыла глаза.

— Продолжайте. Наверняка мне понравится.

— Носитель действующей крови Вальтер. Носитель крови-ключа. И тот, кто уже один раз покинул контур живым.

Медленно.

Очень медленно я открыла глаза и повернулась.

— Вы.

Он кивнул.

— Да.

— Значит, именно поэтому вы вернулись.

— Да.

— И не могли сказать это сразу?

Он слегка приподнял бровь.

— При таком знакомстве? Вряд ли ты бы сразу поверила.

Честно говоря, не поверила бы.

Но сейчас это ничуть не делало ситуацию менее мерзкой.

Кайден стоял у стола, опершись ладонями о дерево. Лицо жесткое, собранное, но я уже чувствовала его состояние слишком ясно: он быстро считает. Рискует. Прокручивает варианты. И все варианты плохие.

— Какой шанс? — спросил он.

Эдриан очень медленно ответил:

— На разрыв? Если все сделать правильно — есть.

— Это не ответ.

— Потому что точного ответа нет. Насколько сцепка уже зашла?

Тишина.

Я почувствовала, как Кайден напрягся.

И поняла раньше, чем он заговорил: он не хочет отвечать при брате.

Ну конечно.

Поцелуй как ошибка только что стал еще и фактором расчета.

Прекрасно.

— Достаточно, — сказала я за него. — Метка изменилась сразу. Мы чувствуем друг друга сильнее. Всплески стали глубже. И да, это случилось после поцелуя, если вам обоим так удобнее измерять катастрофу.

Эдриан выдохнул сквозь зубы.

— Хреново.

— Великолепно, — отрезала я. — Еще кто-нибудь хочет подборку очевидных оценок?

Кайден поднял голову.

— Хватит.

— Нет, это вы хватит. Оба. Я устала быть единственной, кому можно сообщать правду только после того, как она уже горит под ногами.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент я почувствовала через метку новое.

Не боль.

Не желание.

Не страх.

У него внутри поднялось что-то тяжелое, очень темное и неожиданно хрупкое.

Вина.

Из-за поцелуя.

Из-за сцепки.

Из-за того, что он действительно понимал: сделал хуже не только себе.

Я резко отвернулась.

Не хочу.

Не хочу это чувствовать.

Потому что так сложнее держать злость.

— Значит, так, — сказала я, собираясь обратно по кускам. — Разрыв контура требует троих. Вы двое есть. Я есть. Значит, делать будем. Без вариантов.

Эдриан посмотрел на Кайдена.

— Она всегда так говорит о вещах, которые могут ее убить?

— Да, — сухо ответил тот.

— Тогда понимаю, почему тебя наконец перестало тянуть только к долгу.

Комната замерла.

Вот теперь по-настоящему.

Я медленно повернула голову.

Кайден стал ледяным.

— Замолчи.

Но поздно.

Слишком поздно.

Потому что брат уже сказал достаточно.

И я услышала не столько его слова, сколько то, как после них рвануло через метку. Неопрятно, резко, почти больно.

У Кайдена.

Правда.

Та самая, которую он давил, не желая даже давать ей имя.

Не только долг.

Не только защита.

Не только сделка.

Черт.

Я резко отвернулась снова.

Потому что если бы продолжила смотреть, все стало бы окончательно невыносимо.

— Когда? — спросила очень ровно. — Когда делать этот ваш разрыв?

Эдриан ответил уже серьезно:

— До следующей полной активации. После сегодняшней вспышки — максимум две ночи.

У меня внутри все похолодело.

— Две?

— Да.

— А потом?

Он посмотрел прямо на меня.

— Потом уже не вы будете решать, кто в вас говорит сильнее — вы, метка или контур.

Проклятье.

Кайден закрыл книгу и коротко сказал:

— Значит, завтра ночью.

— Вы уверены, что выдержите? — спросил Эдриан, глядя на его бок.

— Да.

— Ложь, — сказала я сразу.

Оба посмотрели на меня.

— Что?

— Вы едва стоите, — сказала я Кайдену. — И если завтра ночью вы рухнете посреди вашего великого разрыва контура, это будет не героизм, а идиотизм.

Эдриан неожиданно усмехнулся.

— А она мне все больше нравится.

— Это начинает утомлять, — процедил Кайден.

— А мне — нет.

Я подошла к столу.

— Значит, так. До завтрашней ночи вы лечите рану. Вы, — кивнула Эдриану, — говорите мне все, что знаете о самом ритуале. Не по крупицам. Полностью. И без ваших братских игр. А я…

Я осеклась.

Потому что оба смотрели слишком внимательно.

— А вы? — тихо спросил Кайден.

Я выдохнула.

— А я постараюсь не умереть раньше времени от вас обоих.

Эдриан усмехнулся.

Но Кайден не улыбнулся.

Только смотрел так, будто хотел сказать что-то совсем другое.

Не сказал.

И, наверное, это было правильно.

Потому что цена доверия между нами и так уже стала слишком высокой.

Мы дошли до правды через кровь, ложь, ревность, попытку убийства, старые комнаты и поцелуй, которого не должно было быть.

И теперь должны были дойти дальше — к разрыву.

Но я уже понимала: даже если мы переживем завтрашнюю ночь, прежними не выйдем никто.

Ни я.

Ни он.

Ни то, что возникло между нами как ошибка, а теперь уже слишком походило на нечто, за что однажды придется платить отдельно.

Глава 26. Его страшная тайна

Ночь после разговора в кабинете не принесла покоя.

Вообще.

Эдриан ушел в западное крыло под охраной — по настоянию Кайдена, разумеется. Рейнар исчез в коридорах дома, как тень, у которой вдруг стало слишком много дел. А я осталась в смежных покоях одна, с книгой Эвелины в памяти, с завтрашней ночью впереди и с ощущением, что весь дом теперь дышит не просто тревогой — ожиданием.

Разрыв контура.

Две ночи.

Наследник крови.

И поцелуй, который все испортил, ускорил и одновременно обнажил больше, чем нам обоим хотелось признавать.

Я стояла у камина и смотрела на огонь, когда метка снова отозвалась.

Слабо.

Но отчетливо.

Не болью. Не страхом.

Усталостью.

Его.

Кайден еще не спал.

Конечно.

Скорее всего, упрямо сидел над картами, книгами или собственной раной, делая вид, что организм вообще не нужен для высоких целей.

— Идиот, — пробормотала я в огонь.

Метка откликнулась теплой волной — будто услышала.

Это уже начинало пугать.

Я подошла к внутренней двери.

Остановилась.

Ключ был повернут с моей стороны.

Правильно.

Безопасно.

Необходимо.

Я смотрела на дверь слишком долго.

Потом резко развернулась и отошла.

Нет.

Сегодня — нет.

Если я снова окажусь рядом с ним наедине после всего, что услышала и почувствовала, это уже не будет просто опасно. Это будет глупо.

А у меня, как ни странно, еще оставались куски здравого смысла.

Лисса помогла мне переодеться ко сну, молча, осторожно, почти не поднимая глаз. Новости в доме разошлись быстро. Не подробности, конечно. Но слуги уже знали: на балу было покушение, в старом крыле снова кровь, дом не отпускает гостей, а новая леди все еще жива.

Для этого места — уже почти подвиг.

— Леди… — тихо сказала Лисса, расправляя покрывало. — Вам что-нибудь нужно?

Я посмотрела на нее.

Милая. Испуганная. Слишком молодая для всего этого.

— Да, — сказала я. — Мир без древних ритуалов и семей, которые считают женщин частью схемы.

Она моргнула.

Потом, к моему удивлению, очень тихо ответила:

— Мне тоже.

Я смотрела на нее секунду дольше, чем обычно.

Потом кивнула.

— Иди спать, Лисса.

Когда дверь закрылась, я легла, но сон не пришел.

Конечно.

Как он вообще мог прийти в такую ночь?

Я лежала на спине и вслушивалась в дом. Ветер за окнами. Далекий шаг стражи. Треск дерева в стенах. Иногда — почти неуловимый шорох, будто коридоры сами передают друг другу слухи.

И сквозь все это — метка.

Теперь она жила со мной как второй пульс.

Именно поэтому я почувствовала перемену раньше, чем услышала звук.

Резкий всплеск боли.

Его.

Сильнее, чем раньше.

Я села в кровати мгновенно.

Потом услышала и шум — короткий удар, как будто в соседней комнате что-то упало.

Проклятье.

Я уже была у двери, когда поняла, что бегу к нему босиком, в одной ночной сорочке, не думая ни о приличиях, ни об обещаниях себе держать дистанцию.

Ключ повернулся слишком громко.

Я распахнула дверь.

Комната Кайдена была погружена в полумрак. Горела только одна лампа у кресла и камин. На столе — раскрытые бумаги. На полу — упавший стакан. И сам он, сидящий на краю кресла, стиснув рукой бок так, будто хотел удержать боль внутри силой воли.

Он поднял голову.

На секунду в глазах мелькнуло удивление.

Потом раздражение.

— Зачем ты…

— Замолчите.

Я подошла ближе.

Он действительно был бледен. Намного сильнее, чем после старого крыла. Рубашка расстегнута у горла, волосы растрепались, одна ладонь в крови — не потому, что рана открылась полностью, а потому, что он, видимо, слишком упрямо пытался перевязать ее сам.

— Вы совсем ненормальный, — прошептала я.

— Новость дня.

— Почему не позвали лекаря?

— Уже был.

— И?

— Сказал лежать.

— Удивительно мудрый человек.

Я подошла еще ближе, не дожидаясь разрешения, и отняла его руку от бока.

Он поморщился.

— Эвелина…

— Еще одно слово — и я позову сюда Рейнара, чтобы он вас привязал к кровати.

На этот раз уголок его губ дернулся.

Слишком слабо для улыбки.

Но все же.

Я осторожно распустила повязку.

Рана выглядела хуже, чем вечером. Не смертельно, но воспаление уже шло, кожа вокруг покраснела. А главное — я сразу поняла по его состоянию, что дело не только в плоти.

Метка усиливала все.

Любая рана, любой всплеск, любой перегрев контура теперь били по нему глубже.

И, значит, по завтрашней ночи он может подойти куда слабее, чем хочет показать.

— Вы идете к разрыву в таком состоянии? — спросила я тихо.

— Да.

— Даже не думайте.

Он поднял на меня глаза.

— У нас нет времени.

— У нас нет права прийти к ритуалу с вами в полуобмороке.

— Приду и в худшем.

— Вот поэтому вы и невыносимы.

Я смочила чистую ткань в воде и начала осторожно обрабатывать края раны. Он молчал. Только иногда слишком резко втягивал воздух, когда я задевала особенно болезненное место.

Тишина в комнате стала другой, чем раньше.

Не такой натянутой, как после поцелуя.

Не такой злой, как после ссор.

Слишком личной.

Потому что он был без защиты. Не лорд. Не хозяин дома. Не собранный до лезвия мужчина, которого боятся.

Просто человек, которому больно.

И который, как всегда, терпит это почти до безумия.

— Почему вы всегда делаете вид, что вам не нужна помощь? — спросила я, не поднимая глаз.

— Потому что обычно она приходит слишком поздно.

Слова были сказаны так ровно, что я не сразу поняла, насколько они страшные.

Я замерла.

Потом медленно подняла взгляд.

— Это про брата?

Он молчал.

Вот и ответ.

Я закончила перевязку, но руки почему-то не спешили отстраниться.

Метка жгла тихо. Не больно. Просто напоминала: мы рядом.

Он смотрел на меня слишком долго.

Слишком открыто для него.

И именно поэтому я спросила то, о чем раньше не решалась:

— Что с ним случилось на самом деле?

Кайден откинулся на спинку кресла. Глаза скользнули мимо меня, куда-то в тень комнаты, где огонь из камина только подчеркивал жесткие линии мебели.

— Ему было двадцать, — сказал он. — Уже после смерти отца. Контур активировали на нем впервые. Не полностью. Проверка. Подготовка. Тогда еще никто не говорил вслух, что жена-ключ должна будет рожать дальше. Но брат уже увидел достаточно. Больше, чем они хотели.

Я слушала, не перебивая.

— Он пытался вытащить из дома мать. Потом — сжечь архивы. Потом — убить человека из совета короны, который вел подготовку. Не успел ни в чем. Его поймали. И в ту ночь он впервые разорвал печать сам.

Я почувствовала, как по коже побежали мурашки.

— Это возможно?

— Почти нет.

— Но он смог.

— Да.

— И?

На этот раз пауза была длиннее.

— И мать умерла через три дня.

Комната как будто качнулась.

— Из-за него?

— Из-за контура, который пошел трещинами после разрыва. Или так мне сказали.

Он произнес последние слова так, что я сразу поняла: сам он давно не уверен, где там была правда, а где удобная версия для младшего сына.

— Поэтому вы остались, — сказала я тихо.

Он перевел взгляд на меня.

— Да.

— Потому что решили, что уход только убивает.

— Да.

— А ваш брат решил, что остаться — еще хуже.

— Да.

Мы смотрели друг на друга в полумраке, и мне вдруг стало почти физически больно от того, насколько теперь ясна была вся эта страшная семейная трещина.

Один увидел правду и рванул прочь, разрушая все, что мог.

Другой увидел последствия и решил стать стеной, даже если сам в ней застрянет.

И оба оказались в чем-то правы.

И оба — по-своему сломаны этой правотой.

— Это и есть ваша страшная тайна? — спросила я.

Он нахмурился.

— Что именно?

— Что вы не из тех, кто держится за договор из жадности или верности короне. Вы держитесь, потому что боитесь, что если отпустите — все снова умрут.

Тишина.

Очень тихая.

Очень долгая.

Потом он сказал почти беззвучно:

— Да.

Вот и все.

Вот она — его страшная тайна.

Не чудовище под проклятием. Не жуткая магическая форма. Не скрытая тьма в крови.

Хуже.

Человек, который несет на себе чужую смерть как доказательство, что отпускать нельзя.

И потому держит всех — дом, договор, тайны, меня — слишком крепко.

Я медленно выдохнула.

— Кайден…

Он вдруг поднялся.

Резко.

Слишком резко.

И в следующую секунду метка ударила меня его волной — не боли, нет. Чем-то более темным. Почти яростным.

Я не сразу поняла.

Потом поняла.

Он не хотел, чтобы я жалела его.

Вот это и было невыносимо.

— Не надо, — сказал он тихо.

— Что?

— Смотреть так.

Я тоже встала.

Теперь мы стояли слишком близко — снова.

Комната, ночь, открытая рана, разговор о матери, брате, вине, смерти.

И никакой защиты между нами.

— А как я смотрю? — спросила шепотом.

— Как будто понимаешь.

— Может, понимаю.

Он провел рукой по волосам, словно хотел стереть саму возможность этого.

— Это хуже.

— Для кого?

— Для меня.

Проклятье.

Каждый раз.

Каждый раз он умудрялся говорить вещи, после которых во мне одновременно поднимались злость, жалость, страх и то самое другое, чему я все еще отказывалась дать название.

— Вы правда думаете, что я теперь должна просто вернуться к себе и спать спокойно? — спросила я.

— Нет.

— Тогда что?

Он смотрел прямо на меня.

В камине тихо треснуло дерево.

Метка пульсировала медленно, почти лениво, но от этого только опаснее.

— Тогда останься, — сказал он.

Я замерла.

— Что?

— Здесь.

Сердце ударило слишком сильно.

— Это плохая идея.

— Да.

— Очень плохая.

— Да.

— И вы все равно это говорите.

— Да.

Воздух стал густым.

Невозможным.

Проклятым.

Потому что после его “останься” все стало предельно честно. Без игр. Без ревности. Без красивых формулировок.

Останься.

Потому что больно.

Потому что страшно.

Потому что завтра может все кончиться.

Потому что я не хочу сейчас быть один.

И хуже всего — часть меня уже давно хотела услышать это.

— Я не буду спать с вами в одной постели только потому, что у вас плохо со стеной из гордости, — сказала я резче, чем собиралась.

Уголок его рта дернулся.

— Справедливо.

— И не надо выглядеть так, будто это шутка.

— Я и не пытаюсь.

— Тогда…

Я осеклась.

Потому что сама не знала, что “тогда”.

Тогда что?

Уйти?

Остаться в кресле у камина?

Снова запереть дверь и всю ночь чувствовать через метку его боль и усталость?

Кайден очень медленно опустился обратно в кресло.

Будто отдавал решение мне.

И это, пожалуй, было еще хуже приказа.

— Чудовище, — прошептала я.

— Знаю.

Я посмотрела на кровать. На кресло у камина. На стол с бумагами. На его побледневшее лицо. На бинт, который уже чуть темнел от проступившей крови, но хотя бы не рвался вновь.

Потом на внутреннюю дверь.

Закрытую.

Смешная защита.

Смешная граница.

Я подошла к камину, подтянула второе кресло ближе и села.

— Даже не радуйтесь, — сказала, не глядя на него. — Я остаюсь только потому, что если вы ночью снова решите умирать стоя, я хочу это проконтролировать.

Несколько секунд было тихо.

Потом его голос, низкий, уставший, странно теплый:

— Конечно.

Я не смотрела на него.

Не могла.

Потому что если бы посмотрела, то, возможно, увидела бы в его лице что-то, с чем уже не справилась бы до завтра.

А завтра и так обещало убить нас по другим причинам.

Поэтому мы остались в одной комнате.

Не вместе.

Не в постели.

Не как любовники и даже не как люди, которые сделали шаг в одну сторону.

Просто двое у огня, между которыми уже слишком много правды.

Наверное, именно поэтому сон все же пришел.

Не сразу.

Но пришел.

И я не знаю, сколько прошло времени, когда сквозь дрему почувствовала: метка снова дрогнула.

На этот раз — не болью.

Не холодом.

Чужой памятью.

Женский голос.

Очень тихий.

Почти ласковый.

И слова:

Если он покажет тебе чудовище, не беги сразу. Сначала посмотри, кто его сделал.

Я распахнула глаза.

Камин тлел.

Рядом, в кресле напротив, Кайден спал вполоборота, откинув голову на спинку. И в полумраке его лицо казалось жестче, моложе и одновременно уставше, чем днем.

Чудовище.

Сделанное кем-то.

Не родившееся таким.

У меня медленно похолодели ладони.

Потому что я вдруг очень ясно поняла:

завтра я узнаю о нем нечто такое, после чего уже не смогу смотреть по-старому.

Глава 27. Жена чудовища

Я не сразу поняла, что разбудило меня окончательно.

Не голос из метки — он уже растворился, оставив после себя только холодное послевкусие. Не треск углей. Не ветер.

Звук.

Очень тихий.

Неровный.

Будто человек во сне сдерживает боль и все же не справляется до конца.

Я открыла глаза полностью.

Комната еще тонула в предрассветной серости. Огонь в камине почти погас. Свеча на столе догорела до короткого комка воска. И в этом тусклом, выцветшем свете Кайден выглядел иначе.

Не как днем.

Не как вечером.

Не как мужчина, который умеет держать лицо даже с ножом под ребрами.

Сейчас он спал тяжело, беспокойно. Одна рука вцепилась в подлокотник кресла так, будто даже во сне он за что-то держался. Лицо стало резче. Жестче. И тень на скулах отбрасывалась такой глубокой, что на секунду мне показалось — я просто еще не до конца проснулась.

Потом он резко вдохнул.

И я увидела это.

Сначала — едва заметно.

Под кожей у шеи, ниже уха, на миг проступили темные линии. Не вены. Что-то другое. Слишком четкое. Слишком геометричное. Будто под человеческой плотью на секунду ожил чужой рисунок. Тень метнулась по скуле. Пальцы руки, сжатой на кресле, дернулись — слишком сильно, почти не по-человечески. Ногти будто стали темнее. Острее.

Я застыла.

Сон? Остаток видения?

Нет.

Потому что в следующий момент по комнате прошла волна.

Не ветер.

Не магия в привычном смысле.

Тьма.

Очень тонкая. Как выдох. Как тень, сорвавшаяся с поверхности его тела и сразу спрятавшаяся обратно.

Я медленно поднялась с кресла.

Каждый инстинкт кричал не подходить.

Но вместо этого я сделала шаг ближе.

Потом еще.

Метка на запястье отозвалась глухим, напряженным жаром. Не опасностью для меня. Болью для него.

И страхом.

Его страхом.

Не внешним. Не связанным с врагами.

Страхом проснуться не вовремя.

Страхом, что я увижу.

Поздно.

Я уже видела.

Он снова дернулся во сне, и на этот раз с губ сорвался едва слышный, хриплый звук. Почти рычание.

По коже побежали мурашки.

Голос из ночного видения зазвучал в голове снова:

Если он покажет тебе чудовище, не беги сразу. Сначала посмотри, кто его сделал.

Я стояла у кресла, смотрела на мужчину, которого все в этом доме боялись, и понимала: вот оно.

Не легенда.

Не слух.

Не образное “чудовище”.

Что-то действительно было в его крови.

Не метафора.

Не характер.

Не просто жестокость мира.

Рана? Контур? Проклятие рода? Все сразу?

Я осторожно опустилась на корточки рядом.

Глупо.

Очень глупо.

Но теперь, когда я уже знала, что он не спит спокойно не из-за боли одной, уйти было бы почти предательством.

— Кайден, — тихо позвала я.

Он не откликнулся.

Только дыхание стало тяжелее.

Темные линии на шее проступили сильнее. На миг мне показалось, что тень у виска движется отдельно от пламени. Как что-то живое под кожей. Чужое. Терпеливо ждущее, когда ему снова дадут выйти наружу.

Я протянула руку.

Остановилась.

Пальцы зависли в воздухе в паре сантиметров от его лица.

Если коснусь — что будет? Разбудит? Усилит? Спровоцирует?

А если не коснусь?

Я все же прикоснулась.

Легко.

К щеке.

Кожа была горячей.

Слишком горячей.

И в ту же секунду метка вспыхнула.

Не болью. Воспоминанием.

Коротким, рваным, как удар.

Темный подземный зал.

Подросток — слишком худой, слишком высокий, черные волосы падают на лоб. Это Кайден, младше, лет шестнадцать-семнадцать.

Трое мужчин держат его за плечи.

Старик в багровом церемониальном плаще прижимает ладонь к его груди и произносит:

— Пусть в крови проснется то, что будет охранять до конца.

Крик.

Не человеческий.

Я отдернула руку так резко, что чуть не упала назад.

И в ту же секунду Кайден проснулся.

Резко.

Глаза распахнулись — темные, слишком острые. Он схватил меня за запястье прежде, чем я успела вдохнуть. Не как обычно. Не удерживая. Инстинктивно. Хищно. И на короткий, страшный миг я увидела, как в глубине зрачков вспыхнуло нечто совсем не человеческое.

Потом пришло узнавание.

Он отпустил меня так быстро, будто обжегся.

— Черт, — выдохнул хрипло.

Я сидела на полу, опираясь ладонью о ковер, и не могла отвести от него глаз.

Он тоже уже понял.

Понял, что я видела.

Понял, что скрывать поздно.

— Это и есть ваше чудовище? — спросила я тихо.

Он молчал.

Слишком долго.

Потом очень медленно провел рукой по лицу, будто собирал себя обратно в человека по частям.

— Да.

Просто да.

Без лжи.

Без “ты не понимаешь”.

Без “потом”.

Я поднялась.

Ноги были немного ватными, но не от страха.

От масштаба.

— Что это? — спросила.

Он не отвел взгляд.

— Последняя защита крови Вальтер.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть без старых мертвых лжецов.

Я шагнула ближе.

— Тогда другой. Что они с вами сделали?

На лице у него мелькнуло что-то страшно похожее на усталую злость.

Не на меня.

На сам вопрос. На прошлое. На необходимость снова доставать это наружу.

— В каждом наследнике рода пробуждали сторожевую форму, — сказал он. — На случай, если контур выйдет из-под контроля. Если ключ попытается уйти. Если проход рванет раньше времени. Если кровь откажется подчиняться.

Мне стало холодно.

— Сторожевую форму.

— Да.

— Вы сейчас так называете это… — я запнулась, — чудовище?

— Я называю это так, как называли они.

— А вы сами?

Он посмотрел мимо меня, в тлеющий камин.

— Ошибкой.

Тишина после этого слова была хуже любых объяснений.

Потому что я уже знала: все настоящее в нем живет именно в таких коротких, сухих словах.

Ошибка.

Не “дар”.

Не “сила”.

Не “проклятие” даже.

Ошибка.

— Вы можете это контролировать? — спросила я.

— Обычно — да.

— Обычно?

Он перевел взгляд обратно на меня.

— Когда контур спокоен. Когда рана не открыта. Когда метка не рвет связь в обе стороны. Когда рядом нет того, из-за чего инстинкты начинают путать защиту и угрозу.

Я замерла.

Слова попали слишком точно.

— То есть я делаю это хуже, — сказала я.

— Нет.

— Но…

— Ты не причина, — отрезал он. — Ты триггер.

Я чуть не рассмеялась от нервов.

— Это должно звучать ободряюще?

— Нет.

— Тогда отлично, сработало.

Он медленно поднялся из кресла.

Я невольно напряглась.

Не из-за него самого.

Из-за памяти о том коротком миге, когда в его взгляде было что-то совсем иное.

Он заметил.

Конечно.

На его лице мелькнула жесткая тень.

— Боишься?

Вот оно.

Прямо.

Без защиты.

Я смотрела на него и понимала: здесь все зависит от одного слова. От того, насколько честной я сейчас буду.

Можно было солгать.

Сказать “нет”.

Сделать вид, что я слишком сильная для страха.

Но после этой ночи, после книги, после брата, после поцелуя, после его рассказа о матери и контуре… ложь уже не выдержала бы.

— Да, — сказала я.

Он кивнул.

Будто именно это и ожидал услышать.

Никакой обиды. Никакого гнева.

Только признание того, что у страха есть право.

— Хорошо, — произнес он.

Я моргнула.

— Что?

— Хорошо, что боишься. Значит, видишь это ясно.

— А вы хотели бы, чтобы я не видела?

На секунду в его лице возникло нечто почти болезненное.

— Я хотел бы, чтобы тебе вообще не пришлось этого знать.

И вот от этих слов у меня вдруг сжалось горло.

Потому что опять.

Опять он говорил не как чудовище. Не как хозяин дома. Не как носитель древней ошибки. А как человек, который слишком давно привык быть страшным и поэтому особенно ненавидит тот момент, когда это становится видимым для нужных ему людей.

— Я видела, как они сделали это с вами, — тихо сказала я.

Он застыл.

— Что?

— Через метку. Когда дотронулась до вас. Подземный зал. Старик в багровом. Вас держали. Он что-то говорил про кровь, которая должна охранять до конца.

Лицо у него стало совсем неподвижным.

— Ты не должна была это увидеть.

— Я уже услышала эту фразу раньше. В видении. Про чудовище. И теперь…

Я осеклась.

Потому что теперь пазл складывался слишком четко.

Не просто кровь рода.

Не просто “семейная тьма”.

Кайдена сделали таким.

Не родился.

Не выбрал.

Сделали.

— Значит, вот кто его сделал, — прошептала я себе.

Он услышал.

Разумеется.

И отвел взгляд.

Как будто это было хуже всего — не страх. Не отвращение. Понимание.

— Не надо, — сказал он тихо.

— Что?

— Смотреть так, будто этого можно жалеть.

— А если можно?

— Нельзя.

— Почему?

Он шагнул ближе.

Не вплотную.

Но так, чтобы я снова почувствовала жар его тела, сдержанность в каждом движении, эту постоянную внутреннюю работу по удержанию чего-то внутри в рамках человека.

— Потому что это не оправдывает меня, — сказал он низко. — Ни договор. Ни то, что я привел тебя к алтарю. Ни то, как я держал тебя здесь. Ни то, что метка теперь привязана к тебе сильнее из-за меня.

Я смотрела на него и понимала: вот в этом весь Кайден.

Он отказывается принимать сочувствие, если оно хоть как-то рискует смягчить вину, которую он уже вынес себе сам.

И это страшно.

И бесит.

И почему-то делает его еще более… живым для меня, а не менее.

Ненавижу.

— Вы ужасный человек, — сказала я тихо.

Уголок его рта дрогнул.

— Уже было.

— Нет, я серьезно. Потому что вы умудряетесь быть одновременно чудовищем, жертвой и самым упрямым мужчиной из всех, кого я знала. Это отвратительное сочетание.

На этот раз он почти усмехнулся.

Почти.

Но взгляд остался темным.

Уставшим.

И слишком внимательным ко мне.

— И все же ты не убежала, — сказал он.

Я замолчала.

Потому что правда была именно в этом.

Я не убежала.

Видела тень под его кожей. Видела нечеловеческий взгляд. Чувствовала через метку чужую, навязанную форму. И все равно осталась стоять.

Почему?

Страх был.

Но рядом с ним теперь существовало еще что-то.

Более сильное.

Именно поэтому ответить сразу не вышло.

— Это временно, — сказала я наконец.

Он склонил голову.

— Конечно.

— Не смейте.

— Что?

— Вот это ваше лицо. Как будто вы мне не верите.

— Я слишком хорошо тебя чувствую, чтобы верить словам больше, чем стоит.

Метка тут же отозвалась.

Глупо.

Больно.

Правдиво.

Потому что да — он чувствовал.

Чувствовал не только страх, но и то, что я сама уже не могу отделить страх от притяжения, злость от желания остаться, ненависть от этого странного, опасного доверия.

— Тогда не копайтесь в этом, — прошептала я.

— Не могу.

— Почему?

Он сделал еще полшага.

Воздух снова натянулся.

Но теперь между нами стояло не просто влечение.

Правда.

Его чудовище.

Его прошлое.

Мой страх.

Наш поцелуй.

И выбор, который завтра может сделать все необратимым.

— Потому что, — сказал он тихо, — после того, как ты увидела это и не ушла, я уже не могу делать вид, что между нами ничего нет.

Сердце ударило так сильно, что мне стало почти больно.

Проклятье.

Проклятье.

Нельзя.

Просто нельзя.

И все же я стояла на месте.

Не уходила.

Потому что он был прав.

После этой ночи делать вид стало поздно.

— А если я хочу делать вид? — спросила я шепотом.

Он смотрел прямо на меня.

— Тогда тебе придется начать очень хорошо лгать метке.

Я закрыла глаза на секунду.

И этого хватило, чтобы по коже опять пошла волна — уже не его, а наша общая. Как будто сама связь между нами слишком хорошо знала: вот сейчас мы оба стоим на краю еще одной ошибки.

Или уже не ошибки.

— Вы же понимаете, что это все равно ужасная идея, — сказала я.

— Да.

— И вы — все еще чудовище.

— Да.

— И завтра нам, возможно, придется идти на разрыв контура с вашим братом под домом, где половина людей хочет моей смерти, а вторая — использовать меня как узел.

— Да.

— И после всего этого вы стоите здесь и говорите вещи, после которых мне сложнее оставаться разумной.

Он молчал секунду.

Потом очень тихо ответил:

— Я знаю.

Вот это и было последней каплей.

Не в смысле страсти.

В смысле честности.

Слишком ее стало много между нами.

Я выдохнула и отступила на шаг.

Потом еще на один.

— Нет, — сказала я. — Не сейчас.

Он не двинулся.

Только смотрел.

Не споря.

Не давя.

И от этого отказывать было даже тяжелее.

— Потому что вы правы, — продолжила я. — Я не убежала. Потому что я уже не могу просто ненавидеть вас по старой схеме. Но если мы снова сделаем что-то вроде вчерашнего, а завтра умрем в вашем прекрасном контуре, я этого себе не прощу.

Он очень медленно кивнул.

— Справедливо.

— И вам тоже.

— Это тоже справедливо.

Мы стояли молча.

Потом он, наконец, сел обратно в кресло, словно признавая мою границу.

И именно это почему-то почти сломало мне хребет.

Не поцелуй.

Не признание.

А то, что он отступил сразу, когда я сказала “нет”.

Слишком просто.

Слишком правильно.

Слишком не по-чудовищному.

Я отвернулась к камину, чтобы он не увидел выражения моего лица.

Пламя почти погасло. Угли дышали красным. За окнами начинал светлеть рассвет.

— Нам нужно пережить сегодняшний день, — сказала я наконец.

— Да.

— И не убить друг друга до вечера.

— Желательно.

— И, может быть, не сойти с ума окончательно.

— Это уже сложнее.

Я невольно фыркнула.

И услышала за спиной его очень тихий, усталый смешок.

Вот так мы и стояли в предрассветной комнате. Жена чудовища и само чудовище. Двое людей, которых слишком долго толкали к друг другу через кровь, сделки и страх, а теперь удивляющихся, что между ними вообще осталось что-то живое и не испорченное до конца.

Когда я все же вернулась к своей кровати — через внутреннюю дверь, уже без замка, потому что какой теперь смысл, — в голове все еще звучала одна-единственная мысль:

я видела его чудовище.

