Клеймо сводного брата (СИ) [Любовь Попова] (fb2) читать онлайн

Глава 1.

— Научи меня водить, Герман, — слышу, пока собираю сумку, чтобы в очередной раз сбежать из этого дома. И вот надо было показаться Соне с ее нежным голосом и босыми стройными ножками.

Смотрю сначала на пальчики с розовыми ноготками, потом уже на острые коленки и белые кружевные шорты. Их надо объявить вне закона, тем более для девушки ее возраста.

— Герман? – ее лицо как всегда чистое от макияжа и приветливое, а я смотрю на губы, что она прикусывает. В этом доме меня сводил с ума отец, который забрал меня от нищей матери и контролировал жизнь. И она. Она особенно. Нежная. Невинная. Так и говорящая всем своим видом: трогать нельзя.

— Ты же вроде уже учишься. Зачем тебе я?

— Потому что ты не будешь на меня орать. Он пугает меня.

Ты просто не знаешь, как могу испугать тебя я. Особенно своими мыслями.

— Или ты уезжаешь?

Перевожу взгляд на сумку. И выдыхаю. Очередная ссора с отцом. Ребячество. А мне уже восемнадцать. Я уже учусь на врача. Не знаю, зачем поступил, наверное, чтобы отцу насолить, который хотел отдать меня в бизнес-школу.

И я ведь тоже туда хотел, деньги я полюбил, но его требование привело меня к очередному взрыву.

— Нет. Я не уезжаю. Поехали, покажу тебе мастер-класс.

Она прыгнула от радости.

— Я быстро! Только оденусь.

Она убегает, а я быстрым шагом за ней, только и надеясь, что она опять забудет прикрыть двери. Удача. Теперь осталось только убедиться, что рядом никого, и стискивать челюсть, наблюдая, как эта прелесть, пританцовывая, переодевается. Сначала стягивает шортики, оставаясь в одних трусиках. Белых и невинных, как и она. Потом стягивает топик, все еще не утруждая себя ношением лифака. Надевает водолазку, потом джинсы, а я уже прикрываю глаза, как раздвигаю ее ножки.

— Герман, — меня буквально отшвыривают от двери, и я вижу перед собой отца. Я буду похожим на него, таким же высоким с жесткой линией подбородка и острыми скулами. Но как же от этого тошно.

Особенно тошно от той зависимости, которая возникает от власти, которой я, как и он, со временем смогу обладать. От денег, которые хотят все получить. От себя.

— Пойдем поговорим, — кивает он на лестницу, и я кидаю последний взгляд на попку яблочком.

Плетусь за ним, рассматривая убранство, лепнину под потолком и хрустальную люстру. Я быстро привык к роскоши, только вот желание все спрятать так и не искоренил у себя. Все кажется, что кто-то что-то стащит. Я бы Софку спрятал. Только вот кто ж мне даст.

Кабинет отца всегда казался кабинетом с электрическим стулом. Вот-вот и его голос превращается в разряд тока, бьющий по нервам.

— Я пошел тебе на уступку, дав поступить на мед. брата.

— Врача, — перебиваю я, перекатываясь на ступнях, и засунув руки в карманы джинс. – И я поступил сам.

— Если я захочу, единственное место, куда тебя бы приняли – смоленская шарага.

— За чем же дело встало.

— Ты мой сын! Я хочу, чтобы ты вырос человеком. А ты шатаешься по гонкам, выглядишь как босяк и набил очередную татуировку!

— Я устал от твоего контроля.

— Зато пялиться на Софию ты не устал. Она твоя сестра.

— Сводная.

— Тем не менее. Она не для тебя.

— Потому что я цыган, — ухмыляюсь.

— Нет. Потому что должна сыграть в этой семье свою роль. И ты мне в этом должен помочь.

— Какую роль? – напрягаюсь я. Не думал, что он собирается контролировать и ее. Хотя на что я рассчитывал?

— Мне нужна компания Соколова. Уверен, он будет посговорчивее, если наши дети поженятся.

Меня пробрал смех.

— Значит решил ее продать, как племенную кобылу?

— Всего лишь устроить ее, пока она не влюбилась в тебя. Петька более подходящая партия. Познакомь их.

— А если откажусь.

— Отправишься к матери в притон. Я не спрашиваю, я ставлю условие. Сделаешь все правильно, и я отправлю тебя в штаты на стажировку.

Это то, о чем я мечтал. За год мне понравилось учиться на врача, но в Америке медицина развита сильнее.

— Ну что? — поднимает густые брови отец. – Готов отказаться от будущего ради дырки?

— Не готов, — выплевываю я и устремляюсь на выход. Не готов. Потому что влюбленность в Соню похожа на болезнь. А деньги — это фундамент жизни, способный защитить от любой беды.

— Опять поссорились, — слышу голос, и в мозг стрелой огненной стреляет возбуждение. Как обычно возле нее.

— Как обычно. Ну что, готова прокатиться.

Она кивает и пружинистым шагом идет к двустворчатой двери. Я открываю ее, пропускаю сестру и быстро оборачиваюсь.

Отец смотрит внимательно, наверняка, чувствуя себя богом, распланировавшим наши жизни. И я иду у него на поводу, потому что сам пока не способен ничего добиться.

Соня трясется, пока держит руль, и я закатываю глаза. Есть идея, но весьма порочная. Но учитывая, что скоро она уйдет из моих рук, как песок сквозь пальцы, то можно и пошалить.

— Ну и что ты трясешься как эпилептик? Чего боишься?

— Совершить ошибку.

— Я могу помочь, поднимай зад.

Она смотрит недоуменно, приоткрыв свои пухлые губки, но делает, как говорю. Я сажусь под нее, от чего она непроизвольно вздыхает.

— А так можно?

— Сегодня можно. Теперь уверенно хватайся за руль, — руковожу ее руками, мысленно представляя, как малышка трепетно держит мой член.

— Вот так? – спрашивает она, невольно елозит попкой и молчит, когда чувствует мой бугор. Она прекрасно знает, что это и для чего. Но ни разу не заикнулась. Ни утром в ванной, когда порой вставал за ее спиной, смотря, как она чистит зубки. Ни на кухне, когда она моет посуду, а я что-то достаю из шкафа.

Эти порочные шалости должны были привести к определенному результату. В итоге я бы поимел ее. Не зря же кончаю уже пару лет с ее именем в голове. Но теперь все влажные мечты придется оставить, убить свои надежды и надежны этой девчонки.

— Вот так очень хорошо. Теперь нажимай газ. Плавно. Умница, — проговариваю я, носом зарываясь в шелк ее волос. Медленно двигая бедрами в так с ней. – Трогай.

Убираю руки с руля, давая ей возможность вести, и накрываю ее животик. Собираю ткань ее маечки, внутренним зверем воя, что никогда не окунусь в ее тугую влажность. Что никогда не познаю вкус ее поцелуя.

Я могу только потрогать. Это нравится мне. И ей нравится, когда мои руки помогают ей познать то, что не принято называть вслух.

Мы двигаемся по дороге блуда и едем в вечерних сумерках. Еще немного. Еще чуть-чуть.

Не выдерживаю. Придется ей сегодня немного постараться.

— Сверни на обочину, — прошу хрипло, чувствуя, как горит пах.

Она шумно выдыхает и делает, как говорю. Прелесть наших отношений в том, что она всегда делает, как говорю я.

Нащупываю рычаг и делаю кресло лежачим, отклоняя Соню к себе.

— Я еле успела затормозить.

— А я уже не успеваю, — беру ее одну руку и тяну себе на пояс брюк. – Сделай мне хорошо.

— Герман, — тянет она руку в джинсы, отодвигает пояс брюк и вздрагивает, касаясь головки. Меня как током по всему телу пробивает. Ох, да, малыш, вот так. – Я же окончила школу.

— Верно. Моя девочка совсем выросла, — расстегиваю ее брючки, забираюсь в трусики и закрываю глаза, когда чувствую обильную влагу. – Хочет сладенького.

— Хочу быть с тобой.

Ох, как бы я тоже хотел. Как подкупает ее откровенность. Ее невинность и покорность.

— Ты и так со мной, — чуть толкаюсь в ее ручку, целуя шею. Одной рукой задираю маечку, чтобы быстрее сжать розовый сосочек. Другой начинаю поглаживать мягкие губки.

Она водит по члену пальчиками, выгибая хрупкую спинку, а я понимаю, что долго не выдержу.

— Я правильно делаю? Он такой большой и твердый.

— Все из-за тебя, моя прелесть, — дергаю я рукой сильнее, все чаще задевая клитор. Готов выть от нежности, что дарит мне она. Поворачивает голову, и я поддаюсь порыву и лижу ее губки. Она раскрывает свои с выдохом, и мы впервые целуемся. Первый и последний раз. Языками сплетаемся. Пока ты так часто накачиваешь мой хер. Распространяешь по нему влагу. Так часто дышишь, внезапно замирая и дергаясь в приступе оргазма. А я сжимаю челюсти, чтобы брызнуть в ее руку спермой. Она достает руку и часто дыша рассматривает ее в свете фонаря, что освещают наш маленький секрет.

— Оближи пальчики, — умоляю я и задыхаюсь, смотря, как она обсасывает каждый. Словно самый лучший десерт. Отдать ее другому – преступление, но разве у меня есть выбор. Пусть лучше она будет счастлива, но с деньгами. Чем мы будем скитаться, перебираясь куском хлеба. На много ли хватит наших чувств?

Немного понежившись в порочной неге, я пересаживаю малышку на соседнее сидение и начинаю включать подонка.

— Приведи себя в порядок и убери с лица дурацкую улыбку. Еще подумают, что между нами что-то есть.

Она поджимает губы и быстро уводит взгляд. Глаза на мокром месте, но она приводит себя в порядок и ничего не отвечает.

— Мы домой?

— Ты давно хотела посмотреть гонки.

— И именно сегодня ты решил разрешить? –язвительно спрашивает она. – Из-за того, что произошло?

— А что произошло? — хмыкаю я, на что она резко поворачивается и гневно рассматривает мое лицо.

— Ты подонок.

— Ты и так это знала. Только вот это не мешало тебе тереться об меня при каждой удобной возможности, — трогаюсь я с места и устремляюсь к месту общего сбора.

Я никогда не брал ее с собой, не хотел, чтобы пялились. А теперь пора показать товар лицом. Пора показать Пете, какую невесту ему прочит мой отец.

Мы подъезжаем к сборищу тачек и полуголых девок. И я уже знаю, как доказать малышке, что я подонок. Окончательно. Толкнуть ее в объятия будущего мужа.

*

— Где ты прятал эту красоту, — спрашивает Петя, пока его глаза жадно обшаривают ее тело. А Соня смущается, но не обделенная тщеславием матери, она любит комплименты. Я никогда их не делал. И парней от нее палкой отгонял. Паре, что пытались ее на свидания позвать, просто бил морды.

А теперь, Сонечка, никаких ограничений. Теперь все в твоих руках. Руках, что все еще пахнут моей спермой.

— У меня сейчас гонка, Сонь, — показывает он на свою тойоту. – Хочешь прокачу?

Прокатишь и на тачке. Потом на члене.

— А это не опасно? — спрашивает она меня. Но знаю ведь, что хочется ей. Любит она адреналин. Поэтому и любила наши мини свидания. Тайно. Чтобы не знал никто.

— Петька отличный водитель и парень.

— Это уж точно, — широко улыбается он, и Соня доверчиво кладет руку в его. Меня пробирает огонь злобы, и я отворачиваюсь, чтобы не совершить ошибку. Оттолкнуть от Сони Петю и просто забрать ее туда, где нам никто не помешает. Где мы останемся вдвоем. Где я буду долго ее ласкать, где я буду первым. А теперь этот малахольный придурок возьмет мое. Разрушит то невинное, что еще не успел я.

Телка в центре дороги начинает снимать с себя топик, отсчитывая минуты до старта. И я смотрю на тачку Пети, который успел чем-то рассмешить Соню. А меня вдруг задевает чья-то грудь.

Дергаюсь, когда тачки пускаются в путь, и смотрю на покрытое макияжем лицо.

— Смотрю, ты скучаешь?

— Думаю, это ненадолго, — хватаю ее за талию и прижимая к своему стояку. Который к этой шлюшке никак не относится. Но мне нужно. Нужно дать понять Соне, что она ничего не значит. А я так и остался ублюдком, трахающим всех подряд.

— Какой ты настойчивый, — гладит она мое плечо и прижимается крупными титьками. От нее пахнет сладко. Но приторно, если сравнить с легким бризом Сони. Но я все равно усмехаюсь и тащу ее в тачку. Через пару минут должна закончится гонка, и Соня пойдет меня искать, чтобы восторженно сказать, как ей все понравилось. И что она прощает меня за мои резкие слова. И снова скажет, что готова отдаться. А я уже отодвигаю полоску стринг, одновременно раскатывая по члену защиту, и свободно проникаю в чужую, растраханную дырку.

Пальцами в бедра и можно подумать о Соне. О том, что это она стонет, насаживаясь на мой хер. Можно представить, как она просит: еще, Герман, еще. Делай меня своей. Бери меня всю.

Но открывая глаза, я прекрасно вижу, как настоящая Соня в шоке смотрит на меня через окно и молча ревет.

А потом разворачивается и бежит к Пете, а я шепчу ее имя, вбиваясь последний раз и кончая.

После той ночи она не смотрит на меня и не разговаривает.

А я пытаюсь убедить себя, что это правильно. Что так и надо. Что ее свидания с Петей, на которые она демонстративно одевает юбки покороче, это хорошо. Только вот ни черта это нехорошо. И дрочить, листая ее фото в соц.сети, нехорошо. Не хорошо, блять, трахать одну, а, закрывая глаза, видеть другую. Нехорошо. Но решение находится. Мой отъезд дело решенное.

Документы готовы, билеты куплены. А сумка собрана. А рядом с сумкой сидит, сжимая колени Соня. На пальчики свои тонкие смотрит.

Прохожу мимо, сжимая челюсти от пряного запаха духов, и сдергиваю полотенце. Ну а что. Я пока еще в своей комнате. Я после душа. У меня через три часа самолет. Пусть любуется на мой зад, потому что, судя по частоте свиданий, она уже видела зад Пети.

— Почему ты не хочешь учиться в России?

— Здесь образование говно.

— И больше тебя ничего не держит?

— А должно?

— А я? – кричит она за спиной, а я поворачиваюсь.

— А ты с Петей.

— Ты сам меня к нему подтолкнул!

— А ты как шлюшка повелась, такая же, как мать….

— Замолчи, просто замолчи, — качает она обреченно головой и бредет к двери. И я делаю, что нельзя. Но так хочется.

— Последний раз.

— Что? – сипло.

— Последний раз. На посошок.

Она поворачивается, облизывает мягкие пухлые губки и кивает. Ей всегда мало. Мне всегда мало ее. Когда пройдет эта зависимость? Сотрут ли ее отношения с другими и расстояние?

Она идет к кровати. А я беру стул одной рукой и другой сжимаю свой член.

Мы стали зависимы от этих минут наедине. Не хотим мастурбировать раздельно. Вот и сейчас ее рука тянется к груди, сжимает, а моя гладит торчащий член.

Она смотрит на него, а я смотрю, как она раздвигает ножки. Как гладит свои трусики, вижу каплю, что пропитала их. И качаю член чуть чаще.

Она подцепляет резинку, стягивает трусики вниз и снова разводит ноги.

А я стараюсь сдерживаться, чтобы не забить на все и просто затрахать ее до смерти. До чьей только – непонятно. Будет ли она так же раскрепощена с Петей. Будет ли так же лизать свои пальчики, после того, как обмакнет их влагой.

— Дай их мне, — прошу, и она тут же подчиняется. Ее покорность – мой фетиш. И вкус ее пальцев сводит с ума.

— На пол садись и ноги шире.

Она передо мной. А перед ее лицом член. Вот это правильно. Вот так очень хорошо. И пальчики ее набирают темп, и ротик ее приоткрывается, когда она шумно выдыхает, почти стонет, кончая, кончая, кончая. А я делаю еще пару рывков рукой и заливаю ее язычок спермой. Это все, что мы можем себе позволить. Это все, о чем я буду мечтать за бугром.

Глава 2.

***Два года спустя***

— Как же мне повезло. Спасибо, друг, что познакомил, — хлопнул меня по плечу Петька Соколов и отправился к своей невесте. Она как раз выходила из подъезда. Красивая до мурашек. Похожа на безе, такая же белая и сладкая в своем белом платье.

Не моя. Сам продал за бабки другому. Просто отдал. Познакомил. Два года. За два года она полностью забыла наши шалости. На меня смотрела только как на брата. Никакой близости. Ни физической. Ни душевной.

Только вот я знал, что она все еще девственница. Я знал, что за два года она так Петеньке и не дала. Свадьбы ждала? Пфф. Меня ждала. Пусть выходит замуж. Но моей она должна стать. Сегодня. Ее желания значения не имеют. Я слишком соскучился, чтобы ее спрашивать. Она слишком безразличная, чтобы оставить ее в покое.

Ненавижу свадьбы, но приходится переться с ними и наблюдать, как та, что я жаждал несколько лет, идет к регистратору в ЗАГСе.

А я пялюсь. Как безумный. Как псих. И, кажется, схожу с ума, но вижу, как перед тем, как дать ответ, она смотрит на меня. Зачем? Словно ждет чего-то. Секунда, две, три. Вздыхает, так что платье на упругой груди натягивается. Но не дожидается и лучезарно улыбается.

Говорит «да» бывшему лучшему другу. Бывшему, потому что больше я с ним видеться не намерен. И ее видеть надо как можно реже. Только вот в ее отношении с глаз долой не работает.

— Потанцуем, братик? — подпрыгивает егоза ко мне, и я, конечно, улыбаюсь. С ней я всегда добрый. Ласковый. Только чтобы не догадалась, что за дерьмо творится в моей душе. Как ее рвет на части, как руки трясутся, пока веду ее в танце. Как хочется содрать с нее платье и вставить. Чтобы только меня знала. Чтобы имя мое кричала.

Стараюсь не смотреть в глаза, но проигрываю. Тону. Подыхаю. Пиздец, господа. К губам тянусь любимым. Запах втягиваю и чувствую, что меня ломает изнутри. Башка деревенеет.

— Я рада, что ты смог приехать, — шепчет она мне, старается перекричать музыку, но я могу читать по губам. – Мне очень тебя не хватало.

— Разве Петя не занимал твое внимание? — говорю зло, и ее это удивляет. Ох, дала бы ты мне шанс, малышка, я бы и не так тебя удивил. Закрутил бы на своем члене похлеще, чем в танце.

Слушаю свои мысли и понимаю, что алкоголь был лишним. Нельзя его пить. Не рядом с ней. Наверное, наследственное. Мать от алкоголя совсем безумной становилась. Дубасила меня. Заставляла смотреть…. Не важно.

— Занимал, конечно, вон, аж замуж выхожу, — смеется она и вдруг делается серьезней некуда. Руки на шею закидывает и член уже не просто трепыхается, а становится стальным. – Но он никогда не сравнится с тобой. Ты же знаешь, как я тебя люблю.

От этих слов сердце стучит у самого горла, а крышу рвет не по-детски. И мне хочется сказать то же. Только враньем это будет. Люблю, но от родственной любовь эта так же далека, как широка русская земля.

— Герман?

— Да, — продолжаю смотреть на ее губы и сдерживать желание их сожрать. – Я тебя тоже. Поэтому и приехал. Ты извини меня, пойду горло промочу.

А то еще пара секунд и трахну тебя прямо здесь.

Отцепил насильно ее руки и пошел к столам. Там отец сидел и очень внимательно за мной наблюдал.

— Все правильно, — тут же подлил он мне водки, и я залпом выпил. Снова взглядом малышку нашел. – Не чета белой девочке сын черной шлюхи.

Он никогда не сможет забыть, что я наполовину цыган. Раньше следил за каждым моим шагом, боялся, что стащу что-нибудь.

— А чего ж ты ее трахал-то?

— Шлюхи на то и даны, чтобы их трахать. А такие как она, — кивает он на Соню. – Чтобы боготворить.

Так я и боготворю. Только не мешает это мне ее хотеть.