И не ушла.

Глава 28. Огонь и кровь

Утро не принесло облегчения.

Оно вообще ничего не принесло, кроме серого света за окнами, ломоты в висках и ощущения, что весь дом с самого рассвета держит дыхание. После той ночи я будто жила не внутри поместья, а внутри натянутой струны. Любой звук казался предвестником. Любой взгляд — проверкой. Любая тень — намеком на новый удар.

Я почти не помнила, как уснула во второй раз.

Только то, что вернулась в свою постель уже после рассвета, не запирая внутреннюю дверь. Не потому, что доверяла происходящему. Потому что устала изображать границы там, где их давно уже проломили.

Лисса вошла осторожно, как человек, который не знает, найдёт ли хозяйку в слезах, в ярости или с ножом в руках.

— Леди?

Я медленно села.

— Если ты сейчас скажешь, что дом с утра прекрасен, я тебя уволю.

Она побледнела, потом неожиданно выдохнула — почти смешок.

— Нет, леди. Дом с утра ужасен.

— Уже лучше.

Она помогла мне одеться молча. Сегодня без шелка, без света, без войны за красоту. Темное платье с плотной тканью, высокий ворот, длинные рукава. Я сама попросила закрыть метку полностью. Не потому, что хотела спрятать. Потому что мне казалось: если я еще раз увижу ее пульсирующий знак слишком рано утром, начну кричать и уже не остановлюсь.

— Милорд ждет в библиотеке, — сказала Лисса, застегивая манжету.

Конечно.

Кайден ждал.

Будто у нас с ним не было ночи, не было признаний, не было чудовища под кожей и поцелуя как ошибки.

Хотя, с другой стороны, именно так он и жил. Как человек, который все личное сначала закапывает, а потом строит сверху план боевых действий.

Когда я вошла в библиотеку, там были все трое.

Кайден — у окна, уже снова собранный в черный камзол, только бледность лица выдавала, чего ему стоит стоять прямо.

Эдриан — у стола, склонившись над картой старого подземного уровня.

Рейнар — у дверей, как всегда напоминающий, что даже воздух здесь без его ведома не двигается.

Я остановилась на пороге.

— Как мило. Семейный совет без чайного сервиза.

Эдриан поднял голову и чуть усмехнулся.

— Доброе утро и тебе.

Кайден просто посмотрел.

Слишком коротко. Слишком ровно. Но метка все равно дрогнула, и я сразу поняла: да, он тоже помнит ночь. Отлично. Значит, страдать от этого будем не я одна.

— Рассказывайте, — сказала я, подходя к столу. — Что за “огонь и кровь” ждет нас под домом, и почему у всех лица как будто кто-то уже умер, просто забыл сообщить мне имя.

Эдриан отодвинул карту чуть ближе ко мне.

На старой бумаге были выведены коридоры, круги, знаки, линии, похожие на древнюю схему каналов или вен под камнем. В самом центре — символ, который я уже слишком хорошо знала: круг, рассеченный вертикальной линией. Вокруг него — три узла, соединенные тонкими дугами.

— Вот контур, — сказал Эдриан. — Вот дом. Вот старая часовня. Вот спуск к центральному залу. А вот, — он коснулся одного из боковых узлов, — очаг старой активации. Если кто-то снова запускает схему, она сначала ест кровь по краям, а потом стягивается в центр.

— “Ест кровь” — потрясающе гуманная формулировка.

— Я стараюсь не приукрашивать.

— Это заметно.

Кайден подошел ближе.

— Ночью мы идем через северный спуск. Быстрее. Рейнар перекроет верхние коридоры. Никто из дома не должен понять, куда именно мы пошли.

— А Селена? — спросила я.

Рейнар ответил первым:

— Под наблюдением.

— То есть вы все еще не заперли ее в подвале.

— Пока нет, — сухо сказал Кайден.

— Какая жалость.

Эдриан перевел на меня взгляд.

— Ты уверена, что пойдешь?

Я медленно подняла голову.

— Вы сейчас серьезно спрашиваете это после всего?

— Да. Серьезно.

— Тогда да. Серьезно иду.

Он некоторое время изучал меня. Потом кивнул.

— Хорошо.

Кайден не смотрел на меня. Но метка слабо, едва заметно отозвалась чем-то похожим на мрачное облегчение. Ненавижу, что уже различаю такие оттенки.

— Что конкретно будет внизу? — спросила я. — Без красивых слов. Физически.

Эдриан слегка выпрямился.

— Центральный зал. Каменный круг. Три печати. Если контур еще не полностью открыт, мы сможем сорвать замыкание на тебе и развернуть поток обратно.

— “Поток” — это что?

— Огонь крови.

У меня по спине пробежали мурашки.

— И опять вы звучите так, будто это обычная техническая проблема.

— Потому что если говорить об этом как о кошмаре, пользы не будет.

— А чувствовать можно как кошмар?

— Более чем.

Кайден добавил:

— Будет больно.

Я перевела на него взгляд.

— Какая неожиданная честность.

— Я обещал.

Да.

Обещал.

И, как назло, выполнял.

— Насколько больно? — спросила я.

Он выдержал паузу.

— Как будто тебя рвут в разные стороны сразу изнутри и снаружи.

Я смотрела на него несколько секунд.

— Это вы так успокаиваете?

— Нет. Это я говорю правду.

В библиотеке повисла тишина.

Потом я кивнула.

— Хорошо.

Эдриан нахмурился.

— Хорошо?

— Да. Хорошо. Если я знаю, что меня может ждать, я хотя бы не буду удивляться.

— Ты странная, — сказал он.

— Это семейное, видимо. Раз уж я тут уже почти вписалась.

Кайден едва заметно дернул уголком рта.

Вот только этого не хватало — чтобы я начала ловить его полуулыбки как награду заостроумие.

Я отвернулась обратно к карте.

— Что нужно от меня?

Эдриан коснулся центрального символа.

— Стоять в круге. Не выходить, как бы ни хотелось. Держать канал открытым на разрыв. И не дать контуру подменить твою волю своей.

— И как я пойму, что это происходит?

Он посмотрел на меня слишком серьезно.

— Когда начнешь слышать не себя.

У меня сердце стукнуло тяжелее.

— Уже звучит знакомо.

— Тогда тем более не дай этому зайти дальше.

Кайден тихо сказал:

— Если что-то начнет ломать тебя сильнее, говоришь сразу.

— Если я смогу говорить.

— Сможешь.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я буду рядом.

Простая фраза.

Но от нее воздух в комнате опять стал плотнее.

Я не подняла глаз.

Не хотела видеть, как на нее отреагирует Эдриан. Не хотела видеть, как сам Кайден сказал это — как обещание, как приказ себе или как что-то еще хуже.

Рейнар вмешался:

— Есть еще проблема.

Вот за это я почти его любила. Он всегда вовремя возвращал разговор к выживанию.

— Какая на этот раз? — спросила я.

— Дом реагирует. Слуги слышат звуки под полом. В восточном крыле ночью лопнули два зеркала. На кухне погас огонь сразу в трех очагах.

Я уставилась на него.

— Это плохой знак?

Эдриан коротко усмехнулся.

— Это знак, что кровь поднимается.

— А можно хоть раз в жизни получить хороший знак? Для разнообразия?

— Нет, — сказал Кайден.

— Вы отвратительно последовательны.

— Знаю.

Мы еще долго сидели над картой, обсуждая пути, сигналы, порядок действий. Я заставляла себя слушать внимательно, запоминать, не уходить мыслями к ночи, к чудовищу, к поцелую, к правде про его мать, к слову “наследник”, которое теперь въелось в меня как яд.

К полудню голова гудела.

Кайден тоже явно держался на одной воле. Я видела это по тому, как он все чаще стоял неподвижно секунду дольше, прежде чем сменить позу. Как слишком осторожно поворачивался левым боком. Как один раз незаметно сжал край стола, когда подумал, что никто не смотрит.

Я смотрела.

К сожалению.

Это уже тоже стало привычкой.

После обеда мы разошлись по комнатам под предлогом отдыха. На деле — чтобы каждый переварил свое и не сорвался раньше времени. Я действительно попыталась лечь. Даже закрыла глаза.

Но стоило мне остаться одной, как мысли тут же полезли сильнее.

Чудовище.

Наследник.

Разрыв.

Брат.

Селена.

Поцелуй.

Особенно поцелуй.

Потому что, как бы я ни пыталась вытеснить его подальше, тело помнило. И метка, кажется, тоже. Слишком часто в ней вспыхивало тепло без всякой внешней причины. Будто сама связь теперь все время пробовала нас на прочность.

Я резко встала с постели.

Нет.

Лежать без дела — худшее, что можно было придумать.

Поэтому я решила хотя бы пройтись по своим — нашим — покоям и убедиться, что до вечера не сойду с ума окончательно.

Именно в этот момент за окнами грохнуло.

Не гроза.

Слишком сухо. Слишком резко.

Я подбежала к окну.

Во внутреннем дворе вспыхнул огонь.

Не большой — пока. Но яркий. У дальней хозяйственной пристройки, рядом с аркой, ведущей к складам и старому спуску для провизии. Пламя рванулось вверх, как будто кто-то плеснул масло прямо в щель между камнем и деревом.

— Нет, — выдохнула я.

Через секунду внизу уже закричали. Слуги побежали. Кто-то тащил ведра. Стража разворачивалась к очагу.

И почти сразу метка обожгла.

Кайден.

Не болью.

Решением.

Очень быстрым, холодным, точным: это отвлечение.

Я рванулась к двери прежде, чем успела подумать.

В коридоре уже было полно движения. Лисса, бледная как мел, выскочила из боковой комнаты. Один из стражей почти налетел на меня.

— Леди! Вам нельзя…

— Где милорд?

— Внизу!

Конечно.

Я сорвалась с места к лестнице.

Когда выбежала в нижний холл, Кайден уже был там. Рядом с ним — Рейнар и двое стражей. Эдриан спускался с верхней галереи, на ходу застегивая камзол. За окнами оранжево полыхало, и дым уже начал тянуться внутрь.

— Это отвлечение, — сказала я раньше, чем кто-то заговорил.

Кайден посмотрел на меня.

Слишком коротко, но достаточно.

— Да.

— Значит, кто-то хочет, чтобы вы пошли туда.

— Или чтобы дом распался на части.

Эдриан остановился рядом.

— Северный спуск.

Кайден кивнул.

— Уже думаю об этом.

— Не думайте, — отрезала я. — Они хотят либо вывести кого-то из-под контроля, либо открыть путь к контуру, пока все заняты огнем.

Рейнар коротко бросил:

— Склад рядом с нижним служебным коридором. Если прогорит перекрытие, они получат доступ к старому ходу.

Вот.

Значит, да.

Не просто пожар.

Путь вниз.

— Что делать? — спросила я.

Кайден повернулся к стражам.

— Половина — на огонь. Половина — к северному и служебному спуску. Никого не пускать внутрь без моего приказа.

— А гости? — спросил Рейнар.

— Запереть западное крыло. Если кто-то попытается выйти — связать.

— Как давно я мечтал это услышать, — пробормотал Эдриан.

Я резко повернулась к Кайдену.

— Я иду с вами.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да.

— Эвелина…

— Даже не пытайтесь. Если это действительно ход к контуру, мне уже поздно быть в стороне.

Он смотрел на меня секунду. Другую. Третью.

Потом очень тихо сказал:

— Не отходи от меня ни на шаг.

Вот и все.

Разрешение.

Приказ.

Признание.

Что угодно.

Я кивнула.

Двор уже полыхал ярче. Дым стлался над камнем, люди кричали, ведра звенели, лошади в дальнем стойле нервничали. Мы выбежали под арку, и жар сразу ударил в лицо. Я кашлянула. Пламя лизало балки хозяйственной пристройки, черный дым рвался к небу.

И среди этого хаоса я увидела фигуру.

Не слугу.

Не стража.

Человек в темном плаще мелькнул у стены, возле низкой двери, ведущей к старому служебному коридору. Скользнул внутрь прежде, чем я успела крикнуть.

— Там! — сорвалось у меня.

Кайден даже не переспросил.

Рванулся туда сразу.

Эдриан — следом.

Я — за ними.

Рейнар что-то крикнул стражам, и часть людей отрезала нас от двора.

Внутри коридора было холоднее и темнее. Камень, сырость, запах дыма, бегущие шаги впереди.

— Стой! — рявкнул Кайден.

Ответом стал только звук — металлический, резкий. Как будто внизу кто-то сорвал печать.

Метка вспыхнула.

Не жаром.

Огнем.

Настоящим, алым, слепящим изнутри.

Я охнула и схватилась за стену.

— Что? — тут же обернулся Кайден.

— Контур… — выдохнула я. — Он… откликается…

Эдриан выругался.

— Они уже начали.

В этот момент снизу ударила волна.

Тепло. Гул. Вибрация в камне.

И вместе с ней пришел запах.

Не дыма.

Крови.

Очень старой. Очень глубокой.

Огонь и кровь.

Вот оно.

Не красивая фраза.

Не фигура речи.

Под домом действительно поднимались огонь и кровь.

Кайден схватил меня за руку.

Крепко.

Жестко.

Не для нежности.

Чтобы удержать.

— Не отпускай меня, — сказал он.

Я посмотрела на него.

На тень копоти на лице. На решимость. На темные глаза, в которых уже не оставалось ни места сомнению, ни права на слабость.

И в ту секунду поняла: если отпущу, нас разорвет не контур.

Нас разорвут раньше.

— Не собираюсь, — ответила я.

И мы побежали вниз, туда, где под камнем уже поднимались огонь и кровь.

Глава 29. Та, что должна была умереть

Мы бежали вниз по каменным ступеням, и с каждым пролетом дом будто менялся.

Сверху еще оставались крики, запах дыма, звон ведер, хаос пожара.

Здесь, под камнем, все становилось другим.

Глуше.

Древнее.

Опаснее.

Кайден держал меня за руку так крепко, что пальцы уже начинали неметь. Но я не вырывалась. Потому что через метку чувствовала то же, что и он: под нами что-то просыпалось быстрее, чем должно. Не просто оживало. Рвалось наружу.

Эдриан шел на полшага впереди, почти не касаясь стены, как человек, который когда-то уже бегал этими ходами и слишком хорошо помнит, где именно ждать ловушки.

Рейнар остался позади с частью стражи — задерживать тех, кто мог сунуться следом, перекрывать подъемы, держать дом. Мы втроем шли глубже.

И это почему-то казалось правильным.

Как будто сам контур уже давно ждал именно такую связку: один брат, второй брат и женщина, которую хотели сделать наследником крови.

— Далеко еще? — выдохнула я.

— Ниже часовни, — бросил Эдриан, не оборачиваясь. — За круглым залом будет разветвление. Если они не идиоты, то уже у центрального спуска.

— А если идиоты?

— Тогда мы убьем их раньше.

— Как успокаивающе.

Кайден сжал мою руку сильнее.

— Дыши ровно.

— Не указывайте мне, как дышать, пока мы бежим в древний подземный кошмар под горящим домом.

— Значит, в остальное время можно?

— Нет.

— Жаль.

Даже сейчас.

Даже сейчас этот человек умудрялся бросать фразы так, будто мы не неслись к возможной смерти, а спорили в коридоре из-за очередного приказа.

И, что хуже всего, мне это немного помогало не паниковать.

Ненавижу.

На следующем повороте нас ударило теплом сильнее. Камень под ногами стал не просто влажным — он будто дышал жаром. На стенах проступили старые знаки, выжженные прямо в породе: круги, разомкнутые линии, символы крови и печати, на которые больно было смотреть слишком долго.

Метка пульсировала так, что уже не получалось делать вид, будто я ее просто “чувствую”.

Теперь она будто тащила меня вперед.

Вниз.

К центру.

— Кайден, — выдохнула я. — Она тянет.

— Знаю.

— Это плохо?

— Да.

— Вы могли бы хоть раз сказать “нет”?

— Нет.

— Ненавижу вас.

— И это тоже знаю.

Мы вылетели в круглый зал почти одновременно.

Высокий подземный свод. Три арки. Черный каменный круг на полу, весь исписанный старыми знаками. И в центре — кровь.

Свежая.

Не море, не поток. Но достаточно, чтобы понять: кто-то уже начал.

У дальней арки лежал человек в форме слуги. Мертвый. Горло перерезано так чисто, будто он даже не успел понять, что происходит.

А рядом с центральным спуском стояла женщина.

Не Селена.

Не Лисса.

Не Агнес.

Женщина лет сорока, с убранными темными волосами и слишком спокойным лицом. На ней было простое серое платье, почти служебное. Но держалась она не как служанка. И нож в ее руке тоже был не служебным.

Я сразу узнала голос.

Не из жизни.

Из видения.

Тот самый шепот у камина.

Нет, не сюда… он слишком быстро почувствует…

— Кто вы? — вырвалось у меня.

Она перевела взгляд на меня.

И улыбнулась.

Очень мягко.

Очень страшно.

— Наконец-то, — сказала она. — Я уже начала думать, что ты не дойдешь.

Кайден шагнул вперед, заслоняя меня собой.

— Назад.

— О, Кайден, — произнесла она почти ласково. — Ты все еще думаешь, что можешь что-то закрыть собой.

Эдриан рядом со мной тихо выругался.

— Мирей, — сказал он сквозь зубы.

Женщина чуть склонила голову.

— Я польщена, что ты меня помнишь.

Я резко посмотрела на него.

— Кто это?

Ответил Кайден:

— Няня Эвелины.

Мир качнулся.

— Что?

Женщина — Мирей — рассмеялась негромко.

— Какая грубая формулировка. Я была не просто няней. Я была той, кто должен был проследить, чтобы девочка дошла туда, куда нужно.

У меня внутри все заледенело.

Эвелина.

С самого начала.

Не просто случайная жертва семьи.

Ее вели.

Готовили.

Растили под нужный исход.

— Вы… — голос у меня стал хриплым. — Вы с детства вели ее к этой свадьбе?

Мирей посмотрела прямо на меня.

— Не к свадьбе. К смерти.

Тишина ударила сильнее крика.

Даже Кайден не шелохнулся.

А я просто смотрела на женщину и понимала: вот оно.

Та, что должна была умереть.

Не образное выражение.

Не “если не повезет”.

Эвелину изначально вели не к жизни жены-ключа, а к смерти в нужной точке ритуала.

Чтобы она не успела стать неудобной?

Чтобы не ушла дальше?

Чтобы следующая фаза пошла чище?

Мирей будто читала это у меня в лице.

— Она была слишком мягкой, — сказала спокойно. — Слишком склонной надеяться. Такие жены опасны. Они начинают ждать спасения. А нам нужен был не союз. Нам нужен был разрыв старой связки.

Кайден очень тихо произнес:

— Ты убила ее.

Не вопрос.

Факт.

Мирей вздохнула почти с сожалением.

— Я сделала то, что следовало сделать задолго до свадьбы. Но девочка оказалась упрямее, чем казалась.

Я почувствовала, как меня подбрасывает ярость.

— Не смейте говорить о ней так.

Мирей посмотрела на меня внимательнее.

— И вот тут ошибка системы. В тебя вселили не то.

Ох.

Вот теперь уже стало совсем холодно.

— Вы знали? — спросила я.

— Не сразу. Но когда она заговорила с ним у алтаря другим голосом, стало очевидно.

Кайден резко шагнул вперед.

— Кто “вселил”?

— Не я, — спокойно ответила Мирей. — Я всего лишь должна была закончить с одной девочкой и подготовить место для следующей крови. Но, видимо, древний контур решил пошутить и привел нам не жертву, а занозу.

Эдриан тихо сказал:

— Не подходи ближе. Она уже в связке.

Мирей усмехнулась.

— Конечно в связке. Иначе я бы не смогла дотянуть ее сюда так быстро.

Меня словно ударили.

— Это вы подожгли пристройку.

— Нет. Это сделали люди короны. А я просто использовала шум.

Разумеется.

Конечно.

Потому что врагов тут не один, не два и даже не три.

Сетка.

Везде сетка.

— Зачем? — спросила я. — Если Эвелина должна была умереть, зачем тогда я? Почему просто не убить и меня?

Мирей наклонила голову.

— Потому что с тобой вышло лучше.

Проклятье.

— Лучше?

— Да. Эвелина была бы слабым ключом. Ты сопротивляешься. Споришь. Злишься. Дергаешь контур. А значит, и открываешь его сильнее.

Рядом со мной Кайден стал совсем неподвижным.

И через метку я почувствовала это — ту самую точку в нем, после которой он перестает быть человеком, с которым можно договариваться.

Холодная ярость.

Без дна.

— Не смей, — тихо сказал он.

Мирей чуть улыбнулась.

— Что именно? Говорить правду? Для дома Вальтер это всегда было болезненно.

Эдриан шагнул к другой стороне круга.

Медленно. Незаметно. Как бы в разговоре.

Она увидела.

Конечно.

— Не надо, — сказала почти лениво. — Если я умру слишком рано, контур схлопнется на ней.

Я застыла.

— На мне?

— Да. Я — один из проводников старой ветви. Пока жива, узел держит часть нагрузки на мне. Убей меня сейчас — и все, что я уже протянула, встанет в тебя напрямую.

Кайден остановился.

Проклятье.

Он поверил.

Я тоже.

Потому что метка сразу отозвалась — болезненно, будто подтверждая: да, эта женщина уже вплетена в схему через меня.

Мирей была не просто убийцей.

Она была частью механизма.

— Что вам нужно? — спросил Кайден.

Она перевела взгляд на него.

— Чтобы ты, наконец, перестал делать вид, будто можешь удержать то, что должно открыться. Ты не хранитель, Кайден. Ты последняя задвижка перед тем, как вас всех смоет.

— И ты пришла это ускорить.

— Конечно. Пока корона думает, что играет в длинную игру, я уже устала ждать. Старый проход нельзя держать запертым вечно. Кровь должна идти дальше.

— Вы сумасшедшая, — сказала я.

Она усмехнулась.

— Возможно. Но сумасшедшие часто добираются до правды быстрее остальных.

Я смотрела на нее и не могла поверить, что эта женщина когда-то могла быть рядом с маленькой Эвелиной. Причесывать ей волосы. Укладывать спать. Успокаивать после кошмаров. И все это время знать, что девочку готовят к смерти.

— Вы растили ее для этого, — прошептала я.

Мирей впервые чуть изменилась в лице.

— Я растила ее для необходимости.

— Нет. Вы растили ее как скотину на убой.

Кайден резко выдохнул.

Эдриан закрыл на секунду глаза.

А Мирей посмотрела на меня уже без улыбки.

— И именно поэтому ты опаснее. Ты все еще веришь, что отдельная жизнь имеет цену выше схемы.

— И буду верить, пока жива.

— Ненадолго, если останешься в центре.

С этими словами она шагнула назад — прямо в центральный круг.

Кровь на камне вспыхнула.

Я не успела даже крикнуть.

Метка рванула так, будто мне в руку вбили раскаленный крюк. Я согнулась пополам. Кайден тут же оказался рядом, схватил за плечи, не давая упасть.

— Нет! — рявкнул он.

Эдриан уже двигался по дуге к третьей арке, пытаясь зайти к кругу сбоку.

Мирей подняла нож.

Порезала ладонь.

И бросила кровь в центр знака.

Мир подземелья вздохнул.

По-настоящему.

Камень под ногами дрогнул.

Из трещин вокруг круга пошел свет — не белый, не золотой. Красно-черный, как раскаленное железо в крови. Стены загудели. Из глубины тоннелей донесся звук, похожий на очень далекий рев.

Огонь и кровь.

Вот оно.

Не фигура речи.

Реальность.

Кайден держал меня слишком крепко, а я через метку чувствовала сразу все: как меня тянет вперед, как контур рвется замкнуться, как Эдриан пытается просчитать угол удара, как в самом центре происходящего эта женщина действительно верит, что делает не зло, а то, что должно было случиться давно.

— Она активирует не разрыв, а открытие! — крикнул Эдриан.

— Я вижу! — рявкнул Кайден.

— Тогда останови ее!

— Если войду в круг не так, он замкнет на ней узел!

“На ней”.

На мне.

Проклятье.

Я вскинула голову.

Мирей смотрела прямо на меня сквозь поднимающийся красный свет.

— Видишь? — сказала она. — Ты и есть та, что должна была умереть. Просто не в том теле, которое мы ждали.

Эти слова ударили сильнее боли.

Потому что вот оно.

Последнее подтверждение.

Не Эвелина.

Не “жена по принуждению”.

Не случайная чужая душа.

Контур уже давно решил, что если не смог взять одну, возьмет ту, кто занял ее место.

Я рванулась вперед.

Кайден удержал.

— Нет!

— Отпустите!

— Ты сейчас войдешь прямо в узел!

— Тогда что, стоять и слушать, как она решает, кто я?!

Он развернул меня к себе.

Резко.

Жестко.

Так, что я на секунду забыла даже про Мирей и круг.

— Слушай меня, — сказал он низко. — Ты — не та, кого они задумали убить. Поняла? Не их жертва. Не их сосуд. Не их наследник. Пока я жив — нет.

Метка вспыхнула так ярко, что я почти ослепла.

Потому что он не просто сказал.

Вложил в это все.

Ярость.

Клятву.

Страх.

И то страшное, упрямое, слишком живое чувство, которое теперь уже нельзя было списать только на долг.

Я задохнулась.

А Мирей в центре круга вдруг засмеялась.

— Вот оно, — сказала она почти торжествующе. — Теперь понимаю. Не метка одна. Ты уже держишь ее сам.

Эдриан выругался.

— Кайден, убери от нее руки, черт тебя дери!

Слишком поздно.

Слова Мирей уже попали.

Слишком точно.

И в следующий миг контур рванулся на нас обоих.

Красный свет ударил от круга, как волна.

Камень вздрогнул.

Я вскрикнула.

Кайден закрыл меня собой, но уже было поздно — метка загорелась так, будто кожа сейчас лопнет. В глазах потемнело. Кровь грохнула в висках.

И сквозь боль я вдруг увидела.

Не Мирей.

Не круг.

Другую женщину.

Молодую. Светлоглазую. С тем же медальоном, что в старом шкафу.

Мать Кайдена.

Она стоит у этого же круга. Прижимает ладонь к животу. И говорит кому-то во тьме:

— Если вы тронете моего второго сына, я открою проход сама и похороню вас под ним.

Я ахнула и вынырнула обратно в подземелье.

Кайден уже держал меня, а не я его. Эдриан рвался к кругу слева. Мирей поднимала нож для второго разреза.

И я вдруг поняла самое страшное.

Эта семья уже делала подобный выбор раньше.

Мать.

Сыновья.

Кровь.

Именно поэтому все вокруг сейчас так рвалось не только в магию, но и в старую личную вину.

Огонь и кровь поднимались не впервые.

Они просто снова пришли за теми, кто остался.

Глава 30. Право на него

Огонь и кровь уже шли по камню.

Я видела это слишком ясно — не глазами даже, а всем телом. Красно-черный свет бежал по старым линиям, трещины в круге наливались жаром, воздух становился густым, как перед грозой, только вместо дождя здесь поднималась древняя, живая ярость.

Кайден держал меня так, будто если ослабит хватку хоть на секунду, контур вырвет меня из его рук.

Мирей стояла в центре круга, вся залитая этим красным светом, и теперь уже не казалась просто женщиной в сером платье.

Она была частью механизма.

Живой иглой, через которую старая схема снова вшивалась в камень.

Эдриан рванулся к боковой арке, пытаясь обойти круг по старому шву. Я видела это сквозь боль как вспышками: один брат идет к узлу слева, другой держит меня здесь, а я — между ними и между всем этим проклятым наследием.

И тогда Мирей улыбнулась.

Очень спокойно.

Очень уверенно.

— Поздно, — сказала она. — Контур уже выбрал.

Кайден резко вскинул голову.

— Нет.

— Да. Ты сам помог ему.

Ее взгляд скользнул по его рукам на мне.

По тому, как он заслонял меня собой.

По тому, как метка между нами рвалась не только магией, но и тем, что давно перестало быть просто долгом.

У меня внутри все похолодело.

Она видела.

Понимала.

И сейчас била именно туда.

— Ты не хранитель, Кайден, — произнесла Мирей. — Ты просто мужчина, который слишком поздно понял, что хочет оставить себе то, что должен был отдать.

Это было сказано громко.

Так, чтобы слышал Эдриан.

Так, чтобы слышала я.

Так, чтобы сам Кайден не смог сделать вид, будто не услышал.

Метка полыхнула.

Не болью.

Правдой.

Слишком открытой, слишком грязной в своей живости.

Я почувствовала это в нем прежде, чем он сказал хоть слово: ярость, что она вообще посмела это произнести вслух. И рядом — другое, еще хуже. Не отрицание. Не пустота.

Право.

Не в смысле собственности.

Не “она моя”.

Глубже.

Темнее.

Как инстинкт защищать не потому, что так велит договор, а потому что иначе уже невозможно.

И это ударило по мне почти так же сильно, как свет контура.

— Не смей, — сказал он очень тихо.

Мирей рассмеялась.

— Что именно? Говорить правду о твоем праве на него?

Я моргнула.

На него?

Слова сначала не сложились.

Потом поняла.

Не про меня.

Про кровь.

Про наследника.

Про Эдриана.

Про все, что между братьями было сломано с того самого дня, когда один ушел, а второй остался.

Я резко перевела взгляд на Кайдена.

И увидела.

Вот она — вторая часть правды.

Не только страх потерять меня.

Не только вина перед женщинами договора.

Он все эти годы держался за дом, за контур, за роль хранителя еще и потому, что это было единственное, что связывало его с братом.

Если отпустить договор — значит признать, что уход Эдриана был правдой.

Если признать это — значит все прошлые жертвы становятся не необходимостью, а ошибкой.

А это уже почти невыносимо.

— Эдриан! — крикнула я.

Он на миг обернулся.

— Что?

— Она бьет вас не только через контур!

— Я заметил! — рявкнул Кайден.

— Тогда перестаньте оба делать вид, что здесь все еще только про ритуал!

Оба брата замерли на долю секунды.

Мирей — тоже.

Я не дала никому заговорить.

— Вы, — бросила я Кайдену, — держитесь за это место не только потому, что хотите что-то спасти. А потому что иначе придется признать: он ушел правильно.

Потом к Эдриану:

— А вы все это время говорили “ломай”, “беги”, “рви”, потому что иначе придется признать, что бросили младшего одного под этой дрянью!

Тишина в подземелье стала почти физической.

Даже контур будто на секунду сбился.

Мирей медленно опустила нож.

Не совсем.

Но достаточно.

Потому что такого она не ждала.

Никто не ждал.

Кайден смотрел на меня так, будто я только что ударила его куда-то глубже любого клинка.

Эдриан побледнел не хуже после драки.

И именно в эту секунду я поняла: попала.

По-настоящему.

— Какие же вы оба… — выдохнула я. — Господи, да вас не контур держит, а эта семейная мертвая хватка друг к другу.

Мирей первой пришла в себя.

— Трогательно, — сказала она с холодной усмешкой. — Но поздно.

И снова полоснула ножом по ладони.

Кровь полетела в круг.

Контур рванулся.

На этот раз не просто жаром — вспышкой света, от которой все тени в зале будто ожили.

Я вскрикнула.

Кайден дернул меня к себе, но волна уже прошла через нас обоих.

Метка вспыхнула так ярко, что я на секунду перестала видеть.

И в этой слепоте снова пришло.

Чужое.

Старая часовня.

Кровь на камне.

Женский голос — не матери Кайдена, другой.

Хриплый шепот:

— Если хочешь удержать наследника, не выбирай между братьями. Свяжи их одной потерей.

Я распахнула глаза и чуть не задохнулась.

Свяжи их одной потерей.

Вот что делала система.

Не просто кровью.

Не просто ритуалом.

Она строилась на том, чтобы мужчины Вальтеров теряли одну и ту же женщину. Одну и ту же жизнь. Один и тот же шанс. Чтобы вина и ярость держали их внутри схемы крепче любых печатей.

Именно поэтому столько жен умирало.

Именно поэтому брат ушел.

Именно поэтому Кайден остался.

И именно поэтому Мирей так спокойно говорила о моей смерти — как о нужном узле для очередного витка.

— Вы не просто готовили Эвелину, — сказала я, глядя на Мирей сквозь боль. — Вы хотели, чтобы один из них снова ее потерял.

Она чуть прищурилась.

— Сообразительная.

— Сука.

— Возможно.

— Нет. Точно.

Кайден резко повернул голову ко мне.

— Что ты увидела?

— Неважно, — выдохнула я.

— Важно.

— Потом!

— Сейчас!

Я почти рассмеялась от безумия этого момента.

— Хорошо! Они связывают вас общей потерей! Братьев! Чтобы держать внутри контура! Женщина должна умереть так, чтобы один не успел спасти, а второй не успел уйти! Вот как это работает!

Эдриан застыл.

Совсем.

А Кайден… я почувствовала, как через метку в нем что-то надломилось.

Не боль.

Не ярость.

Осознание.

То самое, после которого уже нельзя вернуться к старой версии себя.

Мирей смотрела на нас внимательно.

Почти удовлетворенно.

— Теперь понимаете, — сказала она. — Вы оба всегда были не хозяевами системы, а ее скрепой. И женщина нужна была не только как ключ. Как потеря, которая не даст вам разойтись окончательно.

Эдриан выдохнул сквозь зубы.

— Тварь.

— Нет. Я просто единственная не строю из этого трагедию. Дом Вальтер держится на боли. Всегда держался. Потому и пережил столько поколений.

— И вы думаете, я позволю вам сделать это снова? — тихо спросил Кайден.

— Уже не вопрос позволения.

Он отпустил меня.

Резко.

Слишком резко.

Я обернулась к нему, почти испугавшись, что сейчас он шагнет прямо в круг.

Он и шагнул.

Но не в центр.

На край.

Эдриан сразу понял и рванулся с другой стороны.

— Нет!

— Да, — отрезал Кайден.

— Ты сорвешь на себя весь узел!

— Лучше на себя, чем на нее.

Мирей засмеялась.

— Вот оно. Наконец-то. Право на него оказалось сильнее разума.

Я поняла, что она имеет в виду.

Не “право на брата”.

Не “право на кровь”.

Не “право хранителя”.

Право на меня.

На то, чтобы не отдать.

На то, чтобы закрыть собой.

На то, чтобы встать между мной и всем, что хочет меня забрать.

И черт бы меня побрал, если это не ударило куда глубже, чем должно было.

— Кайден! — крикнула я.

Он обернулся.

Всего на долю секунды.

Но я увидела в его лице то, чего раньше он не позволял себе показывать так открыто.

Не просто защиту.

Выбор.

Четкий. Окончательный. Без пути назад.

Если надо — он действительно возьмет это на себя.

Даже если умрет.

И вот это меня взбесило по-настоящему.

— Нет! — рявкнула я. — Хватит решать за меня!

Он замер.

Эдриан тоже.

Даже Мирей не сразу среагировала.

Я шагнула вперед сама.

К самому краю круга.

Боль прошила тело мгновенно, но я устояла.

— Все это время вы оба делали одно и то же, — сказала я, тяжело дыша. — Один решал, что надо остаться и нести. Второй — что надо рвать и бежать. А меня вы опять уже почти похоронили в своей красивой семейной драме.

— Эвелина… — начал Кайден.

— Замолчи! — бросила я так резко, что он действительно замолчал.

Я смотрела на него, на Эдриана, на Мирей, на круг крови под ногами.

И вдруг с пугающей ясностью поняла: пока я остаюсь “той, что должна была умереть”, игра идет по их правилам. Пока один брат пытается закрыть меня собой, а второй — вытащить ценой разрыва, система уже почти выиграла. Потому что я опять просто фигура потери.

Нет.

Черта с два.

— Я не ваша потеря, — сказала очень тихо.

Метка полыхнула.

Круг под ногами отозвался.

Мирей резко насторожилась.

— Что ты делаешь?

— А вы не видите? — ответила я. — Я отказываюсь умирать по вашему сценарию.

И, не давая никому остановить себя, шагнула в круг полностью.

Огонь ударил под кожу.

Я закричала.

Мирей бросилась ко мне — не убить, нет. Поздно. Остановить. Потому что поняла: если я войду сама, по своей воле, контур уже не сможет использовать старую схему “потери” так же, как раньше.

Но Кайден успел раньше.

Вот тогда он спасает снова.

Не красивым щитом.

Не романтическим жестом.

Он влетел в круг следом за мной, перехватил Мирей за горло на полушаге от меня и швырнул назад с такой силой, что она врезалась в камень у арки.

Эдриан одновременно встал с третьей стороны, замыкая старую тройку — кровь, кровь, ключ.

Круг взревел.

По-настоящему.

Красно-черный свет ударил вверх, в потолок. Камень затрясся. Воздух стал огнем.

Я стояла в центре и чувствовала, как меня рвет на части. Контур искал во мне старую жертву. Старый путь. Старую смерть. А я цеплялась только за одну мысль:

не отдам.

не умру так.

не стану вашей потерей.

Кайден был рядом.

Настолько близко, что я чувствовала его плечо, жар его кожи, напряжение каждого мускула.

И через метку — его.

Боль.

Ярость.

Страх.

И это страшное, голое, больше уже не скрываемое чувство, которое теперь рвалось прямо в контур, будто само хотело стать клятвой.

Мирей на полу у стены задыхалась и все равно улыбалась кровавыми губами.

— Поздно… — выдохнула она. — Ты уже имеешь на него право, мальчик… и именно это вас убьет…

Слова врезались в меня.

Право на него.

Вот о чем она говорила.

Не мое право на Кайдена.

Не его на меня.

Контур чувствовал это как право. Как заявленную связь. Как отказ от потери. Как выбор.

И именно этим собирался воспользоваться.

Огонь вспыхнул выше.

Кровь на камне пошла по кругу быстрее.

Эдриан закричал что-то — я не разобрала.

Кайден резко повернулся ко мне.

— Смотри на меня!

Я подняла глаза.

— Не слушай ее, — сказал он хрипло. — Что бы ни было. Не ее. Меня.

Проклятье.

Проклятье.

Даже здесь. Даже сейчас. Даже в центре древней катастрофы он говорил так, что это било глубже самой магии.

Я смотрела на него, и именно в этот момент поняла страшную вещь: контур уже между нами не только метку.

Он чувствует выбор.

А выбор — всегда кровь.

Глава 31. Когда жена становится опаснее врага

Контур чувствовал выбор.

И это было хуже всего.

Потому что магию можно обмануть формой, кровью, старым именем, правильным знаком на камне. Но выбор — нет. Он всегда живой. Всегда настоящий. И, судя по тому, как пульсировал круг под ногами, именно этого древняя схема и ждала больше всего.

Не покорной жены.

Не удобного ключа.

А того момента, когда женщина встанет в центр не по принуждению, а сама.

Когда мужчина бросится за ней не по долгу, а потому что не сможет иначе.

Когда брат останется в третьем узле не из расчета, а потому что снова не уйдет.

Огонь и кровь любили волю не меньше, чем жертву.

Мирей поняла это первой.

Я увидела по ее лицу.

Она больше не улыбалась.

Впервые с того момента, как мы вошли в круглый зал.

— Нет, — выдохнула она. — Нет, ты не должна была входить сама…

Кайден все еще смотрел только на меня.

— Смотри на меня, — повторил он.

Я смотрела.

И это, кажется, было ошибкой и спасением одновременно.

Потому что стоило мне зацепиться взглядом за его глаза, как метка рванулась еще глубже. И в меня хлынуло не только его состояние — не только боль, ярость и этот страшный, голый страх за меня.

Хлынуло что-то большее.

Клятва без слов.

Не отдать.

Не позволить.

Не потерять.

Контур тут же отозвался.

Свет вокруг нас взвился выше, как будто получил именно то, чего хотел. Камень под ногами задрожал сильнее. Где-то в глубине подземных ходов прокатился гул — будто само основание дома отвечало на наш выбор.

Эдриан стоял на третьем узле, бледный, жесткий, стиснув зубы так, что на скулах ходили желваки. Его ладонь лежала на старом знаке в камне, и из-под пальцев сочился тот же красный свет, что и у нас.

— Вы оба сейчас очень удачно убьете нас всех, — процедил он сквозь зубы.

— Очень вовремя, — рявкнула я в ответ, хотя мне уже казалось, что каждое слово выходит с кусками огня изнутри.

Мирей попыталась подняться.

Кайден увидел это краем глаза и, не отрываясь от меня, резко вытянул свободную руку в ее сторону.

Я не увидела магию как вспышку.

Я увидела, как тень у его запястья сгустилась, сорвалась с кожи и ударила Мирей в грудь, вдавив обратно в камень.

Она захрипела.

Вот оно.

Чудовище.

Не полностью. Не так, как ночью. Но достаточно, чтобы я поняла: кровь Вальтеров сейчас уже не просто “держит”. Она выходит наружу вместе с контуром.

И именно это напугало меня сильнее всего.

Потому что если он сорвется здесь, в центре узла…

— Кайден, — выдохнула я.

Он понял мгновенно.

— Не бойся этого.

— Легко сказать!

— Этого оно и хочет.

Контур хочет страха.

Конечно.

Страх — почти та же сдача, только честнее.

Я пыталась дышать ровно. Пыталась не смотреть на кровь у края круга. Не думать о том, что если сейчас оступлюсь, то могу просто рухнуть в старую схему, как Эвелина, как те до нее, как каждая “та, что должна была умереть”.

Но тогда в голове прозвучал другой голос.

Не Мирей.

Не матери Кайдена.

Эвелина.

Очень тихо.

Не дай им назвать это любовью, если это ловушка. Но не дай им назвать это ловушкой, если это твой выбор.

Я чуть не задохнулась.

Проклятье.

Даже сейчас она умудрялась говорить точнее всех.

Контур тянул меня в старую историю: жена, ключ, потеря, кровь, наследник.

А я стояла в центре и понимала: если сейчас сдамся только потому, что боюсь того, что между мной и Кайденом стало слишком реальным, я все равно сыграю по их правилам.

Потому что страхом они кормятся не хуже, чем кровью.

— Эдриан! — крикнул Кайден. — Разрыв по внешней дуге!

— Вижу!

— Тогда делай!

Старший брат резко опустился на одно колено и провел ладонью по старому шву в камне. Свет пошел в другую сторону — не в центр, а наружу, по трещине, как будто он пытался вывернуть пламя контуром наружу.

Мирей дернулась.

— Нет! — крикнула она. — Ты сорвешь не ту линию!

— Именно, — прорычал Эдриан.

Я почувствовала, как круг на мгновение ослабил хватку на мне.

Совсем чуть-чуть.

Но Кайден почувствовал тоже.

— Сейчас! — сказал он.

— Что сейчас? — выдохнула я.

Он шагнул ближе, почти вплотную, и положил ладонь на мою метку.

Я вскрикнула.

Не от боли одной.

От того, как резко через эту точку в меня ударило все сразу: его кровь, его контур, его выбор, его безумная, темная решимость не дать мне стать наследником узла.

— Если хочешь выйти, — сказал он хрипло, — выходи сейчас через меня. Не через круг.

Мир на секунду остановился.

Через него.

Не через ритуал.

Не через древнюю схему.

Через него.

Я поняла, что он предлагает.

Не словами. Глубже.

Привязать меня не к узлу под домом, а к себе — настолько сильно, чтобы контур не смог дотянуться старым способом.

Это было безумие.

Чистое.

Опасное.

И, возможно, хуже любой древней ошибки.

— Вы с ума сошли, — прошептала я.

— Да.

— Это все сломает.

— Уже сломано.

— А если я не смогу потом уйти от вас?

Он смотрел прямо в глаза.

— Тогда уходи сейчас.

Проклятье.

Проклятье.

Проклятье.

Вот она — правда без прикрытия.

Он не обещал, что все будет легко. Не обещал свободы. Не обещал, что потом между нами останется пространство для “как прежде”.

Наоборот.

Честно дал выбор.

Сейчас.

Прямо в центре круга.

И именно это сделало решение почти невозможным.

Мирей вдруг засмеялась снова — отчаянно, зло.

— Делай! — крикнула она. — Давай, Кайден! Замкни ее на себе! Думаешь, это спасение? Это просто другая клетка!

Слова ударили.

Потому что я сама думала об этом.

Уже.

Слишком ясно.

Если я выберу его как выход из круга — где граница между спасением и новой формой цепи?

Когда жена становится опаснее врага?

Вот сейчас.

Когда она сама может решить, какой узел усилить.

Если я потянусь к нему — я усилю не только спасение.

Я усилю нас.

А это уже опаснее Мирей, опаснее Селены, опаснее покушений и огня.

Потому что с врагом можно бороться.

С тем, что стало своим выбором, — нет.

Эдриан крикнул:

— Быстрее! Я долго не удержу!

Камень снова тряхнуло.

С потолка посыпалась пыль.

Край круга у моих ног треснул, и оттуда рванул вверх огонь — не настоящий, не пламя, а магический выброс, от которого кожа заныла как от ожога.

Я посмотрела на Кайдена.

На его руку поверх моей метки.

На лицо, уже не скрывающее ни боли, ни страха, ни того страшного чувства, которое мы оба слишком долго не называли вслух.

И поняла одну простую вещь.

Если я сейчас выберу круг — они получат жертву.

Если выберу страх — они получат послушание.

Если выберу бегство — они получат разрыв и новую смерть.

Значит, остается только выбрать то, что они не могут просчитать до конца.

Меня.

Мой выбор.

Не их.

— Хорошо, — сказала я.

Кайден замер.

— Что?

— Я выйду через вас.

Мирей резко дернулась в круге.

— Нет!

Эдриан выругался так грязно, что даже мне стало впечатляюще.

А я смотрела только на Кайдена.

— Но слушайте внимательно, — сказала я тихо и очень четко. — Это не ваше право на меня. Не долг. Не защита. Не победа. Это мой выбор не умереть по их сценарию. Поняли?

Его глаза стали темнее.

Сильнее.

И в эту секунду я поняла: да. Понял.

И, возможно, именно поэтому это сработает.

— Да, — ответил он.

Вот и все.

Я накрыла его руку своей.

Метка вспыхнула.

На этот раз — белым.

Не красным. Не черным. Не огнем крови.

Белым, почти ослепительным светом, от которого круг взревел так, будто его полоснули по живому.

Боль была чудовищной.

Меня действительно будто рвали на части — одна сила тянула в центр, в старую схему, в роль жертвы, в наследника узла. Другая — к нему. В живое. В выбор. В связь, которая уже не была только магией.

Я закричала.

Он тоже.

И именно в этот момент Эдриан ударил по внешней дуге второй рукой, замыкая разрыв не кровью, а своей старой сломанной печатью.

Круг треснул.

По-настоящему.

Красный свет рванулся вверх и пошел не в меня, а в потолок. Камень застонал. Мирей захлебнулась криком — и я увидела, как то, что она держала в круге, вырывается из-под ее контроля.

Поток пошел обратно.

В нее.

Ее лицо исказилось.

— Нет… — выдохнула она. — Нет!

— Да, — хрипло сказал Эдриан.

Кайден дернул меня к себе в последний момент, и мы вместе вылетели из центра, когда круг под ногами взорвался светом.

Удар был таким, что нас отбросило к стене.

Я не поняла, чем ударилась.

Только услышала треск камня, крик, гул и что-то, похожее на очень далекий, уходящий рев под землей.

Потом — тишина.

Не сразу.

Но медленно, как после огромного колокола, который наконец перестал звенеть.

Я лежала на холодном полу, полуприжатая к груди Кайдена. Его рука все еще была у меня на спине, будто даже бессознательно он не собирался отпускать.

Я открыла глаза.

Круг в центре был мертв.

Трещина расколола знак пополам. Кровь на камне почернела. Воздух все еще пах железом и пеплом, но давящей древней тяжести больше не было.

Эдриан сидел у дальней арки, тяжело дыша, с разбитой губой и черной копотью на рукаве.

А Мирей…

Мирей лежала в центре круга.

Неподвижно.

Лицом вверх.

Глаза открыты, но пусты.

И выглядела так, будто из нее вынули что-то большее, чем жизнь.

Я медленно вдохнула.

Потом еще раз.

Жива.

Кажется.

Кайден зашевелился первым.

Резко.

Слишком резко.

Снова попытался подняться сразу, и я, даже не думая, схватила его за плечо.

— Лежите.

— Нет.

— Да.

— Эвелина…

— Еще слово, и я лично добью вас этой плитой.

Эдриан, сидящий у стены, тихо, почти без сил хмыкнул.

— Теперь я официально за вас.

Кайден все же сел, морщась сильнее, чем хотел показать.

Я тоже поднялась на локтях.

Метка жгла, но уже иначе.

Не как крюк.

Не как разрыв.

Она стала тише.

Глубже.

И, что хуже всего, ровнее.

Как будто после всего произошедшего связь между нами не ослабла.

Стабилизировалась.

Проклятье.

Кайден, кажется, почувствовал то же самое.

Потому что посмотрел на меня слишком внимательно.

Не как после поцелуя.

Не как раньше.

Серьезнее.

Тяжелее.

Как на человека, с которым только что вместе пережил точку невозврата.

— Ты… — начал он.

— Жива, — перебила я. — Да. Пока. Не благодарите.

— Не собирался.

— Лжец.

Уголок его рта дрогнул.

Почти.

Но в глазах уже не было только боли и усталости.

Там было новое.

Тихое.

Опасное.

Осознание цены.

Потому что да — я не умерла.

Но я действительно вышла через него.

И теперь уже не было смысла притворяться, что между нами все еще можно откатить до “ненависти по принуждению”.

Эдриан поднялся на ноги с видимым усилием и подошел к мертвому кругу.

Посмотрел на Мирей.

Потом на нас.

— Контур сорван, — сказал он. — Не до конца уничтожен. Но сорван. Им придется начинать заново с нуля.

— И без нее, — тихо сказала я.

— Да.

Повисла тишина.

Потом я спросила то, что уже жгло изнутри сильнее прочего:

— А я?

Оба брата посмотрели на меня.

— Что именно? — сказал Эдриан.

— Наследник крови. Узел. Жертва. Все это. Кончилось?

Он помедлил.

Вот же черт.

— Говорите.

— Нет, — ответил Кайденраньше него.

Я медленно выдохнула.

— Конечно.

— Но схема сломана, — добавил он. — Теперь им будет гораздо труднее дотянуться.

— А метка?

Он не ответил сразу.

Эдриан ответил за него:

— Метка больше не только брачная. Теперь она еще и шов разрыва.

Я уставилась.

— Что это значит человеческим языком?

Он чуть склонил голову.

— Это значит, что ты пережила выход через него и не умерла. Контур это запомнил.

Я перевела взгляд на Кайдена.

— И?

Его голос стал очень тихим.

— И теперь вырвать тебя из этой связи будет гораздо сложнее.

Вот она.

Цена.

Право на него.

Мой выбор не умереть по чужому сценарию.

И новая цепь, в которой уже нет древнего круга, но есть он.

И я.

Я очень медленно встала.

Ноги дрожали.

Но стояли.

— Тогда, — сказала я, — у нас большая проблема.

Эдриан фыркнул.

— У вас их уже коллекция.

— Нет. Теперь одна очень личная.

Кайден не сводил с меня глаз.

Я знала, что он понял.

Сразу.

Потому что речь была уже не о Мирей.

Не о контуре.

Не о доме.

А о том, что я сама только что выбрала остаться через него.

И теперь придется жить с последствиями этого выбора, если мы вообще выберемся из подземелья и из всей этой истории живыми.

Я посмотрела на мертвый круг.

На Мирей.

На братьев.

На расколотый камень.

И вдруг очень ясно подумала:

та, что должна была умереть, осталась жива.

Значит, теперь кому-то придется жить по новым правилам.

Глава 32. После той ночи

Обратно наверх мы поднимались молча.

Не потому, что сказать было нечего.

Наоборот.

Сказать можно было слишком многое, и именно поэтому тишина казалась единственным способом не развалиться прямо на ступенях.

Рейнар шел первым, освещая путь лампой. Эдриан — чуть позади, бледный, с мрачным лицом человека, который снова оказался внутри семейной катастрофы и уже понимает, что быстро выйти не получится. Кайден держался рядом со мной, не касаясь, но так близко, что метка все равно жила между нами плотным, новым током. Не жаром, не вспышками — почти постоянным присутствием.

Шов разрыва.

Прекрасно.

Этим проклятым людям даже названия удавались так, чтобы от них хотелось смеяться и кричать одновременно.

Когда мы выбрались в узкий коридор за библиотекой, воздух наверху показался почти чужим. Обычным. Холодным. Человеческим. После подземелья он даже пах иначе — пылью, дымом от пожара, деревом, маслом ламп. Не кровью.

Хотя кровь все равно была на нас.

На рукаве Кайдена. На пальцах Эдриана. На подоле моего платья.

После той ночи дом уже не мог сделать вид, что ничего не произошло.

И я — тоже.

В малой библиотеке нас ждали горячая вода, чистые повязки и лекарь с лицом мученика, которому в который раз привезли лорда Вальтера не в том виде, в каком прилично приносить живого человека. Увидев Кайдена, а потом меня, а потом Эдриана, он закрыл глаза на секунду, будто мысленно выбрал себе новый род деятельности.

— Милорд…

— Молча, — сказал Кайден.

— Да, милорд.

— И без нравоучений.

— Как прикажете, милорд.

— И без попыток трогать ее метку.

Лекарь резко перевел взгляд на мое запястье, потом обратно на Кайдена и, кажется, побледнел еще сильнее.

— Даже не собирался.

— А стоило бы бояться не только за это, — сухо заметил Эдриан, опускаясь в кресло. — Если сегодня еще что-нибудь рванет, я лично уйду обратно в изгнание.

— Вам никто не запрещает сделать это уже сейчас, — сказала я.

Он посмотрел на меня и вдруг усмехнулся.

— Нет. Теперь уже поздно. Ты же слышала — семейная мертвая хватка.

Я почти фыркнула.

Почти.

Но сил на это не было.

Пока лекарь возился с Кайденом, я стояла у окна и смотрела в темный двор. Пожар уже потушили. Остался только запах мокрого угля и темный, обугленный край крыши у дальней пристройки. Стража двигалась по двору чаще обычного. Дом не спал. Дом зализывал раны.

Как и мы.

Метка отозвалась тихо, когда лекарь начал обрабатывать бок Кайдена. Не так остро, как раньше. Уже не вспышками. Просто ровным знанием: ему больно, он зол, устал и раздражен тем, что кто-то вообще видит его в таком состоянии.

Я стиснула зубы.

Потому что это тоже стало частью новой реальности.

После той ночи я чувствовала его не только в моменты катастрофы. Теперь даже обычная боль проходила по связи яснее, чем хотелось бы.

Шов разрыва.

Проклятое название. И слишком точное.

— Леди, — осторожно позвал лекарь, закончив с Кайденом. — Вам тоже надо бы присесть. Вы очень бледны.

— Это у меня просто лицо теперь такое, — ответила я.

— Эвелина, — тихо сказал Кайден.

Я резко повернула голову.

— Что?

— Сядь.

— Не приказывайте мне тоном, которым вы приказываете слугам.

— Хорошо. — Он выдержал паузу. — Сядь, пожалуйста.

Мир как будто споткнулся.

Эдриан оторвал взгляд от бокала воды.

Рейнар, стоящий у двери, кажется, стал еще прямее.

А я просто смотрела на него, не веря собственным ушам.

— Вы что сейчас сказали?

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Не заставляй меня повторять.

— Нет уж. Теперь повторите.

Эдриан тихо пробормотал:

— Боги, дай мне силы пережить их обоих.

Я все же села.

Не потому, что он попросил.

Хотя, возможно, и поэтому тоже.

Проклятье.

Лекарь подошел ко мне осторожнее, чем к взрывчатке.

— Я только проверю пульс, миледи.

— Проверяйте.

Он осторожно коснулся запястья выше метки, послушал, нахмурился.

— Усталость. Перегрев. Нервное истощение. Но угрозы прямо сейчас не вижу.

— “Прямо сейчас” звучит как очень ободряющий диагноз, — сказала я.

— В вашем доме любой диагноз так звучит, — пробормотал Эдриан.

На этот раз я действительно фыркнула.

Лекарь поспешил откланяться, как только его отпустили. Я его не осуждала.

Когда дверь за ним закрылась, тишина в библиотеке стала другой.

Уже не лечебной.

Настоящей.

Послеритуальной.

Той, после которой люди наконец начинают понимать, что именно пережили.

Рейнар первым нарушил ее:

— Мирей мертва. Тело перенесли в нижнюю холодную. Горничная Илия тоже.

— Селену? — спросил Кайден.

— Под охраной. Требует разговора.

— Пусть требует.

— Гости?

— До утра никого не выпускать, — сказал Кайден. — Потом посмотрим.

Рейнар кивнул.

Потом посмотрел на меня.

И вдруг очень спокойно произнес:

— Вы выстояли, леди.

Я моргнула.

Вот уж от кого не ждала почти человеческого признания.

— Я выжила, — ответила.

— В вашем случае это уже больше, чем ожидали многие.

— Чудесное место. Я начинаю проникаться.

Он склонил голову — почти как знак уважения, если от Рейнара вообще возможно было получить нечто подобное.

И вышел.

Эдриан поднялся следом.

— Я останусь в западном крыле. Если кто-то опять решит открыть проход или поджечь полдома — зовите.

— Как удобно, что вы теперь в доступе, — сказала я.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Ты еще злишься.

— Вы слишком наблюдательны для человека, который любит исчезать на годы.

— Я работаю над ошибками.

Кайден холодно сказал:

— Уйди, Эдриан.

Старший брат перевел взгляд на него.

И в этом коротком обмене глазами снова мелькнуло слишком многое — старая вина, недосказанная ярость, связь, которую ни один из них толком не умел признавать.

— Утром поговорим, — сказал Эдриан уже серьезно.

— Да.

Он направился к двери, но у самого порога обернулся ко мне.

— После той ночи не верь тем, кто скажет, что все стало легче.

— Я и не собиралась.

— Хорошо.

И ушел.

Я осталась с Кайденом одна.

Ненавижу такие моменты.

Потому что когда в комнате больше никого нет, между нами слишком быстро проступает все то, что мы оба старательно запихиваем под обязанности, злость, метку и древние заговоры.

Сегодня — особенно.

Потому что после той ночи притворяться стало почти бессмысленно.

Я поднялась первой.

— Мне надо в свои комнаты.

— Да.

Но он не сдвинулся.

Просто стоял у стола, одной рукой опираясь на дерево, и смотрел так, будто хотел сказать еще что-то.

И я, проклятие, тоже хотела.

Но не знала, с чего начать.

С “вы чуть не умерли”?

С “я выбрала выйти через вас”?

С “что теперь с нами”?

С “я все еще злюсь”?

Все звучало либо слабо, либо слишком страшно.

Поэтому я выбрала единственное, что смогла произнести без риска развалиться по швам:

— Вы не должны были идти за мной в круг.

Он посмотрел прямо в глаза.

— Должен был.

— Нет.

— Да.

— Это было глупо.

— Возможно.

— И безумно.

— Да.

— И…

Я осеклась.

Потому что дальше шло то, что я не хотела говорить вслух.

И если бы с вами что-то случилось, я бы этого не пережила так, как думала раньше.

Нет.

Не сейчас.

Не после всего.

Он, кажется, понял даже эту оборванную фразу.

Потому что взгляд стал чуть мягче. Совсем немного. Только для меня заметно.

— Но? — спросил тихо.

Я отвела глаза.

— Но в этот раз я не стану заканчивать предложение.

Уголок его губ дрогнул.

— Разумно.

— Не привыкайте. Это единичный акт милосердия.

— Поздно.

Я закатила глаза.

— Вы ужасны.

— Уже было.

— Вы знаете, что я когда-нибудь все же ударю вас чем-нибудь тяжелым?

— Знаю.

— И?

— Жду, когда заслужу окончательно.

Проклятье.

Вот как вообще можно злиться на человека, который после подземного кошмара, крови и сорванного контура умудряется смотреть так, будто мои угрозы для него — почти облегчение?

Нельзя.

А надо.

Именно поэтому я пошла к двери.

Он окликнул уже в спину:

— Эвелина.

Я остановилась.

Не обернулась сразу.

— Что?

Пауза.

Очень короткая.

Но достаточно тяжелая, чтобы я почувствовала ее всей спиной.

— Ты не стала тем, что они хотели, — сказал он. — Запомни это.

У меня сжалось горло.

Потому что это было не утешение.

Не красивая фраза.

Клятва.

Признание.

Почти благодарность.

Почти вина.

Почти все сразу.

Я обернулась.

— После той ночи? — спросила тихо. — Вы правда думаете, что я смогу это забыть?

Он смотрел в упор.

— Нет. Но я хочу, чтобы ты помнила не только то, что они пытались из тебя сделать.

На секунду мне показалось, что воздух снова станет опасным, как всегда, когда мы сходим слишком близко к правде друг о друге.

Но сил на это уже не было.

Ни у меня.

Ни у него.

Я только кивнула и вышла.

В своих покоях я не раздеваясь опустилась на край кровати. Комната казалась той же самой, но все в ней уже стало иным. Подушка, под которой когда-то нашли шпильку Селены. Стол, где лежали письма Эвелины. Зеркало, перед которым я пыталась собрать чужое лицо в свое. Внутренняя дверь, которую теперь уже даже не хотелось запирать.

После той ночи дом изменился.

Нет — неправильно.

После той ночи изменилась я.

Я больше не была той, кого просто толкают по чужому сценарию.

Но и свободной еще не стала.

Я была чем-то между.

Женщиной, которая выжила там, где должна была умереть.

Женой, которая вышла из круга через мужчину, которого должна была только ненавидеть.

И теперь придется платить цену за оба этих факта.

Метка под манжетом отозвалась мягким теплом.

Не вспышкой.

Не болью.

Просто знанием: он все еще не спит.

Конечно.

Я устало закрыла глаза.

— Идиот, — прошептала в пустоту.

Ответа не было.

Только это тихое, уже почти знакомое присутствие на другом конце связи.

Я не знаю, сколько так сидела, прежде чем в дверь постучали.

Не внешнюю.

Внутреннюю.

Я замерла.

Сердце тут же стукнуло сильнее.

Стук повторился.

Коротко. Спокойно.

Он.

Я медленно встала и подошла к двери.

Остановилась.

— Что? — спросила, не открывая.

Несколько секунд с той стороны было тихо.

Потом его голос, низкий, усталый:

— Хочу кое-что отдать.

Я нахмурилась.

— Что именно?

— То, что должно быть у тебя после сегодняшней ночи.

Проклятье.

Я отперла дверь.

Кайден стоял в полумраке смежной комнаты, уже без камзола, в темной рубашке и с тем лицом, которое бывает у него только очень поздно — когда держаться он еще держится, но маска становится тоньше.

В руках у него был старый медальон.

Тот самый.

С его матерью и младенцем на миниатюре.

Я не сразу поняла.

— Это… зачем?

Он протянул мне медальон.

— Возьми.

— Почему?

Он выдержал паузу.

Потом ответил:

— Потому что после той ночи ты имеешь право знать, за что на самом деле борешься.

Я смотрела на медальон и вдруг поняла: вот она, цена доверия, которая продолжает расти.

Сначала он показал мне книгу.

Потом брата.

Потом чудовище.

А теперь — отдает вещь, в которой его прошлое заперто почти так же крепко, как подземный контур под домом.

Я взяла медальон.

Металл оказался теплым.

И в ту же секунду внутри будто щелкнуло:

после той ночи назад уже точно нет.

Глава 33. Слишком поздно отступать

Медальон лежал у меня на ладони тяжелее, чем должен был.

Старый металл, потемневший от времени. Тонкая работа. Женщина с мягкими светлыми глазами на миниатюре. Младенец на ее руках. Мать Кайдена. Его брат. Его прошлое. Его дом. Его кровь.

И теперь — в моих пальцах.

Я медленно подняла взгляд на него.

— Вы уверены?

Он стоял в дверях, одной рукой опираясь о косяк, будто и сам еще не до конца понимает, что действительно это делает. Отдает. Не объясняет, не показывает издалека, не оставляет в сейфе как очередную семейную святыню. Просто отдает мне.

— Нет, — сказал он честно.

Я невольно выдохнула почти смешком.

— А звучало красиво.

— Я не про красоту.

— Я заметила.

Тишина между нами стала мягче, чем обычно.

Не легче.

Не безопаснее.

Просто мягче.

После той ночи слишком многое перестало быть острым только с одной стороны. Мы больше не умели разговаривать так, будто под каждым словом не лежит еще три скрытых.

Я провела большим пальцем по краю медальона.

— Что в нем такого, кроме очевидного?

Кайден помедлил.

Потом вошел в мою комнату на шаг дальше. Не близко. Но уже внутри, а не на границе.

— Это не просто вещь матери, — сказал он. — Это единственное, что осталось у меня до той части дома. До контуров. До отца после его смерти. До того, как брат ушел.

Я слушала молча.

— Она спрятала его не для меня, — продолжил он. — Для Эдриана. Он был старшим. Наследником. Тем, кого готовили. Но почему-то медальон оказался в старой комнате. Не в наших детских вещах. Не в семейном сейфе. Значит, мать тоже что-то поняла раньше, чем должна была. И спрятала это туда, где потом могла найти женщина из круга.