Делаю новый заход. Пью, закусываю. Пью, закусываю. И смотреть не могу, как Петя по спине Соню ласкает. Сегодня ночью он будет ее боготворить, а я бы трахал. И точно знаю, с кем бы ей понравилось больше.

— Петр будет ей хорошим мужем. Перспективный. Не будет сутками на дежурстве зависать.

— Ты так и не смирился с моим выбором.

— Я надеялся, ты возьмешь на себя бизнес. А ты в докторишки подался. Думаешь, будешь таким же целителем как мамаша?

Ничего я не думаю. Лучше вообще отсюда свалить. Пока в голове что-то не взорвалось, и кто-то – желательно идеальный Петенька – от этого взрыва не умер.

— Сядь. Еще торт не привезли, — останавливает меня, и вижу, как все начинают аплодировать. Малышка ручками хлопает, с ума сходит от праздников. И мне нравится. Только не такой. Не праздник, когда мое отдают другому.

Торт огромный, в виде замка. А на смотровых башнях горят фейерверки, что запущены прямо в потолок. Смотрю наверх, туда, куда летят искры, и что-то смутное шевелится в голове. А что за дебил запускает фейерверки при таком количестве ткани и бумажных цветов? Именно ими украшен зал.

И что удивительного, что от одной искры что-то загорается, и начинается ад.

Глава 3.

*** Соня ***

Я сначала даже не поняла, что произошло. Вот я стою на собственной свадьбе, улыбаюсь, жду свой торт, как вдруг люди начинают истошно кричать. Куда-то бежать.

Петя хватает мою руку и дергает на себя, тащит сквозь ошалевшую толпу.

Глянула вверх. Лучше бы не делала этого. Рот раскрылся в беззвучном крике. Фейерверки подожгли потолок и огонь стремительно распространялся по всему залу. Ласкал тонкие ткани, перекидывался на шикарные платья девушек. Волосы. Все так стремительно, так ужасно.

Боже!

Я просто хотела праздника, хотела доказать самой себе, что могу быть счастливой. А что получила? Трагедию. Сплошной кошмар, который только накручивал обороты.

Разгорался, как пламя. Иду за Петей, уже повсюду дым, и я, закрывая глаза, полностью доверяюсь супругу, но меня вдруг кто-то толкает.

Петя выругивается и подхватывает меня на руки. Не думала, что он такой сильный. Он худощавый, ростом примерно с меня. И я уже тону в облаке дыма, что стремительно заполняет мои легкие. Откашливать не получается, в сознании все плывет.

Петя откашливается и выносит меня из здания через черный ход, куда-то заносит и закрывает двери. И только из-под щели внизу пробивается пару лучей света.

— Это гараж-кладовая, — говорит, откашлявшись, не своим, хриплым голосом Петр. — Подождем здесь, пока не прибудут пожарные, — рассказывает он, и я хочу спросить, не нужно ли вернуться, помочь остальным. Но не успеваю открыть рот, как в него врывается язык.

Так нагло Петя не вел себя никогда. Никогда не сжимал меня тисками. Никогда не пытался оторвать мне язык. Победить в схватке.

Может и на него дым и алкоголь подействовали?

Страх, ужас. Потому что меня саму тут же повело не по-детски. Словно втянула никотин, что так любит употреблять Герман.

Странно, что, целуясь с законным мужем, с человеком, который был верен мне столько времени, холил и лелеял, я думаю о свободном брате. Самом порочном, самом опасном человеке.

Он тот, кем пугают девственниц. Красивый, весь в татуировках. По происхождению цыган. Он тот, кого боятся увидеть на своем пороге отцы.

Глупости это все, конечно, это всего лишь одна из масок, за которыми он прячется. И мне кажется, при мне особенно тщательно. Я не могу понять, что у него внутри.

Быстро абстрагируюсь от мыслей про брата и чувствую, как Петю натуральным образом трясет. Как припадочного.

Он гладит мне спину, вжимает в свое, удивительно твердое, тело. Наверное, подкачался перед свадьбой, решил не ударить в грязь лицом в первую брачную ночь. Тем более он столько ее ждал. Не напирал, наслаждался нежными поцелуями.

Но, наверное, ему надоело. Может страх смерти так подействовал на него. Может алкоголь. Что-то сделало его смелее, а меня податливее, потому что в голове полный туман, да и темень прохладной кладовой не прибавляет сознательности.

И чувствую, как белье стремительно намокает.

Руку вверх-вниз гладят его пальцы, переплетаются с моими, сжимаются, словно готовые переломать.

Петя уже не просто целует, он держит мой затылок второй рукой, вжимает в свой рот и насилует языком. Таранит, снова и снова, как будто торопится куда-то.

Так горячо и страстно, так грубо и жадно, что я сама начинаю чувствовать. Внизу живота закручивается пружина, сжимается, чего не было никогда.

Может быть сейчас я готова, потому что видела заветную подпись в документе? Надеюсь, они не сгорели. Надеюсь, с Петей все в порядке, потому что от него исходит жар, похлеще чем от огня. А рубашка, прилегающая ко мне, пропитана потом. Острым запахом мужчины, что манит меня к нему.

Тянусь к его лицу руками, но Петя отстраняется и вдруг разворачивает спиной. Присасывается к шее, толкает бедрами, упираясь в задницу чем-то большим и твердым. Ведет вперед и наклоняет к какой-то столешнице.

Чувствую запах свежих трав и приятный ветерок по голым ногам, потому что юбку мне Петр задирает.

Хочу подняться, но он давит на поясницу, ставит руку возле моей головы. Я могу видеть только очертания.

Вдалеке слышны сирены, внутри жуть как темно, а Петя, кажется, не планирует меня отпускать.

— Петь, там пожарные, — шепчу я еле слышно, хотя внутри теплится надежда, что таким вот властным, все решающим без своих родителей, он побудет еще немного. Еще немного моей тайной фантазии, что пугала меня саму. – Наверное, надо пойти к ним?

— Все, что тебе сейчас надо, милая, замолчать. Потому что я собираюсь тебя отыметь.

(Герман)

Глава 4.

*** Герман ***

В теле бурлит кровь. Дыхание спирает. А руки, словно сотни пчел искусали. Она.

Она со мной. Сейчас. Прямо здесь. Пусть в темноте. Пусть она думает, что это ее муж. Плевать, главное, не останавливаться.

Касаться ее, пока за дверью пиздец. Пока там умирают люди, пока жизнь не даст мне пинок под зад.

Главное, продолжать ласкать нежную кожу, задирать все выше свадебное платье, рвать его ко всем чертям.

Потому что нет ничего правильнее, чем любить Софию.

Нет ничего прекраснее, чем поднимать ее руки вверх, затягивать запястья собственным ремнем и закреплять, чтобы не дергалась, чтобы даже, если узнает, не посмела мне помешать брать то, что давно уже мое.

Иметь мою девочку. Мою нежную, хрупкую девочку.

— Петя, у тебя такой хриплый голос… — шепчет она тихо, и меня кроет злобой, хочется задрать ее голову, выжечь клеймо губами на шее и сделать так, что она никогда ни о ком больше не думала. Никогда.

Только обо мне. Только о том, кто сейчас водит по ткани трусиков пальцами вверх-вниз, чувствуя, как они намокают, а половые губки набухают от возбуждения. Так скромно. Так чисто.

Раздвигаю ноги шире, молчу, чтобы больше не выдавать себя, и натягиваю белье. Так сильно, что оно рвется. Соня вскрикивает, пытается дергаться.

— Петя, зачем это? Перестань так себя вести. Меня это пугает, — просит она, но уже мокрая. Уже готовая меня принять.

А между ног словно огнем горит, член ноет, желание просится наружу. Пожирает изнутри, разрастается подобно вирусу по телу, убивая разум. Открывая только животные инстинкты. Вытаскивая наружу зверя, готового сожрать невинное тело.

Опускаясь на колени перед ней, я прикрываю глаза, задыхаясь от сладчайшего запаха, что дергает за струны нервов, вынуждая испытывать натуральную жажду.

— Петя, что ты там делаешь? — постанывает она, когда касаюсь нежных лепесточков, когда раздвигаю и вижу влажный блеск. Даже в темноте видно то, как она течет.

Нежная. Такая, наверняка, сладкая. Впрочем, зачем фантазировать, лучше попробовать.

Хватаю за попку, раздвигаю мягкие губки шире и принимаюсь испивать сок из ее глубин. Вылизывать, слышать сверху приглушенные стоны.

— Ах, Петя. Это… это… просто не останавливайся. Просто…

Так терпко, так горячо. Так узко. Стоит только представить, как член будет проникать в тугую, влажную, мягкую плоть, зубы сводит от удовольствия. Достаю член и начинаю надрачивать рукой. Медленно. Не торопясь, потому что еще немного и я не доведу свою девочку до финала.

А она должна испытать удовольствие перед тем, как я буду драть ее тело на части, перед тем, как я буду членом выжигать в ее теле свое имя. И она увидит, увидит обязательно. Прямо сейчас, после того, как ее плоть перестанет так обильно течь и пульсировать.

Возбуждение захлестывает с головой. Дыхание спирает, как слышу мольбу не останавливаться. Когда понимаю, что моя девочка готова, как внутри нее мягко.

Проверяю пальцами, растягиваю, чтобы проникновение было проще, задыхаюсь от того, как обильно течет, глотаю ее соки.

— Господи, господи, как же мне хорошо. Петя, пожалуйста, пожалуйста, там, там… Еще немного.

Еще немного и я просто сорвусь, заставлю ее заткнуться и понять, кто делает ей так хорошо, что она кричит в голос. Забывает, где она и что произошло несколько мгновений назад.

Как легко забыть о реальности, когда тебя уносит на парусах похоти и наслаждения. Об обязанностях, о других людях.

Я делаю зло, страшное зло, но ничего лучше в своей жизни я еще не испытывал.

Продолжаю языком давить на сердцевину, жалить клитор, дрочить все сильнее, чувствуя, как член разбухает со страшной силой, просится туда, где всегда должен теперь находиться.

Смогу ли ее отпустить после такого, я не знаю. Знаю только, что сейчас мне ничего не помешает ее трахнуть.

Слышу всхлип и понимаю, финал прошел успешно. Разворачиваю ее на столе, слежу, чтобы руки оставались сцепленными.

Развожу ноги широко и пальцами собираю ее соки, провожу по телу, оголяю упругую грудь, увлажняю соски. Сжимаю, хочу втянуть в рот.

Господи, она реально само совершенство. Просто идеал. И сейчас только моя.

— Петя, ты сам на себя не похож, - шепчет она и сладко улыбается в темноте, сама раздвигает ноги шире, выгибается дугой и продолжает дрожать после перенесенного оргазма.

Снова молчу, ласкаю головкой нежные губки, открываю заветный выход и чувствую, как внутри тела все жжет от острого, грязного, неприличного предвкушения.

Еще немного. Еще немного и я буду внутри.

Раздвигаю складки головкой, пристраиваюсь и толкаюсь внутрь. Совсем немного, потому что так туго, что сводит скулы. Так туго, что хочется выть. Нависаю над своей принцессой, ловлю ее выдох губами. Пошло вылизываю подбородок.

— Потому что я не Петя, Сонечка.

— Что, — перестает она дышать, широко открывает глаза, что светятся в темноте влагой. Огромные, чистые глаза.

— Я Гер-рман, — рычу я и рывком прорываю девственную плотину, что все это время меня сдерживала. – Гер-рман, твой сводный брат. Или ты думала, что я не попробую твою целочку перед тем, как отдать другому? Думала, я забыл, как оно было между нами. Думала, я разлюбил тебя?

Глава 5.

*** Соня ***

— Нет, нет Герман! Не делай так больше, достань его, достань…Мне же больно! Ты сам бросил меня! Ты сам отдал меня другому!

Он такой большой! Каждая вена впивается змеей в стенки влагалища. Он разрывает меня изнутри, но что-то помогает ему скользить. Все лучше, пока Герман, не слушая меня, набирает мерный темп.

Не говорит. Почти не дышит. Только смотрит. Только трахает. Так, как я мечтала когда-то. Так, как я запретила себе мечтать.

Тело парализует. В голове шумит, а горло пересыхает от криков. Но сводному брату все нипочем.

Ему, человеку, который защищал меня всегда, который слова злого не сказал. Который не сделал ничего против воли. Теперь он стал страшным человеком, берущим то, что ему не принадлежит. Меня.

Резко. Грубо. С пошлыми шлепками тел друг о друга. Забывая, кажется, что я живой человек. Терзая жгущее изнутри влагалище.

И как я могла спутать его с нежным Петей, как я могла не понять, кто так нагло обращается с моим телом. Доводит до исступления. Не спрашивая разрешения. Заставляет извиваться. А теперь имеет. Так дико, словно животное. И в глаза смотрит, не дает отвернуться. Просто жестко всаживает член, несмотря на боль, несмотря на жгучие слезы и мольбы.

— Всегда, всегда мечтал о том, как буду тебя трахать, заставлять принимать мой член. В киску, в жопу, в горло. Сегодня ты все сделаешь. Все сделаешь для меня, как должна была для своего мужа. Сегодня я буду тебя трахать, чтобы ты всегда меня помнила.

— Перестань, перестань, — шепчу я, потому что кричать уже нет сил, только хрипеть, пока он закидывает мои ноги себе на плечи, скользит головкой по половым губам и входит еще глубже. Еще резче. Уничтожает меня изнутри. Рвет на части душу.

И уже все возбуждение сходит на нет. И уже желание испаряется. Остается только жажда выцарапать ему глаза, что так глубоко в душу проникли. Вынули ее еще в юности и выбросили. Я так мечтала, что он обратит на меня свое внимание.

Обратил. Мало не покажется. Осторожнее со своими желаниями, и теперь они сбываются членом внутри меня. Терзающим, входящим с размаху. Выбивающим дух.

И руки его грудь так ласкают. Господи, не надо. Не надо так сжимать соски, облизывать, тянуть на себя. Не надо. Боже, сделай так еще раз….

Нет, нет… Не делай.

Хочется снова кричать, но воздуха не остается, только странное скручивающее внутренности напряжение.

Нет, нет, так не должно быть. Меня должно тошнит, ведь меня насилуют.

И я ошеломленно смотрю на Германа. Так не бывает. Я не могу хотеть того, кто грубо трахает меня на собственной свадьбе, кто порвал мне платье, кто сломал мне жизнь. Не могу ведь?

— Перестать! Это неправильно, — руками хочу оттолкнуть его, но они все еще связаны. А его руки продолжают терзать мою грудь, пока член вколачивает меня в твердую поверхность стола.

— Правильно, неправильно, ты сейчас кончишь и больше не сможешь думать. Ни о ком кроме меня, — скалится он, хватает меня за подбородок, другой рукой за волосы и просовывает язык в рот, а живой поршень внутри влагалища начинает работать на какой-то запредельной скорости, сносить ветром все мысли, оставляя только ощущения. Греха. Грязи. Падения в пропасть. Экстаза.

Что это, Господи? Оргазм уже был. Но теперь он совершенно другой, словно стрела, пронзившая тело насквозь.

И я выгибаюсь, уже сама отчаянно отвечаю на поцелуй, толкаюсь телом в тело с мольбой внутри себя, чтобы это не кончалось, чтобы это продолжалось бесконечно, чтобы его разбухший член внутри меня никогда не покидал глубин.

А только долбил и долбил концом матку, пока вдруг не остановился, вышел мгновенно и залил все тело брызгами спермы. Облил ими губы.

— Я тебя заберу. Мы уедем, поженимся. Ты родишь мне ребенка. Похуй на всех, — шепчет он хрипло. Он просто сумасшедший. Я хочу сказать, как его ненавижу, как не могу даже видеть его после такого ужасного поступка, как вдруг наши тела ослепляет свет.

Оглушает скрип двери.

Я поворачиваю голову и сглатываю, натыкаюсь на пораженный взгляд приемного отца, жениха и тестя. Матери.

Как на площади голая чувствую себя, как распятая на кресте.

Германа тут же с ревом стаскивают и тело прикрывают пиджаком. Петя бьет его по лицу, но тот только скалится, поправляя штаны.

— Моя она теперь, – утверждает, правду говорит. И всегда была.

— Хрена с два! — ревет Петя не своим голосом, весь в саже, кидается на Германа, пока меня отвязывают и прижимают к женской груди. Поруганную. Оскверненную. К собственному стыду удовлетворенную.

— А что тебя больше злит? Что я ее трахнул? Или что ей понравилось? - издевается.

— Заткнись, урод! Ты сгниешь в тюрьме! Я позабочусь об этом! - орет.

Германа выволакивают из большой кладовой, где до сих пор отчетливо пахнет его семенем и моими соками. Только перед уходом он кидает последний взгляд на меня. Жесткий. Грозный. Требующий подчинения.

Он уверен, что теперь я должна быть с ним, а мне хочется засунуть голову в песок, только чтобы не чувствовать на себе столько жалостливых взглядов.

Его отвозят в полицию, меня в больницу. Осматривают и, конечно, не находят никаких разрывов. Принуждение было, изнасилования не было. И как мне сказать, что сначала я считала его Петей. Кто мне поверит? Кто поверит, что я не хотела этого? Родители. Они обязательно меня поддержат.

И одна только мысль не дает мне покоя, что все произошедшее, все алчное совокупление я прокручиваю в голове снова и снова. Снова и снова выгибаюсь от толчков того, кого забывала три года.

Глава 6.

— София, — слышу тихий голос матери и оборачиваюсь, сидя на кушетке в одной сорочке. – Как ты, милая?

Она разговаривает правильно, тихо, как и должна разговаривать мать с изнасилованной дочерью, только почему мне хочется рыдать в голос и просить прощения. У всех. За то, что подвела. Не оправдала. Дала Герману еще в юности пользоваться собой.

— Нормально, - отвечаю глухо, смотрю в глаза. Они никогда не светились любовью. Они всегда требовали подчинения. Все требовали. И только одному я покорялась добровольно. Что же я наделала. Чем все это обернется.

— Владимир рвет и мечет. Я еле уговорила его не убивать Германа. Даже не могу поверить, что он так поступил. Может быть… ты сама его спровоцировала?

— Что? – не могу поверить, что в ее голову даже закралась такая мысль. – Нет. Нет, конечно. Я люблю Петю. Больше жизни! Любила…

Или не любила. Или заставила себя думать, что шальные эпизоды с Германом в прошлом. Что он то, что нужно закрыть и ключ выбросить.

— Да, да, — тянет она меня к себе, гладит по голове. Вроде ласка. Но какая-то холодная. – Просто я помню, как ты бегала со свадебной фатой и кричала, как выйдешь за него замуж

— Мама, — отодвигаюсь. Серьезно? Может еще вспомнишь, как я на горшок ходила? – Мне было десять, и он казался мне богом. А потом начал пить, курить, прогуливать уроки, гулять с другими девочками.

И доводить меня до регулярного оргазма.

— Но к тебе при этом он относился всегда хорошо.

Даже слишком.

— Мама, — уже напрягаюсь всем телом, не могу понять, к чему она клонит. Вернее, могу, но и правды она не должна знать. – Что ты хочешь сказать? Что я сама его соблазнила? На собственной свадьбе?

— Не истери, — входит в палату отец – отчим, как всегда в строгом костюме, разве что сейчас без галстука. Полная противоположность Герману. Порой кажется, что сын специально делает все, чтобы отличаться от педантичного тирана отца.

Но при этом хочет обладать той же властью. Тогда тем более непонятен его бунт и желание стать врачом.

— На свадьбу потрачено два миллиона, и отец твоего Петечки требует их с меня.

— Деньги? – ошарашено спрашиваю я. – Меня изнасиловали, а ты думаешь о деньгах?

И отец Пети. Мне казалось, я нравлюсь его семье. Они были так добры ко мне. Так приветливы.

— Судя по осмотру, изнасилования не было, — трубит он, словно хочет крикнуть. Меня начинает трясти. Колотить. От воспоминаний. От желания испытать их снова.

Да, Герман постарался. Сначала доставил удовольствие, потом смешал с грязью. Он уничтожил то, что нас связывало. Тайну, что была так близка сердцу.

— Я была привязана, — напоминаю я тихо и зло. Руки в кулаки сжимаются автоматически. Вот здесь не вру. Отбилась бы. Но выбора не было. Герман никогда мне его не оставлял.