Я опустила взгляд на миниатюру снова.

Женщина с младенцем.

Тогда я не до конца понимала, почему от этого изображения меня пробирает холодом. Теперь понимала.

Она, возможно, тоже жила внутри схемы. Понимала больше, чем могла сказать. И пыталась оставить след.

Как Эвелина.

Как другие до нее.

Женщины в этом доме все время делали одно и то же: оставляли нити тем, кто придет после.

Мужчины строили системы.

Женщины оставляли выходы.

— Вы думаете, ваша мать тоже пыталась это сломать? — спросила я тихо.

Он посмотрел на медальон в моей руке.

— Думаю, она пыталась хотя бы предупредить.

Проклятье.

Это было слишком похоже на правду.

Я закрыла медальон и сжала его в ладони.

— Тогда почему именно мне?

Он поднял глаза.

И вот тут в комнате опять стало чуть теснее.

Потому что вопрос был не только о медальоне.

Обо всем.

Почему книга — мне.

Почему правда — мне.

Почему чудовище — мне.

Почему он вообще больше не пытается держать меня в стороне.

Кайден ответил не сразу.

— Потому что отступать уже поздно, — сказал он.

Я медленно кивнула.

— Честно.

— Да.

— Ужасно.

— Тоже да.

Я прислонилась плечом к столбику кровати.

— А если я не хочу эту часть вашего прошлого?

— Тогда верни медальон.

Я посмотрела на него.

Он сказал это спокойно. Без нажима. Без скрытой ловушки.

Просто дал возможность отказаться.

И именно поэтому отказаться стало невозможно.

Потому что после всего, через что мы уже прошли, это был уже не просто предмет. Это был кусок доверия, который он отдал добровольно.

А я слишком хорошо понимала цену таких вещей для него.

— Нет, — сказала я.

Он чуть склонил голову.

— Значит, хочешь.

— Значит, беру. Не надо приписывать мне красивые мотивации.

Уголок его рта дрогнул.

— Как скажешь.

Проклятье. Даже его почти-улыбки теперь били не туда, куда я хотела бы.

Я положила медальон на стол рядом со шкатулкой Эвелины. Две чужие женские истории, две нити, две жизни, которые теперь странным образом сходились у меня в комнате.

— После той ночи, — сказала я, не оборачиваясь, — вы начали отдавать мне слишком много.

— Нет, — ответил он. — Только то, что и так уже держишь.

Я все-таки повернулась.

— Это что сейчас было? Почти что-то умное?

— Не привыкай.

— Слишком поздно.

Мы оба замолчали.

Оба услышали это.

Я — что сказала вслух.

Он — как это прозвучало.

Слишком поздно.

Да.

Именно так.

Слишком поздно отступать от разговора. От правды. От разрыва контура. От него. От себя в этой истории.

Кайден медленно выдохнул.

— Я пришел не только за этим.

— Ну конечно.

— Не начинай.

— Тогда говорите.

Он провел ладонью по шее — знакомый жест, когда что-то дается ему хуже, чем он хотел бы показать.

— Эдриан утром уходит в нижние архивы. Хочет проверить старые записи матери.

— И?

— И я хочу, чтобы ты в это время не оставалась одна.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас серьезно?

— Да.

— После всего вы все еще думаете, что я соглашусь на “сиди в комнате и жди”?

— Нет.

— Вот именно.

— Поэтому предлагаю другое.

Я прищурилась.

— Что?

— Идешь со мной.

Вот тут я действительно не ожидала.

— Куда?

— К человеку, который, возможно, знает о матери больше нас всех.

Я выпрямилась.

— Кто?

— Агнес.

Интересно.

Очень.

— Вы думаете, она заговорит?

— Нет.

— Тогда зачем идти?

— Потому что после разрыва контура и смерти Мирей ей станет сложнее молчать как раньше.

Я подошла на шаг ближе.

— Вы все-таки начали понимать, что со мной лучше ходить не вокруг, а прямо.

— Не обольщайся. Это временно.

— Лжец.

Он не стал спорить.

Только смотрел.

Слишком внимательно.

И снова я почувствовала это странное, почти опасное смещение между нами. Уже не вспышка после поцелуя. Не голая близость после боя. Что-то другое. Тише. Глубже. Как будто после общей ночи у огня, подземелья, круга и шва разрыва само пространство вокруг нас признало: теперь мы связаны не только ритуалом.

И это было хуже любой страсти.

Потому что страсть можно отрицать.

Такое — нет.

— Вам надо спать, — сказала я резко, чтобы разбить момент.

— Тебе тоже.

— Не переводите.

— И не думал.

— Ложь.

— Возможно.

— Опять это “возможно”.

— Ты все еще здесь, значит, работает.

Я скрипнула зубами.

— Когда-нибудь я вас правда ударю.

— Жду.

— И вы так спокойно это говорите, будто вам мало сегодняшнего.

— Сегодня били не ты.

Проклятье.

Я не удержалась и все же усмехнулась.

Коротко.

Против воли.

Он увидел.

Конечно.

И в его лице на секунду появилось то, что я теперь начинала замечать слишком часто: почти облегчение, когда у меня получается не только злиться рядом с ним.

Это было неправильно.

Очень.

Поэтому я тут же отвернулась к столу и взяла медальон снова — просто чтобы занять руки.

— Хорошо. Завтра Агнес. Потом архивы. Потом что-нибудь еще ужасное?

— Практически наверняка.

— Чудесно.

— Ты хотела честно.

— Не до такой же степени.

Он шагнул назад, к двери.

— Поспи хоть немного.

Я подняла глаза.

— А вы?

— Попробую.

— Ложь.

— На этот раз — да.

Я смотрела, как он стоит у внутренней двери, уже почти в своей комнате, и вдруг очень ясно поняла: вот он сейчас уйдет, а я останусь не просто с медальоном на ладони.

С тем, что после той ночи стало нельзя развидеть.

Его страшная тайна.

Его вина.

Его право защищать.

Мой выбор выйти через него.

Наша новая связь.

И то, что мы оба все еще делаем вид, будто это можно держать в рамках почти делового союза.

Слишком поздно.

Да.

Но сказать это вслух я все равно не смогла.

Поэтому произнесла другое:

— Кайден.

Он остановился.

— Что?

Я помедлила.

Потом все же сказала:

— Сегодня… в круге… я не пожалела.

Тишина.

Такая, что я услышала, как за стеной потрескивает почти потухший уголь.

Его лицо изменилось совсем чуть-чуть.

Но я увидела.

И этого хватило.

— Я тоже, — ответил он очень тихо.

Вот и все.

Это было страшнее признания.

Потому что в этих трех словах не было ни одного лишнего.

Ни обещания.

Ни оправдания.

Ни попытки спрятать смысл.

Только правда.

После которой отступать стало еще позднее.

Он ушел к себе.

Дверь осталась приоткрытой.

Я не стала запирать.

Не потому, что хотела, чтобы он вернулся.

Потому что после всего этого запертая дверь выглядела бы уже почти смешно.

Я легла, не раздеваясь полностью, медальон оставила на столике у кровати.

Смотрела на него долго.

Потом закрыла глаза.

И почти сразу услышала — уже не через метку, не через видение, не как приказ.

Тихую, усталую мысль, словно всплывшую со дна собственной головы:

слишком поздно отступать — не всегда плохо.

Иногда это просто значит, что пора идти до конца.

Я не знала, моя это мысль или чья-то еще.

Но впервые не стала разбирать.

Потому что была согласна.

Глава 34. Тайна леди Агнес

Утро началось с тишины.

Не мирной.

Не той, в которой можно повернуться на другой бок и досмотреть сон.

Нет.

Это была тишина дома после удара — когда стены уже знают больше, чем произнесено вслух, а люди двигаются мягче обычного, будто стараются не разбудить то, что еще может рвануть под полом.

Я проснулась раньше, чем Лисса постучала в дверь.

Медальон все еще лежал на столике у кровати. В сером утреннем свете металл казался почти черным. Я взяла его в руку и несколько секунд просто сидела, глядя на миниатюру внутри.

Женщина с мягкими глазами.

Младенец на руках.

Мать, которая, возможно, поняла правду слишком поздно.

И все равно успела оставить хоть что-то.

Как Эвелина.

Как те, кого я даже не знала по именам.

Я закрыла медальон и спрятала его в карман платья прежде, чем вошла Лисса.

— Доброе утро, леди.

— Сомнительно, но допустим.

Она, как всегда, сделала вид, что не замечает ни темных кругов у меня под глазами, ни того, что я спала в полусобранной одежде, ни внутренней двери, оставшейся незапертой.

Умная девочка.

— Милорд уже ждет, — сказала она. — И… леди Агнес тоже не завтракала в своих комнатах.

— Какая многозначительная новость.

Лисса чуть замялась.

— Она выглядит… напряженной.

— После вчерашнего весь дом выглядит как человек с ножом под ребрами.

— Да, леди.

Когда я спустилась в малую столовую, Кайден уже был там. Один. Черный, собранный, слишком прямой для человека, который ночью едва держался на ногах. Но я теперь умела видеть глубже внешнего. По тому, как он экономил движения. По тому, как чашка в его руке стояла слишком неподвижно — потому что любое лишнее движение тянуло болью бок. По тому, как метка сразу дала мне ровное, усталое знание: да, ему хреново, но он все равно будет делать вид, что способен двигать мирами.

Ненавижу.

— Вы, я смотрю, решили умереть не от контура, а от упрямства, — сказала я, садясь напротив.

— Доброе утро.

— Не уходите от темы.

— Тогда да. Решил умереть красиво.

— С вашими талантами это будет скорее раздражающе.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Уже лучше.

— Не обольщайтесь.

— Поздно.

Я закатила глаза.

Конечно.

У нас уже выработался собственный больной язык после той ночи — колкости, под которыми пряталось слишком многое, чтобы говорить прямо.

— Где Эдриан? — спросила я, наливая чай.

— Внизу. С Рейнаром. Проверяют старые записи из нижней кладовой архива.

— А вы меня, значит, не пустили.

— Значит, сдержал обещание не оставлять одну.

Я подняла взгляд.

Он смотрел спокойно.

Слишком спокойно.

И от этого простого напоминания опять стало теснее в груди.

Проклятье.

— Хорошо, — сказала я резче, чем собиралась. — Тогда идем к Агнес.

Он кивнул.

— Да.

— И вы уверены, что она заговорит?

— Нет.

— Прекрасно. Просто обожаю ваши планы, основанные на отсутствии уверенности.

— Других сейчас нет.

— Это уже почти семейный девиз.

Он не ответил.

Только чуть наклонил голову, будто признавал удар справедливым.

После завтрака мы пошли в восточное крыло. То самое, где все было строже, тише и холоднее. Здесь даже воздух звучал иначе — не шепотом слуг, а старым достоинством, давно перешедшим в привычку молчать.

Комнаты Агнес находились в конце длинной галереи с высокими окнами. У ее двери уже стояла служанка, бледная и явно мечтающая оказаться где угодно, только не между леди Агнес и милордом в один и тот же час.

— Милорд. Леди, — она присела так низко, будто надеялась стать меньше. — Леди Агнес у себя.

— Открой, — сказал Кайден.

Служанка поспешно распахнула дверь и исчезла быстрее, чем я успела вдохнуть.

Мы вошли.

Комнаты Агнес были… ею.

Не роскошные. Не мягкие. Без единой лишней детали. Серебристо-серые стены, темное дерево, высокий шкаф, узкий письменный стол, камин, кресло с прямой спинкой, тяжелые шторы. Все на своих местах. Все подчинено порядку.

Сама Агнес стояла у окна.

Спина прямая, руки сложены перед собой. На ней было темно-синее платье с высоким воротом. Волосы убраны так безупречно, будто ночь не приносила в этот дом ни пожаров, ни крови, ни сорванных контуров.

Но я заметила.

Пальцы ее были сжаты слишком сильно.

— Вы пришли рано, — сказала она, не оборачиваясь.

— Поздно, — спокойно ответил Кайден. — Нам давно следовало поговорить.

Только после этого она повернулась.

И сразу посмотрела не на него.

На меня.

Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на запястье под рукавом, потом вернулся к глазам.

Я не отвела.

Слишком поздно играть в молчаливую послушную леди.

— Значит, все-таки дошли до старой комнаты, — сказала она тихо.

Вот так.

Прямо.

Ни удивления. Ни “я не понимаю, о чем вы”.

Значит, действительно знала.

— Вы знали про молитвенник, — сказала я.

Агнес выдержала паузу.

— Да.

— И молчали.

— Да.

— Какая поразительная преданность традиции в этом доме.

Кайден не дал разговору уйти в колкости.

— Почему?

Она посмотрела на него спокойно. Почти устало.

— Потому что если бы ты нашел это раньше, то спустился бы вниз раньше. А тогда ты бы был один.

Тишина повисла сразу.

Я медленно перевела взгляд на него.

Потом обратно на нее.

— То есть вы… ждали меня? — спросила я.

Агнес почти усмехнулась. Почти.

— Не вас лично. Ту, кто все-таки не даст ему снова пойти туда одному.

Слова ударили неожиданно глубоко.

Потому что да.

Это было правдой.

И оттого становилось только больнее.

Кайден стоял неподвижно.

Но метка все равно передала мне то, как внутри у него дернулось что-то старое. Не злость. Воспоминание. И, кажется, неприятное.

— Вы знали про мать, — сказал он.

Теперь в голосе у него появилась сталь.

Не громкая.

Та, от которой в комнате будто сразу становится холоднее.

Агнес не отвернулась.

— Да.

— Вы знали, что она поняла про наследника крови.

— Да.

— И не сказали ни мне, ни Эдриану.

Вот тут на ее лице впервые что-то изменилось по-настоящему.

Трещина.

Маленькая.

Но я увидела.

— Потому что она сама просила молчать, — произнесла Агнес. — До тех пор, пока не станет ясно, кто из вас доживет до настоящего выбора.

У меня по коже прошел холод.

— Это что вообще значит? — спросила я.

Агнес наконец подошла ближе. Медленно. Не как хищник. Как человек, который слишком долго несет одно и то же знание и уже устал выбирать, кому больнее его отдать.

— Ваша мать, — сказала она, глядя на Кайдена, — не верила, что корона хочет удерживать проход. Она поняла это раньше, чем доказательства стали явными. Поняла и то, что ваши отец и совет никогда не позволят ей действовать открыто. Тогда она сделала единственное, что могла.

— Спрятала медальон? — спросила я.

— Не только. Она начала собирать нити. Передавать их дальше. Через женщин.

Я медленно выдохнула.

Конечно.

Вот почему все это и существовало.

Не случайные записки.

Не отдельные женские истерики, как, наверняка, называли бы это мужчины совета.

Сеть.

Женская сеть молчаливого сопротивления.

— Значит, первая жена, Эвелина, другие до нее… — начала я.

Агнес кивнула.

— Не все. Но некоторые. Те, кто понимали достаточно, чтобы захотеть не просто выжить, а испортить систему изнутри.

— И вы были одной из них, — сказал Кайден.

Не вопрос.

Факт.

Она посмотрела на него слишком спокойно.

— Да.

Вот и все.

Тишина в комнате стала другой.

Потому что это меняло Агнес сразу. Не просто холодная вдова дяди. Не просто хранительница приличий. Не просто женщина, которая умеет смотреть как ножом.

Она была внутри сопротивления.

Все эти годы.

— Тогда почему вы не сказали сразу? — спросила я. — Мне. Ему. Хоть кому-то.

Агнес перевела взгляд на меня.

— Потому что слишком много женщин уже умерли, решив, что говорить правду мужчинам рода Вальтер — то же самое, что передать ее в надежные руки.

Удар пришелся четко.

Даже я почувствовала, как в Кайдене это отозвалось.

Не вслух.

Через метку.

Жестко. Горько. И с той самой виной, которую он всегда носил как внутренний клинок.

— Но вы все же ждали, когда он найдет книгу, — сказал он.

— Нет. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я ждала, когда он найдет ее не один.

И снова.

Опять эта правда.

Я чувствовала, как воздух становится все теснее от того, насколько точно женщины этого дома давно уже понимали то, до чего мужчины доходили только через боль и потерю.

— Вы знали, что Эвелину убьют? — спросила я тихо.

На этот раз Агнес ответила не сразу.

Очень не сразу.

И уже по этой паузе я поняла: да. Не все детали, но достаточно.

— Я знала, что ее ведут к смерти, — сказала она наконец. — Но не знала, когда именно они решат ускорить.

— “Они” — это кто? — спросил Кайден.

— Совет при короне. Несколько старых домов. Люди, которые не сидят за одним столом официально, но думают одинаково.

— Ардены?

Агнес чуть скривилась.

— Да. Но не только. Ардены всегда хотели больше влияния на схему, чем им позволяли. Потому и вцепились в Селену как в будущую связующую фигуру.

— А Селена знала? — спросила я.

— Частично. Ей давали фрагменты правды ровно настолько, чтобы она считала, будто играет главную роль. Умная девочка, но слишком гордая, чтобы заметить, как сама стала инструментом.

Я невольно вспомнила ее лицо после смерти Илии.

Не торжество.

Злость.

Да. Похоже на правду.

— А что насчет вашей роли? — спросила я. — Вы были внутри сопротивления. Хорошо. Но почему тогда позволили мне дойти до алтаря?

Агнес посмотрела на меня очень внимательно.

— Потому что к алтарю шли уже не вы, — сказала она.

У меня внутри все замерло.

— Что?

— Я не сразу поняла, — продолжила она. — Но в храме это стало ясно. Ваша осанка. Взгляд. Голос. То, как вы смотрели на него. Не как жертва, которую ведут, а как человек, который уже ищет выход. И я решила не вмешиваться.

Я не знала, что сказать.

Кайден тоже молчал.

Потому что, кажется, для него это тоже было новым.

— Вы решили рискнуть мной? — спросила я наконец.

Агнес покачала головой.

— Нет. Я решила рискнуть схемой.

Проклятье.

Вот это был ответ.

Жестокий. Честный. Почти восхитительно страшный в своей прямоте.

Я смотрела на нее и понимала, почему этот дом выжил так долго не только за счет мужчин, которые держали власть, но и за счет таких женщин, как она.

Холодных.

Точных.

Готовых идти на страшные ставки, если другого хода нет.

— И теперь? — тихо спросил Кайден. — Что вы хотите делать теперь?

Агнес перевела взгляд на него.

И в этот момент я впервые увидела в ее лице не просто холод, а что-то похожее на усталую, очень сдержанную нежность. Не женскую. Не мягкую. Так смотрят на человека, которого слишком давно знают сломанным, чтобы надеяться быстро исправить.

— Теперь, — сказала она, — вы оба перестаете делать одно и то же.

Мы с ним одновременно посмотрели на нее.

— Что именно? — спросила я.

— Он перестает думать, что может удержать все сам. А вы — что можете выжить, только если спорите с ним в каждом втором вдохе.

Я уставилась.

— Простите?

Уголок ее губ дрогнул.

— Не делайте вид, будто не понимаете.

— Я как раз очень даже понимаю, — сухо сказал Кайден.

— Тогда это редкий прогресс.

Я едва не фыркнула.

Даже Агнес туда же.

Прекрасно.

Дом окончательно решил разобрать нас по костям.

— Вы не сказали самого важного, — произнес Кайден уже жестче. — Мать умерла из-за разрыва Эдриана?

Тишина.

Очень долгая.

И по тому, как Агнес опустила взгляд на секунду, я уже знала: ответ будет хуже, чем он думает.

— Нет, — сказала она.

Кайден не шелохнулся.

Вообще.

Только метка обожгла меня его реакцией так резко, что мне самой стало трудно вдохнуть.

— Что?

Одно слово.

И от него в комнате стало по-настоящему холодно.

Агнес подняла глаза.

— Не из-за самого разрыва. Ее убили позже.

У меня по спине прошел лед.

— Кто? — выдохнула я.

Ответ пришел тихо.

Но ударил сильнее крика.

— Ваш отец приказал это сделать.

Мир остановился.

Просто остановился.

Кайден не двигался.

Не говорил.

Не моргал.

И только через метку меня накрыло его состоянием так, что я сама едва удержалась на ногах.

Нет.

Не ярость.

Глубже.

Обвал.

Тот момент, когда внутри человека что-то рушится не шумно, а окончательно.

— Ложь, — сказал он.

Но без силы.

Без привычной стали.

Почти пусто.

Агнес покачала головой.

— Нет. Она угрожала открыть все раньше времени. Забрать вас обоих и уйти. Он велел сделать вид, будто это последствия разрыва печати, чтобы вы навсегда возненавидели решение брата и не попытались идти тем же путем.

У меня в ушах зашумело.

Вот она.

Тайна Агнес.

Не только участие в женской сети.

Не только знание.

Она все это время несла в себе правду, из-за которой вся жизнь двух братьев была построена на лжи.

Кайден очень медленно сделал шаг назад.

Потом еще один.

Будто в комнате вдруг стало не на что опереться.

Я шагнула к нему первой.

Не думая.

Рука сама нашла его запястье.

Он вздрогнул, как от удара током, и перевел на меня взгляд.

Темный.

Пустой.

Слишком живой одновременно.

— Кайден…

Он резко отвернулся.

Как будто само имя сейчас было невыносимо.

А я через метку чувствовала уже не просто боль.

Раскол.

Брат не виноват.

Мать не умерла из-за разрыва.

Отец убил.

Весь его выбор остаться и “удерживать” вырос из подложенной лжи.

Вся его страшная, упрямая жизнь хранителя стояла на фундаменте, который только что исчез.

Ох, Господи.

Я посмотрела на Агнес.

— Почему сейчас?

Ее лицо стало опять почти неподвижным.

— Потому что после разрыва контура у него больше нет права жить с удобной ложью. И потому что завтра может быть поздно.

Справедливо.

Жестоко.

Необходимо.

Я начинала ненавидеть это слово почти так же сильно, как все они любили им прикрываться.

Кайден вдруг выдернул руку из моей.

Не грубо.

Но резко.

И шагнул к двери.

— Куда вы? — спросила я сразу.

— Вон, — сказал он не оборачиваясь.

Я застыла.

— Что?

— Оставь меня.

Нет.

О нет.

Я слишком хорошо уже понимала этот его тон.

Не просьба.

Не приказ.

Хуже.

Тот момент, когда он действительно на грани и отталкивает раньше, чем кто-то увидит, насколько глубоко задело.

А после такой правды отпускать его одного было почти то же самое, что отдать обратно дому.

— Нет, — сказала я.

Он повернулся.

И вот теперь я увидела настоящее.

Без маски.

Без лорда.

Без чудовища даже.

Просто мужчину, у которого только что отняли половину жизни и сказали, что вторая половина была построена на лжи.

— Эвелина, — произнес он очень тихо. — Не сейчас.

Я сделала шаг вперед.

— Именно сейчас.

Агнес молча отвела взгляд к окну. Дала нам пространство. Впервые. Наверное, поняла, что дальше это уже не ее разговор.

— Вы не пойдете один, — сказала я уже тише.

— Ты не понимаешь.

— Да хватит мне это повторять!

Слова вылетели слишком резко. Слишком больно. Но отступать было поздно.

— Хватит! Я не понимала в начале. Не понимала в храме. Не понимала в первые дни в этом доме. Но сейчас — понимаю достаточно, чтобы видеть: если вы сейчас уйдете один, вы сделаете что-то такое, о чем потом не сможете вернуться.

Он смотрел так, будто хотел одновременно встряхнуть меня и прижать к стене молчанием.

— Что именно, по-твоему? — спросил низко.

— Не знаю. И знать не хочу. Но вы сейчас слишком похожи на человека, которому дали причину уничтожить полмира и не чувствовать за это вины.

Тишина.

А потом метка вспыхнула.

Потому что я попала.

Слишком точно.

Он выдохнул резко, почти зло, и шагнул ко мне вплотную.

— И что ты предлагаешь? — спросил хрипло. — Сидеть здесь и разбирать, как именно мой отец убил мать? Как именно из меня сделали сторожевого пса на его лжи? Как именно я все эти годы держал тебя в доме, потому что верил в ту же дрянь?

Я не отступила.

Хотя должна была.

Наверное.

Но не отступила.

— Да, — сказала тихо. — Хотя бы не делать вид, что это вас не сломало.

Вот тут он замолчал.

Потому что да.

Это сломало.

Прямо сейчас. При мне. Перед Агнес. Перед всем домом, которого тут даже не было.

Я подняла руку и, уже не думая, коснулась его щеки.

Не как раньше.

Не в желании успокоить боль.

Просто чтобы вернуть в реальность.

Он закрыл глаза на долю секунды.

И этого хватило, чтобы я поняла: да, держится на последней нитке.

— Вы не обязаны выдерживать это красиво, — сказала я почти шепотом.

Он открыл глаза.

И в них было столько всего сразу — злость, вина, пустота, живая рана, и еще что-то слишком человеческое от того, что именно я стою сейчас так близко и вижу все это.

— Ты очень не вовремя стала опасной, — произнес он глухо.

Я моргнула.

— Что?

Уголок его рта дрогнул.

Страшно.

Почти без улыбки.

— Потому что теперь, когда ты говоришь такие вещи, я уже не могу притворяться, что тебе лучше держаться подальше.

Сердце снова предало меня.

Совсем не вовремя.

Совсем.

Позади нас Агнес очень тихо сказала:

— Вот именно это я и имела в виду.

Мы оба повернулись к ней.

Она стояла у окна все такая же прямая, но теперь в ее лице было нечто совсем новое — не холод. Не резкость. Усталое, почти мрачное удовлетворение человека, который слишком долго наблюдал одну и ту же трагедию и наконец увидел, что кто-то в ней начал говорить не по сценарию.

— Тайна, о которой вы пришли спрашивать, — произнесла она спокойно, — не только в том, что ваш отец убил мать. А в том, что с тех пор все в этом доме пытались жить так, будто любовь всегда слабее долга. И вот это, возможно, и было самой удобной ложью для контура.

Никто не ответил.

Потому что ответ уже был в комнате.

Между мной и Кайденом.

Слишком близко.

Слишком поздно.

Глава 35. Шаг в бездну

После слов Агнес в комнате стало невозможно дышать.

Не потому, что она сказала что-то новое.

Хуже.

Потому что она назвала вслух то, что и так уже жило между нами, как открытая рана.

Любовь всегда слабее долга.

Какая удобная ложь.

Для дома.

Для контура.

Для мужчин, которых легче заставить терпеть, если убедить, что все личное — слабость.

Для женщин, которых легче вести к смерти, если они до конца не верят, что кто-то сможет выбрать их не по необходимости, а потому что иначе уже нельзя.

Я смотрела на Агнес и впервые за все это время не видела в ней холодную вдову, хранительницу тайн или союзницу женской сети.

Я видела женщину, которая слишком давно наблюдала одни и те же сломанные судьбы и теперь почти безжалостно толкала нас к краю, потому что назад дороги уже нет.

Кайден молчал.

Через метку я чувствовала все слишком ясно: удар от правды о матери, обвал старой опоры, ярость на отца, на дом, на самого себя. И рядом — то, что вспыхнуло после слов Агнес. Темное, не к месту живое, почти болезненное понимание, что она права.

Это было ужасно.

И невозможно отрицать.

— Вы всегда так любите ломать людей до основания? — спросила я тихо.

Агнес посмотрела прямо на меня.

— Только если иначе они продолжают жить на лжи.

— Какая потрясающая человечность.

— Я давно не претендую на нее.

Честно.

Конечно.

Здесь все по-настоящему важное всегда говорили без украшений.

Кайден очень медленно выпрямился. Взгляд стал жестче, почти привычно холодным — но я уже знала цену этой маски. Она не вернулась. Он просто натянул то, что осталось.

— Достаточно, — сказал он.

Агнес чуть склонила голову.

— Для вас — возможно. Для нее — вряд ли.

— Я сказал: достаточно.

Вот тут уже в голосе появилась сталь.

Старая, знакомая, та самая, которой он резал пространство, когда не хотел, чтобы его трогали глубже.

Но сегодня это не сработало на меня так, как раньше.

Потому что я уже видела, что под этой сталью.

— Нет, — сказала я.

Он медленно повернул голову ко мне.

— Что?

— Я сказала — нет. Не “достаточно”. Не сейчас. Вы не можете каждый раз решать, когда правда уже перестает быть удобной.

Метка полыхнула — коротко, сухо, почти зло.

Потому что попала.

Снова.

И, кажется, не только я это почувствовала. Агнес тоже увидела, как изменился его взгляд.

— Вы обаделаете одно и то же, — сказала она негромко. — Только по-разному. Он замыкается. Вы бросаетесь вперед. Но итог один — лишь бы не стоять в тишине с тем, что уже сказано.

Я чуть не выругалась.

Потому что да.

И это бесило почти так же сильно, как ее правота.

— Хорошо, — сказала я резко. — Тогда прямо. Что вы хотите от нас сейчас?

Агнес ответила не сразу.

Подошла к камину, положила ладонь на мраморную полку, будто опиралась не на камень, а на собственную выученную за годы выдержку.

— Я хочу, чтобы вы наконец перестали считать, будто можете победить это по отдельности, — сказала она. — Братья — каждый в своей форме правоты. И вы — со своей привычкой кусать все, что пытается стать близким, прежде чем оно укусит вас.

Я уставилась на нее.

— Простите?

— Вы прекрасно меня поняли.

Кайден очень тихо выдохнул.

Наверное, тоже почти не верил, что этот разговор вообще происходит.

А я вдруг поняла: вот он, шаг в бездну. Не только про контур, не только про дом и не только про разрыв.

Про то, что после всех открывшихся тайн нам придется решить, как именно мы существуем рядом друг с другом дальше — если вообще собираемся выжить.

И это, возможно, страшнее подземного круга.

— Я не кусаю, — сказала я холодно.

Агнес посмотрела на меня как на ребенка, который с серьезным лицом отрицает очевидное.

— Нет. Конечно.

— Вы невыносимы.

— Уже слышала.

Вот это меня почти добило.

Я резко отвернулась к окну, чтобы не сказать что-нибудь совсем глупое.

За стеклом день был пасмурным, тяжелым. Дом жил после кошмара так, как умеют жить богатые старые места: снаружи прилично, внутри по швам.

— Чего вы боитесь? — спросила Агнес вдруг.

Я замерла.

Не меняя позы.

— Я?

— Да.

— Сейчас? Что опять кто-нибудь попытается меня зарезать, отравить, принести в жертву или вплести в древнюю схему? На выбор?

— Нет, — сказала она спокойно. — Не этого.

Я медленно повернулась.

— А чего тогда?

Она кивнула в сторону Кайдена.

— Этого.

Тишина ударила в уши.

Проклятье.

Проклятье.

Проклятье.

Я не успела ответить.

Он успел раньше.

— Хватит, Агнес.

Но поздно.

Поздно.

Потому что вопрос уже стоял между нами.

И я, как назло, знала ответ.

Не весь.

Но знала.

Я боюсь не того, что он чудовище.

Не того, что он опасен.

Не того, что связь между нами стала глубже.

Я боюсь того, что после всего этого он может стать для меня важнее, чем должен.

А такой человек, как Кайден, если становится важным, то уже не остается просто частью истории.

Становится ее сердцем.

И вот это действительно бездна.

— Я боюсь, — сказала я очень тихо, — что если еще раз шагну туда, откуда уже нельзя назад, то потом не смогу отделить, где выбор, а где новая форма клетки.

Никто не шевельнулся.

Даже Агнес.

Кайден смотрел на меня так, будто я только что достала его собственную мысль и произнесла за двоих.

Потому что, кажется, это был и его страх тоже.

— Вот, — сказала Агнес после паузы. — Теперь хотя бы что-то честно.

Я бы убила ее за это спокойствие.

Честно.

Но она и тут была права.

Конечно.

— А вы? — спросила я резко, переводя удар. — Вы не боитесь вообще ничего?

На этот раз она помолчала.

Потом очень тихо ответила:

— Боюсь, что вы оба окажетесь достаточно смелыми для правды и недостаточно смелыми для того, что за ней последует.

И после этих слов я уже не нашла, что сказать.

Потому что это звучало как приговор, слишком похожий на будущее.

Кайден первым разорвал тишину:

— Нам нужно к Эдриану.

Голос вернулся. Собранный. Почти нормальный.

Я была благодарна ему за это больше, чем хотела бы.

Агнес кивнула.

— Идите. И вот еще что.

Мы оба посмотрели на нее.

— Не врите друг другу о том, что это все еще просто долг. Контур уже сорван. Теперь ложь будет убивать вас быстрее старой магии.

После этого разговора оставаться в ее комнате стало невозможно.

Мы вышли молча.

И в коридоре, где уже снова было только каменное эхо шагов и редкие слуги у стен, молчание между нами стало почти материальным.

Я шла быстро. Он — рядом.

Не касаясь.

И это было хуже прикосновения.

Потому что каждый из нас слишком хорошо знал: то, о чем сказала Агнес, уже не развидеть. Не вернуть под вежливость, не спрятать под приказ, не утопить в колкостях окончательно.

Шаг в бездну уже сделан.

Пока только мысленно.

Но разве это легче?

На повороте галереи он вдруг остановился.

Я тоже.

— Что? — спросила, не глядя.

— Посмотри на меня.

— Нет.

— Эвелина.

— Не сейчас.

— Именно сейчас.

Я почти рассмеялась от злости и бессилия.

— Вы издеваетесь? У нас каждый второй разговор так начинается.

— Потому что ты все время пытаешься уйти до того, как услышишь главное.

Я резко повернула голову.

— А вы все время думаете, что главное обязательно должно звучать с вашей стороны.

На секунду в его лице мелькнуло что-то острое.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда ты первая.

Проклятье.

Вот это было нечестно.

Совсем.

Я смотрела на него в упор и не знала, ударить ли, уйти ли, сказать ли правду, от которой нам обоим станет еще хуже.

И в итоге выбрала полуправду. Как обычно люди делают, когда настоящая честность уже почти невыносима.

— Я не хочу быть вашей новой формой долга, — сказала тихо.

Он ответил сразу.

Слишком сразу.

— А я не хочу, чтобы ты ею была.

Сердце дернулось.

Но я уже не могла остановиться.

— И не хочу однажды понять, что вы спасали меня не потому, что так правильно, а потому что иначе вам бы пришлось потерять еще кого-то и жить с этим.

Он шагнул ближе.

На этот раз без игры.

Без опасной медленности.

Просто ближе.

— Ты правда думаешь, что я все еще не различаю эти вещи?

— Я думаю, — выдохнула я, — что вы слишком долго жили так, чтобы самому себе не позволять различать.

Тишина.

Метка слабо, глубоко, почти болезненно пульсировала.

Потому что опять — попала.

Он опустил взгляд на секунду.

Потом снова поднял.

И в его глазах уже не было ни лорда, ни защитника дома, ни чудовища, ни привычной железной воли.

Только мужчина, который, кажется, устал прятать именно это.

— Тогда слушай, — сказал он очень тихо. — Если бы дело было только в долге, я бы оставил тебя в покоях и строил защиту вокруг. Если бы дело было только в вине, я бы не позволил тебе войти в круг, а силой вытащил бы обратно. Если бы дело было только в желании что-то исправить, я бы не отдал тебе медальон, книгу и все остальное, что делает тебя опаснее для меня самого.

Я не дышала.

Вообще.

Он сделал еще полшага ближе.

Теперь между нами почти не осталось воздуха.

— И если бы дело было только в старом страхе потери, — продолжил он, — я бы не смотрел на тебя так, как ты боишься.

Вот оно.

Сказано.

Не “любовь”.

Не “чувства”.

Не красивые признания.

Хуже.

Честнее.

Потому что именно этого я и боялась больше всего — не слова, а того, как он действительно смотрит.

Метка полыхнула.

Я почувствовала его вину за отца, за мать, за алтарь, за дом — и рядом с ней то, что уже нельзя было назвать ничем, кроме темного, тяжелого, невозможного притяжения ко мне.

Настоящего.

Без удобной лжи про долг.

Без спасительной ширмы.

И меня это пробило сильнее, чем нужно.

Сильнее, чем можно было выдержать спокойно.

Поэтому я сделала то, что умею лучше всего, когда слишком страшно.

Укусила.

— Прекрасно, — сказала я хрипловато. — И что теперь? Предлагаете мне красиво шагнуть в бездну вместе с вами и посмотреть, что останется живым?

Он не отступил.

Не обиделся.

Только посмотрел так, будто уже и сам сто раз задал себе тот же вопрос.

— Нет, — сказал он. — Я предлагаю тебе не врать, будто ты стоишь на краю одна.

Проклятье.

Вот это уже было почти невозможно выдержать.

Потому что правда.

Потому что я действительно давно уже стояла там не одна.

Потому что после той ночи, после круга, после Агнес и всей этой кошмарной правды между нами больше не осталось безопасной дистанции.

И потому что часть меня уже перестала хотеть ее обратно.

Я резко закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

И тихо, почти устало спросила:

— А если я все-таки шагну?

Он ответил так же тихо:

— Тогда я пойду следом.

Вот.

Именно это и было бездной.

Не страсть. Не поцелуй. Не метка.

Это.

Когда двое уже понимают цену шага и все равно не отворачиваются.

Я стояла и смотрела на него, пока где-то внизу дома звенела посуда, скрипели двери, шагали люди. Жизнь продолжалась. Дом делал вид, что остается тем же.

А мы — нет.

Мы уже не были теми, кто впервые спорил у двери северной галереи.

Не были мужем и женой по принуждению, которые только и умеют ранить друг друга словами.

Не были жертвой и спасителем.

Не были даже просто связанными меткой.

Мы стояли на краю и уже оба знали, что отступить по-настоящему больше не получится.

— Тогда, — сказала я почти шепотом, — это и правда бездна.

Уголок его рта дрогнул.

Не в улыбке.

В чем-то темнее и теплее одновременно.

— Да.

Потом он все же отступил.

Совсем чуть-чуть.

Давая мне пространство.

И за это я была благодарна сильнее, чем хотела бы.

Потому что еще секунда, и либо я бы поцеловала его снова, либо сказала что-то такое, после чего нам обоим пришлось бы жить уже в другой реальности.

А другой реальности сейчас было и так слишком много.

— Идем к Эдриану, — сказала я наконец.

— Да.

— И, пожалуйста, — добавила, делая шаг мимо него по галерее, — без новых признаний до вечера. Мне надо хотя бы пару часов побыть в иллюзии, что я еще управляю собственной головой.

Он пошел рядом.

Слишком близко.

Но уже не касаясь.

— Попробую, — сказал спокойно.

— Ложь.

— Возможно.

— Невыносимый.

— Уже было.

И я, против воли, все-таки усмехнулась.

Потому что после такой правды нам обоим нужна была хотя бы эта тонкая, язвительная нитка привычного.

Потому что без нее бездна была бы уже слишком открытой.

Глава 36. Он выбирает меня

Остаток дня тянулся мучительно медленно.

Наверное, именно так всегда и бывает перед катастрофой: время вдруг начинает расползаться, как воск по свече, и каждая мелочь становится слишком отчетливой. Скрип двери. Шорох юбки. Звук шагов в коридоре. Далекий звон посуды снизу. Все будто нарочно подчеркивает, что мир еще держится — пока.

А я уже знала: к ночи он либо устоит, либо рухнет окончательно.

Я пыталась читать.

Не вышло.

Пыталась спать.

Смешно.

Пыталась смотреть в окно, как будто серый двор Вальтеров мог принести хоть одну новую мысль.

В итоге просто ходила по комнате, как зверь в клетке, снова и снова возвращаясь к одному и тому же:

Если дойдет до выбора, он не выберет долг против меня.

Эти слова били в голову хуже страха.

Потому что после них уже нельзя было делать вид, будто я все еще просто вынужденная жена в центре чужого кошмара.

Нет.

Теперь я была женщиной, которую он выбрал вслух.

И именно это делало ночь опаснее любого ритуала.

Когда Лисса принесла мне еду, я почти не тронула ее.

— Леди, вам нужно поесть, — сказала она тихо.

— Мне нужно, чтобы этот дом однажды сгорел без возможности восстановления.

Она нервно моргнула.

— Это… позже?

— Очень надеюсь.

Я все-таки заставила себя выпить бульон и немного хлеба. Чисто потому, что идти под дом на пустой желудок казалось особенно дурной формой самоубийства.

К сумеркам я уже была собрана.

Темное платье без лишних деталей. Волосы убраны туго. На запястье — повязка поверх метки, хотя скрыть ее до конца уже было невозможно: знак под кожей жил своим светом, иногда вспыхивая серебром на сгибе руки. В карман я убрала медальон его матери. Не потому, что он был нужен для ритуала. Потому что почему-то не могла оставить его в комнате.

Словно он сам был частью правды, которую нельзя больше отпускать.

Стук во внутреннюю дверь прозвучал ровно в тот момент, когда я заканчивала застегивать манжет.

Я замерла.

Потом открыла.

Кайден стоял уже готовый. Черный камзол, темная рубашка, волосы убраны назад, лицо бледнее обычного, но собранное до последней черты. Рана под одеждой все еще тянула — я чувствовала. Но сегодня он держал боль так, будто тоже решил: если уж падать, то после.

— Время, — сказал он.

— Какая неожиданность.

Он скользнул взглядом по моему лицу, по платью, по запястью, где повязка скрывала метку.

— Боишься?

Я честно выдохнула.

— Да.

Уголок его рта дрогнул.

— Хорошо.

— Вам явно стоит поработать над репертуаром.

— Не сейчас.

— Вот это особенно пугает.

Мы пошли молча.

Дом к ночи опять стал другим. Слуги уже почти не попадались. Стража стояла гуще, чем обычно. В западном крыле, где держали гостей, все было тихо до неестественности. Ни музыки. Ни разговоров. Только ощущение, что поместье притворяется живым, пока под ним готовится что-то, после чего ни одно притворство уже не поможет.

У южного колодца нас ждали Эдриан и Рейнар.

Эдриан выглядел лучше, чем утром, но не намного. Слишком острый. Слишком собранный. Из тех людей, у кого усталость делает лицо только опаснее. Рейнар держал лампу и кожаный футляр с тем, что, вероятно, должно было пригодиться, если все пойдет совсем плохо.

— Все тихо, — сказал Рейнар.

— Это ненадолго, — ответил Эдриан.

Я посмотрела на черный провал люка в камне.

Южный колодец был уже не про “старые ходы”. Это выглядело как вход в могилу. Узкая каменная шахта, уходящая вниз, влажные ступени, холод, поднимающийся оттуда, как дыхание.

— Очаровательно, — пробормотала я.

— Можем вернуться, — сказал Кайден.

Я повернулась к нему.

— Попробуйте еще раз.

— Проверяю.

— Не бесите меня перед ритуалом.

— Тогда все идет по плану.

Проклятье.

Даже сейчас.

Эдриан закатил глаза.

— Боги, дайте мне пережить их обоих, и я, возможно, снова начну верить в милосердие.

Спуск был хуже, чем я ожидала.

Узкий. Сырой. Камень скользил под подошвами. Запах земли становился глубже, старше, как будто мы шли не просто под дом, а внутрь чего-то, что помнило все поколения Вальтеров и всех женщин, которых сюда приводили.

Кайден шел первым.

Я — сразу за ним.

Он не держал меня за руку. Но я знала: стоит мне оступиться — он поймает раньше, чем я успею вскрикнуть.

Эдриан замыкал спуск, а Рейнар остался наверху. Если что-то пойдет не так, он должен был удержать дом. Или хотя бы тех, кто попытается сунуться следом.

На последнем пролете метка вспыхнула так резко, что я схватилась за стену.

— Что? — сразу обернулся Кайден.

— Мы близко, — выдохнула я. — Очень.

Он кивнул.

— Дыши.

— Скажите мне это еще раз, и я ударю вас прямо здесь.

— Значит, силы есть.

— К сожалению.

Нижняя камера оказалась не залом.

Хуже.

Она была похожа на сердце.

Круглое помещение из черного камня, ниже центрального круга и старше его на сотни лет. В центре — не узор на полу, а сам камень: высокий, гладкий, почти человеческого роста, темный, как будто вытащенный из глубины земли целиком. По его поверхности тянулись тонкие красноватые прожилки, пульсирующие, как живые.

Первый камень связки.

Вот он.

От одного взгляда на него меня замутило.

Потому что это уже не было просто магией. Это выглядело как нечто, что слишком долго кормили кровью.

— Боги, — выдохнула я.

Эдриан встал слева.

— Не подходи без нас.

— Какая жалость, а я уже собралась обнять его.

Кайден коротко посмотрел на меня.

— Не шути.

— Это от нервов.

— Я знаю.

Вот это “я знаю” прозвучало слишком мягко.

И именно поэтому я сразу отвернулась к камню.

Вокруг него действительно шли три выемки в полу — под позицию троих. Старые знаки были стершимися, но еще живыми. Здесь не было запаха дыма или свежей крови. Только что-то более древнее. Густое. Почти сладкое от старой жертвы.

— Дальше, — сказала я, потому что если бы продолжала просто стоять и смотреть, то, возможно, уже развернулась бы к лестнице.

Эдриан открыл футляр и достал три тонкие металлические пластины, исписанные знаками.

— Это останки старых тормозящих печатей. Я восстановил часть по архивам матери. Должно помочь не дать камню сразу высосать все, что сможет.

— “Должно” — мое любимое слово.

— У тебя ужасный вкус.

— Спасибо.

Кайден шагнул к правой выемке.

— Я беру северный шов.

— Я — внешний, — сказал Эдриан, занимая левую сторону.

Оба посмотрели на меня.

Центр оставался мне.

Разумеется.

Я подошла.

Медленно.

С каждым шагом метка тянула сильнее, а в груди росло ощущение, будто я иду не к камню, а к чьему-то открытому голодному рту.

— Если станет слишком тяжело, — тихо сказал Кайден, — говоришь сразу.

— Если станет слишком тяжело, вы это и без того почувствуете.

— Все равно говори.

Я подняла на него глаза.

Он стоял в своем узле, черный, жесткий, невозможный, и смотрел так, будто хотел удержать меня не только словами.

— Хорошо, — сказала я.

Это “хорошо” было не обещанием послушания.

Скорее последним знаком, что я тоже все понимаю.

Эдриан начал первым.

Положил пластину на знак у ног. Порезал ладонь ножом и дал крови упасть на металл. Знак вспыхнул.

Кайден повторил то же у своей стороны.

Когда пришла моя очередь, рука дрогнула.

Совсем немного.

Но я увидела это.

И он тоже.

— Эвелина, — тихо сказал Кайден.

— Я здесь.

— Смотри на меня.

Проклятье.

Опять.

Я посмотрела.

Он кивнул один раз.

И этого почему-то хватило.

Я надрезала ладонь.

Кровь упала на пластину.

Знак под ногами ожил.

Камень в центре откликнулся мгновенно.

Волна прошла по помещению так, будто кто-то глубоко под землей сделал первый вдох после долгого сна.

Я задохнулась.

Не от ужаса даже — от того, как резко что-то потянуло изнутри. Как будто камень сразу узнал меня. Не как человека. Как недостающую часть.

— Началось, — сказал Эдриан сквозь зубы. — Держите.

Красные прожилки на поверхности камня вспыхнули ярче.

И тут же пришли голоса.

Не один.

Много.

Женские.

Мужские.

Старые.

Рваные.

Обрывки клятв, плача, приказов, молитв, проклятий — все сразу, как будто весь этот проклятый дом и все поколения до нас вдруг заговорили в одну глотку.

Я зажала уши.

Бесполезно.

Потому что голоса были уже не снаружи.

Внутри.

— Не слушай их! — крикнул Кайден.

— Очень своевременно! — выкрикнула я в ответ.

Камень пульсировал сильнее.

Я чувствовала, как контур снова пытается искать знакомый путь: жертва, долг, потеря, наследник. Примеряет на меня старые роли, как будто перебирает лица перед зеркалом.

Эдриан резко произнес что-то на древнем наречии.

Кайден повторил — ниже, жестче.

Я не знала слов.

Но метка откликнулась.

И вдруг я поняла: мне не нужны те старые фразы.

Старый контур кормился чужими клятвами.

Значит, рвать его надо своим.

— Я не ваша, — сказала я в камень.

Голоса дернулись.

Сразу.

Словно кто-то ударил по струне не тем аккордом.

Кайден вскинул голову.

Эдриан тоже.

Я продолжила, уже громче:

— Я не жертва. Не сосуд. Не наследник узла. Не продолжение вашей схемы.

Камень вспыхнул.

Резко.

Боль прошила тело.

Я вскрикнула, но устояла.

— Продолжай! — рявкнул Эдриан.

— Да вы издеваетесь!

— Именно сейчас — нет!

Кайден держался молча.

Через метку я чувствовала, что ему тоже тяжело. Камень тянул из него кровь рода и сторожевую тьму под кожей. Она уже начинала шевелиться — не полностью, но достаточно, чтобы я ощутила знакомый холод в его боли.

Нет.

Только не сейчас.

— Я не ваша, — повторила я, уже почти рыча в ответ камню. — Я выбираю сама.

И тогда оно ударило.

Не болью.

Выбором.

Камень словно решил проверить меня последним способом.

Перед глазами вспыхнуло видение.

Я — в большой холодной зале.

Белое платье.

Волосы распущены.

Круг замкнут.

Кайден стоит на коленях, в крови, и кто-то держит его за плечи.

Старый голос говорит:

— Выбирай. Либо он живет как хранитель прохода, либо ты уходишь с ним в закрытие.

Я поняла.

Вот она — суть шантажа.

Право на него.

Контур предлагал то, на чем строился всегда: женщина либо становится потерей, либо добровольно уводит себя и мужчину в закрытие, чтобы удержать остальных.

Та же схема.

Только более изящная.

Я открыла глаза.

И увидела, что камень стал почти алым.

— Что? — крикнул Кайден.

— Он пытается предложить мне вас в обмен! — выкрикнула я.

Эдриан выругался.

Кайден побледнел сильнее, хотя казалось, уже некуда.

— Не слушай! — сказал он резко.

— Я и не собираюсь!

— Эвелина…

— Я сказала — нет!

И вот тут случилось то, чего не ожидал, кажется, никто.

Я почувствовала, как камень тянется не только ко мне.

К нему.

Прямо через шов разрыва.

Через нашу связь.

Как будто сам факт того, что я выбрала выйти через него тогда, сделал его уязвимым для этого последнего торга.

Контур теперь хотел не просто жертву.

Он хотел нас вдвоем.

Проклятье.

— Кайден! — крикнула я.

Он уже понял.

Слишком поздно.

Камень ударил по нашей связи.

Это было как если бы невидимая рука рванула между нами все швы сразу.

Я почувствовала его боль. Его страх. Его бешеное “нет”. И вместе с этим — то, чего он сам не хотел бы открывать даже себе: если понадобится, он правда готов уйти со мной в закрытие, лишь бы не отдать обратно узлу.

И вот это меня взбесило сильнее, чем сам камень.

Потому что нет.

Нет.

Не дам.

Не ему решать это вместо меня.

Не камню.

Не старой схеме.

Никому.

Я шагнула ближе к центру, прямо к камню.

— Эвелина! — одновременно крикнули оба брата.

Поздно.

Я положила окровавленную ладонь на гладкую черную поверхность.

Холод.

Сначала — леденящий.

Потом — огонь.

И сквозь оба сразу я произнесла так четко, как могла:

— Я не выбираю потерю. Ни свою. Ни его. Ни вашу семейную проклятую традицию. Выбираю конец только для вас.

Камень взревел.

Да, именно взревел.

Не звуком даже — всем пространством.

Эдриан ударил по своей печати. Кайден — по своей.

И я почувствовала, как впервые за все это время схема не может уложить мой выбор в знакомую форму.

Не жертва.

Не покорность.

Не романтическая гибель вдвоем.

Не потеря для удержания братьев.

А отказ.

Прямой.

Живой.

Мой.

Именно это и стало трещиной.

Потом — второй.

Потом по камню пошла черная линия раскола.

— Еще! — крикнул Эдриан.

Кайден шагнул вперед из своего узла.

— Нет! — выдохнул я.

Но он уже был рядом.

Не вместо меня.

Рядом.

И накрыл своей ладонью мою руку на камне.

Метка взорвалась светом.

Чистым. Белым. Беспощадным.

Я задохнулась.

Через нас двоих рвануло все: мой отказ, его выбор, старая кровь, разрыв, ненависть к схеме, желание выжить, нежелание отдавать, страх, любовь — черт, да, уже почти невозможно было называть это чем-то другим — все сразу ударило в камень.

Эдриан крикнул последнее слово на древнем языке.

И камень треснул.

Не снаружи.

Изнутри.

Красный свет рванул в раскол, свернулся сам в себя, как загнанное пламя, и ушел вниз.

Пол задрожал.

Своды загудели.

Мы с Кайденом отлетели назад одновременно, и только потому, что он успел подхватить меня второй рукой, я не разбила голову о камень.

А потом — тишина.

Тяжелая.

Глубокая.

Почти невозможная.

Я открыла глаза первой.

Камень стоял расколотым надвое.

Черный.

Мертвый.

Без света.

Без прожилок.

Просто кусок породы.

Эдриан сидел на полу у своей дуги, тяжело дыша.

Кайден был рядом со мной, почти лежа на колене, рука все еще на моей талии.

И через метку я чувствовала только одно:

он жив.

Я жива.

Контур — нет.

— Получилось? — спросила я шепотом.

Эдриан поднял голову.

Посмотрел на мертвый камень.

Потом на нас.

И очень медленно, почти неверяще усмехнулся.

— Кажется, да.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом снова открыла.

И сразу увидела, как Кайден смотрит на меня.

Не как после круга.

Не как после поцелуя.

Хуже.

Глубже.

Будто только что, у камня, мы оба окончательно перестали быть для него “долгом и ключом”.

И, наверное, то же самое случилось со мной.

Потому что я уже не могла притворяться, будто не вижу: он выбрал меня.

Снова.

До конца.

И я — его тоже.

Проклятье.

— Не смотрите так, — сказала я очень тихо.

— Как?

— Как будто теперь все стало проще.

Уголок его рта дрогнул.

— Нет. — Он выдохнул. — Теперь просто честнее.

И вот после этих слов мне уже некуда было отступать даже внутри себя.

Глава 38. Когда больше нельзя скрывать

Поднимались мы наверх медленнее, чем спускались.

Не только потому, что все трое были выжаты до предела.

Потому что под домом действительно что-то закончилось.

Это ощущалось почти физически. Воздух в коридорах стал другим. Камень больше не гудел под ногами. Метка на запястье не рвалась огнем, не тянула вниз, не билась в панике. Она стала тихой.

Не исчезла.

Нет.

Но впервые с того дня, как я очнулась в чужом теле, перестала быть криком.

Теперь это был шов.

Глубокий. Живой. Опасный. Но молчащий.

Шов разрыва.

Проклятое название все-таки оказалось точным.

Эдриан шел впереди, иногда касаясь стены, будто проверял, не дрожит ли камень снова. Кайден держался рядом со мной, уже не закрывая собой, но и не отпуская далеко ни на шаг. Один раз я споткнулась на лестнице, и он тут же подхватил меня под локоть.

Слишком быстро.

Слишком привычно.

Слишком… по-настоящему.

Я выпрямилась сразу.

— Я могу идти сама.

— Я вижу.

— Тогда не делайте вид, будто без вас я рассыплюсь.

— Я и не делаю.

— Ложь.

— Возможно.

Эдриан, не оборачиваясь, пробормотал:

— Боги, хоть что-то в мире осталось стабильным.

Я бы ответила, если бы были силы.

Но сил хватило только на то, чтобы закатить глаза в его затылок.

Когда мы выбрались в верхний коридор, нас уже ждал Рейнар.

И впервые за все время я увидела, как у него дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть. Но дрогнуло.

Он сразу перевел взгляд на нас троих. На копоть. На кровь. На то, что мы вообще вернулись.

— Милорд?

Эдриан ответил раньше:

— Камень мертв.

Тишина.

Рейнар медленно выдохнул.

— Тогда… все?

Кайден покачал головой.

— Нет. Но главное — да.

Это был, пожалуй, самый честный ответ из возможных.

Главное умерло.

Последствия — нет.

И я чувствовала их уже сейчас. Не в доме. В нас.

Рейнар кивнул один раз.

Потом посмотрел на меня.

— Леди.

И в этом коротком обращении было больше уважения, чем за все время нашего знакомства.

Я слишком устала, чтобы иронизировать.

Только коротко кивнула в ответ.

— Селена? — спросил Кайден.

— Все еще под охраной. Совет с утра требует разговора. Гости — тоже. Дом, как ни странно, стоит.

— Чудо из чудес, — пробормотала я.

Рейнар позволил себе почти невидимую тень сухой улыбки.

— Именно, леди.

Кайден распорядился быстро. Слишком быстро для человека, который сам едва держался. Это бесило. И одновременно было таким привычным, что я уже почти перестала удивляться.

— До утра никого не выпускать. Совет — в малой гостиной, под охраной. Селена — отдельно. Эдриан со мной через час. Лекаря — в библиотеку.

— Вам бы в постель, а не в библиотеку, — сказала я раньше, чем успела остановить себя.

Рейнар отвел взгляд.

Разумеется.

А Кайден посмотрел на меня так, что даже в коридоре стало теснее.

— И тебе тоже, — сказал он спокойно.

— Я не геройствовала с открытой раной под домом.

— Нет. Ты всего лишь треснула первичный камень голой волей.

— Какая мелочь.

Эдриан тихо фыркнул.

— Я, пожалуй, все же начну верить, что вы двое друг друга стоите.

— Замолчи, — одновременно сказали мы с Кайденом.

Рейнар на этот раз уже не скрывал, что ему смешно.

Очень-очень чуть-чуть.

После этого мы разошлись.

Эдриан — к себе, отмывать кровь и, скорее всего, переваривать тот факт, что не только брат, но и сама судьба дома треснула иначе, чем он ожидал.

Кайден — в библиотеку, хотя я была почти уверена: сначала он попытается устоять еще на одном разговоре, еще на одном распоряжении, еще на одной порции боли.

Я — в свои покои.

И именно там на меня наконец накрыло.

Не истерикой.

Хуже.

Пустотой после слишком сильного напряжения.

Я зашла, закрыла дверь, дошла до кровати и просто села. Потом согнулась, упершись локтями в колени, и несколько минут сидела так, слушая, как по комнате звенит тишина.

Контур мертв.

Я жива.

Он жив.

Мы выбрались.

Это должно было ощущаться облегчением.

Но пока ощущалось только как пространство после взрыва, в котором еще не осел дым.

Метка отозвалась теплой, глухой волной.

Кайден.

Не боль.

Не страх.

Усталость. Такая глубокая, что у меня самой свело лопатки.

И под ней — желание дойти до меня. Убедиться. Не словами даже. Просто фактом присутствия.

Я закрыла глаза.

— Нет, — прошептала в пустоту. — Даже не думайте.

Разумеется, это никак не помогло.

Стук во внутреннюю дверь раздался минут через десять.

Я даже не удивилась.

Сидела молча несколько секунд, надеясь, что он передумает.

Не передумал.

Стук повторился.

Спокойный. Короткий. Без приказа.

Проклятье.

Я поднялась, подошла и открыла.

Он стоял на пороге уже без камзола. Черная рубашка расстегнута у горла. Волосы чуть влажные, как будто хотя бы умылся. Лицо бледное. Усталость в глазах уже не пряталась. И еще — то самое выражение, которое я начинала ненавидеть за его честность.

Слишком много всего сразу.

— Лекарь вас все-таки не убил? — спросила я.

— Нет.

— Жаль. Был шанс закончить день без новых сложных разговоров.

Уголок его рта дрогнул.

— Можно войти?

Вот.

Вот оно.

Когда больше нельзя скрывать.

Потому что раньше он просто вошел бы. Или приказал. Или решил без меня.

А теперь — спрашивает.

И этот простой вопрос оказался страшнее почти всего.

Потому что означал: да, теперь между нами есть граница, которую можно только попросить перейти.

И да, я могу впустить. Или нет.

Я смотрела на него и понимала, что выбор уже не про двери.

Открыть — значит признать, что после камня, после круга, после всех этих слов мы больше не в той точке, где можно делать вид.

Не открыть — тоже будет ответом.

И, возможно, даже более жестоким.

— Если зайдете и начнете говорить тоном “милорд, мы должны обсудить последствия”, я вас выгоню, — сказала я.

— Не начну.

— Если скажете, что пришли только по делу, тоже выгоню.

Он помедлил.

Потом очень честно ответил:

— Я пришел не только по делу.

Черт.

Ну конечно.

Я отступила в сторону.

— Заходите.

Он вошел медленно. Не потому что слабел. Потому что и сам, кажется, понимал цену каждого движения сейчас.

Я закрыла дверь.

Комната сразу стала меньше.

Хотя мы стояли не близко.

Слишком не близко для того, как все внутри уже отзывалось на одно его присутствие.

Он остановился у камина.

Провел взглядом по комнате — кровать, стол, шкатулка, медальон, внутреннюю дверь, как будто тоже замечая, что все здесь уже не то, что было раньше.

Потом посмотрел на меня.

— Дом требует ответов, — сказал он.

— Ну наконец-то. Хоть что-то привычное.

— Совет захочет знать, что случилось внизу.

— И что вы скажете?

— Что нижний контур разрушен из-за незаконной активации Мирей и ее сети.

— Удобно.

— Правда. Но не вся.

Я кивнула.

— А Селена?

Он помолчал.

— Не знаю.

— Это звучит почти как признание человеческой ограниченности. Я даже растрогана.

Он пропустил мимо.

— Она инструмент. Но насколько сознательный — пока не понимаю.

— И вы все еще будете решать, что с ней делать?

Теперь он ответил сразу:

— Нет. Не один.

Я замерла.

Потому что да.

Вот оно.

Он действительно менялся в той части, в которой я уже почти не надеялась что-то сдвинуть.

Не быстро.

Не красиво.

Но реально.

— Повторите, — сказала я тихо.

— Не издевайся.

— Повторите.

Он выдержал паузу.

— Не один, — сказал уже чуть жестче.

Я не удержалась и все-таки усмехнулась.

— Надо же. Чудеса продолжаются.

— Не привыкай.

— Поздно.

Мы оба замолчали.

И тишина на этот раз не была мучительной.

Она была… голой.

После камня, после его слов в коридоре, после того, как он выбрал мой голос в решении, больше нельзя было скрывать главное за обсуждением совета и гостей.

Мы оба это знали.

И оба тянули.

Потому что как только заговорим по-настоящему, откатиться уже не выйдет.

— Скажи, что ты хочешь спросить, — произнес он первым.

Я моргнула.

— Что?

— Ты все время смотришь так, будто у тебя в голове пять вопросов и один из них меня убьет.

— Вас уже пытались убить сегодня. Не все сразу.

— Эвелина.

Я сдалась.

Потому что да.

Вопрос был.

Один.

Главный.

Страшный.

— Когда вы сказали, — начала я медленно, — что не выберете долг против меня… и потом у камня… и потом в коридоре… это было потому, что я удобнее для вашей новой жизни без контура? Или потому, что…

Я осеклась.

Проклятье.

Он смотрел слишком внимательно.

Слишком прямо.

— Или потому, что? — тихо повторил он.

Я стиснула пальцы.

— Потому, что это уже давно не про контур.

Вот.

Сказано.

Почти.

Дальше отступать было уже некуда.

Он не двинулся.

Вообще.

И именно это молчание вдруг заставило меня вспыхнуть.

— Если вы сейчас начнете с вашей ужасной мужской сдержанности и скажете что-нибудь вроде “это сложно”, я вас правда ударю.

Уголок его губ дрогнул.

— Это не сложно.

Ох.

Мир опять споткнулся.

— Что?

Он сделал шаг ко мне.

Только один.

Но этого хватило, чтобы метка отозвалась глубокой, ровной волной тепла.

Не страсти даже.

Чего-то сильнее.

Того, что уже не прячется.

— Это не сложно, — повторил он. — Просто поздно стало настолько, что врать уже бессмысленно.

Сердце ударило где-то слишком высоко.

Проклятье.

Проклятье.

Проклятье.

— Тогда не врите, — прошептала я.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

И впервые за все время не спрятал ничего.

Ни долг.

Ни вину.

Ни страх.

Ни то, что уже давно стало слишком большим, чтобы называть это случайностью или меткой.

— Я выбрал тебя раньше, чем позволил себе это понять, — сказал он тихо. — Не в круге. Не у камня. Раньше. И именно поэтому так долго пытался спрятать это под тем, что мог себе объяснить.

Я не дышала.

Вообще.

Потому что все.

Потому что вот теперь уже не осталось ни одной удобной двери назад.

— И я, — продолжил он, — не знаю, что из этого получится после дома, совета, Селены, Эдриана и всего, что мы еще не разгребли. Но точно знаю, что если снова сделаю вид, будто это только долг, то стану лжецом ничем не лучше тех, кто строил весь этот кошмар.

Вот.

Именно так.

Не красиво.

Не идеально.

Не обещанием счастливого будущего.

Правдой.

Грубой. Усталой. Настоящей.

И именно поэтому она вошла в меня глубже, чем любое признание могло бы.

Я не заметила, как подошла ближе сама.

Совсем немного.