— Иногда люди играют в такие игры, – поднимает брови.

— Я думала, что это Петя, Петя понимаешь? – уже кричу, но мама тянет меня за сорочку. Но я гневно вырываюсь.

Думала, да. Сначала. А потом… Накрыло

— Как вообще можно перепутать этого пиздюка с Германом? Ты кого обманываешь? Если бы я знал, что у вас мутки, не ставил бы на этот брак так много….

Но он не мог не знать. Не мог.

— Что, что ты хочешь от меня услышать!? Что я должна тебе сказать?

— Надо подумать, как быть, — вдруг устало говорит он. – Без этого брака я теряю проект на несколько миллионов долларов, и нам придется не просто.

— В смысле… — уже напрягается мама. Она никогда ни в чем не знала нужды. – У нас нет денег? Ты не шутишь.

— Нам придется устроить все как изнасилование и посадить Германа хотя бы на несколько лет. А тебе, Сонечка, придется поплакаться, что ты ни в чем не виновата.

— Но это правда. Я не хотела этого, – не вру.

— Да, да, обязательно вот так и скажи. И больше страсти в голосе, а потом отсосешь Пете, чтобы он знал, что ты несмотря ни на что готова быть с ним. - убеждает он и приказывает.

Голова просто разрывается от противоречивых мыслей, хочется вцепиться в глотку отчима, успокоить мать, сбежать, найти Германа и дать ему по яйцам. Какое, какое право он имел поступать со мной вот так?

Почему нельзя было просто изнасиловать, зачем превращать это в факт моей грязной измены. Почему родители мне не верят? Кто эти люди? Деньги дороже собственных детей?

Какие глупые вопросы, учитывая, что именно они на своей работе почти ночуют. Предприятия. Ведь в них вложено гораздо больше сил, чем в детей.

Между ног все еще стреляет и болит, и воспоминания о том, как резко и грубо в меня втыкался Герман, неприятно режет сознание. Но и сажать его в тюрьму… Заслуживает ли он этого? Имею ли я моральное право обманывать Петю. Смогу ли я теперь с ним быть? А он. Захочет ли меня он?

— Ты хочешь посадить собственного сына, — утверждаю я факт, не понимая, как могла боготворить этого мужчину. – Аменя, несмотря ни на что, продать семье Петра?

— Мы потеряем все, если этого не сделать, — даже не отпирается он и кладет лист бумаги на больничный стол врача. – Садись, пиши.

Иду к столу пошатываясь. Беру ручку дрожащей рукой. Строчки расплываются перед глазами, но я продолжаю писать.

Меня гложет чувство стыда. Ведь прямо сейчас я должна соврать. Предать себя. Чтобы мать жила хорошо, чтобы у отца успешно шел бизнес, чтобы мы с Германом получили свою долю в наследстве.

Он все испортил. Как же он все испортил!! Он уничтожил мою жизнь. Растоптал невинность, как окурок сигареты. И теперь вместо того, чтобы счастливо плескаться в Лазурном море, я продаю свою гордость на благо семьи. Как шлюха. Собираюсь быть с тем, кто меня будет презирать.

И ясно вижу это в его взгляде, когда сажусь в его машину пару дней спустя.

— Петя… я… — не знаю, что сказать.

— Ты кончила? — вдруг резко спрашивает он, взглядом колени обжигая. Пытаюсь прикрыть их платьем. – Почему твой братец сказал, что ты получила удовольствие?

Молчу, во все глаза смотрю на него, а его не устраивает. Он хватает меня за руку, тянет к себе и орет в лицо.

— Я мечтал трахнуть тебя два года, ты вечно ерепенилась, а ему дала. Поэтому отвечай. Отвечай правду. Кончила?!

Глава 7.

Петя нажимал на меня все сильнее, пугал до жути. Я никогда не видела его таким. И что ответить тоже не знала. Его руки неожиданно сжимают до боли шею, заставляют задыхаться, и в голову невольно закрадывается мысль, что Герман несмотря ни на что не причинил мне боли.

Только удовольствие. Именно это и собираюсь сказать, проорать ему в лицо, как вдруг ушей касается оглушительный звук разбитого стекла. Перед лицом возникают пальцы, украшенные рисунком черепов, после чего Петю просто выволакивают из машины через стекло.

— Герман, — кричу, не веря своим глазам, невольно прижимая руки к сдавленной недавно шее.

Вылезаю из машины и вскрикиваю. Никогда. Никогда не видела, чтобы Герман так дрался. Избивал. Как животное. Настоящий зверь. Он просто всаживает кулак в лицо Пети, сминая нос с треском.

Раздается жуткий вопль и меня начинает трясти.

— Герман, прекрати! Перестань, прошу тебя! — кричу я, но его как будто подменили. Куда делся такой деликатный парень. Куда пропал мой брат? Что это за человек. Почему он ведет себя как дикарь?! – Герман!

Если я что-то не сделаю, он убьет Петю, и тогда его срок, который он должен отсидеть, увеличится в несколько раз.

Делаю шаг, второй, почти прыгаю ему на огромную спину, но он не замечает меня, отталкивает с такой силой, что я врезаюсь в машину, вскрикиваю от боли в плече.

— Соня, Соня, — наконец подбегает он ко мне, хватает за плечи, снова неосознанно делает больно. Отталкиваю его и кричу в лицо:

— Кто ты?! Кто ты, черт возьми?

— Я Герман. Я твой Герман.

— Нет, — качаю головой, бросаю взгляд на окровавленное лицо Пети. Он даже ничего сделать не успел. – Ты не мой Герман. Ты чудовище.

— Соня, — хочет он обнять он ладонями мое лицо, мажет кровью. А меня тошнит. От всего уже тошнит.

— Убери руки и убирайся. Из города уезжай. Я заявление на тебя накатала.

На этих словах он замирает, делает шаг назад.

— Изнасилование?

— Еще бы минута и было бы и убийство. Отец Пети не простит тебе его лица, а Владимир не заступится. Ты же знаешь.

— Знаю. Только вот не думал, что и ты… — от его рычания кровь стынет, но его обида злит еще сильнее.

— Герман. Ты изнасиловал меня! — напоминаю, тычу пальцем в стальную грудь, на что он берет мой кулак в свой огромный и шипит:

— Ты текла. Мокрая вся была. Кончила дважды. Изнасилование, это когда….

— Тебя принуждают к сексу с тем, кого ты не хотела, а я не…

— Ты хотела меня! Ты отдалась мне, а Петю своего два года динамила!

— Я думала, что уже замужем и должна сделать это. Для меня это был Петя.

Если бы…

Он замолкает, шумно выдыхает воздух.

— Уходи, Герман. Ты достаточно натворил дел. Не приближайся ко мне, не ищи встреч, не спасай.

— Ты сама не веришь в то, что говоришь.

— Верю. Я не хочу тебя видеть, — шепчу и вижу, как его взгляд меняется, как он буквально на глазах наливается кровью, как руки-грабли тянутся ко мне, марают волосы кровью, вынуждают не дергаться. Губы в губы. Дыхание обжигает, а сердце галопом скачет.

— Я не подойду к тебе, обещаю. Ты сама ко мне вернешься, потому что не сможешь забыть, как я долбил тебя членом, потому что ты моя. Была и будешь.

Каждое слово как лезвие по коже, что он сжимает руками, каждый поцелуй как цунами. И он выворачивает мою душу наизнанку своими губами и языком, а я, не понимая, почему, жмусь к нему все крепче.

Пока вдалеке не слышны звуки сирен.

— Соня, — слышу шепот на ухо, а когда открываю глаза, вижу, что его больше нет. И никого нет. Только закатное солнце красит верхушки домов алым цветом.

Скорая помощь. Полиция. Крик отца. Стенания матери и сводки новостей, где в очередной раз сообщается, что Герман Демидов еще не найден.

И меня током бьет каждый раз, когда его имя слышу. Все думаю, думаю, как дальше-то жить.

Учиться надо ехать, а мне даже вставать с кровати не хочется.

«Хотела», кричал он мне, а все думаю, а может и правда хотела. Почему даже не воспротивилась, почему не сказала ничего. Там ведь пожар был. Люди умирали. А я умирала от опытных касаний, от силы давления языка, от рванного, хриплого шепота.

Через неделю комнату вдруг озаряет яркий свет, и я разлепляю веки и вижу маму. Недовольна. Зла. Практически уничтожена. Отец в долгах, и она уже наверняка думает, как бы найти нового мужа. Лично я помню двух папочек.

— Хоть бы навестила Петра. Он до сих пор в больнице.

— Сомневаюсь, что наш брак возможен.

— А почему бы и нет? Не будете же вы разводиться. Все забудется.

— Мама, — поднимаюсь тяжело, придерживая голову, что готова отвалиться от боли. – Сомневаюсь, что брак с ним поможет тебе оставаться богатой. А меня в той семье будут презирать. Тебе меня не жалко?

Мама всегда такая радушная меняется в лице.

— Ну знаешь, Сонечка. А почему я должна тебя жалеть? Я жизнь положила на то, чтобы у тебя все было, пора бы и тебе поработать. Пиздой, раз мозгов нет. Собирайся. Мы едем в больницу. И попробуй только еще раз сказать про развод.

Она ушла, а у меня голова разболелась еще больше. Я еле встала на ноги, и посмотрела на залитый солнцем город. Где-то там бродит Герман. Один, голодный, злой. Его ищут, а значит он даже работу найти не сможет, скорее всего пойдет воровать, как мать. Мать… Интересно, может хоть у него она была нормальной. Любила его, жалела, колыбельные пела, а не просто махала рукой, отправляясь на очередное свидание.

Одеваюсь, привожу в порядок свои светлые волосы, наношу легкий макияж, чтобы скрыть темные круги под глазами, и достаю небольшую сумку.

Туда просто кладу теплую кофту, штаны и еще самый необходимый минимум вещей. Потом открываю тайник и достаю свои накопления. Немаленькие, как по мне. И потом выхожу к матери, что уже притоптывает ногой.

— Лучше бы платье надела, — ворчит она. – А что за сумка?

Глава 8.

— Сумка? — сжимаю я ручку и улыбаюсь шире. Так широко, что, кажется, сейчас треснет кожа.

— Да, что за сумка в твоей руке?! — поднимает идеально нарисованные брови мама и тянет руку, как змея.

— Это просто вещи. Я… – мозг работал просто с бешеной скоростью. Просто раньше маму вообще не волновало, что я с собой таскаю. Хоть мешок с картошкой. – Я решила остаться с Петей. Мне нужно быть с ним. В больнице. Не отлучаясь.

Мама прищурила точно такие же голубые глаза как у меня и отняла руку.

— Смотри у меня. Если вздумаешь сбежать…

— Нет, конечно, нет, — чересчур громко и заливисто я рассмеялась. – Даже не думала об этом. Ну куда я пойду?

— Это правильно. Ты же абсолютно ничего не умеешь.

И мы вместе вышли за дверь. Спустились в прохладу Белгородского утра и сели в приготовленную машину. Только и оставалось, что улыбаться и наконец подумать. Подумать о том, а что делать дальше. Жертвой на благо хорошей жизни своих родителей я быть не хочу. Правда мои желания никогда не учитывались.

Я мечтала заниматься плаванием, но мама отдала меня в фигурное катание. Не могу сказать, что я это не люблю, со временем ко всему привыкаешь. Просто сам факт. Потом я хотела поехать на олимпиаду, но мы с матерью поехали в Турцию на собрание акционеров общества Данпром. Именно там она и подцепила Владимира. Уже в четырнадцать я стала понимать, что мое мнение не будет учитываться нигде. Никогда. Оно просто никого не интересует. И судя по последнему разговору с Петей, он собирается успешно продолжить эту традицию.

В больнице, куда мы подъехали пятнадцать минут спустя, он был по виду весьма здоров. Только разглагольствовал, как ему хочется поскорее найти Германа и сломать нос в ответ. А лучше вообще оторвать голову.

А пока все ему поддакивали — ну еще бы… Сын главы учредителей клиники – я осматривала навороченную палату. Цветы и шары, которыми она была завалена не делали ее уютнее. Здесь было как в могиле. Идеально и безлико. Неестественные улыбки на лицах. Непротивно ли им с самих себя? Быть настолько лицемерными.

Где внутренний «стоп», позволяющий человеку спросить самого себя, а не хватит ли жрать чужое говно. Именно так я вижу эту ситуацию. Деньги… Конечно, все ради них, и я начинаю понимать, что это никогда не изменится, что и я привыкну к роскоши настолько, что буду точно так же себя вести. Со временем превращусь в собственную мать и, если потребуется, буду продавать свою дочь. А Герман… Он останется настоящим. Он будет всегда идти впереди, потому что его лицемерие людей никогда не волновало. Он сам по себе.

Жгучая зависть к его образу вызвала желание расплакаться. Именно поэтому я улыбнулась шире.

— Мама, — привлекаю внимание и вижу, с каким укором на меня она смотрит. Ну правильно. Перебила историю Пети. Он этого не любит. – Где здесь туалет?

— По коридору и направо, — подсказывает медсетра и делает ко мне шаг. – Пойдемте, я покажу.

— Только сумку оставь, — кивает мама и поворачивается к Пете. Тот на меня почти не смотрит. И как они хотят, чтобы мы жили вместе? Мне надеть мешок на голову? Или применить к нему волшебство, чтобы забыл, что не ему отдана была честь лишения девственности. Насильно или нет, никого не волнует.

Оставляю сумку, но только потому что несколько минут назад вытащила кошелек. Можно и без вещей. Не проблема. Главное деньги при мне.

Медсестра уже убежала, а я, сделав все маленькие и большие дела, умывшись, выглянула за дверь.

Палата принца была за углом и меня видно быть не может. Выхожу и почти сразу выбираюсь на лестницу.

Если маме хочется подставить пизду, чтобы быть богатой. Пусть подставляет свою. Мне это неинтересно, я не собираюсь улыбаться и действовать, как марионетка.

Еще немного и парковка. Еще немного и улицы. Автобус и свобода. Ее приближение приносит в душу ощущение эйфории, тело наполняется негой, и я даже начинаю бежать от переизбытка чувств.

Бегу, бегу, не замечая прохожих, все дальше и дальше от боли, отчаянья, от лицемерия.

Теперь я сама себе хозяйка. Нет ничего лучше, чем чувствовать, что можешь… Можешь… Даже можешь купить себе мороженное.

Мама никогда не разрешала, потому что это портит зубы и фигуру, но сейчас я могу купить любое. Представляете, любое…

Самое большое.

И наслаждаться, пока жду своего автобуса. Оно такое сливочное и легкое, словно кто-то достал мне с неба облако и дал попробовать.

И не знаю, что делает его вкуснее, надежда на новую жизнь, друзей, любовь или снятие груза вины? Ведь я успела забежать в отделение и забрать заявление на Германа.

Рядом люди.

Их так много, но меня они мало волнуют. Даже те мужчины, которые зачем-то сели по обе стороны от меня.

Я просто жду, когда начнется посадка, и облизываю мороженное, утопая в его вкусе. Наверное, оно еще такое сладкое, потому что первое мороженное за много-много лет. А может быть потому что я делаю что-то впервые для себя, а не для матери. И думаю с иронией… Ведь я так обязана ей за свое рождение. А ведь она могла сделать аборт, а родила меня. Мучилась. Бедная.

Про то, что она делала кесарево, она предпочитает не упоминать. Это не комильфо.

Доедаю последний кусочек мороженного, облизываю пару пальцев и хочу полезть за салфеткой, но понимаю, что у меня с собой ничего кроме кошелька нет. Но вдруг платок мне протягивают. Сбоку.

Я автоматически беру, кивая и благодаря, вытираю рот и хочу вернуть его, но замираю, когда вижу эмблему на куртке мужчины.

Сердце начинает стучать сильнее, по спине ползет страх, и я медленно, словно в рапиде поворачиваюсь в другую сторону.

И здесь точно такая же куртка с эмблемой тигра.

Это знак одного из подотчетных охранных агентств моего отчима. Думать, что они пришли сюда просто посидеть, глупо. Глотаю непрошенные слезы и медленно встаю.

За мной тут же поднимаются эти двое. И я словно падаю вниз, так быстро и стремительно, что дыхание от обиды перехватывает. Все мечты, надежды, фантазии разбиваются вдребезги об жесткую поверхность реальности.

— Пойдемте, госпожа Демидова, вас ждут родители.

Глава 9.

*** Герман ***

Дождь на улице не прекращается уже вторые сутки, заполняя тротуары и дороги водными потоками. Сквозь них пытаются прорваться тачки и тёмные массы людей, спрятанных под зонтами.

Впрочем, меня погода устраивает — она вполне импонирует тому холоду, который окутал сердце и ежедневно проникает в сны.

Юная, обнажённая, такая прекрасная, окрашенная следами укусов и поцелуев. Залитое слезами лицо и пересохшие от криков губы, умоляющие о пощаде — такой была Сонечка в ту ночь.

Я знал, что творил зло, но не мог остановиться. Должен был, но не мог.

— Герман! Пожалуйста, не надо! Ты не в себе. Опомнись! Это же я, Соня! Твоя сестра!

— Конечно, это ты. Наконец-то это ты, — шептал я, стирая слёзы с заплаканных покрасневших щек.

Я резко открываю глаза и сажусь на пропахшей кровати, озираясь по сторонам. Я вновь проснулся от крика. Пытаюсь сообразить: кричал сам или же Соня из моего сна?

Я не знал ответа на этот вопрос, но точно знаю, что в полной мере заслужил всё то, что со мной происходит: и ночные кошмары, и одиночество, и боль в сердце. И преследование полиции. Я должен сдаться с поличным, прийти и понесли наказание, но слишком труслив для этого. Я никогда не мог сидеть в клетке. Я готов даже к линчеванию, но не к тюрьме.

Какое-то наказание я все-таки должен буду понести.

За то, что предал. За то, что не рассказал о своей одержимости, которая преследовала меня с той первой встречи.

Знать бы, что она готова к той силе эмоций, что я хочу на нее вылить, заковать в цепи похоти и страсти. Никуда не отпускать… Знать бы, что хоть немного ей дорог не как брат, тогда бы и ошибок можно было избежать.

— Герман, мне подходит эта юбка? А белье какое под него одевать? Ты же знаешь, маме нет до меня дела. Помоги? — она стояла в дверях своей девичьей комнаты, и я понимал, что если поведусь, то окончательно потеряю разум. Утону. Умру. В ней.

Так и случилось. Я смотрел, как она готовится на свидание с другим, а вечером драл другую. Кричал любимое имя и выл, изливаясь в резинку.

Я потёр лицо руками, нащупал сигарету, чиркнул и тут же затянулся, падая на подушки и наблюдая, как надо мной клубится дым.

И в нем она. Такая невинная, такая наивная. Хихикала, когда просила застегнуть ей платье, хихикала, когда случайно задевала твердый как сталь член. Скорее всего даже не понимала, почему я резко выдыхаю. Как от боли.

— Тебе больно, Герман? Я могу помочь?

Можешь. Своими руками, ртом, узкой, как перчатка дыркой.

Я должен был уже тогда взять ее за волосы, нагнуть и показать то, что так ее веселило. Чтобы перестала смеяться и начала сосать. Но собственная тупость и страх перед отцом, а главное безденежьем, которым он грозился, сделали своё дело. Я потерял её.

Еще пара затяжек и легкие заполняются дымом.

Убить себя я не могу — слишком легко, а эта зараза вполне в силах сократить жизнь на пару-тройку десятилетий. Последняя затяжка, бросаю недокуренную сигарету в уже полную пепельницу и пошёл к стулу, где висит грязная, поношенная одежда. Уже и не помню, когда последний раз ее стирал. Да и помыться не помешает.

Внезапно тишину комнаты сотрясает резкий стук в дверь. А внизу воют сирены. Суки. Нашли значит. Неужели Гром сдал все явки и пароли?

Этот самый Гром вдруг вваливается в комнату в коммунальной квартире, где я прятался. Не мог заставить себя свалить из города.

Отец. здесь. Бля, как я его ненавижу. Я так на него похож. До тошноты, а если еще и стану таким же вышколенным, то проще убить себя.

— Что приперся?! Гром, что они сделали… — наблюдаю, как лучший друг в крови захлебывается. А Отец над ним стоит. А за ним Петечка живой, здоровый. Одетый с иголочки. Ну, конечно. Только рожу свою морщит. Не нравится ему, видите ли, место моего обитания. А мне срать. Я бы прямо на него нассал, как однажды в тачку отца. Долго они потом разбирались, почему новое феррари не заводится.

На всех них срать.

Только одна мысль не дает покоя. Если муж Сони здесь, то где она?

— Прости, брат, они меня вынудили, — проныл Гром, и я зло посмотрел прямо.

— Эти могут… Чего надо, я спрашиваю. Если в тюрьму, то где наряд?

— Где София?

— Что? – вот тут я и сам реально опешил. Я был уверен, что она останется в богатом доме. Станет женой этого лощенного придурка, а потом будет таскаться по любовникам, как мать. До сих пор не по себе от ее приставаний.

Такой и должна была стать жизнь Сони в этом мире лицемерия, лжи и грязи.

— Где София, я тебя спрашиваю? Она точно к тебе сбежала, дрянь мелкая.

— Потерял дочку, а плакаться пришел в эту дыру?

Он сокращает расстояние и дает мне в челюсть. С размаху, так, что в глазах плывут круги, а кровь шумит в ушах. Отличный удар. Чего бы не ударить алкаша.

— Последний раз я видел ее две недели назад, — сплевываю кровь на свой лежак и вдруг втыкаю.

Она сбежала. Она сбежала от этих уродов. И меня пробивает на ржач. Такой дикий и бешенный, с болезненным кашлем, что все пятятся к двери.

Моя девочка сбежала от этих богатеев. Смогла вырваться. И теперь свободна. Она ведь мечтала летать. Часто говорила о крыльях. Рисовала удивительные картины о полетах.

— Эй, эй, а как же тюрьма? — все еще отсмеиваясь и откашливаясь, кричу им вслед. А отец на меня как на червяка смотрит.

— Она заявление забрала. Так что ты свободен. На наследство можешь даже не рассчитывать. У меня больше нет сына.

Судя по всему, и дочери.

Пока осознаю сказанное, дверь хлопает и почти валится с прогнившей петли. Медленно поднимаюсь, разминаю челюсть и помогаю Грому сесть.

Он нормальный чел, кстати. Задрот правда, зато в компах шарит как бог. Чем я периодически и пользуюсь. Тачки угонял благодаря ему. Телок на раз разводил. Ну а что, хочешь жить – умей вертеться.

Тем более отец достаточно часто лишал доступа к деньгам. Пришлось стараться самому. Но ладно я. Но, чтобы Соня. Без денег. Без возможностей. Да еще и совершила побег. Это надо было постараться. Это надо было решиться.

— Ты как, брат?

— Живой. Только срать хочется.

— Толчок знаешь, где. Кстати, — останавливаю его. – Поможешь мне Соньку мою найти?

— Не вопрос, только тебе бы помыться, — морщится он. – От тебя разит на пару метров.

Глава 10.

Я был уверен, что она поехала в Питер. Затерялась именно там. Ей всегда почему-то казалось, что именно в этом городе каналов и музеев люди обретают счастье. Глупая.

Счастье оно в нас, в той жизни, что мы сами для себя выбираем. Я избрал однажды путь зла. Делал все, чтобы отец отправил меня обратно. В грязь. В табор. Дрался в кровь, зажимал по углам девок, материл учителей. Получал пизды от отца, но продолжал упорно делать все, чтобы меня вернули в ту свалку, с которой он меня забрал.

Пришел значит тогда, осмотрелся и просто сказал: «пойдем, ты мой сын».

И я бы уже сбежал, я почти довел отца до белого каления, до той точки невозврата, когда даже собственные дети становятся в тягость, как вдруг из отпуска с мачехой возвращается ОНА.

Рядом с тобой хайп,

Твоя любовь – мой кайф,

И взорвется квартира,

Когда держу твое тело.

В пышном платье лимонного цвета, как воздушное пирожное безе, которое тут же захотелось надкусить и обязательно облизать пальцы.

Я хотел вести себя как подонок, очень хотел, но одна ее улыбка, взгляд голубых глаз из-под чисто черных ресниц напрочь сбивали желание быть плохим. Рядом с ней хотелось быть только идеальным.

И пока она росла, я был таким рядом с ней. Только с ней. Хорошим с ней, отвратительным снаружи. Брал девок, трахал, а на их месте снова и снова представлял ее. Фантазировал, что еще немного и я решусь сделать то же самое со своим ангелом.

Но кроме духовной любви во мне жила низменная. Материальная. Я полюбил деньги. Ту власть и возможности, что они давали. Отец знал это и заражал меня этой любовью все больше, как ядовитой заразой. В какой-то момент она даже перевесила одержимость к Соне.

Страх остаться без бабла сделал свое дело. По итогу я остался без денег и без Сони.

И сейчас мечусь не только ради того, чтобы выжить, но и чтобы ее найти. А судя по словам Грома, она этого не хочет. Провалилась сквозь землю.

Но как бы у нее вышло? Ведь нужно сменить документы, внешность, нигде не появляться.

Иногда, лежа в своей комнатушке, меня до костей пробирает страх, что она уже мертва. Что ее тело доедают червяки и что я больше ее никогда не увижу.

Приходится курить и прокручивать в голове снова и снова ее улыбку, ее смех, ее картины и фантазии о ней, которые всегда делали мой член твердым. Он и сейчас такой.

Быстро вскакиваю с кровати, одеваюсь, надо сказать, уже в чистое, потому что пришлось стать почти человеком, чтобы взяли на работу.

Выскакиваю в дверь и сбегаю по лестнице на самый первый этаж. Страх узлом тошноты сдавливает внутренности, и мне реально становится нечем дышать.

Даже воздух, уже сбрызнутый дождем, не помогает. И я бегу, бегу, задыхаюсь, до адской боли хочу ее увидеть.

Господи, просто дай мне увидеть Софию. Полгода поисков впустую. Я должен знать, что все не зря. Что она здорова, жива, счастлива.

Я не буду, не буду к ней приближаться. Ведь я обещал. Я поклялся, что не трону ее, пока она сама не придет ко мне.

Пока не решит, что простила мой проступок.

Простила, конечно, иначе почему бы забрала заявление? Почему дала мне свободу, вместо положенных нескольких лет в тюрьме.

Останавливаюсь на мостовой. Наклоняюсь через парапет и смотрю в темную, колышущуюся гладь воды.

Она бы могла поглотить меня. Раз и нет человека.

Но я еще не загладил свою вину перед крошкой, я должен ее найти и помочь стать счастливой. Не со мной, так с кем-то другим.

Отклоняюсь от парапета резко и вдруг ударяюсь плечом о что-то твердое.

Передо мной извиняются, и не дают мне возможности сматериться. Приходится только смотреть вслед парочке влюбленных, у которых, судя по всему, первое свидание.

И я бы пошел так и дальше, мимо людей, мимо домов досыпать, чтобы с утра отправляться на дежурство. Меня взяли штатным хирургом в областную клинику. И я бы пошел так и дальше, если бы не смех.

Тихий. Почти неслышный. Такой, как будто перезвон колокольчиков.

Но дал он мне по мозгам, как будто звон колокола в церкви.

И все воспоминания, все картинки из прошлого хлынули сплошным потоком в сознание, вызывая жуткую головную боль. Адскую смесь желания и чувства вины.

И я развернулся, посмотрел на девушку. Она была ниже парня, хрупкая, с короткой стрижкой, легкая походка, неуверенные движения рук.

Она всегда не знала, куда их деть, а засовывать в карман мама запрещала.

Нашел.

Жива.

Здорова.

Ты засыпай, у меня на руках,

Ты засыпай у меня на плече,

Ты засыпай, я ловлю кайф,

Я даже счастливей чем…

И судя по тому, что на свидании – счастлива. Я стряхнул с себя адскую пелену ревности, которая мигом застлала мне глаза красным цветом, и выдохнул. Это просто свидание. Она просто решила прогуляться со знакомым парнем. Ночью.

Главное, что она нашлась, главное, что теперь я могу стать ее ангелом хранителем.

И в этом я особенно прав, потому что парень возле ее дома, кажется, не собирается уходить. Что-то шепчет на ухо, стискивает попку яблочком, гладит спину. А я, зажимая кулак в зубах, терплю это. Сдерживаю желание просто убить. Чтобы даже не думал касаться этого ладного совершенства. Той, что до сих пор стонет в моем сне. Снова и снова.

— Нет, — врывается в сознание ее голос. – Я же сказала, просто погуляем.

Парень не слушает, старается прижать ее к двери, раздвигает ноги коленом, а она уже морщится. На лице испуг.

— Нет, Антон, я не хочу. Я же попросила дать мне время!

Глава 11.

На что время? Если она хочет, то пусть он катится.

И я ему в этом помогу. Быстро оглядываюсь, ищу глазами что-то потяжелее, и скалюсь, когда под ногами попадается камень.

Отлично! Небольшой, но приятной тяжести.

Главное, не убить урода, и не испугать малышку. И пока он шарит в ее карманах, пытаясь отыскать ключи от ее парадной, я замахиваюсь.

Свист воздуха, и в плечо кавалера врезается камень. Жаль, что в голову нельзя. С такого расстояния только убить.

Он вскрикивает от боли, резко поворачивается, а Сонька мигом забегает в свой дом…

Парень выругивается, матерится:

— Сука, мне надоело ждать. У меня таких, как ты, три сотни. Сумасшедшая дура.

Челюсть тут же сводит от злости. И я поднимаю второй камень. Отхожу чуть в сторону, чтобы пропустит щеголя в арку. Урод. Ему не дали, а он тут же оскорблениями кидаться.

Пока он идет, потирая плечо, и зло смотрит на дверь парадной Сони в одном из старых домов Петроградского района, я кидаю камень в сторону.

В тишине ночи звук отдается эхом, и парень начинает испуганно озираться. А я появляюсь прямо перед ним. Понимаю, что впервые за полгода могу почесать, как следует, кулаки. И у меня даже есть повод.

Защита любимой девушки.

И пока я вбиваю кулак в особенно болезненные места этого белобрысого франта, лезвием по мозгу режет мысль: «а кто ее защитит от тебя».

А потом еще одна, опаснее. Она ведь там одна. Ничего не стоит просто прийти, просто лечь к ней в постель, просто зажать рукой рот и раздвинуть ноги. Просто ворваться членом и трахать, трахать, трахать!!!

До тех самых пор, пока заря не коснется лучами ее шелковистых волос, пока губы не пересохнут от крика «помогите», пока внутри влагалища не начнет тереть, пока она не содрогнется от оргазма.

Схожу с ума. Я псих. Медленно, но верно.

Выкидываю изломанное тело парня на мостовую. Вызываю скорую. Не удивлюсь, что именно мне завтра предстоит латать его раны.

Но работа работой, а Соня и ее защита на первом месте.

Иду снова к ее подъезду, осматриваю здание и ищу лазейку, шанс увидеть, в каком она появится окне.

А когда выясняю, жду, когда будет возможность войти в ее парадную, добегаю до ее двери и прислоняюсь к ней.

Слушаю, что происходит. Мяуканье и тихий звук голоса. Детка завела кота. И это правильно. Пусть комочек составляет ей компанию.

Сажусь возле двери и затягиваюсь сигаретой. Нашел. Теперь только бы сдержать желание выйти из тени. Только бы просто быть рядом. День ото дня. Ночь от ночи. Незримая защита, которая ей так необходима.

Глава 12.

*** Соня ***

Серый город. Серое небо. Серая вода. И настроение серое, серое. Дерьмо, а не жизнь…

Когда-то я думала, что в этом городе все счастливы. Свободны. Красивы. И у меня здесь тоже начнется новая жизнь. Началась, мало не кажется…

Иллюзия растворилась так же быстро, как только я столкнулась с ворохом проблем. Таких, что утопиться хочется. А лучше вернуться в ту жизнь, полностью распланированную, пусть и насквозь лицемерную.

Сначала все шло неплохо. Петю выписали, он приехал домой и первые пару дней даже пытался делать вид, что все замечательно. Все хорошо и прекрасно.

Улыбался, дарил подарки, только вот за этой маской доброжелательности я ощущала приближающуюся бурю.

Он помнил все, он ненавидел меня за поступок Германа. Почему меня? В чем я виновата?

А, когда я не смогла лечь с ним в постель, ударил. Но я пыталась, правда, но срабатывал какой-то барьер, и я не могла даже расслабиться. Когда он полностью обнаженный и готовый выполнить супружеский долг ложился сверху. Я начинала кричать и отталкивать его, я стала бояться, что снова спутаю, что снова сделаю что-то не так.

И вместо того, чтобы успокоить меня, обнять, сказать, что мы это переживем, Петя просто орал. Треснул по голове и ушел. Ночью.

А на утро пьяный и пропахший женскими духами извинялся, но в душе поселилась такая чернота, что все его слова канули в ней как цветные шарики. Просто растворялись.

Но это было только начало. Петя пытался взять меня снова. И снова. И каждый раз я отворачивалась, сжималась, объясняла, что мне нужно время. Еще немного времени. Еще!

И он ждал. Неделю. Полторы. А потом узнал, что я забрала заявление. Случайно прочитал в новостях, что поиски больше не ведутся, так как потерпевшая отозвала обвинения.

И вот тут начался треш.

Милого, понимающего мужа больше не стало, появился тиран.

— Так это правда?! Ты сама прыгнула на его член?! – кричал он мне в лицо, держа за волосы, оттягивая, словно собирался снять скальп. – На нашей свадьбе?! Так может вы давно трахаетесь? Может быть ты и сейчас прячешь его под своей кроватью?! А?

Отнекиваться было бесполезно, он словно обезумевший протащил меня по всей современной квартире, заглядывая в каждый угол, открывая каждый шкаф. Не церемонился, когда бил головой о стены. Вроде случайно, но боль была настоящей, адской. А к ней примешивалось острое чувство вины, потому что где-то Петя был прав. Каждый раз, когда он ложился сверху, каждый раз, когда начинал меня ласкать, я видела перед собой Германа.

И понимала, что это не он, но все равно не могла себя перебороть. Кричала, сопротивлялась как бешенная и поплатилась за это.

В тот раз Петя решил довести дело до логического завершения. Перегнул меня через подлокотник дивана, стянул домашние штаны и трусы и стал пытаться пихать член.

Только вот он у него был не стоячий и протиснуться в меня так и не смог. Тогда он попытался заставить меня сосать, но я рефлекторно плоть укусила. Понимала, что совершаю глупость, но и сделать с собой ничего не могла.

Вся залитая кровью я смотрела, как он орет и держится за пах. Глаза на выкате, тело дрожит. В тот момент я получила настоящее удовлетворение. Безумная, но я смогла себя защитить. Не быть изнасилованной снова.

Потом вызвала скорую, бросила в него пакет со льдом, который он тут же прижал к себе и громко застонал. Потом быстро собрала самое необходимое.

Наша квартира была под охранной, но она в тот момент вся побежала к сыну хозяина на помощь. И я не упустила шанс.

Только последний раз взглянула, как четверо амбалов пляшут вокруг мажора, не зная, как к нему подступиться.

В этот раз я не была так глупа, чтобы сразу пытаться бежать из города. Я нашла хостел на самом краю и засела там на неделю. А потом уже на попутках, благо мне попадались нормальные водители.

Но город мечты не раскрыл мне радостно объятия. Квартиры дорогие, а старый купленный телефон не помогал мне разобраться куда идти.

Далее оказалось, что деньги, вроде бы сначала такая огромная сумма в сто тысяч, стремительно заканчиваются.

Поступить на бюджет мне не удалось и я, понимая, что у меня нет средств даже не первый семестр, поникшая шла в сторону дома и пересчитывала последнее, что оставалось в кошельке.

А там старушка. Милая, абсолютно безопасная с виду.

— Переведи меня через дорогу, дочка. Не вижу почти ничего.

Разве могла я отказать. И разве я знала, что как только мы ступим на тротуар, она срежет мою сумку и рванет вверх по улице.

Я побежала за ней, я знала, что в кошельке все, что у меня было. Поэтому я старалась ее догнать, кричала, чтобы ее остановили, чтобы помогли мне. Но всем было плевать, просто серая масса людей, для которых я никто.

Домой я шла голодная и заплаканная, с порванным кроссовком и разбитой коленкой. Все, что у меня оставалось, это ключи.

И сидя в своей комнате на следующий день я глотала слезы, понимая, что единственный путь — это звонить отцу. Кланяться в ноги мужу, выслушивать от матери, какая я тупая. И во всем этом я винила Германа. Я возненавидела его за поступок, приведший меня в личный ад.

Потому что именно он поменял в моем маленьком мирке буквально все. Перевернул с ног на голову. Заставил пройти ад дважды, а то и трижды.

И я бы, наверное, так осталась без крыши над головой, так бы и поехала в Белгород к родителям и мужу, если бы не Антон.

Он пришел от матери за деньгами за квартиру.

И увидел меня с пакетом, зареванную и с грязной головой. Мыться это последнее, что пришло мне в голову.

Высокий, стройный, строгого вида парень, он мне очень напомнил Петю в то время, когда мы только начинали встречаться.

Но я все равно посчитала за лучшее, сразу отдать ключи и уйти. Теперь я знала, что ожидать от мужчин можно чего угодно.

— Привет, Мышка. Я так понимаю, денег у тебя нет, — поднял он густые брови и потер переносицу. Устал что ли. Не выспался?

— Нет. Я как раз хотела отдать ключи и уйти, — кладу я связку на ветхую тумбочку и хочу уже уйти, как вдруг он хватает меня за руку, останавливая. Вглядывается в лицо, а потом медленно скользит взглядом вниз, к губам и дальше, к вырезу, что немного открывал грудь.

И от его пристального внимания становится не по себе, хочется скорее уйти. Не ощущать на коже влажного прикосновения длинных пальцев.

— Торопишься, Мышка? Один месяц можно и отработать…

Глава 13.

— В каком смысле? — хлопаю глазами и хочу руку забрать. Ну неприятно же.

— Поработаешь на меня. А ты что подумала.

— Ничего. Ничего я не подумала, — и не собиралась. Пусть лучше перестанет так смотреть, как будто уже разделал на кусочки и собирается зажарить.

— Вот и отлично… У меня много квартир. Чаще всего сдаются на сутки, — он поднял брови. – Сама понимаешь, зачем.

— Наверное, для тех, кто ездит в командировки, — предполагаю, хотя вижу, что этот ответ не самый правильный. Он усмехается и кивает, словно я маленькая девочка.

— Ну, и это тоже. Короче, тебе надо будет убираться там после жителей. Сможешь? Судя по виду, ты не привыкла к труду.

Не привыкла, но выбор сейчас или работать, или на преклонение к отцу. Очевидный выбор, как считаете?

— Я готова, — чуть поднимаю подбородок и уже выпрямляю спину. Ведь судьба дает мне шанс, я не в праве его упускать.

И я не упускаю, работаю. А Антон усиленно мной руководит. Дает задания, возит на квартиры и наблюдает за тем, как я неуклюже навожу порядок. Сначала он даже помогал, а потом я и сама начала понимать принцип.

Что в углы мусор заметать не стоит, а тряпку перед тем, как мыть пол, лучше выжимать.

Денег у меня было немного, но их хватило на то, чтобы купить себе новую пару обуви и даже повесить в квартиру штору. Антон подсуетился и даже сделал мне новый паспорт взамен утерянного.

Мне казалось, что он мой ангел хранитель. Он ведь так помогает, а работа отвлекает от тяжелых мыслей.

А они глушат реальность, набегают тяжелыми тучами и заливают дождем попытку радоваться жизни. Любые проявления счастья.

Ночью мне снится одно и то же. Герман и я. Герман на мне. Герман во мне. И так глубоко, словно душу проткнуть хочет, клеймо свое оставить, не дает спокойно жить, даже просто существовать. В глаза смотрит, своим янтарным огнем сжигает. Заставляет на утро просыпаться в горячем поту и прокручивать в голове… Толчки, поцелуи-укусы, стоны, оргазмы и горячую ртуть, что стянула кожу.

Сравнивать реальность с дремой было невыносимо. Я задыхалась в клетке из этих мыслей, стыда, смешанного с эротическими фантазиями.