Но уже достаточно, чтобы он увидел: я не бегу.

Не защищаюсь словами.

Не кусаю первой.

Когда больше нельзя скрывать — остаются только шаги.

— А я, — сказала тихо, — боюсь этого все так же сильно.

Он кивнул.

— Я знаю.

— И все еще не уверена, где в этом выбор, а где новая клетка.

— Тоже знаю.

— И все равно стою здесь.

Он посмотрел на меня так, будто это было самой страшной и самой дорогой правдой вечера.

— Тоже знаю.

И именно после третьего “тоже знаю” я поняла, что больше не хочу ни спорить, ни прятаться за злостью.

Потому что да.

Он знает.

Я знаю.

Мы оба уже слишком много увидели, чтобы играть в недосказанность до конца.

Я подняла руку.

Коснулась его щеки.

Так же, как утром, когда видела чудовище под кожей.

Только теперь без страха.

Не потому, что он исчез.

Потому что я смотрела дальше него.

Он не двинулся.

Только закрыл глаза на короткую секунду.

И, кажется, именно это окончательно сломало остатки моей обороны.

— Какая же это плохая идея, — прошептала я.

— Да.

— Очень плохая.

— Да.

— И я все еще могу передумать.

Он открыл глаза.

— Можешь.

Ни давления.

Ни захлопывания выхода.

Ни одной лишней цепи.

И именно это решило все.

Потому что выбор, из которого тебя действительно можно отпустить, впервые в этой проклятой истории оказался моим до конца.

Я не передумала.

Не потому, что метка потянула.

Не потому, что дом сломался.

Не потому, что он спасал, выбирал или смотрел так, что рушились колкости.

А потому что это был он.

И потому что я уже слишком поздно начала врать себе.

Я шагнула ближе.

Совсем.

И в этот раз, когда поцеловала его, это уже не было ошибкой.

Глава 39. Цена желания

В этот раз поцелуй не был ошибкой.

И именно это делало его опаснее первого.

Не вспышка после боя.

Не срыв на грани смерти.

Не удар тела о тело, когда страх, боль и адреналин ломают последние заслоны.

Нет.

Сейчас между нами не было хаоса.

Была тишина.

Моя ладонь на его щеке.

Его дыхание, сбившееся только после того, как я сама сократила расстояние.

И страшная, невозможная честность того, что я сделала это не потому, что меня тянула метка, не потому что дом сводил с ума, не потому что он опять спас меня от смерти.

Я выбрала.

Сама.

И, кажется, именно это Кайден почувствовал раньше, чем ответил.

Потому что в первый миг он замер.

Как человек, который привык принимать удар, но не привык, что к нему идут добровольно.

Потом его рука легла мне на талию.

Осторожно.

Почти неуверенно — настолько, насколько такой мужчина вообще может позволить себе неуверенность.

И я вдруг поняла: да, он и правда все это время держался не только потому, что боялся за меня. Еще и потому, что боялся момента, когда я сама выберу шаг к нему. Потому что после этого назад уже не будет не только у меня.

Поцелуй стал глубже.

Теплее.

Не яростным. Не голодным. И от этого еще страшнее.

Потому что под ним было не желание одно.

Было узнавание.

Как будто после всего — алтаря, ссор, крови, круга, чудовища, камня, семейных тайн — мы наконец перестали бороться с тем, что между нами уже давно жило, и просто дали этому имя телом.

Метка отозвалась сразу.

Но иначе, чем раньше.

Не вспышкой.

Не пожаром.

Мягким, глубоким светом под кожей, как будто сам шов разрыва впервые перестал быть раной и стал… дорогой.

Проклятье.

Даже мысли рядом с ним становились невыносимо опасными.

Я почувствовала, как пальцы Кайдена чуть сильнее сжались у меня на талии.

Не грубо.

Не как удержание.

Скорее как признание того, что он уже тоже не собирается делать вид, будто это можно остановить на полуслове.

Когда он отстранился, это было медленно.

Слишком медленно.

Лоб почти коснулся моего.

Я все еще держала ладонь у его лица.

Он — меня.

И в комнате стояла та тишина, после которой либо люди говорят правду, либо делают вид, что ничего не было.

Мы оба уже знали, что второго варианта больше нет.

— Вот теперь, — сказал он тихо, — это действительно плохая идея.

Я невольно усмехнулась.

Дыхание все еще дрожало.

— Очень.

— И все еще можешь передумать.

— Не надо так говорить после того, как вы меня поцеловали в ответ.

Уголок его рта дрогнул.

— Это было не “в ответ”.

Сердце ударило так сильно, что я почти разозлилась на него за предательство.

— Вы невыносимы.

— Уже было.

Проклятье.

Вот даже сейчас.

Даже после такого поцелуя.

Даже когда у меня все внутри уже не помещалось в привычные защиты.

Он все равно умудрялся говорить так, что мне хотелось одновременно закатить глаза и поцеловать его снова.

Опасный человек.

Опасно мой человек — и вот от этой мысли меня саму почти прошибло холодом.

Нет.

Не сейчас.

Слишком рано давать этому такие слова.

Я сделала шаг назад первой.

Не убегая.

Просто чтобы снова почувствовать, что между нами есть воздух.

Кайден отпустил сразу.

И именно в этом была вся его страшная честность: он никогда не держал там, где я просила пространство.

Даже когда явно хотел обратного.

— Нам нужно остановиться, — сказала я.

Он кивнул.

Слишком быстро.

И это, как ни странно, меня кольнуло.

— Вы согласились как-то подозрительно легко.

На этот раз он усмехнулся уже заметнее.

— А ты хотела, чтобы я спорил?

— Нет.

— Тогда не провоцируй.

— Вы же понимаете, что теперь все стало еще хуже.

— Да.

— И это был не вопрос.

— Я знаю.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

— Что теперь делать с этим?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был не про поцелуй.

Про все.

Про нас.

Про дом.

Про шов разрыва.

Про то, как жить после того, как больше нельзя скрывать.

— Пока — пережить ночь, — сказал он. — Потом утро. Потом совет. Потом Селену. Потом брата. Потом все остальное.

— Какая романтика.

— Я предупреждал, что из меня плохой выбор.

— Поздно.

Слово сорвалось раньше, чем я решила, хочу ли повторять его снова.

Но он услышал.

Конечно.

И в этот раз не стал шутить.

Только смотрел слишком долго.

Слишком глубоко.

И я почти физически чувствовала, как дорого ему обходится это молчание — не сказать лишнего, не схватить, не сделать следующий шаг, который уже будет не про поцелуй, а про нечто куда более необратимое.

Цена желания.

Вот она.

Не в том, что нас могут осудить.

Не в том, что дом увидит.

Не в том, что метка может усилиться.

А в том, что желание между нами теперь слишком настоящее, чтобы жить отдельно от всего остального. Оно сразу цепляется за боль, выбор, долг, страх, вину, защиту, правду.

И каждый следующий шаг будет стоить гораздо больше, чем просто тела.

Кажется, он думал о том же.

Потому что сказал очень тихо:

— Если мы сейчас пойдем дальше, это станет не просто личным.

Я моргнула.

— А сейчас, по-вашему, это что?

— Сейчас у нас еще есть шанс остановиться до того, как это начнет влиять на решения.

Я уставилась на него.

— Вы серьезно думаете, что оно уже не влияет?

Он не ответил сразу.

И вот эта пауза все сказала за него.

Да.

Уже влияет.

Конечно.

Начиная хотя бы с того момента, как он выбирал меня у камня не как ключ, а как меня.

Начиная с круга.

Начиная, черт бы его побрал, возможно, еще до алтаря.

— Значит, поздно, — сказала я тише.

— Возможно.

— Ненавижу это ваше слово.

— Знаю.

Я подошла к столу, чтобы хоть чем-то занять руки. Провела пальцами по шкатулке Эвелины, по медальону, по краю раскрытой книги. Комната вдруг снова напомнила, где мы вообще находимся: не в уединении для красивой сцены, а в доме, который еще утром мог рухнуть, где под западным крылом сидят люди совета, где Селена наверняка уже строит новую игру, где брат Кайдена вытаскивает старые архивы, а по коридорам ходит память всех женщин, которых сюда вели как расходный материал.

— Эвелина, — сказал он.

Я не обернулась.

— Что?

— Посмотри на меня.

— Нет.

— Почему?

Я все-таки повернулась.

— Потому что если посмотрю, я снова вас поцелую, а вы только что очень убедительно объяснили, что это плохая идея.

Тишина.

Потом его голос — ниже, чем раньше:

— Это была не попытка остановить тебя.

Ох.

Проклятье.

Я медленно выдохнула.

— Я в курсе.

— Тогда почему…

— Потому что я тоже умею останавливаться не только из страха, — перебила я.

Он замолчал.

Слишком надолго для человека, у которого обычно на все готов ответ.

И я вдруг поняла: попала.

Не хуже, чем он обычно попадает в меня.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— И это все?

— Ты ждешь, что я буду спорить с твоим здравым смыслом?

— Не знаю. Возможно, немного.

Уголок его рта дрогнул.

— Опасная честность.

— Это ваше дурное влияние.

— Возможно.

— Боже, опять.

Он сделал шаг ко мне.

Только один.

Но достаточный, чтобы снова стало тяжело дышать.

— Тогда моя честность тоже будет опасной, — сказал он тихо. — Я не хочу останавливаться.

Вот и все.

Сказано.

Прямо.

Без льда.

Без долга.

Без обходных путей.

Я замерла.

Потому что да, именно это я и хотела услышать.

И именно это делало все невыносимо живым.

— Но остановлюсь, — добавил он. — Потому что завтра ты должна идти рядом со мной с ясной головой, а не с мыслью о том, что случилось между нами и что это теперь значит.

Я почти рассмеялась.

Нервно.

Горько.

— Как мило, что вы думаете, будто после этого моя голова вообще может быть ясной.

— Я стараюсь.

— Плохо выходит.

— Знаю.

Мы снова молчали.

Потом я вдруг поняла, что стою и смотрю на него уже слишком долго. И если не разорву это сейчас, то ни мой здравый смысл, ни его, ни весь этот чертов дом нас уже не остановят.

Поэтому я подошла к двери.

Открыла.

И сказала, не глядя:

— Идите спать, милорд, пока цена желания не выросла еще сильнее.

Он не двинулся сразу.

Потом за моей спиной раздалось очень тихое:

— Уже выросла.

Я прикрыла глаза.

Потому что да.

Прав.

Конечно.

— Тогда тем более, — ответила так же тихо.

Он подошел ближе. Так близко, что я почувствовала тепло, но не косновение.

Остановился.

И вместо того, чего я уже почти боялась хотеть, просто взял мою руку и коротко, едва заметно коснулся губами повязки над меткой.

Не поцелуй.

Почти клятва.

И, кажется, именно от этого у меня подогнулись колени сильнее, чем от всего остального.

Потому что в этом было больше уважения, больше выбора и больше опасности, чем в любой вспышке страсти.

Потом он отпустил мою руку.

И ушел.

Я закрыла дверь далеко не сразу.

Стояла в полумраке, чувствуя, как под повязкой тихо пульсирует шов, и понимала одну очень простую вещь:

желание между нами уже перестало быть только телом.

Оно стало силой.

А значит, и цена у него будет соответствующая.

Глава 40. Селена делает ход

Утро пришло слишком быстро.

После ночи, в которой мы не позволили себе зайти дальше, чем уже зашли, сон был похож не на отдых, а на провал в темную воду: короткий, тяжелый, с ощущением, что под поверхностью все равно продолжается жизнь, мысли, опасность и то, что я уже не умею называть только ошибкой.

Когда я открыла глаза, первым, что почувствовала, была не тревога.

Метка.

Тихая. Ровная. Живая.

Не боль. Не вспышка.

Присутствие.

Он уже не спал.

Конечно.

Я резко села в кровати и тут же выругалась себе под нос.

— Просто великолепно.

Потому что да — именно в этом и была новая форма безумия. Я еще не успела толком проснуться, а уже знала, что Кайден на ногах, зол на что-то, разговаривает с кем-то и при этом держится холоднее обычного. Все это проходило по шву разрыва так естественно, будто всегда там было.

Цена желания.

Вот она.

Теперь мы друг у друга под кожей не только в переносном смысле.

Лисса вошла через несколько минут, тихо, как всегда. Но на этот раз в ее лице было что-то странное — не просто тревога. Напряжение, смешанное с почти детским ужасом человека, который знает новости раньше хозяйки и очень не хочет быть тем, кто их принесет.

— Леди…

— Говори сразу, пока я не начала фантазировать хуже правды.

Она сглотнула.

— Леди Арден требует встречи с милордом. И… с вами.

Я медленно подняла голову.

— О, как мило. Значит, Селена проснулась и решила, что дому недостаточно проблем.

— Она сказала, что это срочно.

— Разумеется. Такие женщины никогда не приходят просто так.

Лисса замялась.

— Она еще сказала… что если вы не придете добровольно, то все равно узнаете это от других.

Вот теперь стало интересно.

Очень.

Я встала с кровати.

— Где она?

— В малой зеленой гостиной. Под охраной. Милорд уже там.

Конечно.

Метка это и передавала — его сдержанную, ледяную злость. И что-то еще. Не тревогу даже. Готовность к удару.

Я быстро оделась — темное платье, без украшений, волосы убраны просто. Сегодня не хотелось ни выглядеть красиво, ни играть в хозяйку дома, ни вообще что-либо изображать. Если Селена делает ход, то это будет не про светские кружева.

Когда я вошла в малую зеленую гостиную, напряжение в комнате можно было резать ножом.

Селена сидела в кресле у окна.

Не в бордовом, не в черном — в бледно-сером платье, которое делало ее лицо почти мраморным. Волосы убраны безупречно. Спина прямая. Но глаза… глаза выдавали ночь без сна и ту степень внутренней ярости, которую уже не спрятать даже за лучшей выучкой.

Кайден стоял у камина.

Черный, собранный, как всегда. Но я уже слишком хорошо знала, когда его спокойствие — только поверхность над очень холодной глубиной.

У двери — двое стражей и Рейнар.

Все правильно.

Селена подняла на меня взгляд.

И впервые за все время я не увидела в нем привычного холодного превосходства.

Только решимость человека, который пришел ломать.

— Леди Вальтер, — сказала она.

— Леди Арден, — отозвалась я. — Рада видеть, что вас все еще не выставили из дома.

Кайден коротко бросил:

— Сядь.

— Какая нежность.

— Эвелина.

Я все же села. Не потому, что он сказал. Потому что так мне было удобнее смотреть на Селену снизу вверх с тем спокойствием, которое раздражает красивых опасных женщин сильнее любого крика.

— Итак, — сказала я. — Что у нас сегодня? Новый яд? Новая шпилька? Или сразу письмо из ада?

Селена не улыбнулась.

Вот это было уже совсем плохо.

— Мирей работала не одна, — сказала она.

Я откинулась на спинку кресла.

— Это даже не новость, а почти традиция.

— У нее был еще один прямой контакт в доме.

Кайден заговорил раньше меня:

— Имя.

Селена медленно перевела взгляд на него.

— Сначала я хочу договор.

— Нет.

— Тогда вы можете и дальше гадать, кто именно открывал двери и носил вниз печати.

У меня внутри что-то неприятно сжалось.

Контакты в доме.

Значит, сеть все еще жива.

Разумеется.

Слишком наивно было бы думать, что одна Мирей держала все на себе.

— Какой договор? — спросила я.

Селена снова посмотрела на меня.

И в этом взгляде было что-то странное. Не враждебность. Не только она. Скорее признание, что теперь разговаривать придется уже по другим правилам.

— Меня выпускают из-под домашнего ареста. И я говорю имя.

Кайден даже не моргнул.

— Нет.

— Тогда имя узнаете позже. Возможно, после следующей попытки.

Я почувствовала, как по шву рванулось его раздражение — резкое, темное. Но он удержал его сразу.

— Ты торгуешься после того, как в твоих комнатах нашли яд, а в спальне моей жены — твою шпильку, — сказал он спокойно. — Это невыгодная позиция, Селена.

Она чуть подалась вперед.

— А вы торгуетесь с женщиной, которую годами использовали как удобный мост между Арденами и вашим домом, и теперь удивляетесь, что у меня остались свои условия.

Тишина.

Ох.

Вот это уже было не иглой.

Скальпелем.

Я посмотрела на Кайдена.

Он стоял неподвижно, но я почувствовала, как метка передала мне короткий всплеск вины. Не личной страсти. Не нашей истории. Старой. Грязной. Политической. Той, в которой Селена действительно могла быть не только игроком, но и очередным инструментом.

Проклятье.

Это не делало ее безопасной.

Но делало опасность объемнее.

— Вы хотите свободу? — спросила я у нее.

Селена посмотрела прямо.

— Я хочу выйти отсюда не как преступница, а как союзница.

Вот так.

Прямо.

Нагло.

И, как ни странно, после всего — логично.

— После всего, что уже случилось? — тихо спросил Кайден.

— Именно после этого. — Она поднялась. — Мирей мертва. Контур сорван. Совет будет врать, будто все под контролем. Ардены уже попытаются отмежеваться и одновременно сохранить право на остатки схемы. А у вас в доме сидит человек, который работал на них снизу и, возможно, все еще работает. Вам нужно имя. Мне нужно место не под замком, а за столом.

Я медленно выдохнула.

Вот и ход.

Не попытка соблазнить. Не ревность. Не шепот в спальне.

Политический удар.

Селена делает ход не как отвергнутая женщина, а как та, кто слишком долго стояла у края и наконец увидела шанс остаться значимой.

И это было куда опаснее.

— Вы слишком много хотите, — сказала я.

Она перевела взгляд на меня.

— А вы слишком быстро думаете, что уже выиграли.

О, нет.

Я улыбнулась.

Медленно.

— Ошибаетесь. Я как раз прекрасно понимаю, что в этом доме никто не выигрывает быстро. Но и вы не в той позиции, чтобы диктовать все условия.

В ее глазах мелькнуло что-то темное.

— Тогда спросите милорда, готов ли он рискнуть еще одной ночью с предателем в стенах.

Кайден очень тихо сказал:

— Имя.

Она выдержала паузу.

Потом произнесла:

— Леди Агнес.

Мир не остановился.

Наоборот.

Слишком быстро продолжил вращаться у меня в голове, но уже не по тем осям.

Что?

Нет.

Нет.

Я резко встала.

— Ложь.

Селена даже не вздрогнула.

— Хотела бы.

— Вы совсем отчаялись.

— Напротив. Впервые говорю без желания вам понравиться.

Кайден не шелохнулся.

Вообще.

Это было хуже всего.

Потому что если бы он сразу отверг — было бы проще.

Но он молчал.

И я поняла: да, мысль уже попала.

Слишком хорошо.

Слишком в подходящую трещину.

— Объясните, — сказала я.

Селена скрестила руки на груди.

— Мирей не могла столько лет двигаться в доме без крыши сверху. Кто-то должен был прикрывать исчезновение следов, задерживать нужные вещи, направлять молчание нужных женщин и делать так, чтобы правда всплывала ровно вовремя, но не раньше.

— Это не доказательство.

— Нет. Это логика.

— У вас вся жизнь построена на удобной логике.

Она впервые чуть повысила голос:

— А у вас — на безумной вере в тех, кто говорит красиво и вовремя!

Тишина.

Я замерла.

Потому что удар опять пришелся туда, куда не хотелось.

Агнес.

Женская сеть.

Правда о матери.

Точная выдержка.

Слишком своевременные признания.

Проклятье.

Нет.

Не так просто.

— Даже если это правда частично, — сказал Кайден, — почему ты говоришь это сейчас?

Селена посмотрела на него долгим взглядом.

И вот тут в ее лице проступило что-то совсем не светское.

Обида? Нет.

Хуже.

Усталость женщины, которая слишком долго билась лбом о один и тот же холодный камень.

— Потому что впервые за много лет я вижу, что вы готовы слушать не только тех, кому хотите верить, — сказала она тихо. — И потому что если вы снова ошибетесь с женщиной, которая стоит слишком близко к вашей правде, на этот раз это может стоить вам не только дома.

У меня внутри вспыхнула злость.

— Не надо говорить со мной так, будто вы предупреждаете из доброты.

— А я и не предупреждаю из доброты.

— Тогда из чего?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

И сказала:

— Из права не дать еще одной дуре умереть ради мужчины, который слишком поздно перестает быть только долгом.

Тишина ударила в меня почти физически.

Кайден резко произнес:

— Хватит.

Но поздно.

Слишком поздно.

Потому что я услышала в ее словах не только яд.

Еще и правду.

Не обо мне, нет.

О ней самой.

О том, как долго она жила рядом с этой машиной и в какой момент поняла, что сама тоже уже почти стала очередной женщиной, которую используют для удержания чьей-то мужской судьбы.

Это не делало нас союзницами.

Не делало ее безопасной.

Но делало картину еще сложнее.

— Если Агнес действительно связана с этим, — сказала я медленно, — почему вы не сказали раньше?

Селена усмехнулась без радости.

— А вы бы поверили? Тогда, когда вы еще смотрели на нее как на единственную взрослую женщину в этом доме, которая не желает вам смерти?

Я открыла рот.

И закрыла.

Потому что да.

Не поверила бы.

Кайден шагнул от камина.

— Что у тебя есть кроме логики?

— Небольшая тетрадь Мирей. Половина записей сожжена. Но есть страницы, где она обозначает контакт в доме буквой “А”. И еще — описание женщины, которая “любит чистые перчатки и старые правила, но умеет ждать, пока мужчины разрушат себя сами”.

Проклятье.

Это звучало слишком похоже.

Слишком.

— Где тетрадь? — спросил он.

— У меня.

— Отдай.

Селена покачала головой.

— Сначала — слово.

— Какое?

— Что вы не запираете меня снова после того, как я отдам ее вам.

Я посмотрела на Кайдена.

Он молчал.

Считал.

Проверял.

И я уже знала: решение не будет простым.

Потому что теперь удар шел не только в дом, в сеть и в старые схемы.

В то малое, что у нас вообще успело выстроиться как доверие.

Агнес.

Женщина, которая говорила правду о матери.

Женщина, которая ждала, пока он найдет книгу не один.

Женщина, которая, возможно, все это время действительно играла глубже, чем мы понимали.

Может ли это быть правдой?

Да.

Может ли это быть еще одним ходом Селены, чтобы вбить клин именно туда, где у нас наконец появилась опора?

Тоже да.

И именно потому было страшно.

Потому что теперь любой шаг мог разбить не только план.

Нас.

Я посмотрела на Кайдена.

— Не решайте один, — сказала тихо.

Он сразу перевел на меня взгляд.

Вот.

Именно это мы уже обещали друг другу.

Не один.

Он кивнул едва заметно.

Потом сказал Селене:

— Ты отдаешь тетрадь сейчас. До этого — никакого слова.

Она улыбнулась тонко.

— И снова старый Кайден.

— Нет, — сказала я прежде, чем он продолжил. — Не старый. Новый бы не пришел сюда без меня.

Селена посмотрела на нас обоих.

Очень внимательно.

И в ее лице впервые появилась не язвительность и не расчет.

Осознание.

Того, что она опоздала не просто как почти-невеста или союзница дома.

Как женщина, которая слишком долго думала, что у нее еще есть время дождаться, пока он посмотрит иначе.

Нет.

Времени уже не было.

И, кажется, именно это ранило ее сильнее всего.

— Прекрасно, — сказала она тихо. — Тогда я принесу тетрадь и вы посмотрите сами, насколько новый он на самом деле.

Глава 41. Дом, который не прощает

Селена ушла за тетрадью под охраной двух стражей.

Дверь за ней закрылась негромко, но в комнате после этого стало еще тише.

Не легче.

Тише.

Я стояла у кресла, не садясь, и смотрела на пустое место, где только что была она. В голове уже слишком быстро складывались варианты, и все были плохими.

Если тетрадь настоящая — Агнес могла оказаться не просто хранительницей женской сети, а чем-то куда опаснее.

Если тетрадь поддельная — Селена била ровно туда, где у нас после ночи появилась первая настоящая опора.

В любом случае ход был сильный.

Очень.

И именно это бесило больше всего.

Кайден не двигался.

Стоял у камина так, будто в комнате снова появился невидимый круг, и он уже мысленно расставлял нас по углам.

— Вы же не верите ей сразу, — сказала я.

Он перевел на меня взгляд.

— Нет.

— Но и не отмахиваетесь.

— Нет.

Честно.

Конечно.

— Потрясающе. Я прямо скучала по вашим ответам длиной в половину удара сердца.

Уголок его рта не дрогнул.

Слишком напряжен.

Слишком собран.

И через метку я чувствовала это почти как собственный пульс: он уже проверяет все, что знал об Агнес. Каждую паузу, каждый взгляд, каждую старую фразу. Не потому что готов поверить Селене. Потому что слишком хорошо знает цену одного упущенного “нет”.

— Что вас смущает сильнее? — спросила я тише. — То, что это может быть ложь, или то, что может оказаться правдой?

Он помолчал.

Потом сказал:

— То, что и то и другое может быть частично верным.

Я закрыла глаза на секунду.

Да.

Вот именно.

Потому что Агнес вполне могла быть в сети сопротивления — и одновременно прикрывать то, что сама считала меньшим злом. Мирей могла пользоваться ее молчанием, не будучи полностью “ее человеком”. Селена могла говорить правду не из чистоты намерений, а потому что именно сейчас ей выгодно расколоть нас с той женщиной, к которой мы только что пошли за ответами.

В этом доме вообще не осталось простых прямых линий.

— Если Агнес действительно что-то знала и недоговаривала, — сказала я, — это еще не значит, что она работала на Мирей.

— Знаю.

— А если работала не напрямую?

— Знаю.

— А если…

— Эвелина.

— Что?

Он сделал вдох.

— Я уже думаю об этом.

Я уставилась на него.

— Удивительно. И как же я, по-вашему, могу это заметить, если вы выглядите как каменная статуя перед приговором?

На этот раз уголок его рта все-таки дрогнул.

Очень слабо.

— Это комплимент моей выдержке?

— Это угроза вашей шее.

Он кивнул, будто принял к сведению.

Проклятье.

Даже сейчас.

Даже на таком нерве.

Стук в дверь спас нас от нового витка.

Рейнар открыл сам.

Селена вошла первой.

В руках у нее действительно была небольшая темная тетрадь. Не красивая, не богато оформленная — обычная, почти служебная. Кожа на обложке потерта. Край чуть подгорел. Одна из завязок оборвана.

Она держала ее не как выигрышный козырь.

Как вещь, которую слишком долго боялась трогать сама.

Интересно.

Очень.

— Вот, — сказала она.

Кайден не взял сразу.

— Где нашла?

— В тайнике под ложным дном дорожного сундука Мирей. После ее смерти мои люди… — она осеклась, — один из слуг, которому я еще могла верить, успел проверить ее комнаты раньше вашей стражи.

— Ваши люди все еще гуляют по дому? — холодно спросила я.

Селена перевела на меня взгляд.

— Уже нет. После того, как Илия воткнула себе иглу в горло, я перестала питать иллюзии, что хоть кто-то здесь принадлежит мне по-настоящему.

Это было сказано без обычной колкости.

Просто устало.

И это делало ее на секунду опаснее.

Потому что уставшие красивые женщины иногда идут на ходы куда страшнее, чем гордые.

Кайден протянул руку.

Селена отдала тетрадь.

Без торга.

Без паузы.

И вот это меня насторожило сильнее всего.

Он раскрыл ее прямо там, у камина. Я подошла ближе, почти вплотную. Не думала о том, как естественно это получилось. Просто хотела видеть сразу.

Почерк внутри был неровный, быстрый, местами явно маскированный под что-то более грубое. Некоторые страницы действительно были вырваны или обожжены. Но на оставшихся хватало пометок, дат и коротких строк.

Эдриан вошел как раз на середине первой страницы.

— Я что-то пропустил?

— Пока только новую форму головной боли, — сказала я.

Он встал у моего плеча и быстро понял по лицам, что все серьезнее.

Кайден перевернул страницу.

Там были короткие записи:

“А. сказала ждать до свадьбы”

“А. считает, что девочка слаба, но полезна”

“А. не верит в удержание, только в правильную потерю”

“если младший снова привяжется, А. даст дойти до конца”

У меня по спине прошел холод.

Потому что это не было прямым именем.

Но было слишком похоже.

Слишком.

Эдриан тихо сказал:

— Черт.

Селена молчала.

Не торжествовала.

Не улыбалась.

Только наблюдала.

И я не могла понять, что в этом наблюдении больше — злой надежды или почти болезненной необходимости наконец выложить то, что сама боялась носить в руках.

Кайден перевернул еще страницу.

Там была запись длиннее:

“А. говорит, что дом не прощает тех, кто выбирает не ту любовь. Если младший станет как старший, придется забрать у него женщину раньше, чем он начнет ломать схему под нее”

Комната застыла.

У меня в ушах зашумело.

Дом не прощает.

Вот откуда.

Вот не метафора.

Не просто ощущение.

Это было сказано прямо.

И если “А.” — действительно Агнес…

Я медленно подняла голову.

Кайден смотрел на строчку так, будто она могла сейчас загореться у него в руках.

Через метку я чувствовала не только злость.

Предательство.

Не как удар ножом.

Хуже.

Как если бы человек, который хранил правду о матери, одновременно все эти годы был готов повторить схему еще раз, если это удержит дом в нужной форме.

— Это может быть подделка, — сказала я, и собственный голос прозвучал слишком резко в тишине.

Селена сразу ответила:

— Может.

Я повернулась к ней.

— Так спокойно?

— А вы хотели, чтобы я визжала “вот, видите”? Нет. — Она чуть скривилась. — Я не уверена, что хочу, чтобы это оказалось правдой. Но слишком долго знала достаточно, чтобы не отмахнуться.

Вот оно.

Опять эта страшная зона между ложью и правдой.

Кайден поднял взгляд на нее.

— Почему сейчас?

Селена выдержала паузу.

Потом ответила:

— Потому что, если в доме осталась женщина, для которой “правильная потеря” важнее живых людей, я не хочу и дальше стоять рядом с ней вслепую. Даже если она презирает меня достаточно, чтобы считать это взаимным.

Честно.

И от этого только хуже.

Эдриан взял тетрадь у брата, быстро просмотрел еще несколько страниц.

— Здесь не только про нее, — сказал он. — Есть пометки про “советника в сером”, про склад печатей, про “ночь пожара”… и да, “А.” повторяется чаще всего.

— Это ничего не доказывает, — сказала я.

— Нет, — отозвался Кайден. — Но требует вопроса.

Вот тут я резко повернулась к нему.

— Вы не пойдете к ней один.

Он даже не удивился.

— Не собирался.

— И не пойдете сразу с обвинением.

— Я не идиот.

— Я иногда сомневаюсь.

На этот раз Эдриан коротко фыркнул. Селена — тоже, едва заметно. Даже Рейнар у двери как будто стал еще тише, чтобы не выдать ничего лишнего.

Проклятье.

Если мы дошли до момента, когда я почти в одной фразе сдерживаю Кайдена от лобового удара, а Селена это признает без спора, значит дом действительно треснул глубже, чем я думала.

— Что вы хотите сделать? — спросила я.

Кайден перевел взгляд обратно на тетрадь.

— Проверить, где именно она была этой ночью и вчера до пожара. Проверить ее доступ к нижним архивам, к комнатам Мирей и к служебным ключам. И поговорить.

— “Поговорить” в вашем исполнении — это часто звучит как приговор.

— А в твоем — как драка словами. Но обычно работает.

Я прищурилась.

— Это была похвала?

— Нет. Наблюдение.

— Лжец.

Селена вдруг заговорила:

— Если вы идете к ней, я пойду тоже.

Все трое посмотрели на нее.

— Нет, — сказал Кайден.

— Да.

— Нет.

— Да. — Она встала. — Если это правда хотя бы наполовину, то я хочу видеть ее лицо, когда она поймет, что больше не одна знает, как правильно использовать женщин для ваших семейных трагедий.

Вот это уже было не про политику.

Лично.

Очень.

И больно.

Я смотрела на нее и впервые за все время по-настоящему поняла: Селена не просто ревновала меня или цеплялась за старый союз. Она тоже в какой-то момент увидела, что в этом доме женщину всегда проще сделать функцией, чем человеком. И пыталась играть с этим как могла — через гордость, красоту, контроль, острые слова. Плохо. Опасно. Иногда гадко.

Но, возможно, это тоже была форма выживания.

— Я пойду, — сказала я.

Кайден сразу повернул голову.

— Конечно.

— Это не обсуждается.

— Ты обожаешь повторять мои фразы.

— У меня хороший учитель.

Эдриан закрыл тетрадь.

— Тогда идем все. И, ради богов, без красивых одиночных решений. На сегодня лимит исчерпан.

Я коротко кивнула.