И если бы было, с кем поговорить, может быть хотя бы побыть с другим человеком, может быть тогда… Стало бы легче?

И я все думаю, а виновата ли я сама?

Провоцировала ли я его?

Почему от так поступил?

Что сподвигнуло его на такой мерзкий шаг?

Но это только одна сторона сознания, а другая буквально кричит, он просто ублюдок и не достоин даже называться человеком. И вообще, зря я забрала заявление!

Одиночество не помогало прийти в себя, и совершенно противоположные мысли начинали драть друг другу глотки, засоряя воздух, делая его ядовитым.

Удушливым! Словно кто-то открыл заслонку с газом и пытается меня убить.

Мне нечем дышать. Я просто погибаю, часто сидя на полу и смотря в одну точку.

И если бы только ненависть сжигала меня изнутри. Нет, мысль, крошечная, что моя давняя влюбленность могла бы перерасти в нечто большее, не давала мне покоя.

А вдруг будь я чуть смелее, скажи я ему о своих чувствах, все сложилось бы иначе.

И не сидела бы я одна в крохотной квартире в ожидании звонка босса, чтобы поехать и оттирать очередное пятно спермы.

И когда становилось совсем невозможно, невыносимо, стены давили, а на горло словно надевали удавку, я выходила из дома и шла. Просто шла вперед, не смотря на прохожих, иногда садилась в трамвай, иногда ездила в метро.

Могла оказаться где угодно, и всегда мне казалось, что Он где-то рядом.

Вот-вот я увижу Германа и, конечно, побегу. Глупость, ведь он уехал из города. Сейчас он может оказаться, где угодно, а я здесь.

Рану пытаюсь зашить слезами, что он нанес. Забыть пытаюсь острое чувство наслаждения, что он позволил мне познать.

Дал вкусить сладчайший десерт и тут же забрал из-под носа. Просто растоптал иллюзию прекрасного, оставляя после себя лишь тьму и одиночество.

Я даже к людям прикасаться боюсь, мне все кажется, что сейчас меня схватят, свяжут и снова сделают больно. Не физически, а разорвут окончательно душу.

И в какой-то момент боль достигла такого апогея, взметнулась вверх Везувием, что темная Нева стала казаться единственным спасением.

Тело горело, и прохлада реки могла облегчить мои страдания. И я бы уже шагнула за край, если бы не тихое и печальное:

— Мяу.

Я тут же посмотрела по сторонам, а этот продрогший от сырости комок смотрел на меня снизу. Рыжий, вислоухий, облезлый. Его не хотелось покормить, его хотелось закопать, но я все равно взяла его на руки, засунула в куртку и понесла домой.

Только через месяц Феликс стал похож на кота. Здоровый и наглый он любил спать в моих ногах, сырую рыбу, точить когти об единственный в квартирке стол.

А еще он жуть как не любил Антона. И это было у них взаимно.

— Себя не можешь прокормить, – повторял он в который раз, когда провожал меня домой. — На что ты собираешься кормить кота? Я же даю тебе денег, почему ты не купишь нормальное пальто?

— Я откладываю деньги на учебу. Как ты не поймешь? Я не могу всю жизнь работать уборщицей.

— Я уже предлагал тебе другой выход. Более легкий, — говорит он и снова, снова меня трогает. А мне сморщиться хочется, отпрыгнуть, кинуть в него что-нибудь, потому что я больше никогда и никому не смогут дать к себе прикоснуться. Похоже, я проклята.

— Я не стану твоей любовницей. Я не смогу.

— Я если я подожду? Я ведь терпеливый, — все еще приближается он, и я сглатываю. Ищу выход, только чтобы и его не обидеть, и не нарваться на повторение истории. – Я даже готов оплатить твою учебу, Мышка. Ну же… Иди ко мне, только поцелуй, и я покажу, что в этом нет ничего страшного.

— Стой, стой, — упираюсь я руками, и мысли в головекак чертовы мухи сгрузились на сладкое по имени «учеба». И Антон ведь неплохой, заботится обо мне. И… красивый. Очень даже. – Я готова… Наверное. Но давай просто…

— Погуляем?

— Да! — с облегчением выдыхаю я, и он довольно улыбается.

— Это уже начало, Мышка. Нас ждет очень много удовольствий, — проводит он костяшками пальцев по моей щеке, а я… Вдруг вижу перед собой совершенно другое лицо. С заостренными скулами, со взглядом, как янтарь и губами, что все время шепчут: я не могу остановиться. Не могу, Соня.

И я со шлепком отбрасываю руку Антона, понимаю, что, если он планирует уложить меня в постель, ему придется быть очень терпеливым.

Глава 14.

Но терпением Антон не отличался, уже через пару месяцев его перестали устраивать поцелуи и нежности.

Просто даже попытка петтинга не была удачной. Я была настолько напряжена, что даже не смогла заставить себя раздвинуть ноги. А о том, чтобы притронуться к его члену, не шло и речи.

В какой-то момент у Антона сорвало крышу, и он прижал меня к подъездной двери, усиленно надавливая между ног и требуя уже впустить в квартиру. Впустить в себя.

Он был крайне настойчив. Настолько, что рукой забрался под юбку, сильно сжимая ягодицу.

И было бы это приятно, смогла бы я хоть на миг ощутить желание. Хоть раз содрогнуться от наслаждения и предвкушения, я бы не потребовала меня отпустить.

В какой-то момент я уже подумала, что он возьмет меня прямо там, без моего согласия. Насильно. Грубо. Грязно.

Но то ли он сам, то ли что-то толкнуло его с такой силой в руку, что он вскрикнул и отпрянул от меня.

Это и позволило забежать в парадную, добежать до квартиры, почти не слыша его гневных восклицаний.

Кажется, накрылась моя начавшаяся учеба медным тазом. А мне так понравилась группа, в которую я попала. Ребята окунулись в занятия по рисованию и дизайну с головой, смеясь порой над теми, кто нам позирует.

Но теперь, если мне удастся остаться работать у Антона, это будет большой удачей.

На утро, когда я вся на нервах жду звонка Антона с требованием покинуть квартиру, мне приходит сообщение. От его мамы.

Она милая женщина с еврейскими корнями, но меня всерьез так и не восприняла, хотя и состоялось официальное знакомство.

«Антон в больнице. Хочет видеть тебя».

Мне как под дых дали. Сразу в памяти возник вчерашний его вскрик. Надеюсь это не я виновата? Что с ним могло произойти? Авария?

Этот вопрос и задаю Маргарите Рудольфовне, на что приходит ответ.

«Его избили до полусмерти».

Прикрываю глаза от ужаса, присаживаясь на стул, замерев, подобно статуе. «До полусмерти». Какое страшное слово.

Немного отойдя от шока, я тут же начинаю собираться в больницу. Хорошо, что сегодня воскресенье и мне не надо на учебу. А то я бы и не знала, что выбрать.

Пока еду в больницу по нужному адресу, в голову непрошенная мысль закрадывается. А ведь теперь он не сможет ко мне приставать, а я смогу о нем заботься. И он будет настолько благодарен мне, что и не подумает забрать свое обещание об оплате учебы назад.

Неправильно, конечно, так размышлять, но улыбка против воли касается губ. И не отпускает меня до самой больницы.

— Твой любимый при смерти, а ты лыбишься? – черт! Как я могла так нарваться. Мать Антона даже покраснела от гнева. — Давай быстрее, он тебя ждет.

Спешу за ней. Оправдываться сейчас глупо, главное с Антоном повести себя правильно.

Ну… В общем я ожидала увидеть его с разбитым лицом, всего перевязанного и в трубках. А он ничего. Лежит в платной палате и телевизор смотрит. Разве что на груди у него действительно повязка, затрагивающая руку.

Он, заметив меня, улыбается, словно вчерашнего инцидента и не было.

— Мышка, я рад, что ты пришла.

— Я рада, что ты живой и… — невредимый сказать язык не поворачивается, да и мама его странно смотрит. – И живой.

Он смеется над моей неловкостью и хлопает по койке рядом с собой, подтягивается и садится.

— Иди сюда, милая.

Хочется сморщиться, потому что каждая его нежность звучит так чопорно, что кажется, он меня не по голове гладит, а линейкой по рукам бьет.

Сажусь рядом с ним, и мы остаемся одни. Поцелуй последовавший за этим приносит радость лишь потому, что учебы я теперь не лишусь.

Но Антон быстро бросает по ветру минутную иллюзию.

— Я временно работать не смогу. Ты же мне поможешь?

— Помогу? Ты хочешь, чтобы я за тобой ухаживала?

— Нет, — качает он головой. — Какая из тебя сиделка? Ты же даже жрать приготовить не сможешь.

Ах да, я не говорила? Он все еще живет с матерью. Ему так удобнее.

— Тогда о какой помощи идет речь?

— Заменишь меня на работе. Будешь контролировать процесс уборки, заселения, выселения. Рекламу.

Что? Я? Он головой сильно ударился? Удивление явно отражается на лице, потому что он снова смеется.

— Мышка, ты думаешь, я тебе не доверяю? Но ведь ты моя невеста.

Или просто больше некому?

— А мама твоя не может?

— Нет, конечно. У нее и прав нет. А у тебя есть. Ты же не потеряла их снова?

— Не потеряла, но и не водила никогда толком, — пытаюсь отнекиваться. Не только эту причину называю. Я рассеяна. Мне нельзя доверять деньги. И кто из нерусских уборщиц меня слушать будет? Это ж мне все за них мыть придется. Да и не только это! А учеба?!

— Как же учеба?

— Мышка. Ну ты же не оставишь меня в беде. Ведь это наше с тобой будущее.

И выражение лица такое сделал, словно замуж меня зовет. И, по идее, по новым документам я могу за него выйти. А с другой стороны, я замужем и в крайней степени фригидна.

Ладно… Это, в принципе, временно же. Главное получить возможность и дальше влачить подобие жизни в этом вечно сером городе, где солнце подобно редким проблескам радости освещает жителей.

Иду за водой для Антона и натыкаюсь на Маргариту, что-то доказывающую врачу, судя по бейджику, заведующему отделения.

— Вы уверены, что он опытный. По мне так слишком молод.

— Госпожа Беркович, ваш сын в полном порядке. Операция прошла успешно, внутреннее кровоизлияние устранено.

— Да, но эти татуировки, он точно не наркоман?

Врач с тату? Интересно.

— Доктор Демидов один из лучших специалистов. Я за него ручаюсь.

Время после этих слов замирает, в голове шумит пульсацией кровь, а руки начинают дрожать. В горле пересыхает, и та вода, что я налила в автомате для Антона, тут же помогает мне его смочить. Залпом.

Не бывает таких совпадений. Не бывает.

Ночью мучаюсь видениями, что терзают меня во сне. Не дают спокойно забыть желания подчиняться. Только одному человеку. Герман. Он снова в моей жизни. Мысли о нем всегда сводили с ума, выливаясь в пошлые фантазии, и я улыбаюсь, погружаясь в одну из них.

***

Я просто умираю от желания. Похоть во мне загоняют и стыд, и ум далеко в то место, которое Герман, часто выдыхая, потрахивает пробкой. Покручивает ее.

Я чувствую, как между ног начинает стекать капля густой пахнущей влаги, в миг Герман ловит ее пальцем.

Боже, заметил.

Я слышу причмокивающий звук, а в следующий момент чувствую горячее дыхание возле своей дырочки.

Да, да, да. У меня так давно этого не было. Так хочется…

А именно влажный сильный язык.

Но он медлит. Сначала пальцы. Вверх, вниз. И еще. И снова.

Скажи хоть что-нибудь, но он молчит. А в следующий миг я вскрикиваю, когда его ладонь шлепком накрывает мои половые губы.

—

Тебе придется научиться слушаться.

Еще шлепок.

—

Да.

—

Подчиняться.

—

Да.

Еще болезненный шлепок, а в следующий миг язык щелкает по клитору. Как удар огненной плети.

Я просто падаю от внутреннего ощущения экстаза. Срываюсь в пропасть экстаза. Внутреннее напряжение достигает крайней точки!

Да, еще. Пожалуйста! Еще. И он дает то, что мне нужно.

Вылизывает половые губы, постоянно задевая клитор.

Мягкий, взбухший, чувствительный.

Эта пытка невыносима. Одну половую губку он всасывает, другую ласкает рукой, потом меняется.

Все медленно, все так тягуче медленно, что я растекаюсь, плыву по реке нирваны, готовая только за одно это сделать для него все.

Ох… Его горячий язык внутри, а пальцы проказники продолжают нажимать на клитор.

Это не секс, нет… это особая извращённая пытка, проверка, а сколько я выдержу. Пробка вдруг тянется назад и с громким пошлым «чпок» выходит наружу.

Пустоту тут же заменяет язык.

О, матерь божья.

Поддаюсь вперед, оттопыривая зад еще сильнее. К такому меня жизнь не готовила.

Он лижет дырочку, активно, быстро-быстро работает языком, а снизу живота уже невыносимо тянет.

Я рассыпаюсь на миллионы осколков, и каждый из них продолжает подвывать в кулак. И снова его язык возвращается к дырочке с губками. Но теперь не мучает.

У него новая цель и он методично жалит меня языком и подводит к оргазму.

О, как я хочу кончить.

Кричать как ведьма, сгораемая в огне похоти и разврата.

Да, я развратна. Да, я читаю эротику и смотрю порно. Самой себе признаться не стыдно, тем более думать больше нет возможности, потому что он чуть усиливает давление, и я срываюсь.

Хочу закричать, но сдерживаюсь и только мычу. Снова и снова, пока обжигающие потоки страсти наконец не отпускают меня, расслабленную, лежать на ковре у стола в кабинете. Днем.

Это не было наказанием, значит надо собраться.

Он снова поднимает к себе мой зад, и теперь в нем я чувствую его влажные пальцы. Один. Два. Три.

Мне хочется, чтобы перед этим он сказал хоть что-то. Так тяжело понимать, что все пройдет в тишине.

Он проводит рукой по спине, ягодицам, продолжая медленно расстрахивать узкое отверстие, затем стягивает платье и вдруг оставляет его на голове, скручивает и оттягивает меня на себя. Прогибаюсь в спине.

О, Господи.

—

Дыши, — единственный приказ, а затем рука сжимает ягодичную плоть, а пальцы заменяет огромная влажная головка члена.

Я дергаюсь, напрягаюсь.

Он огромный. Он даже не войдет туда. Нет, нет.

Я не готова!

—

Герман, — гнусавлю сквозь ткань.

—

Закрой рот и терпи.

Вот и все. Мне это и было нужно. Простая команда.

—

Расслабься!

И я стараюсь расслабить мышцы, а он тянет меня на себя, всаживая чуть глубже и глубоко, и тяжело дышит, словно перетаскивая тяжелый предмет.

—

Как же тесно. Давай девочка. Я почти в тебе.

Это неприятно. И не естественно. Но знать, что я доставляю ему удовольствие, давало мне возможность перетерпеть эту пытку.

Еще. Немного глубже. Еще немного. Я прогнулась в пояснице, как чертов рогалик и ощутила его укус на голом плече, а затем резкое движение внутри. Серьезно? Куда еще-то?

—

Ебать, да!

Он вошел до самого основания. Его огромный удав забрался в мой узкий туннель и теперь там пульсирует.

—

Умница.

Он двигается. Медленными фрикциями, и я стараюсь привыкнуть. Уговариваю себя не взвыть от боли. Но вот его рука сжимает грудь и ко мне даже немного приходит возбуждение. Скорее легкие отголоски, но и так нормально.

Толчки, медленные сначала, быстро превращаются в резкие и глубокие. Он не сдерживается, постоянно прикусывая мне плечо и тут же зализывая рану.

И вот уже он на полной скорости, с мощью парового поршня входит в меня с размаху, вгоняет член и шлепает яйцами о половые губы, подавая слабые импульсы в мозг.

Он не отпускает, продолжая натягивать, двигаться во мне, но вдруг снимает платье до конца и берет за шею, почти полностью прижимает спиной к себе. Дышать хоть легче, боль в анусе не дает расслабиться ни на секунду.

Еще немного, я чувствую, как пот стекает по моему лицу.

Никого фитнеса не надо. Тела работают на износ, сталкиваясь снова и снова. Громко и влажно шлепая друг об друга, распространяя порочный терпкий запах.

Наконец его член разбухает еще сильнее, он рычит словно животное, и вдруг до боли стискивает мои груди.

О, Господи. Невозможно, но я чувствую…

Как там в математике. Минус на минус дает плюс. И я внезапно плюсую, потому что тело взрывается мощным возбуждением, и я понимаю. Скоро кончу. От анального секса.

Охуеть, не встать!

Прошу:

—

Сильнее. Сделайте мне больно.

Он утробно рычит мне в ухо: «я знал», и кусает за шею, стискивает соски и продолжает толкаться на невообразимой скорости в задницу.

Пытка. Тягучая, чувственная пытка. Балансирую на волне удовольствия, возбуждаясь все сильнее. Приближаясь к краю, за которым ждет кайф.

Все заканчивается неожиданно. Стоит ему отпустить одну грудь и просунуть руку под мое тело, пару раз с нажимом помассировать клитор. Взрываюсь, как звезда в космосе. Крик так и не вырывается, горло охрипло, только писк и тихий всхлип.

Внутри все болезненно пульсирует, а уши закладывает от силы навалившегося удовольствия.

И вот он тоже догоняет. Толкается быстрее, вдруг всаживает сильнее, резко и… замирает, только продолжая кусать меня и рычать, изливая в узкое отверстие вязкую жидкость.

Выходит резко и вдруг вставляет пробку обратно, не давая ни капли пролиться на ковер.

Изверг.

Глава 15.

Первой мыслью было бежать. Но бежать я не собиралась.

Я планировала найти эту сволочь непонятливую и все ему высказать. Ведь договорились, ведь обещал, что больше не побеспокоит! Поклялся.

И что? Он в Питере? Как будто других городов нет.

Хочу ему в лицо посмотреть, расцарапать, но боюсь. Так, что в голове шумит, а по спине тонкой струйкой пот бежит.

Нет, нельзя. Мы друг другу никто. Правда ведь?

Какие еще, к черту, смыслы,

когда на тебе я зависла?

Какая еще в жизни радость,

когда только ты мне отрада?

Какие еще к черту танцы?

Ну как можно было расстаться?

Побойся гневить Бога -

любви не бывает много.

Спокойно возвращаюсь в палату, еще спокойнее ее покидаю через пол часа, получив все инструкции по работе.

Выхожу из здания словно под прицелом. Кажется, что кто-то смотрит. Еще страшнее, потому знаю, что из одного из окон может выглядывать Герман. Следить, как я бегу к стоянке. Возможно прокручивать в голове, как рвался внутрь меня, сжимал тело, оставлял следы на коже…

По телу проходит дрожь и сердце начинает прямо-таки тарабанить. И знаю, что это за порочные чувства. Знаю, что никогда не испытывала их. Кроме того раза. Во время свадьбы. Во время пожара.

В страхе оглядываюсь, словно кто-то из прохожих может в мою голову заглянуть, мысли мои постыдные узнать, понять, насколько намокли трусики. Насколько хочется остаться одной. Иду прямиком к машине Антона и спинку сидения откидываю.

В воспоминания окунаюсь, понимаю, что только там вся моя фригидность становилась иллюзией. И вот я уже руку под юбку засовываю, влажной ткани касаюсь. В небо смотрю через окно и губы пересохшие облизываю.

Господи, как же дурно. Как же хорошо. Пальчиками под трусики забираюсь и глаза Германа в ночи представляю. Такие же горящие, как огонь. Карие с желтыми прожилками. Настоящий кот.

Влажные складочки начинаю тереть и губу нижнюю прикусываю, только чтобы не услышал никто. Не понял, чем я таким занимаюсь, как сама в себя палец просовываю, как клитор тру все чаще.

Да… Да… Немного еще. И небо надо многой становится с каждым движением все ближе. И почти мгновенно я взмываю в небеса, сотрясаюсь от сладкого удовольствия. Выдыхаю хрипло, протяжно и пальцы в рот беру. Глаза прикрываю, вспоминая, как этот вкус дарил мне Герман. Проклял меня этим на вечное самоудовлетворение.

Потому что не могу дать к себе прикоснуться. И его видеть больше не хочу.

Мы и не должны пересечься с Германом. Антона скоро выпишут.

У него своя работа, у меня теперь своя. И эту работу приходится выполнять.

И от тех, кому я передаю ключи по нескольку раз в день, тошнит.

Их взгляды порочны, а их намерения прозрачны. Неверные мужья и жены, желающие трахнуться без обязательств, желающие голод низменный утолить.

И с одной стороны, работа не сложная, а с другой, валюсь с ног, пока Антон продолжает лежать в больнице. Названивать постоянно, контролировать.

К себе зовет с отчетом, а я боюсь. Увидеть Германа боюсь, эмоции выплеснуть. Убить.

Именно из-за него мне приходится постели чужие перестилать, запахи порока чувствовать. Носки рваные носить. Чтобы купить новые, просто нет сил.

В итоге так заматываюсь, что в какой-то момент не замечаю, как пропадает Феликс. Был кот и не стало кота.

И я в панике оббегала пол района, прорыдала пол ночи. Ведь он был единственным, кто мне дорог.

Кому могла все свои несчастья в словесной форме излить.

А теперь его нет. Сбежал, потому что внимания не уделяла. Сволочь.

Спустя неделю после начала работы, я встаю с утра с твердым намерением вернуть домой заблудившегося кота.

Верить в то, что он ушел по собственного воле, мне не хочется.

Я распечатываю объявления, развешиваю на всех досках и столбах в нашем районе.

Только потом еду по работе, понимая, что уже неделю не появлялась на учебе. Просто физически не могла бы туда доехать вовремя. Оставалось только брать задания на дом и делать пол ночи.

Сегодня к себе опять зовет Антон, и я понимаю, что уже пора съездить. Тем более он просит привезти ему всю наличку.

Часть денег переводят сразу ему на карту, но весьма много дают на руки. Приходится возить их с собой.

Но даже этот важный повод ничто по сравнению с нежеланием встречаться с Германом.

Но… надо.

И меня начинает трясти. Потому что одно дело просто осознавать, что Герман в том же городе. Ходит по тем же дорогам, дышит одним воздухом.

Другое дело зайти в здание, где можно его встретить. Возможно столкнуться с ним лицом к лицу. И… что я ему скажу?

Скорее всего не смогу сдержать истерики. Потому что он успешный врач. А я… никто.

Встречаюсь с парнем, чтобы заработать на учебу. Скорее всего буду с ним спать. Работаю для него, помогаю.

На что еще я готова?

Все потому что не могу вернуться туда, где меня будут бить, где я стану бледной тенью себя.

Делать нечего, и я, собрав резинкой пачку денег, одев джинсы с рубашкой и даже новые кроссовки, выхожу из дома.

Приближаясь к больнице, меня все больше накрывает паника. Постоянно оглядываюсь, словно в сражении, ища пути отхода.

Но с другой стороны, почему должна бежать я?

И я сама себя не понимаю. Чего мне хочется больше? Увидеть его. Или не видеть никогда.

Паркуя машину возле больницы, я вдруг замираю. Застываю. Прикусываю язык, чтобы не вскрикнуть.

Потому что возле входа стоит он. Герман с как обычно короткой стрижкой, блестящей серьгой в ухе, прикуривает сигарету в своей манере. Улыбается двум симпатичным медсестрам, выпуская круглые кольца дыма.

Меня такая отчаянная злость берет, что руками кожаный чехол руля до побелевших костяшек сжимаю.

Стискиваю. Почти рычу.

Я тут мучаюсь, страдаю, не знаю, как мне поступить, как мне жить дальше, а эта красивая скотина флиртует.

Не знаю, что меня сподвигло. Не знаю, чем я думала, но выходя, я так громко хлопнула дверью, что машину закачало. А стайка птиц на дереве в импровизированном парке с лавочками мигом слетели с деревьев.

Солнце светит в глаза, но я все равно различаю, что нужного эффекта я добилась. Привлекла его внимание.

Но он не рванул ко мне, как я рассчитывала. Нет, он просто потушил сигарету, выкинул бычок и отправился восвояси.

Меня как приливной волной накрыло. Как… Да как он посмел меня игнорировать?! Еще пусть скажет, не узнал!

Тварь. Придурок. Ненавижу!

Все события, все эмоции скручиваются в такой комок, застрявший в горле. Дышать становится тяжело. Буквально нечем!

А здраво соображать еще тяжелее.

Как он смеет? После всего, что я по его вине пережила. После того, кем я стала!

Он так легко не отделается. Я выскажу ему все, что думаю. Вот прямо сейчас!

Именно поэтому подтягиваю сумку к себе плотнее. Я не иду туда, куда должна, я устремляюсь за Германом. Дура!

Прямо вот за ним, по улице. Смотря, как он чеканит шаг. Как перекатываются мускулы под его черной водолазкой. Как руки в кулаки сжаты, демонстрируя сетку выпирающих вен.

И почему раньше, в него влюбленная, я не замечала, как быстро он из парня преобразился в потрясающе красивого мужчину.

Или я просто подавила в себе эти симпатии, не только не наблюдая взаимной, но попросту из страха навязать свои чувства?

А оказывается симпатия была?

Не зря же он… отвел меня и трахнул. На моей свадьбе, забыв совершенно о нормах морали, о правилах приличия.

Мы идем долго.

Я все жду, когда он сам остановится, развернется, выслушает гневную тираду, но он продолжает достаточно быстро идти, словно не хочет, чтобы я его догоняла. Словно видеть меня не хочет?

Тогда почему он здесь? В Питере? Почему именно в этом городе.

Проспект заканчивается, людей становится все меньше и меньше. Пока вдруг не пропадают совсем.

Я даже вздрогнула, когда поняла, что мы, по сути, остались с Германов наедине. В *колодце свеже-отремонтированного дома.

И меня начинает потряхивать, когда вижу, как он открыл одну из подъездных дверей и останавливается.

Чего-то ждет.

И я задыхаюсь. Хочу уже открыть рот, чтобы высказаться, но он вдруг смотрит прямо на меня и бровь выгибает.

— Не стоит кричать на улице, Сонечка. Давай поднимемся ко мне и поговорим.

Глава 16.

*** Герман ***

Не сравнить. Даже близко не похожа эта чопорно одетая, со стянутыми в узел волосами девушка, на всегда улыбчивую Соню. Чьи волосы были распущены, платья легки, а взгляд на грани вечной влюбленности в жизнь.

Но это была моя Соня.

И неделю, наблюдая издалека за ее жизнью, я могу сказать, что она не изменилась внутри. Осталась все такой же мечтательной, сладкой, сексуальной. Но снаружи постаралась надеть самый толстый панцирь, который я планирую снять.

Я обещал держаться подальше. Я сдержал свое слово. Но если она сама войдет в эту дверь, если она сама сделает первый шаг, я считаю себя вправе снять любые обещания. Она сама даст мне такое право.

Она просто станет моей. Уже без каких-либо ограничений. И фантазии о том, что я с ней буду делать, заставляют конец упираться в ширинку, а голову гудеть от возбуждения.

Ну же, Соня? Что ты стоишь? Сама же шла за мной почти три километра, сама преследовала, чтобы высказаться.

А все равно боится, потому что знает, стоит ей зайти внутрь, обратного пути не будет.

И она вздыхает. Протяжно так, а меня колбасить начинает, потому что свободная рубашка на груди натягивается, а розовый язычок выглядывает и губки свои пухлые облизывает.

А потом решается.

Мир, давным-давно посеревший в моих глазах, наполняется красками. Делает решительные шаги в сторону парадной и, мельком на меня взглянув, говорит:

— Я ненадолго.

Разумеется…

Вхожу за ней, и дверь слишком громко хлопает. Так, что на первой ступеньке она вздрагивает, поворачивает голову.

— Пятый, Соня, — подсказываю…

Она смотрит на меня пару мгновений, словно загипнотизированная, а потом резко поднимается по ступеням. А я за ней, и как болван смотрю, как попка качается из стороны в сторону, так и маня к ней прикоснуться.

И меня постигает удача, потому что Соня, опять задумавшись, оступается. Я поддерживаю ее, на что получаю напряженный взгляд.

— У меня сегодня нет смены, так что лечить твои переломы я не собираюсь.

Соня задирает острый подбородок, и снова шагает вверх по овальной лестнице. И достаточно быстро мы доходим до нужной двери.

Соня заходит внутрь, и вот тут-то ее прорывает. Не успеваю и дверь захлопнуть, как меня ее крик оглушает:

— Я думала, ты выполняешь свои обещания! Я думала, мы договорились! Почему ты здесь?! Почему преследуешь меня!

Дверь захлопываю, в глаза смотрю и шаг ближе делаю.

— Почему, Герман?

— Это ты сюда пришла, как бы, — говорю тихо, чувствуя, как напряжение между нами звенит в воздухе, как он дыханием пропитывается.

Горячим. Частым. И меня уже в ее сторону ведет, а она дрожать начинает.

— Я пришла сказать, что ненавижу тебя, Демидов. Ты мне жизнь сломал, — уже на грани шепота говорит она и от меня отшагивает. Но прихожая такая узкая, что ей приходится в комод упереться.

И смотреть. Смотреть. Испуганно. Невинно. И в то же время каждый миг нашего свидания помнить.

Она думала, что ее трахает Петя, но тому она никогда не позволила бы такого, никогда не изгибалась кошкой. Никогда бы не кончила. Ни с кем, кроме меня.

— Я могу загладить свою вину, — откладываю ключи и руки вверх поднимаю, еще шаг делаю.

Глава 17.

— Не получится… Я теперь никто…

— Для меня ты все, Соня. И я могу доказать это… — нависаю, свет, падающий из комнаты, закрываю.

Создаю ту самую атмосферу, когда впервые познал наслаждение, целуя ее, вылизывая, трахая.

— Как?

— Ударь меня. Сама. Сейчас.

— Что за ерунда? — отворачивается она, дергается в сторону, но я рукой в грудь толкаю. На месте заставляю остаться. – Ты что-то придумал. Опять хочешь изнасиловать меня?

Поднимаю выше руки.

— Я не притронусь к тебе. Я даю тебе шанс отыграться. Ты же хочешь сама сделать мне больно…

— Герман, — теряется она в мыслях, глаза бегают, дыхание все чаще. — Это неправильно.

— Только мы решаем, что правильно, а что нет. Вот и скажи, разве правильно держаться на расстоянии, когда нас так тянет к друг другу. Разве правильно не отомстить мне, когда так хочется. Тебе же хочется?

— Не правда.

— Давай проверим? Сейчас…

— Сейчас? — облизывает она сладкие губки и подальше от меня на комод забирается. Я пахом в коленки упираюсь. Толкаюсь и вынуждаю ноги раздвинуть. Вклиниваюсь. Руки в края упираю, и расстояние сокращаю стремительно.

— Прямо сейчас. Отомсти мне. Хочешь, ударь, а хочешь… поцелуй.

— Я ведь ударю, — хрипит она, и вижу, как прозрачные капельки по лицу текут. – Ударю. Сделаю больно! Как ты мне сделал…

— Давай. Даже боль, принесенная твоей рукой, будет наслаждением.

Ожидаемо, но довольно резко она отпечатывает ладонь на моей щеке. Не больно, но лицо жжет. Как в любом мужчине внутри возникает желание ответить. Но я лишь сильнее напрягаю руки и жду продолжения.

Новый удар и еще. Еще. И вот она уже кричит, что я сволочь, что я скотина. Лупит по груди, по лицу.

А затем, вдруг совершенно неожиданно вместо ладони, губы. По щеке мажут, прохладой обжигают, влагой приятно делают. И ласку долгожданную приносят.

И больше нет барьеров и запретов, больше нет обид и самое сладкое: «Братик, я так скучала» сносит все барьеры окончательно.

Толкаюсь пахом между ног, хочу джинсы дебильные в клочья порвать. Жадно губы в себя всасываю. Целую. Целую и между этим шепчу:

— Я не скучаю, я подыхаю без тебя.

И на руки подхватываю, продолжая в рот языком толкаться. Грубо, остервенело. Демонстрируя малышке то, что сейчас ее ждет на моей кровати.

Там, где я столько времени о ней мечтал. А теперь нет больше в этой спальне фантазиям. Только реальность. Прекрасная, сексуальная, всхлипывающая, когда с губ на шею кочую. Запах дурманящий слизываю. Пальцами под рубашку пробираюсь и слушаю пряное:

— Герман, Герман. Я так ненавидела тебя, но еще больше увидеть хотела. Обнять.

— Сейчас, сейчас, Малыш. Скоро обнимешь, — шепчу в грудь, которую стремительно оголяю и соска касаюсь языком. И торкает не по-детски так, все тело прошибает током.

И Соня выгибается, ногами плотнее обхватывает. Сама. Сама. И пусть щеки еще от ударов горят, в паху жар гораздо сильнее. И потушить его можно, только сняв эти чертовы джинсы.

Быстро справляюсь с пуговицей, молнией, стараюсь не отрываться от груди, слушая приятные, вибрирующие стоны.

Рывками сдергиваю штаны, свои снимаю следом. И дорожку поцелуев по телу вниз веду, уже чувствую, как запах сладости терпкой, что между ног вытекает, становится острее. Пальцами мокрые трусики нахожу.

— Господи, Герман. Там все так горит.

— Ты бы знала, как у меня пылает, — говорю Малышке, которая сама себя за дерзкие соски пощипывает, ноги шире для меня раздвигает.

Вскрикивает, когда через трусы промежности касаюсь.

Глаза тут же от удовольствия сами прикрываются, и я начинаю активнее лизать ткань, уже чувствуя, как Соню штормит.

— Герман… А ты… – прекрасно знаю, чего ей хочется, но все равно спрашиваю.

— Да, да?

— А ты можешь снять их? Мне кажется, они тебе мешают, — рвано шепчет она и хорошо, что не видит плотоядной улыбки, потому что испугалась бы и убежала.

Пальцем подцепляю ткань, тяну так, что она врезается в нежную кожу. Оставляет красную полосу и с треском рвется.

— Вот так? — шепчу прям в дырку, что скоро буду отчаянно долбить.

Очень скоро, а пока пусть отдохнет.

— Так, так, — вскрикивает она, когда языком клитора касаюсь и принимаюсь давить и вылизывать. Именно там, где нужно, именно так, чтобы все ее тело задрожало, выгнулось, а она сама кричать начала.

Такая возбужденная, что заставить ее кончить оказалось делом пары мгновений. И я пил ее сладко-соленный сок, и впитывал дранные стоны. А потом поднялся на коленях.

— Соня… – шепнул, стягивая последний барьер в виде боксеров, чтобы увидела то, с чем ей предстоит столкнуться.

Она все еще часто дыша, широко раскрыла глаза и, кажется, сглотнула, что не могло не почесать моего чувства собственного достоинства, а заем совсем его подняла до небес словами:

— Как он во мне поместится?

Раздвигаю ей ноги с ухмылкой, и член к пульсирующим губкам, направляя… Глажу головкой, чувствую, как смазка ее течет.

— Он создан специально для твой киски. Ты веришь мне?

Она чуть поднимется на локтях, ее очень интересует процесс вторжения? И я ей показываю, как легко, пусть и тесно, член внутрь попадает, до середины входит, немного назад и снова внутрь. Уже до конца.

— Видишь?

— Чувствую, — отвечает она и на подушки падает, а я ноги шире раздвигаю, держу лодыжки и темп неспешный задаю. Но внутри такая буря, такой шторм, что мой корабль начинает по волнам плыть быстрее. Так быстро, что Сонечка уже в голос стонать начинает. Простынь пальчиками собирает. Голову выгибает и по подушке волосы свои русые раскидывает. Именно так, как мечтал. Именно так, как фантазировал каждый проклятый день с нашей первой встречи.

— О, бля, как же тесно, – сдавлено мычу, насаживая узкую на себя дырку. Натягиваю. Жжение в пояснице ощущаю. Такого кайфа не было в прошлый раз. Там все быстро, в спешке, а сегодня можно помедлить. Наблюдать, как на каждый толчок сотрясается идеальной формы грудь, как стон срывается с искусанных зубками губ, как капелька пота стекает по виску.

И яйца уже от переполненности ноют. Хочется не просто толкаться, а вдалбливаться так, чтобы навсегда всадить в эту головку мысль, что ей от меня больше никуда не деться.

Обхватываю тонкую талию пальцами одной руки, другой грудь сжимаю и требую хрипло:

— На меня смотри, Соня. Смотри, кто тебя трахает.

Она порочно улыбается, распахивает ресницы и губами почти беззвучно произносит:

— Герман. Конечно, Герман.

И от этого невинного голоса, от того, как льется с губ мое имя, крыша едет окончательно.

Возбуждение, дремлющее, встает на дыбы, и теперь малышке останется только терпеть, с какой скоростью буду ее трахать.

Снова и снова. Вбиваться. Вторгаться. Долбиться. Хрипеть: «Моя». Рычать, как все чаще и чаще толкаюсь членом, пока все резче скольжу внутри. Отпечатывая каждую вену на влагалище, заставляя принять «нас». Единое целое.

И кончить вместе со мной, как только тело, выгнувшееся конвульсивно, не расслабиться.

Сперма брызгает ей на живот и грудь, и я поднимаю обессиленное тело. Несу в ванную, а там обмываю и спинкой к себе поворачиваю. Попку яблочком глажу и пальчиками между булочек забираюсь. Стискиваю зубы от мысли насколько там тесно.

— Герман, — елозит она, и я ниже пальцами веду, складочки влажные раздвигаю. Шепчу в ухо:

— Ножки раздвинь пошире. Есть одно место, где недостаточно чисто. Теперь прогнись немного. Умница. Теперь попкой потряси.

— Герман! – охает он и хочет встать, но я не даю. Давлю на поясницу и член к розовой дырке подставляю.

Как мне нравится эта ее покорность в сочетании с невинностью. Прелесть в том, что она не сможет покориться никому другому.

Прелесть в том, что такой она будет только для меня.

Насаживаю малышку на хер, слышу вздох и начинаю активно двигаться, разбрызгивая воду на каждый удар тела. Влажно. Грязно. Именно так, как мечтал…

Глава 18.

*** София ***

Эта была лучшая ночь в моей жизни. Я никогда не думала, что секс может быть таким… Таким… Таким нереальным. Фантастическим. Волшебным.

Никогда даже мысли не могло возникнуть, что, лишая себя этого процесса, я что-то теряю. Даже после изнасилования Германом.

Я только страдала. От чувства вины. От желания все забыть. Но сегодня…

Каждое движение. Каждый миг. Каждый стон был правильным. Таким, как нужно. И чувствуя себя наполненной членом до отказа, я понимала, что Герман давно и прочно поставил на мне клеймо.

И стереть его нельзя. Да я и не хочу. Хочу просто двигаться с ним в унисон, стараясь подмахивать бедрами. Стараясь поддаваться на каждое безмолвное требование рук, губ, языка.

Герман не был нежным, но даже его грубые, частые как печатный станок толчки кажутся настоящей лаской. Настолько глубоко он проник ко мне под кожу. В мое сердце. Пленил душу.

И я хочу сделать для него, как можно больше. Хочу, чтобы он был доволен. Счастлив. Понимал, что я к нему чувствую.

Чтобы смотрел именно так, страстно. Дико.

Именно поэтому в душе опускаюсь перед ним на колени. Стекаю вниз, как капля воды по его совершенному телу.

И он не противится, наоборот, убирает с моего лица волосы, проводит большим пальцем по губам и просит:

— Только не напрягайся.

Головка оказывается внутри, и я поднимаю взгляд, вижу татуированную мощную грудь и глаза, что настойчиво требуют продолжать. Не тормозить. И я и сама не могу остановиться. Глотаю воду, чувствую солоноватый запах.

Нет ничего слаще, чем главенствовать над тем, кто пленил твою душу. Посадил в клетку из эмоций. И стегает ремнем удовольствия.

Нет ничего лучше, чем рык, когда стараюсь взять глубже, когда наслаждаюсь каждым скольжением.

— Давай, малыш. Расслабь горло, — просит он и толкается дальше. Берет за голову и просто пропихивает член в глотку.

Я давлюсь, реву, а он только вытаскивает член и слезы с щек стирает.

— Умница. Потом продолжим.