Кайден еще секунду смотрел на меня, потом на Селену, потом на тетрадь.

И снова я поймала это ощущение через метку: не то чтобы он не доверял мне участвовать. Наоборот. Он уже слишком привык считать мой голос обязательным. Просто ему по-прежнему трудно пускать меня туда, где может стать по-настоящему грязно.

И это я тоже уже видела слишком ясно.

— Хорошо, — сказал он.

Вот так просто.

И от этого снова стало чуть теснее в груди.

Потому что да — он учится не решать один.

А я, кажется, начинаю привыкать, что он действительно это делает.

Дом не прощает.

Эта фраза билась в голове все время, пока мы шли по коридору к комнатам Агнес.

Если тетрадь права, то леди Агнес может оказаться не просто хранительницей страшной истины, а человеком, который слишком давно решил: дом должен выстоять любой ценой. Даже если для этого придется “правильно” потерять кого-то из нас.

И тогда это меняло все.

Абсолютно все.

Я шла между Кайденом и Селеной — вот уж ситуация, которую еще неделю назад я бы сочла признаком окончательного безумия, — и чувствовала, как сам дом будто сжимается вокруг.

Тихие коридоры.

Слуги, моментально исчезающие из поля зрения.

Тяжелый воздух.

Старые стены.

Дом, который не прощает.

Не тех, кто выбирает не ту любовь.

Не тех, кто хочет сломать схему.

И, возможно, не тех, кто все-таки выжил там, где должен был умереть.

У дверей Агнес мы остановились.

Рейнар первым шагнул вперед и постучал.

Слишком ровно.

Слишком вежливо.

Как человек, который сам уже понимает: сейчас эта дверь может открыться в совсем другую версию дома.

Изнутри донесся спокойный голос:

— Войдите.

Кайден взял тетрадь в руку.

И я вдруг очень ясно поняла:

сейчас либо рухнет еще одна правда, либо мы впервые увидим, насколько глубоко этот дом действительно умеет лгать даже тем, кто считает себя его противоядием.

Глава 42. Та, кто знала все

Дверь открылась без скрипа.

Как будто и комната, и сама Агнес уже знали, что мы придем именно так — не вдвоем, не вежливым визитом, а почти делегацией после новой трещины в доме.

Она стояла у письменного стола.

Все так же безупречно собранная. Темно-синее платье. Волосы убраны. Лицо спокойное. Только взгляд, скользнувший по нам всем сразу — по Кайдену, по мне, по Эдриану, по Селене, по Рейнару у двери, — был слишком быстрым для настоящего равнодушия.

Она сразу поняла: мы пришли не за еще одной правдой. Мы пришли проверять ее.

— Как многолюдно, — сказала Агнес. — Я должна польститься или насторожиться?

— Второе, — отрезал Кайден.

Он вошел первым. Я — за ним. Селена осталась слева у камина, Эдриан — у двери, чуть в стороне, как человек, который не собирается вмешиваться первым, но и выйти никому не даст. Рейнар закрыл за нами дверь.

Воздух в комнате сразу стал тяжелым.

Кайден положил тетрадь на стол.

Не швырнул.

Не бросил.

Именно положил — слишком аккуратно для пустой формальности. Как вещественное доказательство, которое еще не объявили таковым вслух.

Агнес опустила взгляд на обложку.

И я увидела.

Да.

Всего миг.

Но достаточно.

Узнала.

Она знала эту вещь.

— Откуда? — спросила она.

— Сначала ты, — сказал Кайден.

Тон был ровный.

Почти ледяной.

Тот самый, которым он говорит уже не как племянник или милорд, а как человек, который слишком долго терпел и теперь не намерен давать ни шага в сторону.

Агнес медленно подняла глаза.

— Вы не в том положении, чтобы входить сюда с допросом.

— Ошибаетесь, — сказала я. — Именно в этом положении мы и пришли.

Ее взгляд перешел на меня.

Не мягко. Не жестко.

Оценивающе.

— Значит, нашли еще кое-что.

— Нашли достаточно, чтобы понять: вы знали больше, чем сказали.

Селена шагнула ближе к камину.

— А может, и делали больше.

Агнес повернула голову к ней.

И вот тогда впервые в ее лице мелькнуло что-то похожее на настоящее раздражение.

— Ваше присутствие здесь особенно утомительно.

Селена тонко улыбнулась.

— Зато впервые искренне.

Кайден раскрыл тетрадь на отмеченной странице и повернул к Агнес.

— “А. считает, что правильная потеря удержит младшего в схеме”.

Он говорил негромко.

— “Если младший снова привяжется, А. даст дойти до конца”.

Еще тише.

— “Дом не прощает тех, кто выбирает не ту любовь”.

Тишина после этих строк была хуже крика.

Агнес смотрела на страницу несколько секунд.

Не читала — смотрела.

Как на старую рану, которую кто-то вдруг положил на стол.

Потом подняла взгляд.

— Вы пришли спросить, я ли это “А.”?

— Нет, — сказал Кайден. — Я пришел посмотреть, как ты солжешь.

Ох.

Удар был точным.

И очень холодным.

Я почувствовала через метку: ему трудно держать этот голос. Не потому, что сомневается. Потому что слишком не хочет услышать ответ.

Агнес выдержала его взгляд.

— Тогда смотрите внимательно, — сказала она. — Я не солгу. Но и не позволю вам превратить полуправду мертвой женщины в суд без смысла.

Селена усмехнулась без радости.

— Конечно. Как всегда.

— Вы помолчите, — впервые резко сказала Агнес. — Вас в этой комнате слишком долго готовили как красивую запасную деталь, чтобы вы теперь рассказывали мне о цене использования.

Селена побледнела.

По-настоящему.

И стиснула губы так сильно, что я почти физически увидела, как в ней поднимается ответная ярость.

Но не успела.

Кайден уже сказал:

— Отвечай. Ты была “А.”?

Агнес молчала.

Один удар сердца.

Второй.

Третий.

— Да, — сказала она наконец.

Никто не пошевелился.

Я почувствовала, как холод проходит по позвоночнику медленно, как вода.

Да.

Не подделка.

Не ошибка в букве.

Не удобная двусмысленность.

Да.

— В каком смысле? — спросила я.

Потому что да, даже сейчас этого “да” было недостаточно. Оно могло значить все — от “я знала о Мирей” до “я лично вела вас всех на убой”.

Агнес посмотрела на меня.

И, кажется, именно мне решила ответить первой.

— В том смысле, что Мирей писала обо мне. Не в том, который вам, вероятно, хочется услышать.

— Как удобно.

— Нет. Как есть.

Эдриан тихо сказал:

— Начни лучше с начала. И без ваших любимых дозировок.

Она перевела взгляд на него.

— Ты очень похож на мать, когда пытаешься злиться холодно.

Он дернулся, будто его ударили.

Я даже не успела это осмыслить, как Кайден снова перебил:

— Не уходи в сторону.

— Я и не ухожу. — Агнес выпрямилась чуть сильнее. — Да, Мирей писала обо мне. Да, я знала, что она действует в доме дольше, чем следовало. Да, я позволяла части ее следов оставаться.

У меня перехватило дыхание.

Селена рассмеялась один раз — коротко и зло.

— Вот и все.

— Нет, — отрезала Агнес. — Это не “все”. Потому что, если бы я начала вычищать Мирей открыто раньше, совет просто привел бы другую. Менее заметную. Более удобную. И с меньшим количеством ошибок. Я держала Мирей там, где могла видеть.

— Какая благородная форма соучастия, — сказала я.

Ее взгляд стал жестче.

— Да. Именно так это и выглядело со стороны. И я знала цену.

— Эвелина умерла этой ценой, — тихо сказал Кайден.

Вот тут Агнес впервые за все время опустила глаза.

Не надолго.

Но я увидела.

— Да, — сказала она. — И это моя вина тоже.

Комната стала ледяной.

Потому что признание прозвучало слишком спокойно.

Не оправдание.

Не плач.

Просто факт.

Слишком страшный, чтобы помещаться в человеческий голос.

— Вы знали, что ее убьют? — спросила я.

Агнес медленно вдохнула.

— Я знала, что Мирей подводит ее к той точке, где девочка либо сломается полностью, либо станет опасной для схемы. Я надеялась, что успею вывести ее из дома раньше.

— Но не успели.

— Нет.

Селена шагнула вперед.

— И потому решили не рисковать второй раз? Подождать, пока новая жена окажется менее мягкой и более полезной?

Агнес посмотрела на нее без всякого тепла.

— Нет. Я увидела в новой жене шанс, которого у Эвелины не было.

— Какая честь, — процедила я.

— Не честь. Риск.

— Вы красиво называете людей ставками.

— Я живу в доме, где людей поколениями называли функциями. Красивые слова тут давно кончились.

Вот это было правдой.

Грязной. Жесткой. Безжалостной.

И именно потому — трудной для ненависти в чистом виде.

Проклятье.

Она действительно могла не быть прямой союзницей Мирей.

И при этом быть ужасающе готовой терпеть ее рядом как контролируемое зло ради шанса в будущем.

Это делало Агнес не предательницей из дешевого романа.

Хуже.

Человеком, который слишком давно умеет считать смерть допустимым риском, если на кону — слом системы.

— А “правильная потеря”? — спросил Кайден. Голос был слишком ровным. — Это тоже твои слова?

Агнес молчала дольше, чем раньше.

Потом ответила:

— Да.

Снова тишина.

Я почувствовала, как у Кайдена внутри что-то резко и темно ударило в стену.

Через метку — почти больно.

Потому что вот это уже было личным.

Не про дом вообще.

Про него.

Про меня.

Про то, что могло случиться.

— Объясни, — сказал он.

На этот раз в одном слове было больше угрозы, чем в иных приказах.

Агнес выдержала.

— Это не значило “убейте женщину, чтобы удержать мужчину”, — сказала она. — Это значило: если дом снова попытается сделать из женщины жертву для вас двоих, один из вас должен быть готов потерять дом, а не ее.

Я моргнула.

Что?

Кажется, не только я.

Эдриан выпрямился.

Селена резко нахмурилась.

Даже Кайден на секунду словно сбился.

Агнес продолжила:

— Мирей всегда говорила “правильная потеря”, имея в виду женщину. Я — дом. Контур. Кровь. Все, на чем вас держали. Я не раз пыталась донести это до вашей матери. Потом — через Эвелину, но слишком поздно. Потом — через намеки тебе. Но ты слишком долго верил, что можно спасти и женщину, и дом одновременно.

Ох.

Вот теперь в комнате действительно качнулся пол.

Потому что если это правда…

Тогда все последние слова в тетради читались иначе.

Не как план моей смерти.

А как расчет на то, что он однажды должен будет выбрать потерять дом, чтобы не потерять женщину.

И именно к этому мы, черт возьми, и пришли.

К камню.

К разрыву.

К тому, что дом уже треснул.

Я перевела взгляд на Кайдена.

Он тоже это понял.

Сразу.

И именно потому лицо стало еще жестче.

Потому что, если Агнес говорит правду, она все это время подталкивала его к тому, чтобы однажды сделать именно тот выбор, который он так долго считал невозможным.

— Вы играли в чудовищно долгую игру, — сказала я тихо.

— Да, — ответила она без колебаний.

— И считали, что имеете на это право.

— Нет. Я считала, что у меня нет права не играть.

Вот это и было ядром Агнес.

Не мягкость.

Не невиновность.

Не “я делала как лучше” в милой форме.

Жестокая, ясная убежденность, что без грязных решений грязные системы не умирают.

И, хуже всего, часть меня это понимала.

Часть — ненавидела.

Часть — уважала.

Отвратительное сочетание.

— Почему тогда не сказали прямо? — спросила я. — Почему не пришли и не сказали: “сожгите этот дом и уходите”?

Агнес посмотрела на меня почти устало.

— Потому что люди, выросшие в клетке, редко бегут, если им просто показать открытую дверь. Сначала они должны разучиться считать прутья домом.

Тишина.

Снова.

Потому что это тоже было слишком похоже на правду.

Кайден подошел к столу.

Очень медленно.

Взял тетрадь. Закрыл.

Потом спросил:

— Ты знала про Мирей в ночь смерти Эвелины?

Это был главный вопрос.

Я поняла сразу.

И все поняли.

Потому что именно от ответа на него зависело, останется ли Агнес страшной союзницей — или станет чем-то, что уже нельзя будет оставить в доме.

Агнес посмотрела прямо ему в глаза.

И ответила не сразу.

Секунда.

Другая.

Третья.

— Нет, — сказала она. — Я знала, что Мирей ускоряет, но в ту ночь ошиблась в сроке. Я пришла поздно.

Я всматривалась в ее лицо.

И ненавидела то, что не могла с уверенностью назвать это ложью.

Потому что да — там была боль.

Очень хорошо спрятанная.

Очень старая.

Но настоящая.

— Если вы сейчас врете, — сказал Кайден тихо, — я уничтожу все, что от вас осталось в этом доме.

Она чуть склонила голову.

— Знаю.

— И вы все еще здесь.

— Да.

— Почему?

И вот тут, впервые за весь разговор, у Агнес в голосе прорезалось что-то почти человеческое.

Не мягкость.

Скорее усталость, дошедшая до костей.

— Потому что кто-то должен был дожить, чтобы сказать вам обоим правду в лицо, — сказала она. — И потому что я слишком много лет смотрела, как этот дом ест женщин и делает из мужчин орудия. Я не прошу прощения. Но и не уйду так, будто ничего не стоила цена.

Я медленно выдохнула.

Дом, который не прощает.

Да.

Но, возможно, и не отпускает тех, кто слишком долго был его частью.

Селена нарушила тишину неожиданно тихим голосом:

— Значит, вы тоже ждали, пока он выберет не дом.

Агнес повернула к ней голову.

— Да.

Селена усмехнулась.

Горько.

Почти болезненно.

— Какая ирония. Столько лет вокруг него, и в итоге этот выбор делает не та женщина.

Вот.

Наконец.

Правда и про нее тоже.

Никто не ответил.

Потому что и так ясно.

И потому что боль от этого ответа была не только ее.

Я посмотрела на Кайдена.

Он стоял неподвижно, но уже без прежней пустоты. Что-то в нем после этой беседы стало яснее. Не легче. Яснее.

Словно ложь о матери выбила фундамент, а теперь хотя бы некоторые линии начали вставать на свое место.

— Что теперь? — спросила я.

Он перевел взгляд на меня.

И именно в этот момент я поняла: да, теперь решать будем уже не по старым правилам.

— Теперь, — сказал он, — никто из вас не действует в одиночку. Ни Агнес. Ни Селена. Ни Эдриан. Ни ты.

— Как великодушно, — пробормотала я.

— Это не великодушие. Это единственное, что осталось от порядка.

Справедливо.

Очень по-Вальтерски.

Но уже не так, как раньше.

Потому что это был не приказ из недоверия.

Скорее новая схема выживания после того, как старая рухнула.

Агнес кивнула.

— Разумно.

Селена закатила глаза, но промолчала.

Эдриан лишь коротко фыркнул.

А я вдруг почувствовала, как во мне поднимается совсем другая усталость.

Не после камня.

После правды.

Потому что выяснилось: та, кто знала все, действительно знала почти все.

Но даже она не была ни чистым спасением, ни чистым врагом.

В этом доме, похоже, вообще не осталось никого, кого можно было бы упростить до одной роли.

Кроме, возможно, мертвых.

И даже в этом я уже не была уверена.

Глава 43. Ночь без масок

После разговора с Агнес дом будто окончательно перестал притворяться.

Нет, стены все так же стояли ровно. Слуги все так же двигались тихо. В столовой подавали ужин, в коридорах горели лампы, а стража несла службу так, будто порядок еще существует и его можно пощупать руками.

Но маска слетела.

С дома.

С людей.

С нас.

Агнес знала почти все и не была ни спасительницей, ни врагом в простом смысле. Селена оказалась не только ревнивой хищницей, но и женщиной, которую тоже годами держали на краю как красивую запасную деталь. Эдриан вернулся не как сбежавший брат, а как единственный, кто когда-то понял раньше остальных. И Кайден…

С Кайденом вообще уже нельзя было делать вид, будто все держится только на долге.

После камня, после его слов, после того, как он выбрал меня вслух не красивой клятвой, а в той страшной, практической форме, которая у него и была настоящей, между нами осталось слишком мало пространства для масок.

Наверное, именно поэтому вечером я не пошла к себе сразу.

Ноги сами привели меня в старую библиотеку под западным крылом. Ту самую, где пахло не роскошью, а пылью, архивами и усталостью. Там было тихо. Безопасно в той степени, в какой вообще что-то могло быть безопасным в доме Вальтер.

Я нашла кресло у высокого стеллажа и просто села.

Без книги.

Без письма.

Без дела.

С медальоном в кармане и гулом мыслей, который уже невозможно было разобрать на отдельные нити.

Ночь без масок.

Пожалуй, именно так это и ощущалось.

Потому что после дня правды про Агнес, про мать, про отца, про “правильную потерю” и про то, что Селена делает ход уже не как женщина из прошлого, а как игрок за место в новой расстановке, сил на притворство просто не осталось.

Я сидела в полумраке, и в какой-то момент метка отозвалась мягко, почти осторожно.

Он.

Не боль.

Не тревога.

Поиск.

Как будто Кайден не знал точно, где я, но уже шел по дому, чувствуя ту же самую тихую нить.

Я не шевельнулась.

Не спряталась.

Не ушла.

Наверное, это уже тоже было ответом.

Через минуту шаги действительно остановились у входа в библиотеку.

Он невошел сразу.

Замер на пороге, будто давал мне право выгнать его прежде, чем что-то начнется.

Невыносимый человек.

И именно это в нем сейчас било сильнее всего.

— Я уже начинаю думать, что вы специально научились стучать даже без стука, — сказала я, не поднимая глаз.

Он вошел.

Медленно.

Сегодня без камзола. Темная рубашка, расстегнутая у горла. Лицо уставшее, но уже не пустое, как после слов про мать. Скорее… очищенное до боли. Как металл, который слишком долго держали в огне.

— Ты не у себя, — сказал он.

— Как наблюдательно.

— Я искал.

— Я заметила.

Он остановился у соседнего кресла.

Не сел.

Смотрел на меня сверху вниз несколько секунд.

Потом все же опустился.

И именно это — не стоять надо мной, не давить присутствием, а сесть рядом на одном уровне — почему-то пробило сильнее, чем должно было.

— Как вы? — спросила я раньше, чем успела решить, хочу ли задавать этот вопрос первой.

Уголок его рта дрогнул.

— Плохо.

Честно.

Опять честно.

— Уже лучше, — пробормотала я.

— Это был твой вопрос или оценка?

— И то и другое.

Он чуть склонил голову.

— Тогда плохо, но не так, как утром.

Я кивнула.

Потому что чувствовала то же самое через шов разрыва. Его боль все еще была с ним. Но уже без того страшного пустого провала, который появился, когда Агнес сказала правду про отца.

Теперь там было другое.

Гнев.

Чистый.

Направленный.

И под ним — усталое понимание, что жизнь придется перестраивать по новой, без старого столба, к которому он был прикован с юности.

— А вы? — спросил он.

Я усмехнулась без радости.

— Хотите длинную версию или честную?

— Честную.

— Тоже плохо.

Он кивнул, будто именно этого и ожидал.

Тишина растянулась мягко.

Не колючая, как раньше.

Не опасно-искристая.

Просто тишина двух людей, у которых уже слишком много произошло за слишком короткий срок, чтобы постоянно забивать воздух словами.

Потом он вдруг сказал:

— Она права.

Я перевела взгляд на него.

— Кто?

— Агнес.

Конечно.

О ком же еще.

— Какая именно ее часть? Там сегодня был богатый выбор.

Он не усмехнулся.

Слишком серьезен был для этого.

— Про любовь и долг.

Сердце дернулось резко и глупо.

Потому что да — конечно, именно к этому он тоже вернулся мыслями. Как и я. Как и любой нормальный человек после такого разговора.

— И? — спросила я тихо.

Он посмотрел прямо перед собой, не на меня.

Наверное, так говорить было легче.

— Я слишком долго считал, что если выбираю долг, то это делает меня сильнее. Чище. Надежнее. Что все остальное — риск.

— И теперь?

Пауза.

— Теперь вижу, как удобно на этом строить клетки.

У меня сжалось горло.

Потому что это было не просто умно сказано. Это было до крови верно.

Не только про его дом.

Про очень многое.

Про людей, которых легче держать, если они стыдятся собственного живого выбора.

— А если любовь тоже клетка? — спросила я почти шепотом.

Он повернулся ко мне.

Наконец.

И вот это уже было трудно выдержать.

Потому что в его взгляде не осталось ничего закрытого.

— Тогда она должна хотя бы быть выбранной, — сказал он тихо. — А не навязанной как долг.

Проклятье.

Вот именно поэтому рядом с ним становилось все хуже и все лучше одновременно.

Потому что он не говорил красиво ради красоты.

Он брал самую жесткую суть и называл ее прямо.

Я опустила взгляд на свои руки.

Пальцы были сцеплены слишком крепко. Я расслабила их сознательно.

— И вы думаете, у нас есть шанс на “выбранную”, — сказала я, — после всего, с чего это началось?

Он не ответил сразу.

И я уже ждала какого-нибудь честного, но мучительного “не знаю”.

Но он сказал другое.

— Шанс есть только после того, как все остальное оказалось недостаточно сильным, чтобы нас остановить.

Я закрыла глаза на секунду.

Потому что да.

Да.

Алтарь не остановил.

Ненависть не остановила.

Контур не остановил.

Страх не остановил.

Правда про чудовище не остановила.

Камень не остановил.

Что тогда вообще могло?

— Это ужасный аргумент, — выдохнула я.

— Знаю.

— И очень убедительный.

— Тоже знаю.

Я не выдержала и все-таки посмотрела на него.

— Вы сегодня возмутительно осведомлены.

— Тяжелый день.

— У вас каждый день тяжелый.

— Но не каждый заканчивается тем, что ты сидишь здесь и задаешь мне такие вопросы.

Вот.

И снова.

Все то же движение к правде, от которого уже невозможно отвернуться без потери лица даже перед самой собой.

Я встала первой.

Не потому, что хотела уйти.

Потому что сидеть дальше напротив него и говорить так тихо становилось уже слишком опасно для здравого смысла.

Подошла к высокому окну. За стеклом двор лежал в ночи. Темный, влажный, после недавнего дыма. Дом будто прислушивался к себе изнутри. Как раненый зверь, который уже знает: смертельного удара не будет, но жить придется с новым шрамом.

— Я все еще злюсь на вас, — сказала, глядя в темноту.

— Знаю.

— На алтарь. На ложь. На то, как вы решали за меня. На то, как чуть не умерли сегодня у камня. На то, как вообще умеете превращать любой разговор в невыносимую честность.

— Последнее особенно страшно.

Я фыркнула.

Невольно.

— Не перебивайте.

— Молчу.

— И я все еще не простила половину из этого.

— Понимаю.

— И не хочу, чтобы вы думали, будто один поцелуй и несколько правильных слов все это отменяют.

На этот раз он ответил уже серьезно:

— Не думаю.

Я повернулась.

Он стоял теперь в нескольких шагах, уже не в кресле.

Тоже встал.

Тоже подошел ближе, пока я смотрела в окно.

Конечно.

— Тогда почему вы выглядите так, будто знаете что-то, чего не знаю я? — спросила я.

Он остановился напротив.

— Потому что знаю одно.

— Что?

Пауза.

Потом:

— Что, несмотря на все это, ты здесь.

Удар.

Точный.

Снова.

Потому что да.

Я здесь.

Не ушла.

Не отвернулась.

Не заперла дверь.

Не вычеркнула его после правды о чудовище, о доме, о прошлом, о матери, об отце.

Я все еще здесь.

И это, пожалуй, было главным фактом нашей ночи.

Ночь без масок.

Да.

Потому что главное уже не спрятать ни за долг, ни за обиды, ни за прошлое.

— Вы тоже, — сказала я тихо.

Он чуть наклонил голову.

— Что?

— Вы тоже все еще здесь. После того как можно было снова уйти в свою ледяную крепость, спрятаться за совет, приказать мне отдыхать и сделать вид, что мы поговорим когда-нибудь потом.

Уголок его рта дрогнул.

— Я подумывал.

— Верю.

— Но не смог.

Воздух между нами опять стал плотнее.

Только теперь уже не от невысказанного.

От слишком сказанного.

Я вдруг поймала себя на том, что смотрю на его руки. На шрам у запястья. На линию плеч. На лицо, уже знакомое мне и с маской, и без. На то, как в нем смешались сила, усталость, вина и эта невозможная для такого человека осторожность рядом со мной.

Цена желания.

Да.

Но, возможно, не только его.

Моя тоже.

Потому что каждое движение к нему требовало отказаться от привычной защиты — злиться первой, шутить раньше, кусать до того, как станет страшно.

И в этом была своя бездна.

— Кайден, — сказала я.

Он ответил сразу:

— Да?

Я подошла на шаг ближе.

Совсем немного.

Но уже без попытки скрыть, что это именно шаг к нему, а не случайность пространства.

— Я не хочу сегодня говорить “любовь”, — призналась честно. — Не потому что не понимаю, к чему все идет. А потому что это слово в этом доме слишком долго было либо ловушкой, либо оправданием для чужих жертв. Я хочу сначала увидеть, что мы умеем быть живыми без его красивого прикрытия.

Он смотрел так внимательно, что стало трудно дышать.

Потом кивнул.

— Хорошо.

Вот и все.

Без обиды.

Без давления.

Без “ты боишься”.

Просто принял.

И, возможно, именно это окончательно разоружило.

Потому что он не требовал назвать то, что между нами уже было.

Не загонял в рамку.

Оставлял мне право прийти к слову самой — если вообще когда-нибудь.

— Но, — продолжила я, и он не перебил, — это не значит, что я не чувствую.

На этот раз он все же прикрыл глаза на секунду.

Очень коротко.

Но я увидела, как тяжело ему далась даже эта пауза.

— Я знаю, — сказал он тихо.

— И это не значит, что вы мне безразличны.

Он открыл глаза.

Темные. Тихие. Совсем без защиты.

— Я знаю.

— И это не значит, что если вы снова полезете под удар вместо того, чтобы подумать, я не задушу вас собственными руками.

Вот тут уголок его рта все-таки дрогнул.

— Это я тоже знаю.

Проклятье.

Я все-таки усмехнулась.

Коротко.

И именно в этот момент, кажется, что-то окончательно легло на место.

Не потому что мы все решили.

Наоборот.

Потому что впервые не пытались решить слишком быстро.

Ночь без масок оказалась не про громкие признания.

Про то, что двое могут стоять друг напротив друга в полной правде, не требуя немедленно назвать все по имени.

И, наверное, это было даже ценнее.

— Идите ко мне, — сказал он вдруг.

Я моргнула.

— Что?

— Не в смысле… — Он осекся, и это было почти комично на фоне того, каким несгибаемым он обычно выглядел. — Сюда. Ближе. Ты дрожишь.

Проклятье.

Я действительно дрожала.

Не от страха.

От усталости, нервов, слишком долгого напряжения и того, насколько много всего сегодня наконец сдвинулось.

Я подошла.

Медленно.

Он протянул руку — не хватая, не притягивая силой. Просто предлагая.

Я вложила пальцы в его ладонь.

И он притянул меня к себе.

Не как мужчина, который требует продолжения.

Не как хозяин дома.

Не как долг.

Как человек, который и сам едва держится, но все равно хочет, чтобы мы оба хоть минуту постояли не на войне.

Я уперлась лбом ему в грудь.

Закрыла глаза.

И впервые за все это время позволила себе просто стоять.

Без роли.

Без спора.

Без необходимости быть сильной в каждую секунду.

Его ладонь легла мне на спину.

Медленно.

Тепло.

И метка отозвалась не огнем, не вспышкой, не болью — тихим, глубоким спокойствием, которого я не знала с самого первого дня в этом мире.

Вот и вся магия, подумала я вдруг.

Не круги. Не кровь. Не камни.

Вот это.

Когда рядом с одним человеком шов внутри вдруг перестает рваться.

Мы стояли так долго.

И никто не торопил момент.

Потом я чуть отстранилась, чтобы вдохнуть.

Посмотрела на него снизу вверх.

И очень тихо сказала:

— Только не привыкайте, что я умею быть такой мирной.

Уголок его рта дрогнул.

— Поздно.

— Невыносимый.

— Уже было.

Да.

Уже было.

И, кажется, будет еще долго.

Глава 44. Утро, когда все меняется

Я проснулась раньше рассвета.

Не потому, что выспалась.

Потому что тело уже не умело спать глубоко в доме Вальтер, даже если ночь впервые за долгое время закончилась не криком, не кровью и не новой тайной, а тихим теплом чужих рук и редким, почти невозможным ощущением покоя.

Несколько секунд я лежала неподвижно, глядя в темный потолок.

Потом поняла, что именно меня разбудило.

Метка.

Не тревога.

Не боль.

Не резкий всплеск, как раньше.

Что-то иное.

Легкое движение, словно по шву разрыва прошел первый утренний свет. И вместе с ним — его состояние. Не сон. Не бодрствующая ярость. Скорее тот редкий миг, когда человек уже открыл глаза, но еще не успел надеть на лицо привычную броню.

Я закрыла глаза снова.

Проклятье.

Теперь даже утро у нас общее не до конца словами.

Утро, когда все меняется.

Пожалуй, именно так.

Потому что вчера ночью, в библиотеке, у окна, без красивых слов и без попытки назвать невозможное привычным словом “любовь”, мы все-таки сделали нечто куда страшнее признания.

Перестали прятаться.

Не до конца.

Не идеально.

Но достаточно, чтобы сегодня проснуться уже не теми людьми, что спускались к первичному камню.

Я села в кровати и только тогда поняла, что в комнате светлее, чем должно быть до прихода Лиссы. Рассвет шел медленно, серый, прохладный. На столике рядом с кроватью лежал медальон. Я взяла его в руку просто чтобы почувствовать что-то устойчивое.

Металл был теплым.

Как будто и он тоже успел стать частью новой реальности.

Через несколько минут постучала Лисса.

Сегодня вошла осторожнее обычного, но не испуганно. Скорее как человек, который знает: дом еще стоит, но уже не тот, и хозяйка тоже изменилась, а значит, привычные движения надо подбирать заново.

— Доброе утро, леди.

— Посмотрим.

Она принесла простое светлое платье — не торжественное, не траурное. Не знаю, выбрала ли она его сама или кто-то подсказал. Но это почему-то показалось верным. После ночи без масок прятаться в одном только черном уже не хотелось.

— В доме тихо, — сказала Лисса, застегивая пуговицы на рукаве.

— Значит, все ждут следующего удара.

Она помедлила.

— Или думают, что он уже был.

Я встретилась с ней глазами в зеркале.

Умная девочка.

Очень.

— Что говорят? — спросила я.

— Что пожар не случайный. Что советники хотят уехать. Что леди Арден не спала всю ночь. И… что милорд с утра уже в малом кабинете, но никого к себе не подпускает.

Разумеется.

Старый инстинкт. После того как все внутреннее сдвинулось, первая реакция — закрыть дверь и попробовать снова стать человеком, который управляет хаосом один.

Вот только теперь я уже знала: это ненадолго.

И, возможно, он сам тоже.

— Еще что? — спросила я.

Лисса чуть замялась.

— Что вы… вернулись другой.

Я медленно подняла взгляд.

— И какой же?

Она смутилась.

— Не слабее. Просто… как будто теперь вы не чужая здесь.

Вот это ударило неожиданно сильно.

Потому что я слишком хорошо помнила, как ненавидела саму мысль стать частью этого дома.

А теперь впервые услышала что-то другое.

Не “вы смирились”.

Не “вы привыкли”.

Не “вы стали одной из них”.

Вы не чужая.

Ужасно опасная фраза.

И чертовски точная.

Когда я вышла из комнаты, дом действительно был другим.

То есть, конечно, физически — тем же. Те же коридоры, те же темные панели, те же высокие окна с северным светом, та же стража в нишах.

Но люди смотрели иначе.

Не как на новую леди. Не как на красивую проблему. Не как на жертву, которую скоро снова сметет чужой порядок.

Слишком многое они уже видели.

Слишком многое разошлось по шепотам.

Я шла по галерее, и слуги опускали глаза не просто из почтения. В их взглядах было узнавание. Почти такое, какое бывает после пожара или болезни: человек вернулся из места, откуда обычно не возвращаются, и теперь остальные уже не знают, как с ним говорить по-старому.

У малого кабинета меня ждал Рейнар.

И, разумеется, выглядел так, будто стоял здесь с самого рассвета и успел за это время пережить, проверить и пересчитать весь дом.

— Леди.

— Только не говорите, что он никого не принимает.