И после мы нежимся в постели. Разговариваем, вспоминаем семейные счастливые дни. И не очень счастливые. Обсуждаем, как быть дальше.

Герман не хочет, чтобы я работала. Но я лишь качаю головой:

— Антон оплатил мне учебу. На весь период. Мне придется работать.

— Я могу…

— Нет, не можешь, — отворачиваюсь и еще раз касаюсь взглядом комнаты. Получше, чем у меня, но тоже съемная, простая. А обучение далеко не самое дешевое.

— Я не возьму последнее и к отцу не пойду. Давай не будем ругаться. Это…

— А если он потребует другой оплаты, — уже злится Герман и тянет меня за волосы обратно на кровать, сверху нависает. Членом упирается в живот. Давит в опасной близости от промежности. А самое главное, пальцами горло охрипшее сжимает. – Ляжешь под него, чтобы учебу оплатить?

— Ты делаешь мне больно, Герман! – пытаюсь я его руки с шеи убрать, но это как из стального капкана вырываться.

— На вопрос отвечай!

— Нет, Господи, конечно нет! Я полгода с ним не смогла лечь, сейчас тем более. Буду просто работать. И все, — хриплю, чувствую, что уже задыхаюсь и в глазах знакомый огонь вижу. Как в ту ночь. Безумный. – Отпусти, Герман.

Он встряхивается и превращает боль в мгновенную ласку. Но мне становится страшно. Ведь он мог меня убить. Немного надавил сильнее, и об учебе больше никто бы не беспокоился.

— Но он пытался?

— Пытался, — не стала я отрицать. Собираюсь встать, но он качает головой и наваливается сверху. Скалится и в губы меня целует.

Жадно всасывает язык и вход между ног ищет.

— Как мне это нравится. Удел придурков пытаться, мой удел лишь брать.

— Перестань паясничать, — извиваться начинаю. — Я бы занялась с ним сексом, просто…

— Просто ты думала обо мне.

— Господи! Какой же ты самоуверенный, — откатываюсь в сторону и понимаю, что лучшая ночь безвозвратно испорчена его самомнением.

И пусть он прав. Мне хочется романтики, а не слышать, как Герман гордится тем, что стал у меня первым.

Встаю и чувствую захват на руке.

— Что?

— Иди сюда.

— Не хочу.

— Зато я хочу, — дергает в кровать, и я со вскриком падаю. – Я ждал тебя слишком долго. Я каждую ночь видел тебя во сне. Так что не пытайся меня обмануть. Или с другим быть.

— А то что? – бросаю я с вызовом и знаю, что вот сейчас он не соврет.

— Скорей убью тебя и себя, чем кому-нибудь отдам. Поняла?

Почему-то после этих слов стало страшно. Потому что на самом деле я его не знаю. А кажется, по собственной воле уйти не смогу. Страшно, что и воли у меня скоро не останется.

Герман почти касается моих губ, но вдруг звонит его телефон, и он, не отрываясь от меня, отвечает:

— Внимательно…

Он уехал, а я так и лежала, удовлетворенная и пронизанная страхом. Что же делать? Остаться с ним и вечно бояться сделать лишний шаг? А не получится ли так же, как в фильме про одержимых маньяков.

Ладно… Накручивать себя можно бесконечно. А можно просто закрыть глаза и подумать, как с этим одержимым было хорошо.

Герман не просто любит меня во время секса. Он боготворит, сколько времени обычно уделяет ласкам тела. И самое главное, я ему отвечаю. Мне нравится все то, что он со мной делает. Мне нравится кончать не от собственной руки, а от его языка и пальцев. Кайф.

И я бы так и кайфовала, если бы на утро меня не разбудил звонок. От Антона.

— София! Где деньги?

Глава 19.

Я действительно испугалась. Собралась за десять минут. Проверила на месте ли деньги и опрометью бросилась бежать в больницу.

Даже удивительно, сколько вчера мы прошли. И если тогда это было, как в тумане. То сейчас я четко поняла, что шла я за Германом примерно три километра. Не глядя. Не думая. Словно загипнотизированная. Но месть ли была моим главным желанием? Или меня вело чувство незавершенности, которое и вылилось в такую чувственную, грубую эротику. И тело от воспоминаний до сих пор потрясывает. Штормит. Просит продолжения.

И подходя к парковке больницы, мою голову обильными красками начали заполнять мысли.

Ведь получается я теперь с Германом? Я же занималась сним сексом.

А значит любые отношения с Антоном нужно закончить. Он не должен думать, что у него есть хотя бы шанс на то, что так лихо забрал Герман. Уже второй раз.

Так ведь будет правильно?

Именно это я себе и говорила перед дверью его палаты, не решаясь ее толкнуть. Что я ему скажу?

Вчера я встретила сводного брата, хотела ему отомстить за изнасилование. А по итогу растеклась лужицей и дала сделать все, что ему хочется. А тебе не дала. Просто не смогла.

Мда-а… Мне кажется, Антон за такое объяснение просто убьет.

— Не сделаешь ты, сделаю я, — слышу голос за спиной и шумно выдыхаю. Разумеется, Герман не мог не прийти и не проверить, насколько быстро я перейду в его полное владение.

И тело тут же вспоминает способ, которым он мною владел, и покрывается мурашками. Особенно, когда на ягодицу легла тяжелая рука.

— Герман, — рычу недовольно. – Ты же на работе.

— Иди уже, — подталкивает он меня и одновременно толкает двери в палату. Мне ничего не остается, как только пройти вперед и оказаться напротив угрюмого Антона.

— Ты принесла? — начинает он без приветствия и тут же осекается, потому что Герман входит сразу за мной.

— Ну как вы, господин Беркович? Готовы к выписке?

Антон сморщил нос, явно давая понять, что его очень устраивает его больничный режим. Ведь действительно. Очень удобно. Можно скинуть все на меня и просто названивать, контролируя процесс работы.

— Да нормально, но мне кажется, живот еще немного болит, — отвечает Антон, а мне кивает на кушетку. Я мельком смотрю на Германа, чувствую, как его эта ситуация забавляет.

Нет ведь ничего лучше, чем владеть той информацией, о которой другие даже не догадываются. Вот и ему в кайф владеть мною, зная, что Антон рассчитывает на то же самое. Но ему ничего не обломится.

А если Герман будет продолжать вести себя как высокомерная скотина, то не обломится и ему. Удивительно даже, как прожив под одной крышей столько лет, я не замечала его наглости и беспринципности.

Неужели я была настолько слепа? Неужели это все влюбленность, вскружившая мне голову и надевшая на глаза розовые очки. Или может быть он специально строил из себя доброго братца, потому что… Что?

— Давайте проверим, — тем временем осматривает Герман Антона, и я невольно их сравниваю.

Герман ниже ростом, но гораздо шире в плечах. Вид разбойника придает ему привлекательности и загадочности, особенно в купе с такой благородной профессией врача.

А Антон, он. Прилизанный маменькин сынок, который любит валяться в постели и передавать свои обязанности другому. Но он ведь помог мне в самое тяжелое время. Дал работу, оплатил учебу. Потребовал начать с ним встречаться. Почти изнасиловал.

Неблагодарная…

Но это все не так важно, главное, он поможет мне стать снова не просто бродяжкой. А человеком с образованием и шансом на нормальную работу.

А просить этого у Германа я считаю себя не в праве. Мало того, что у него у самого нет денег, так он еще и спит со мной.

А значит это будет продажей тела за деньги. Некрасиво.

Но оборвать отношения с Антоном все равно придется. Да там и отношений толком не было.

— Антон, — начинаю я говорить, когда Герман, зыркнув на меня, вышел из палаты, предварительно сказав, что будет готовить выписку. – Антон, я думаю нам…

— Деньги-то давай, — тут же напоминает маменькин сынок, и я, кивнув, достаю пакет с наличностью. – Ничего лишнего не тратила?

— Нет, конечно, тут все, — даже обижаюсь я на него. Чужого мне не надо. – В общем, я хотела поговорить о…

— Погоди пока. Дай пересчитаю.

Злость взвилась во мне столбом пламени.

— Выслушай меня! Нам нужно…

— Если ты переживаешь насчет учебы, то теперь можешь на нее вернуться, — снова перебивает он меня, а я уже сжимаю кулаки от злости. Вот он всегда так. Говорит, говорит. Как будто любое мое слово не имеет значение.

И я уже готова закричать: «Мы расстаемся!». Как вдруг заходит его мама.

— Сыночек, ну что! Тебя выписывают? Как же я рада, — подбегает она, лепечет, как с маленьким, так что тошно становится. Только потом ко мне злым взглядом обращается. — Явилась? Совсем парня забыла со своей работой.

Своей… Работой? А-а, Господи. Ну что за люди? Завтра все ему выскажу. А лучше по телефону. Потому что при этой женщине я тем более слово вставить не смогу.

С этим и покидаю семейство Беркович, чтобы как можно скорее дойти домой, получить по мейл задание и начать заниматься любимым делом.

И я уже подхожу к лифту, смотря, как он открывает свои серые металлические двери, как вдруг меня кто-то жестко хватает на локоть и куда-то тащит.

Не успеваю я вскрикнуть, как оказываюсь в кабинете с кушеткой и столом с разными приборами. В полумраке рядом с…

— Герман! Я же испугалась! — отталкиваю я его, но вижу залихватскую улыбку, и злость мигом пропадает.

Каким бы он не был наглецом, рядом с ним всегда как дома. Спокойно, надежно, хорошо.

— Ты сказала про нас? — сразу спрашивает он, и я перестаю улыбаться. Черт.

— Да я не смогла, они болтают без умолку, слово вставить не дают.

Теперь серьезным становится и Герман, взгляд из добродушного становится волчьим. И я понимаю, как легко ему выглядеть угрожающим. И как сейчас тоненькая стрела страха пронзила меня насквозь.

— Не смогла или не захотела? – цедит он сквозь зубы, и я напрягаюсь сильнее. Кажется, в этом мире не найдется мужчины готового меня слушать, а главное – слышать. Они всегда думают только о себе.

— Не смогла! – воскликнула я, и решила, что сегодня Герману ничего не светит. Мне надо домой.

Но, кажется, Герман со мной не готов согласиться. Он задерживает меня у двери, проворачивает ключ в замке. Затем толкает к кушетке.

— Прекрати! Не здесь же!

— Именно здесь, — снимает он с себя халат и педантично вешает на вешалку.

Хочу снова встать. Но он толкает меня обратно и стягивает с невероятного торса футболку. Боже… Помогите…

— Кажется, ты еще не поняла, кому принадлежишь. Я тебе сейчас объясню.

Глава 20.

— Я и так знаю, что принадлежу тебе! — сдавленно говорю я, пока он жадно касается губами шеи. Прикусывает. Лижет. – Но заниматься сексом в общественном месте очень опрометчиво. А вдруг кто-то зайдет? А вдруг тебя уволят? И почему, в конце концов, ты не пользуешься презервативом.

Я должна была остановить это безумие, или он так и будет брать меня, когда вздумается.

Звонкий шлепок по заднице прерывает мое словоизвержение.

— О, чёрт! — простонал Герман, поглаживая мою попку. — Ты неподражаема! Стоишь тут раком, обнажённая, беззащитная и даже при этом умудряешься читать мне нотации. Когда ты делала это в юности, мне хотелось заткнуть твой рот членом. И теперь ничего не заставит меня свернуть с пути.

И пока я осознаю смысл его слов — наполненных искренним восхищением слов! — Герман убирает свои руки с моей попки.

— Эй, ты что собираешься сделать?! — паникую я окончательно, заслышав тонкий скрип расстёгиваемой молнии.

Молния на его одежде была только в одном месте.

— Сама подумай! — хмыкнул он, хватая меня за талию.

Я задёргалась, но он был сильнее. Герман без каких-либо проблем развернул меня и поставил перед собой на колени.

Теперь я сидела на полу, спасибо, что хоть чистом и теплом, а перед моим лицом покачивался до предела возбуждённый член.

Крупная головка которого спустя мгновение мягко ткнулась в губы.

— Ты сама виновата. Теперь придется понести наказание, — заявил Герман с шальной улыбкой. – Поймешь наконец, что делать ты теперь будешь то, что хочу я!

Я задохнулась от обиды и помотала головой, плотно сжав челюсти.

Я никогда не позволю ему сделать с собой такое здесь!

Тем более после слов, что он хочет сделать меня, по сути, своей рабыней. Любовь любовью, но у человека должна быть свободна выбора. Просто свобода! Я так к ней стремилась, чтобы снова попасть в лапы тирана?

Но Герман, кажется, имел на это несколько иное мнение. Он держал в руке далеко немаленький член и самым его кончиком поглаживал мои губы. Как только я хочу оттолкнуть его руками, Герман предупреждает.

— Попробуй только, и я свяжу их бинтом.

Вот член скользнул куда-то в сторону, и я ощутила прикосновение бархатной, неимоверно горячей головки к своей щеке.

Герман лёгкими касаниями ласкал мое лицо, похоже, искренне наслаждаясь и видом покорной, коленопреклонённой сестренки.

И ощущениями, заставляющими его едва слышно постанывать.

Я же прикрыла глаза, чтобы не видеть перед собой этот чужеродный… но чем-то манящий меня орган с розовой головкой и тонкими нитями вен, пронизывающих его по всей длине.

Внезапно член его вернулся к губам и требовательно толкнулся.

Засада.

А между ног-то почему опять так мокро?

Я попробовала было отпрянуть, но Герман вцепился в волосы и запрокинул мою голову назад, вырывая вскрик из горла.

Он словно этого и ждал, потому что в следующий миг в рот занырнула крупная головка члена и начала протискиваться дальше.

Я замычала и замотала головой, гневно вглядываясь в казавшиеся белыми в свете неяркой лампы глаза.

Когда член толкнулся чуть глубже, я закашлялась от обилия собственной слюны и всё-таки смогла избавиться от него.

— Сволочь, перестань! Это унизительно! Я не буду! — закричала я громким шепотом, пытаясь вырваться из его захвата.

Я раз за разом пыталась встать с колен, но Герман каждый раз пресекал эти попытки.

В конце концов, он одной рукой надавил мне на плечо, а другой дёрнул за волосы, да так, что показалось, будто искры сыплются из глаз.

— Будешь, — властно сказал он.

— Я не хочу! — уже не пытаясь вырваться, заныла я

— Открой рот по-хорошему, не делай себе больнее.

Я с горькой насмешкой вскинула брови — боль от его поступка полугодовой давности буквально разрывала сердце надвое, так что я сильно сомневалась в его словах.

Сделать мне больнее попросту невозможно.

Но я простила его. А теперь он снова возвращается к скотскому поведению.

Видимо, Герман как-то догадался о моих мыслях. В его глазах что-то блеснуло, и он рукой коснулся моей щеки.

Погладил, а потом провел большим пальцем по нежным губам.

— Открой рот, Соня, — повторил он своё требование, но уже гораздо мягче.

Но я только лишь помотала головой, не меняя насмешливого выражения своего лица, пусть и почувствовала приятное тепло от таких лёгких и нежных прикосновений.

Я расслабилась. Но зря. Мне вряд ли кто-то когда-то говорил, что надо во всём слушаться насильника, особенно, если он сам предупреждает о возможной боли.

Тяжело вздохнув и покачав головой, Герман вдруг резко надавил на щёки, выбивая слёзы из глаз и вынуждая рот раскрыться, чтобы в следующий момент вогнать в него твёрдый, как камень, член.

Он крепко держал меня за волосы, создавая дико болезненный дискомфорт, и просто трахал, загоняя немаленький орган всё глубже и глубже.

Его трясло. В какой-то момент этого насилия он глухо застонал, не обращая никакого внимания на мои безмолвные мольбы и слезы, и запрокинул голову назад.

— О, да! Как приятно наконец брать тебя так, как я мечтал. И знать, что тебе это нравится.

Я билась в агонии мощных рвотных позывов, а по щекам беспрестанным потоком текли слёзы. Чувства унижения и собственного бессилия тисками сжимали внутренности, но самым страшным было не это.

Самым страшным оказалось удовольствие от осознания, насколько, наверное, хорошо сейчас Герману. Ведь именно к этому я и стремилась с самой первой встречи.

Быть к нему поближе. Угождать и радовать…

Стоп, что?!

Ну, нет! Я не стану мазохисткой!

Это неправильно!

Челюсти пришли в движение, и зубы сильно сжали его член.

Герман взвыл, словно попавший в капкан зверь, и мощным движением оттолкнул меня от себя.

— С ума сошла?! — завопил он, лихорадочно осматривая пострадавший орган на предмет повреждений.

Я хотела бы многое рассказать ему о безумии, но лишь тяжело дышала и откашливалась, сплёвывая на пол тягучую слюну.

Между делом я посмотрела на Германа, отмечая, что не могу оторвать взгляд от его фигуры. Что мое сопротивление лишь игра. Просто страшно, что он к ней привыкнет. А я не смогу играть ни во что другое.

Герман вдруг поймал мой взгляд, и моя мстительно-игривая улыбочка явно вывела его из себя.

Я поняла, что надо бежать. Я разбудила зверя. Мне стоило рвануть к двери, но она оказалась закрыта. А сзади был он.

Глава 21.

А сзади был он. Толкнул меня на кушетку, поставил раком и пинком мягкого мокасина раздвинул ноги максимально широко.

Тут же навалился сверху, еще шире раздвигая ноги и пристраиваясь к моим еще пульсирующим, многострадальным нижним губкам.

Он стал осыпать спину поцелуями, одной рукой упираясь в стену, а другой — направляя свой член во влажное нутро. Я больше не старалась оттолкнуть его. Глупо думать, что он не завершит начатое. Глупо думать, что я сама не хочу ему покориться.

Вторжение в тело было неожиданным настолько, что я выгнулась дугой и протяжно застонала.

Все ощущения и эмоции, охватившие меня до этого: боль, отголоски наслаждения, злость, гнев — всё это сейчас казалось лёгким дуновением ветерка, случайно забравшегося в душное помещение.

Сейчас же меня накрыл мощный, бескомпромиссный, ни с чем не сравнимый ураган чувственных эмоций.

— О, да! — застонал Герман, и я самозабвенно вторила ему в унисон, утыкаясь носом в кожзаменитель кушетки, оттопырив задницу максимально сильно.

Мне хотелось кричать от обиды, но получалось только рычать от наслаждения. Сколько бы я ни сдерживала постыдное возбуждение, собственное тело предало меня.

Я уже ощущала прилив мощного удовольствия, толкаясь навстречу и восторженно чувствуя невероятную глубину проникновения.

— Да, Соня, давай! — хрипел Герман. — Сожми его ещё раз!

Я раз за разом прогибалась кошкой, пока член продолжал медленное движение внутри моего истерзанного естества. Моя грудь была в его руках. Они творили чудеса, поглаживая, пощипывая, то и дело покручивая твёрдые горошинки. Всё это было настолько отвратительным, насколько и приятным.

Герман был везде.

Был внутри меня и снаружи. Его член ритмично жалил мое лоно, его язык вылизывал шею, его пальцы ласкали грудь. Его запах просто обволакивал, создавая в голове настоящий ураган из противоречивых мыслей и эмоций.

Всё тело напряглось, словно натянутая умелым настройщиком струна, только и ждущая, когда на ней сыграют финальный аккорд этого извращённого безумия.

Герман ускорился, а перед глазами всё поплыло. Скольжение члена внутри тела стало до отвращения идеальным.

Стало похожим на пляску языков пламени — огонь в чистом, первозданном виде, но такое прекрасное, что захватывает дух.

Захватывало дух и у меня, особенно, когда Герман резко разверну меня, закинул ноги себе на плечи и вернулся на свое законное место.

Я сжимала зубы, прикусывала до крови губы, лишь бы не стонать, не вскрикивать, приветствуя каждый его мощный толчок.

Внутрь. Глубоко и резко. И так протяжно назад.

И снова. И снова, снова, снова.

Герман совершал безумный языческий обряд, танцуя вокруг костра, на котором я сгорала за свои прегрешения. Ибо ничем другим нельзя было объяснить восторг, с головой накрывший, когда он раз за разом таранил меня своим членом.

Ведь Герман насиловал меня. Снова.