— Именно это и собирался сказать.

— Прекрасно. Тогда подвиньтесь.

Он не шелохнулся.

— Он велел…

— Мне уже интересно, в какой момент вы сами устанете произносить эти слова без внутреннего страдания.

Уголок его рта дернулся.

Едва заметно.

— Раньше, чем вы думаете.

— Отлично. Значит, тренировку продолжим позже. А сейчас откройте.

Он посмотрел на меня внимательно.

Очень.

Как будто решал, что страшнее — нарушить приказ Кайдена или встать поперек меня сейчас, когда весь дом уже почти понял, что между нами все давно вышло за пределы формального брака.

— Вы ведь все равно войдете, — сказал он наконец.

— Вот видите. Мы начинаем понимать друг друга.

Он отступил.

Я постучала.

Не из вежливости.

Из принципа.

Изнутри не ответили.

Я открыла дверь сама.

Кайден стоял у окна.

Спиной ко мне. Черная рубашка, темные брюки, без камзола. На столе — раскрытые бумаги, карты нижнего уровня, письма с печатями совета, чашка давно остывшего кофе. Свет утреннего окна делал его фигуру еще жестче.

Он обернулся сразу.

И я по тому, как изменился взгляд, поняла: он почувствовал меня через метку раньше, чем услышал шаги.

— Я сказал, чтобы меня не…

Он осекся.

Конечно.

— Да, — сказала я, закрывая за собой дверь. — Меня тоже очень трогает, как вы с утра снова решили стать несчастным островом автономии.

— Это не остров автономии.

— Нет? Тогда как называется мужчина, который после всего произошедшего с утра запирается один среди бумаг и делает вид, что это нормальное решение?

Он смотрел молча.

И, как назло, в этом молчании не было раздражения.

Только короткая, почти усталая тень… облегчения.

Проклятье.

— Доброе утро, — сказал он наконец.

— Поздновато.

— Ты уже злишься.

— Я проснулась — и сразу да.

На этот раз уголок его рта все-таки дрогнул.

Очень слабо.

Но я увидела.

Значит, да. Утро уже изменилось.

Я подошла к столу. Посмотрела на бумаги.

— Что это?

— Совет требует официальной версии. Ардены требуют выдать Селену под их защиту. Старший советник намекает, что после смерти Мирей им нужно проверить архивы дома как “нейтральная сторона”.

Я коротко, зло рассмеялась.

— Нейтральная сторона? У вас тут потрясающее чувство юмора в политике.

— У них — да.

— И что вы ответили?

— Ничего.

— Это мудро или злобно?

— И то и другое.

Я обошла стол и встала напротив него.

Слишком близко к окну. Слишком близко к нему. Слишком близко ко всему, что теперь нельзя было развидеть.

— Почему вы правда сидите тут один? — спросила уже тише.

Он не ответил сразу.

И именно это сказало больше половины ответа.

Потому что если бы было только про совет, письма и Арденов — он бы уже говорил сухо, быстро, по делу.

Но здесь было что-то еще.

Личное.

Тяжелое.

Утреннее.

То, что человек пытается уложить в себя до того, как смотреть в глаза тому, кто вчера ночью снял с него последнюю маску.

— Потому что, — сказал он наконец, — не был уверен, как смотреть на тебя сегодня.

У меня внутри что-то дрогнуло слишком сильно.

Я не ожидала.

Вот честно — не ожидала именно такого.

От кого угодно, но не от него.

— И к какому выводу пришли? — спросила я, изо всех сил сохраняя ровный голос.

Он посмотрел прямо на меня.

И я увидела: да, ночь что-то изменила и в нем сильнее, чем мы оба, кажется, были готовы признать.

— Что вчера ничего не сломало, — сказал он тихо. — Но сделало обратный путь окончательно ложью.

Вот и все.

Вот чем было это утро.

Не нежностью.

Не легкостью.

Не “теперь мы счастливы”.

Правдой о том, что после ночи без масок прежний способ существовать уже не годится.

Я подошла ближе еще на шаг.

Неосознанно.

Или, может быть, уже слишком осознанно.

— Тогда перестаньте сидеть здесь так, будто вам нужно отдельно пережить факт, что я не испарилась после вчерашнего.

Он чуть опустил голову.

— Это было бы проще.

— Знаю. Но скучнее.

Он почти усмехнулся.

Почти.

— И опаснее для дома.

— О, простите. Я опять забываю о вашем трагическом долге перед архитектурой.

Вот тут он все же тихо выдохнул — почти смешок.

Я почувствовала, как по шву проходит эта волна, и впервые за все утро напряжение в груди чуть отпустило.

Потому что да.

Он все еще он.

Не растворился в тяжелой откровенности, не стал другим человеком за ночь.

Просто перестал лгать там, где раньше жил одной только выдержкой.

— Что будем делать? — спросила я.

— Сначала — с советом.

— Скучно.

— Потом — с Селеной.

— Уже лучше.

— Потом — с Агнес.

— О, вот это совсем хорошо. Особенно после вчерашнего.

Он посерьезнел.

— Я не знаю, насколько можно ей доверять дальше.

— Я тоже.

— Но и выбросить ее из схемы сейчас значит оставить слишком много пустых мест.

— Значит, держим ближе и проверяем чаще.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Именно это я и думал.

— Не хвастайтесь. Иногда даже вы приходите к очевидному.

— Ты сегодня особенно любезна.

— Это влияние светлого платья.

Тишина снова стала мягче.

И вот тут я поняла, насколько многое правда поменялось за одно утро.

Раньше после такого между нами стоял бы хотя бы один обязательный барьер — злость, ревность, неловкость, страх, долг. Что угодно.

Сейчас — нет.

Не потому, что их не осталось.

Потому что мы оба уже знали: ни один из них больше не сильнее того, что между нами уже признано.

Именно поэтому следующее, что я сказала, прозвучало почти спокойно:

— Вчера ночью я не сказала главное.

Он напрягся.

Едва заметно.

Но я почувствовала сразу.

— Что именно?

Я выдержала паузу.

Потому что, как ни странно, теперь уже не хотела бросать слова как оружие. Хотела — как правду. Даже если короткую.

— Что я не жалею не только о круге, — сказала тихо.

Мир на секунду замер.

Потом я увидела, как в его лице что-то дрогнуло. Не внешне почти. Но достаточно, чтобы сердце у меня снова предательски ударило сильнее.

— Эвелина…

— Нет. Не надо сейчас разворачивать это в длинный разговор. У нас и правда совет, Ардены, Агнес, ваш брат и целый дом, который, возможно, решил на нас обидеться.

— Дом точно обиделся.

— Вот. Я и говорю.

Он сделал шаг ко мне.

Один.

И этого хватило, чтобы воздух снова стал густым.

— Тогда зачем сказала? — спросил он.

Я честно ответила:

— Чтобы вы не сидели здесь с лицом человека, который думает, что, возможно, все понял не так.

Он смотрел долго.

Очень.

И от этого мне вдруг стало совсем жарко, несмотря на прохладное утро и открытое окно.

— Я не понял не так, — сказал он наконец.

Проклятье.

Ну конечно.

Я кивнула.

Потому что не доверяла голосу.

Он подошел еще ближе.

Не касаясь.

Но уже в том расстоянии, где тело помнит все лучше головы.

— И ты? — спросил тихо.

Вот тут уже пришлось поднимать взгляд.

Прямо на него.

— Нет, — ответила я так же тихо. — Я тоже.

Вот.

Сказано.

Утро, когда все меняется.

Да.

Потому что после этого ответа уже невозможно было оставить вчерашнюю ночь только в библиотеке, как случайный обрывок слабости.

Нет.

Теперь это стало частью дня. И частью следующих решений.

Он поднял руку.

Медленно.

Так, будто оставлял мне еще одну секунду на отказ.

Я не отказала.

И когда его пальцы коснулись моей щеки, это не было ни жестом милорда, ни жестом спасителя, ни даже прямым продолжением ночи.

Это было просто слишком бережно для человека, которого я когда-то назвала чудовищем.

И именно поэтому почти выбило из меня воздух.

— Какая же это все еще плохая идея, — прошептала я.

— Да, — ответил он.

— И все меняет.

— Да.

— И вы, кажется, вообще не собираетесь притворяться, что это случайность.

— Нет.

Проклятье.

На этот раз я не отступила.

Но и дальше не пошла.

Потому что шагов между нами и так уже было сделано достаточно, чтобы утро стало другим.

А дальше… дальше был дом, который не прощает. Совет. Политика. Селена. Агнес. Эдриан. Все, что требовало не только чувствовать, но и думать.

Я накрыла его руку своей.

Коротко.

— Потом, — сказала тихо.

Он понял.

Сразу.

— Да.

Вот так.

Не отказ.

Не бегство.

Просто отсрочка до того времени, когда мир не будет падать на голову с каждой стороны.

Он убрал руку первым.

И именно это снова сделало все почти невыносимым — его способность не давить там, где я прошу время.

Потому что это оставляло мне не страх, а выбор.

А выбор, как я уже слишком хорошо знала, — самая страшная сила в этом доме.

Стук в дверь прозвучал резко и очень вовремя.

Мы оба отступили.

Как люди, которые слишком давно живут в опасности, чтобы не уметь мгновенно возвращать лицо.

Снаружи был Рейнар.

— Милорд. Советник Эльмар настаивает на встрече сейчас. Леди Арден требует присутствовать. И… леди Агнес уже в малой гостиной.

Конечно.

Утро, когда все меняется, не могло подарить даже четверть часа без новой партии.

Кайден взял со стола бумаги.

Я выпрямилась.

Он посмотрел на меня один последний раз — коротко, но достаточно, чтобы я поняла: да, это утро и правда уже все изменило.

— Идем, — сказал он.

— Куда ж я денусь, — ответила я.

И мы вышли вместе — туда, где дом уже собирался проверить, что именно способно пережить, когда больше нельзя скрывать почти ничего.

Глава 45. Последний выбор

Малая гостиная встретила нас тем особенным воздухом, который бывает только перед открытым столкновением.

Не светским.

Не семейным.

Политическим — и оттого еще более ядовитым.

За длинным низким столом уже сидел советник Эльмар: сухой, седой, с лицом человека, который всю жизнь учился говорить о крови как о бухгалтерии. Рядом — еще двое мужчин из совета, оба с тем выражением осторожной надменности, которое особенно раздражает после ночи под землей. Селена стояла у окна, бледная и безупречно прямая. Агнес сидела отдельно, чуть в тени, как будто сама решила: в этой сцене ее роль — не центр, а нож под столом. Эдриан опирался плечом о стену у двери. Рейнар остался за спиной.

Когда мы с Кайденом вошли вместе, разговоры стихли мгновенно.

Я почувствовала это почти кожей.

Не только потому, что все ждали нас.

Потому что все увидели: да, после последних суток что-то изменилось. Возможно, они не могли назвать это точно. Но слишком многое в пространстве между нами уже не поддавалось прежней трактовке.

Эльмар поднялся первым.

— Милорд Вальтер. Леди.

— Советник, — холодно ответил Кайден.

Мы сели не по разные стороны.

Рядом.

И, кажется, именно это стало первым ходом до того, как вообще прозвучало хоть слово по делу.

Эльмар заметил.

Селена — тоже.

Агнес — тем более.

— Полагаю, — сказал советник, складывая руки перед собой, — этой ночью в доме произошли события, требующие официального разъяснения.

— Полагаю, — отозвался Кайден, — вы слишком быстро решили, что имеете право требовать его.

Тон был идеален.

Ровный.

Холодный.

Опасный.

Тот самый, от которого любой обычный человек уже начал бы оправдываться.

Но Эльмар обычным не был.

Он слегка склонил голову.

— Когда речь идет о древних соглашениях, праве совета и безопасности других домов, мы, боюсь, имеем не только право, но и обязанность.

Я почти усмехнулась.

Безопасность других домов.

Как красиво.

Как мерзко.

— В таком случае, — сказала я прежде, чем Кайден ответил, — вам, наверное, особенно интересно будет узнать, что одна из ваших “безопасных” нитей в этом доме мертва.

Советник перевел на меня взгляд.

— Вы говорите о Мирей?

— Значит, имя вам уже известно, — вставил Эдриан из тени.

Хорошо.

Очень хорошо.

Эльмар не моргнул.

— После происшествий такого рода имена становятся известны быстро.

— Как удобно, — сказал Кайден. — Почти так же удобно, как совет всегда узнает нужное раньше, чем признает это вслух.

Тишина.

Эльмар улыбнулся бы, если бы умел.

Но он не умел.

Только стал еще суше.

— Вы обвиняете совет в соучастии?

— Пока я констатирую, что вы слишком уверенно сидите в доме, где только что сорвали контур, будто ожидали худшего, — ответил Кайден.

Вот.

Прямо.

Слишком прямо для удобной дипломатии.

И именно поэтому я увидела, как один из мужчин справа от Эльмара нервно двинул пальцами по подлокотнику.

Попали.

Не в сердце, но в нерв.

— Контур, как я понимаю, разрушен не полностью, — сказал Эльмар, игнорируя удар. — Иначе дом уже стоял бы пустым.

Я почувствовала, как рядом со мной Кайден напрягся.

Очень слабо.

Но метка не пропустила.

Потому что вот он — главный вопрос утра.

Что именно осталось после ночи.

Что они знают.

И насколько далеко готовы пойти, чтобы вернуть себе право на это место.

— Дом стоит, — сказал Кайден. — Этого достаточно для совета.

— Не думаю.

— Тогда начните думать лучше.

На секунду мне даже захотелось ему поаплодировать.

Но, к сожалению, мы были не в театре.

Эльмар перевел взгляд на меня.

— И вы разделяете эту… позицию, леди?

О, нет.

Это был не просто вопрос.

Попытка.

Проверка.

Можно ли разделить нас прямо за столом. Можно ли вытащить меня отдельно. Можно ли снова поставить жену-ключ не рядом, а напротив.

Слишком поздно.

— Я разделяю только одну позицию, — сказала я спокойно. — Этот дом больше не будет кормить чужие древние аппетиты. А все, кто до сих пор думают о нем как о полезной схеме, могут начать привыкать к разочарованию.

Селена очень тихо выдохнула.

Почти смешок.

Агнес — не шевельнулась.

Эльмар слегка прищурился.

— Смелые слова для женщины, вошедшей в дом столь… необычным образом.

— Удивительно, как часто мужчины используют обтекаемые фразы, когда хотят сказать “нам не нравится, что вы выжили”.

Эдриан хмыкнул уже в открытую.

Даже один из стражей у двери кашлянул, пряча что-то вроде смеха.

Советнику это не понравилось.

Очень.

— Мы здесь не для словесных упражнений.

— Очень жаль, — сказала я. — Пока вы в них проигрываете.

Кайден не посмотрел на меня.

Но я почувствовала через шов короткую, темную волну одобрения.

Проклятье.

Даже это уже стало слишком знакомым.

Эльмар медленно повернулся к нему.

— Тогда перейдем к сути. Совет требует доступа к нижним архивам и месту разрыва. Немедленно.

Нет.

В комнате это прозвучало не вслух.

Но я почувствовала сразу, как одновременно напряглись Кайден, Эдриан и Агнес.

И, как ни странно, даже Селена.

Все поняли.

Это и есть их настоящий ход.

Не просто “проверить”.

Зайти вниз, увидеть остатки камня, схватить все, что еще можно использовать, и вернуть контроль хотя бы над руинами.

— Нет, — сказал Кайден.

Просто.

Спокойно.

Окончательно.

Эльмар не удивился.

Будто ожидал.

— Тогда совет будет вынужден…

— Нет, — повторил он. — Не потому, что вы вынуждены. А потому, что не получите.

— Это больше не ваше личное дело.

— Ошибаетесь. — На этот раз голос Кайдена стал холоднее. — Это всегда было моим делом. Разница только в том, что раньше я слишком долго позволял вам думать иначе.

Вот это было уже не просто отказом.

Заявлением войны в красивой форме.

Я увидела, как второй советник справа от Эльмара побледнел.

Потому что да — если Кайден Вальтер сейчас действительно отрезает совет от дома, это не конфликт из одной комнаты.

Это конец старой схемы власти.

Эльмар чуть подался вперед.

— Милорд, вы не можете разорвать древние обязательства в одиночку.

— Уже нет, — сказала я раньше, чем он продолжил.

Все повернулись ко мне.

Я выдержала паузу ровно столько, чтобы это прозвучало не как эмоция, а как решение.

— Он больше ничего не делает один.

Вот и все.

Это были слова не для совета даже.

Для всех в комнате.

Для Агнес.

Для Селены.

Для Эдриана.

Для самого дома.

И для него.

Метка ответила мгновенно — глубоким, ровным жаром, от которого мне самой едва не стало трудно дышать.

Кайден очень медленно повернул голову ко мне.

И в этот момент я поняла: да, это был правильный ход.

Потому что последний выбор больше нельзя было делать в молчании.

Эльмар чуть приподнял бровь.

— Вот как.

Селена улыбнулась тонко.

Почти невесело.

Агнес впервые за весь разговор позволила себе крошечную тень удовлетворения.

Эдриан скрестил руки на груди и сказал:

— Привыкайте, советник. Это новая проблема.

Эльмар перевел взгляд между нами с тем выражением, какое бывает у старых систем, когда они впервые замечают, что главная угроза — не заговор, не магия, не мятеж.

А союз, которого они не заложили в расчеты.

Вот чего они всегда боялись.

Не любви как красивого слова.

Выбора друг друга против схемы.

Дом, который не прощает, строился ровно на том, чтобы этого не случалось.

А теперь это сидело перед ними за одним столом.

— Это не меняет юридической стороны дела, — сказал Эльмар.

— Нет, — ответил Кайден. — Это меняет вашу уверенность, что вы все еще диктуете условия.

В комнате снова стало очень тихо.

Потому что он был прав.

И все это поняли.

Эльмар выдержал паузу. Потом сказал:

— Если вы отказываете совету в доступе, значит, мы должны считать, что дом Вальтер вышел из соглашения.

Ох.

Вот он.

Последний выбор.

Не про чувства даже.

Про политику. Про кровь. Про дом. Про имя.

Выйти из соглашения — значит лишиться старой защиты, старого порядка, старой легитимности. Открыто стать мишенью для тех, кто веками держал эту схему.

И в то же время — это и есть единственный настоящий разрыв.

Я посмотрела на Кайдена.

И уже знала: он ответит.

Но прежде чем он успел, Эдриан оттолкнулся от стены.

— Да, — сказал он.

Все обернулись к нему.

— Что? — холодно спросил Эльмар.

Эдриан шагнул ближе к столу.

Старший сын. Сбежавший наследник. Живая трещина в старом порядке. И сейчас в его лице было что-то такое, чего раньше не хватало — не только злость на дом. Право стоять здесь снова.

— Вы слышали, — сказал он. — Дом Вальтер выходит из вашего соглашения. Если вам нужен второй голос крови рода — вот он. Если вам нужен тот, кого вы когда-то сделали удобным призраком, — вот он. И я подтверждаю то же.

У меня по коже пошли мурашки.

Потому что это было больше, чем заявление.

Это было возвращение.

Не в дом как клетку.

В дом как право сказать “нет”.

Кайден посмотрел на брата.

Через метку я почувствовала короткий, почти оглушающий всплеск.

Не гнева.

Не боли.

Чего-то куда глубже.

Признания.

Того самого, которого между ними не было годами.

— Этого недостаточно, — сказал Эльмар. Но уже менее уверенно.

Агнес заговорила впервые после начала этой части разговора:

— Если вам нужна третья подпись памяти дома, вы ее тоже получите.

Эльмар резко повернулся к ней.

— Вы не имеете…

— Имею, — сказала она тихо. — Больше, чем вы привыкли думать. Я была свидетелем двух поколений этой сделки. И если сегодня встанет вопрос, остается ли дом Вальтер частью старой схемы, мой голос тоже будет “нет”.

Селена медленно выпрямилась.

И после короткой паузы добавила:

— Дом Арден не был спрошен, но я тоже скажу это в своем письме. Чтобы там, наверху, никто не делал вид, будто не понимает, что игра изменилась.

Я перевела на нее взгляд.

Вот это да.

Не ожидала.

Совсем.

Она встретила мои глаза спокойно.

Без нежности.

Без мира.

Просто как человек, который сделал свой ход и теперь стоит в нем до конца.

— Не благодарите, — сказала сухо.

— И не собиралась.

— Вот и хорошо.

Эльмар оглядел комнату.

И впервые я увидела, как старый, опытный, сухой человек по-настоящему понимает: да, сейчас он не просто проигрывает спор.

При нем треснула сама сцена, на которой он привык играть.

Последний выбор уже сделан.

И не им.

Не советом.

Не короной.

Людьми, которых десятилетиями пытались держать в правильных ролях.

— Вы пожалеете об этом, — сказал он наконец.

Кайден встал.

Медленно.

Спокойно.

И в этот момент в нем было все, за что его боялись — но уже без старой лжи под этим страхом.

— Возможно, — сказал он. — Но не так, как вы рассчитывали.

Вот и все.

Эльмар понял, что больше не получит здесь ни доступа, ни уступок, ни трещины между нами.

Он поднялся.

Другие двое — за ним.

— Тогда мы уезжаем к полудню.

— К вечеру, — отрезал Кайден. — После того, как каждый из вас оставит письменное подтверждение, что совет не имеет прямого доступа к нижним уровням дома без согласия рода Вальтер.

Эльмар холодно усмехнулся.

— Вы торгуетесь в момент бунта?

— Я навожу порядок в момент, когда вы его потеряли.

Советник хотел ответить.

Но, кажется, впервые за долгое время не нашел достаточно сильного слова.

Он просто развернулся и вышел.

Остальные — следом.

Когда дверь закрылась, в комнате повисла не тишина даже.

Пустота после большого движения.

Как будто сам дом на секунду прислушался к сказанному.

Потом очень тихо выдохнул.

Кайден не сел.

Не расслабился.

Но я видела: да, важное только что произошло. Даже если настоящие последствия придут позже.

Эдриан провел рукой по лицу.

— Ну что ж. Похоже, я официально вернулся неудачно.

Агнес сухо сказала:

— Учитывая обстоятельства, это еще мягкая формулировка.

Селена повернулась к окну.

— Значит, теперь за нами придут уже без красивых бумажек.

— Да, — сказал Кайден.

Вот так.

Спокойно.

Просто “да”.

Потому что все уже знали.

Последний выбор не бывает безопасным.

Но он все равно был сделан.

Я медленно поднялась тоже.

И вдруг поняла, что после всего сказанного в комнате осталось еще одно решение.

Не политическое.

Не про дом.

Про нас.

Потому что да — теперь уже все видели. Совет. Агнес. Эдриан. Селена. Рейнар. Возможно, уже и половина слуг.

Вопрос больше не в том, знают ли.

Вопрос в том, что мы сами с этим сделаем.

Кайден посмотрел на меня.

Через шов разрыва я почувствовала то же, что и вчера, но теперь яснее: он больше не станет отступать туда, где все можно назвать долгом.

И я, кажется, тоже.

— Что дальше? — спросила я тихо.

Он ответил не сразу.

Сначала посмотрел на остальных в комнате.

На брата.

На Агнес.

На Селену.

На дверь, за которой только что вышел совет.

А потом снова на меня.

— Дальше, — сказал он, — мы учимся жить с тем, что выбрали.

Вот это и было правдой.

Страшной.

Честной.

Окончательной.

Последний выбор сделан.

Теперь остается только выдержать его цену.

Эпилог. После нас

Первое утро без схемы было слишком тихим.

Не счастливым.

Не легким.

Не тем, о котором пишут в глупых историях как о начале новой жизни с золотым светом на шторах и ощущением, что все дурное осталось позади.

Нет.

Это было утро после пожара, который наконец догорел в нужном месте, но оставил после себя дым, пепел и необходимость разбирать завалы уже своими руками.

Дом Вальтер стоял.

Старые стены не рухнули. Башни не треснули. Галереи не провалились в подземелье. Слуги носили воду, открывали окна, меняли свечи, тихо шептались на лестницах и все еще смотрели на меня так, будто не до конца понимали, человек я или часть самой перемены, которая прошла через дом.

Совет уехал к вечеру.

Сухой, злой, лишенный права говорить с высоты привычной уверенности. Эльмар не прощался со мной лично. С Кайденом — тоже. Просто оставил нужные бумаги, подпись и ту холодную угрозу в глазах, которую мужчины его рода всегда считали лучшей формой памяти о себе.

Пусть помнит.

Арденам ушло письмо.

Не от совета.

Не от Селены под диктовку.

От самой Селены — короткое, точное и достаточно острое, чтобы там, наверху, поняли: старую игру уже не собрать обратно теми же руками.

Она уехала на следующий день.

Не изгнанной.

Не союзницей.

Чем-то средним, что в нашем мире, наверное, и было самым честным. Перед тем как сесть в карету, она подошла ко мне одна. Без красивых речей. Без привычной ядовитой улыбки.

— Выжили, — сказала она.

— Как видите.

— Ненавижу женщин, которым это удается в местах, где не удалось другим.

Я посмотрела на нее прямо.

— А я — женщин, которые думают, что если их не выбрали, значит, они проиграли.

На секунду в ее лице вспыхнуло что-то резкое.

Потом исчезло.

— Возможно, вы не так глупы, как я надеялась.

— А вы не так свободны, как хотели казаться.

Это было правдой.

Обе это знали.

И именно поэтому на прощание она сказала совсем не то, чего я ожидала:

— Следите, чтобы он не превратил новый порядок в новую клетку из лучших побуждений.

Я почти усмехнулась.

— Не беспокойтесь. Это у меня уже в привычке.

Тогда она впервые улыбнулась по-настоящему.

Коротко.

Горько.

И уехала.

Эдриан остался.

Не как сбежавший сын и не как возвращенный наследник.

Как брат, который наконец перестал быть призраком в этом доме. С Кайденом они не стали вдруг близкими, не заговорили ночами о боли детства и не простили друг другу все сразу. Нет. Они все еще спорили жестко. Все еще смотрели иногда так, будто каждый держит в памяти слишком многое. Но теперь их молчание уже не было разломом. Скорее мостом, который еще не достроили, но по нему уже можно было пройти, если осторожно.

Агнес осталась тоже.

Вот это, пожалуй, удивило бы меня сильнее всего в начале истории.

Но нет.

Ее не выгнали. Не заперли. Не превратили в красивую виноватую фигуру у окна. Кайден сказал только одно:

— Вы остаетесь. Но больше не молчите в одиночку там, где речь идет о живых людях.

Она приняла это без благодарности.

Без сопротивления.

Как человек, который слишком давно привык, что его судьба — не наказание и не награда, а следующий шаг в длинной ответственности.

И, как ни странно, дом от этого стал честнее.

Лисса больше не вздрагивала при каждом имени из старой истории. Рейнар впервые начал позволять себе сухие замечания не только по делу, но и почти как человек. Слуги перестали шептать “новая леди” так, будто это временный титул, а начали говорить “хозяйка дома” без оглядки.

Пугающе.

Очень.

Я долго не могла к этому привыкнуть.

Наверное, потому что сама все еще не до конца понимала, где именно кончается чужой дом и начинается мой.

Но главное изменилось не в стенах.

В нас.

Метка не исчезла.

И шов разрыва тоже.

Он остался на моей руке тонким серебристо-черным знаком, уже не живущим прежней жадной болью. Иногда он отзывался теплом. Иногда — предупреждением. Иногда — просто присутствием. Больше не клетка. Не кнут. Не древний крюк под кожу.

Напоминание.

О том, что выбор однажды был сделан и живет дальше.

Между мной и Кайденом тоже ничего не стало проще.

Честнее — да.

Проще — нет.

Мы не превратились в тех, кто с утра до ночи говорит о чувствах, не вылезая из постели и забыв о доме, совете, брате, мертвых и будущем. У нас вообще плохо выходили красивые, простые вещи.

Слишком оба сломаны.

Слишком оба упрямы.

Слишком оба научены сначала держать удар, а потом уже думать, что с ним делать.

Но кое-что изменилось окончательно.

Он перестал решать за меня вглавном.

Не сразу.

Не идеально.

Иногда все еще срываясь на старое “останься здесь” и мой закономерный ответ.

Но каждый раз, когда ловил себя на этом, возвращался.

Исправлял.

Говорил иначе.

Я тоже перестала кусать все, что становится слишком близким, просто из страха, что оно однажды сделает больно первым.

Не потому, что стала мягче.

Нет.

Потому что рядом с ним поняла: не всякая близость — ловушка, если тебя туда не тянут, а ждут, пока ты сама сделаешь шаг.

Любовь.

Вот это слово я долго не произносила.

И он — тоже.

Не из трусости.

Из уважения к тому, как часто в этом доме им прикрывали долг, жертву и красивую смерть.

Мы не хотели давать слову власть раньше, чем оно станет правдой не только в нас, но и в жизни после всего случившегося.

Но однажды вечером — уже через недели, может, месяцы, я не считала точно — я стояла в той самой библиотеке у окна, и он подошел сзади слишком тихо, как всегда.

Положил руку мне на талию.

Не властно.

Не требовательно.

Просто как человек, для которого это уже стало естественным.

И я сказала, глядя в дождь за стеклом:

— Знаете, что в этом доме наконец изменилось?

— Что? — спросил он.

— Здесь больше не надо умирать, чтобы тебя выбрали.

Он молчал.

Слишком долго.

Потом я почувствовала, как его ладонь на талии чуть сильнее сжалась.

И очень тихо, прямо мне в волосы, он ответил:

— Да.

Вот тогда я и поняла, что слово можно больше не бояться.

Потому что если любовь и существует после всего — после крови, лжи, контуров, чудовищ, старых камней, боли, вины, выбора и дома, который не прощает, — то только так.

Не как оправдание.

Не как ловушка.

Не как прекрасная жертва.

А как жизнь, которую двое упрямо вытаскивают из всего, что слишком долго хотело сделать из них функцию.

После нас дом уже не стал прежним.

И не должен был.

Некоторые нижние коридоры замуровали.

Часть архивов сожгли.

Часть — оставили, но уже не как оружие, а как предупреждение.

Истории женщин, которых вели к алтарю как к смерти, больше не прятали под молитвенниками. Их переписали.

Сохранили.

Не как семейный стыд, который нужно закапывать, а как правду, без которой новый порядок стал бы просто новой ложью.

Дом Вальтер выжил.

Но уже не на прежней крови.

На выборе.

На том самом страшном выборе, который старые схемы всегда старались не допустить: когда люди предпочитают друг друга тому, что велит им красиво умереть.

И если у этой истории вообще есть итог, то он простой.

Та, что должна была умереть, осталась жива.

Чудовище оказалось сделанным, а не рожденным.

Мужчина, которого учили выбирать долг вместо чувства, однажды выбрал не дом.

И дом, который не прощает, в конце концов все-таки научился жить после тех, кто больше не захотел быть его жертвами.

А значит, все было не зря.

Даже боль.

Даже страх.

Даже любовь, которую мы так долго боялись назвать.

Потому что после нас ей уже не нужно было маскироваться под жертву, чтобы стать настоящей.

Конец.

Оглавление

Глава 1. Чужая свадьба

Глава 2. Муж, которого боятся

Глава 3. Клятва против воли

Глава 4. Чужое имя, чужая жизнь

Глава 5. Первая брачная ночь

Глава 6. Хозяйка проклятого дома

Глава 7. Слуги шепчутся

Глава 8. Запретное крыло

Глава 9. Ненавистная жена

Глава 10. Первый удар в спину

Глава 11. Женщина из прошлого

Глава 12. Не та, кем казалась

Глава 13. Невеста для сделки

Глава 14. Его власть надо мной

Глава 15. Опасная близость

Глава 16. Тайна брачной метки

Глава 17. Враг в ее спальне

Глава 18. Бал, где решается все

Глава 19. Он впервые ревнует

Глава 20. Сделка с чудовищем

Глава 21. Голоса прошлого

Глава 22. Наследник крови

Глава 23. Когда он спасает

Глава 24. Поцелуй как ошибка

Глава 25. Цена доверия

Глава 26. Его страшная тайна

Глава 27. Жена чудовища

Глава 28. Огонь и кровь

Глава 29. Та, что должна была умереть

Глава 30. Право на него

Глава 31. Когда жена становится опаснее врага

Глава 32. После той ночи

Глава 33. Слишком поздно отступать

Глава 34. Тайна леди Агнес

Глава 35. Шаг в бездну

Глава 36. Он выбирает меня

Глава 38. Когда больше нельзя скрывать

Глава 39. Цена желания

Глава 40. Селена делает ход

Глава 41. Дом, который не прощает

Глава 42. Та, кто знала все

Глава 43. Ночь без масок

Глава 44. Утро, когда все меняется

Глава 45. Последний выбор

Эпилог. После нас