Жёстко, некрасиво, мерзко, но я стонала, и сама подавалась ему навстречу, ногтями царапая его плечи и дергая ногами.

Тело больше не желало сопротивляться, и я сдалась на милость его удовольствия. Его и собственного.

Оргазм — сокрушительный, всеобъемлющий, великолепный — снёс все мысли о прошлом и будущем.

В душе не осталось ни следа обиды, а сердце перестало болеть и разрываться на части.

Меня словно ребенка подбрасывали вверх, снова и снова заставляя испытывать неописуемый, сладостный восторг.

Хотелось плакать и смеяться, бежать и лететь. И всё это продолжалось и продолжалось, пока Герман на полной скорости вбивал меня в кушетку до тех пор, пока вдруг не замер.

Меня отпустило, но тело всё ещё продолжало сотрясаться от пережитых эмоций. Я почувствовала, как член внутри меня чуть увеличился и начал толчками орошать лоно семенем.

Опять?

Герман в блаженстве толкнулся чуть глубже, и негромкий, хриплый стон его ещё долго отдавался в её ушах:

— Малыш! Соня!

Мы еще лежали так некоторое время. Он во мне, его губы ласкают влажную щеку, его руки мнут мне задницу. И я понимаю, что совсем неопытная в его руках очень скоро познаю все прелести интимных отношений.

Он выскочил из меня с пошлым хлопком, и я ощутила, как горячая влага вытекает и жуть как стыдно было наблюдать, с каким восторгом он смотрит за этим грязным процессом.

— Не смотри так, — хотела я свести ноги, но он покачал головой и поставил свои руки как распорки.

— Ничего прелестнее не видел. Розовая, влажная с вытекающей спермой.

— Боже, — закрыла я руками пылающее лицо. – Ты больной. Вот серьезно…

— Что естественно, то не безобразно, — смеется он и отходит. Быстро возвращается с влажными салфетками. Тянусь за ними, но этот подлец снова ничего не дает мне сделать. Сам вытирает, да еще и взглядом ухмыляется.

— Со мной тебе нечего стесняться. А сейчас, — убирает он салфетки, сводит мои ноги и сжимает пальцами коленки. Мгновенное преображается из милого парня в ревнивого монстра. – Ты идешь к своему маменькиному сыночку и говоришь, чтобы он не рассчитывал тебя трахнуть.

— Или что? – спрашиваю дерзко, задрав чуть подбородок.

— Или наш секс покажется, — наклоняется он, – тебе прелюдией.

Он напал на губы неожиданно и сладко, скользнул языком по губам и забрался в рот, вынуждая подчиниться его жесткому ритму. И я тонула в этом поцелуе, в том, как он сжимал и тискал мою грудь, словно подготавливая меня к новому раунду. А потом вдруг оставил, словно конфетку забрал и подал одежду.

— Я жду, что ты не будешь глупить и сделаешь, как я сказал.

— Конечно, ждешь, — мягко улыбаюсь я, с большим удовольствием наблюдая, как его мускулы перекатываются под кожей, как хищно смотрят его глаза. Потом все-таки одеваюсь. И спустя пару минут выхожу их кабинета, чтобы пойти и порвать узел, который Антон представляет отношениями.

И я стою перед его дверью и слышу, что его мама еще не ушла, а в голове вдруг всплывают слова Германа, про прелюдию к сексу. Между ног начинает тянуть, как только фантазирую, что же он подразумевал. Наверное, поэтому тихонько улыбаюсь себе под нос, разворачиваюсь и иду в сторону выхода.

Очень уж мне интересно, что на это предпримет Герман. Очень.

Глава 22.

Нет ничего хуже ожидания. Оно влезает в тебя пчелой и жалит, не давай нормально учиться. Дышать. Просто жить.

Я работала все так же, держалась подальше от Антона. Но Герман словно канул в лету.

Он просто пропал. А у меня даже не было телефона, чтобы ему позвонить.

И я несколько раз порывалась к нему пойти сама, или в больницу, откуда выписался Антон, но гордость. Как многим она испортила жизнь, не давая исполнить истинных желаний.

Вот и меня она вынуждает не дергаться и ждать, когда Герман появится сам. И сделает то, на что так недвусмысленно намекал.

Мне очень хотелось ощутить на себе всю силу его гнева, чтобы в дальнейшем понимать, чего ждать.

Ждать. Ждать. Но я, откровенно говоря, устала ждать. Устала сводить на нет попытки Антона позвать меня на свидание. Потому что, если скажу, что мы расстаемся, во-первых, это чревато потерей учебы и работы. А во-вторых, Герман будет думать, что готова следовать любому его приказу. Я может быть и готова…

Но не так.

В постели, да. Там он царь и бог. Любое его желание я готова выполнить беспрекословно. Но в жизни я сама хочу быть себе хозяйкой. Именно к этому я стремлюсь, посещая учебу и работая администратором в фирме Антона. Но игнор Германа, а не чем иным, как игнор, я не могу это назвать, начинает вызывать тихую ярость. А еще ко мне так и не вернулся кот. Он как появился неожиданно в моей жизни, согревал меня полгода ночами, скрашивал одиночество.

А теперь словно зная, что в моей жизни появился близкий, отправился по своим делам.

Близкий, которого, если честно, хочется ударить. Так сильно, что даже гордость становится лишь дуновением ветерка в твоем мозгу.

С этой мыслью заканчиваю рабочий день, с этой мыслью отнекиваюсь от свидания с Антоном головной болью и, быстро переодевшись в платье на голое тело и пальтишко, отправляюсь к Герману.

Совершенно не знаю, чего ждать. А если он там с другой девушкой? А если все его признания были фальшью, чтобы просто затащить меня в постель?

Но даже если так, даже если все придуманное мною – правда, я готова к этому удару. Потому что, во-первых, он ничего мне не обещал, верно? Во-вторых, ничего лучше я не испытывала. Никогда.

Никогда в моих жилах не растекался жидкий метал от одного взгляда. Никогда моя кожа не покрывалась мурашками от одного легкого касания. Никогда мое тело не вопило «хочу» так громко. И пусть он обманщик, я все равно жадно желаю еще раз с ним увидеться. Даже, если повезет получить свое наказание.

Самое эротически-сладкое наказание в мире. Нет ведь ничего лучше, чем секс с любимым человеком. Какой угодно секс. Грубый. Нежный. По принуждению.

Ведь даже облизывая огромный член, даже чувствуя себя униженной, я понимала, что уже люблю Германа. По сути, всегда любила. Ведь даже, когда мы были детьми, а он отчаянным шалопаем, я хотела за него замуж. И я сейчас хочу. Тем более, что документы уже другие и мой законный муж наверняка обо мне забыл.

Так густо мой мозг затуманили мысли, что я не успела оглянуться, как вдруг оказалась рядом с той самой парадной. Войдя в нее, я решила свою судьбу. Герман за меня все решил.

Только вот парадная была закрыта, а нужные окна не горели желтым светом.

Я зябко поежилась, уже жалея, что не надела нижнее белье и кофту поверх платья. Или штаны. Это было бы лучшим решением. Переступая с ноги на ногу и осматриваясь, я понимаю, что уже темнеет и мне грозит, как минимум, обморожение. Все-таки не лето на дворе. И, как максимум, нарваться на какого-нибудь гопника.

Именно последняя мысль толкает меня на шаг пойти в больницу к Герману. Потому что, если дома его нет, значит он там. Работает. Спасает жизни. А я тешила свою гордость и даже позвонить туда боялась. Дура? Вот точно.

Иду уже по колодцу, слыша эхо от своих каблучков, мельком еще раз взглянув на темные окна, вхожу в мрачный туннель, пропахший сыростью, как вдруг врезаюсь во что-то твердое.

Отпрыгиваю, поднимаю взгляд и вздрагиваю, когда вижу незнакомого парня с очень отталкивающей внешностью.

Лысый, с серьгой в ухе и трениках. Он очень напоминал гопника из ситкома. Только вот мне не было смешно.

Страх острой иглой царапал нервные окончания. И я выдохнула, распространяя облако белого пара:

— Простите, я вас не заметила.

— А я вот тебя хорошо заметил. А вы, парни?

Я быстро оглядываюсь и замираю. Ахаю, когда от стены отделяются тени, словно плесень, еще пару неприятных субъектов. Сглатываю, делаю шаг назад, чуть не оступаясь от страха.

Нет, нет. Это глупость. Это просто страх. Они же не будут меня насиловать? Это только в новостях бывает. В жизни не должно… Не так…

— Вам нужны деньги? – спрашиваю я несмело и лезу в сумочку. Начинаю рыскать в поисках наличности. Но вскрикиваю тут же, когда ее у меня из рук вырывают.

— Деньги нам тоже не помешают, — развязно смеется тот, что справа, а я начинаю дрожать.

Зачем я поперлась на ночь глядя? Зачем я ждала до самой темноты? Почему просто не позвонила Герману на работу?

— Но нам гораздо интереснее, что там у тебя под пальтишком. Сними-ка его.

Я сразу обнимаю себя руками, шагая еще назад, но эти уроды наступают. Тот же, что слева, скалится, демонстрируя желтые, полусгнившие зубы, и меня начинает колотить. От ужаса. От отвращения. От тошноты.

— Давай, давай.

— Не сниму, — бурчу я и сжимаю себя крепче, вижу, как им нравится смотреть на мой страх.

Эти уроды им буквально питаются.

— Не снимешь сама. Мы поможем.

— Мы любим помогать юным заблудшим душам, — ржет один, остальные подхватывают. А мне бы рвануть между ними, но успею ли?

— Действительно, даже странно, что они так истошно кричат.

— Но не долго, — подхватывает тот, что посередине, и делает ко мне рывок.

Глава 23.

Страх сделал меня тяжелой. Я не могла двигаться, словно разучилась бегать. Моя единственная попытка была с треском провалена.

И вот я уже лежу на мокром, зассанном асфальте, пока мою одежду с оглушительным треском рвут трое подонков. И понимаю. Осознаю. То нежное соитие, принесшее мне каплю боли, грешно называть изнасилованием.

Это было прекрасно, это было чувственно. Герман сделал все, чтобы я испытала весь спектр удовольствия.

А то, что должно вот-вот произойти. Грязное. Отвратительное. Мерзкое. Вот оно — настоящее изнасилование.

И сколько бы я не кричала, сколько бы не дергала ногами и не извивалась змеей. Ничего меня не спасет.

Ничего.

Никто.

Никому нет дела до очередного насилия в подворотне.

Как было глупо рассчитывать, что это не случится именно со мной. Ведь неприятности буквально преследуют меня. С самого детства. И сейчас апогей, после которого действительно можно окунуться в Неву и не пытаться вынырнуть.

Ничего меня уже не спасет, потому что этот урод уже обнажил свой мерзкий отросток и готов…

Выстрел. Эхом отразившийся от стен, проникший мне в сердце.

Он прозвучал очень вовремя. Он помог мне избежать самого страшного.

Парень передо мной закатывает глаза и валится в сторону.

Остальные уроды отпускают мои руки, на которых оставили уже яркие следы. Совсем скоро они превратятся в синяки.

Я задыхаюсь от облегчения и счастья, когда вижу высвеченного одним слабым фонарем Германа с пистолетом в руке. Напряженного, прекрасного в своем возмездии.

Шестерки лысого разбегаются в стороны. Они уверены, что пристрелят и их, но Герман даже не смотрит туда.

Только на меня. Огромными, испуганными глазами. На голую, грязную, практически оскверненную.

И мне становится перед ним ужасно стыдно. Вся радость мгновенно замещается чувством вины. Ведь это я виновата.

А теперь Герман убийца.

Он, что удивительно, подходит не ко мне, а насильнику, щупает пульс и смотрит на меня. Без злости или раздражения. Обеспокоенно и немного безумно.

— Ты убил его? — спрашиваю тихо, чтобы прервать контакт глаза, хоть на мгновение перестать мысленно грызть локти от собственной глупости.

— Нет, конечно, — достает он телефон. – Ранил, чтобы он выключился.

Он вызвал скорую, потом позвонил в полицию и сказал, что стрелялись какие-то бомжи.

И только после этого снова обратил внимание на меня. Все еще голую и испуганную. Он снял джемпер, набросил мне на грудь и поднял на руки.

И тяжелее всего было сносить его молчание. Тяжелее всего было ощущать желание заплакать у него на груди и извиняться.

— Герман.

— Просто молчи. Ничего сейчас не говори, — цедит он сквозь зубы.

Дома буквально скидывает меня в прихожей. Поворачивается к стене и разбивает об нее кулак.

Мой Герман. Злой. Жуткий. Невероятно опасный.

— Герман, прости, — тяну я руку, касаюсь его спины и веду линию вниз, невольно отмечая, как его начинает колбасить. Трясти. Колотить.

Он резко разворачивается, хватает мою руку, угрожающе смотрит в глаза и чуть отталкивает.

— Живо в душ!

И я даже не осмеливаюсь что-то сказать в ответ. Просто киваю, сдергиваю так и не снятые кроссовки и убегаю.

Включаю самую горячую воду, долго и обильно тру мочалкой свое тело, почти не думая. Мне и не хочется. Главное, все хорошо, главное, Герман успел, главное, ничего не случилось.

Главное, он не выгнал меня, как прокаженную, а всего лишь отправил мыться.

Намыливаюсь второй раз, делаю воду чуть прохладнее и замираю, когда скрип двери оповещает меня о появлении Германа.

Он без слов и взглядов скидывает одежду, заходит под воду. Бегло осматривает мое тело и только потом забирает мочалку и начинает мылить себя.

Все еще злой. Все еще раздраженный. И мне хочется дать понять, насколько я ему благодарна. Насколько чувствую себя виноватой.

Смело касаюсь его твердой, татуированный груди, заглядываю в глаза и хочу опуститься на колени.

Но он останавливает меня. Качает головой, вызывая острое чувство обиды и разочарования в самой себе.

Теперь я ему не нужна. Теперь он ко мне не притронется.

Из душа он вышел первый, я, проплакав пару минут, следом.

В гостиной никого не было. Из окна лился прозрачный свел луны, а из спальни ночника. Он уже лежит в кровати, а мне, очевидно, лучше занять диван.

Что и делаю, садясь на самый краешек. И тут же подрываюсь, когда слышу:

— Хренью не занимайся и иди сюда.

И снова и мысли не возникает ослушаться.

Только вот в спальне еле заставляю себя подойти к небольшой кровати. На которой сам Герман лежал, отвернувшись к стенке, а его позвоночник четко выделялся из-за свернутого калачиком положения.

Я стояла, переминаясь с ноги на ногу, наверное, целую минуту, пока не вздрогнула от усталого голоса:

— София, ляг ты уже.

София? Боже. Он назвал меня полным именем только однажды, когда я случайно залила кофе его ноутбук.

Я подчиняюсь и в этот раз, чувствую, как подо мной провисает кровать и тоже разворачиваюсь лицом к стене. А значит смотрю на спину. И снова касаюсь ее пальчиком, веду по позвонкам, чувствуя, как будто кто-то заиграл на моих нервных окончаниях.

Снова открывая во мне грани чувственности.

Все познается в сравнении. И только теперь я очень хорошо это понимаю. Герман любит меня. Любил уже тогда в ночь свадьбы. И он никогда сознательно меня не обидит. Глупо было думать иначе.

Происшествие — это последствия моих глупых страхов. О чем и говорю Герману, когда он все-таки разворачивается ко мне лицом и приказывает:

— Рассказывай.

Но даже после объяснения он так ко мне и не притронулся. Просто лег на спину, закинул руку за голову и закрыл глаза.

А я не могла последовать его примеру. Просто смотрела, как мерно вздымается его грудь, как поддергиваются ресницы.

И я рассказала все, мне определенно стало легче, но внутри словно сидел комок из нервов. Опухоль, не дающая мне расслабиться, медленно меня убивающая.

И единственный способ с ней справиться – это лучевое излучение, которое я могу получить только от секса с Германом.

Но он, кажется, спит?

Или не спит?

Медленно поднимаюсь на локте, еще медленнее забираюсь сверху его крупного тела и чувствую, что член мягкий.

Значит и правда спит.

Но вот так лежать на нем гораздо удобнее. Поэтому расслабляюсь, кладу голову на грудь и уже хочу прикрыть глаза, как вдруг…

Внизу меня что-то растет и набухает, а руки Германа тяжелым ударом ложатся мне на задницу.

— Уверена? — доносится до меня сверху, и я, содрогаясь от стремительно настигшего меня желания, шепчу:

— Мне это очень нужно, Герман. Пожалуйста.

— Верю. Но делать ты будешь все сама. Потому что я еще зол и могу затрахать тебя до смерти.

Глава 24.

И я поверила. Но не испугалась. Провела руками по его, прикрытой тонкой простынею, груди.

Собрала ткань, открывая для себя мир его рисунков на коже.

Рассмотрела каждый, очертила пальчиком, улыбнулась, думая, что неплохо было бы повторить, пусть кончиком языка.

И ощущала, как дыхание его становится все чаще, а руки на моей талии сжимаются все крепче.

И я решилась.

Облизала губки язычком и наклонилась вниз. Коснулась губами одного из рисунков, улыбнувшись, когда он вздрогнул.

Это очень приятно знать, что ты так возбуждаешь человека, который тебе необходим.

Сейчас Герман мне очень необходим. Очень. Именно поэтому я занялась изучением его груди. Подробно вкушала вкус кожи. Чертила влажные дорожки на его драконе, который не спал. Он лишь притаился, готовый в любой момент сжечь врагов своим пламенем.

И он сжег меня давно, выжег на сердце свое имя, заставил забыть все, что было до него. Весь мир.

Теперь не важно ничего, кроме него и его касаний. Кроме желания забыться в удовольствии, что принесет мне только Герман.

И я ласкаю кожу, захватываю один сосок губами, тяну и чувствую, как подо мной член затвердел еще больше, уже не пугая меня своими размерами.

Ведь я знаю, он идеально мне подходит.

Наши тела созданы друг для друга. Настоящая гармония.

И словно в подтверждении этого, мое лоно увлажнилось, чуть запульсировало, словно требуя в себя половинку.

И я не могу отказать себе в удовольствии ощутить размеры Германа в себе.

Я приподнимаюсь, сворачиваю простынь окончательно и чувствую, как пристально Герман следит за моими действиями.

Особенно за тем, как я, прозорливо улыбнувшись, обнажила его меч, сверкающий капелькой влаги.

И рот наполнился слюной, словно меня мучает жажда. И я быстро ее утоляю, лизнув розовый кончик члена.

Герман дергается, шипит сквозь крепко сжатые зубы, словно ему больно.

— Тебе больно?

— Больно будет тебе, если не заткнешься и не продолжишь.

— А, — радуюсь я, чувствуя желание захлопать в ладоши, как маленькая девочка. – Значит тебе нравится….

— Очень, Сонь. Сделай так еще раз.

И я делаю. Я очень много всего делаю. Вылизываю головку по кругу. Вожу язычком по всей длине члена, ощущая каждую вздувшуюся венку, мну ручками яички.

И не тороплюсь. Мне некуда торопиться. Тем более, невероятный кайф наблюдать, как гуляют желваки на лице Германа, как он дергается и сжимает челюсть. И знать, что он на самой грани. Что вот-вот станет зверем, который мне и нужен.

Чтобы поглотил меня, все чувства, все воспоминания и страхи. Чтобы дал мне ощутить себя живой и счастливой.

Последней каплей для Германа становится, когда я насаживаюсь ртом на член по самое горло и начинаю мычать.

— Ох, сука ебанная! – орет он, не сдержавшись, накрывает мою голову руками сильнее и давит, пихая член еще глубже, совершая несколько быстрых фрикций, так, что я давлюсь. Спустя пол минуты, когда рвотный рефлекс тянул ко мне свои пальцы, залил рот спермой. Такой густой и терпкой, что я закашлялась, но проглотила все.

А за этим последовал поцелуй, самый долгий и сладкий поцелуй, который только у меня был.

Наши языки, словно языки пламени танцевали и танцевали, поджигая тела яркими искрами. И я уже горела, я уже хотела утолить голод плоти, но Герман мучал меня столь же долго. Перевернул на спину, спустился с губ, облобызал ключицы.

Взял в руку одну грудь, вторую стал истязать языком, быстро-быстро, что я начала задыхаться и негромко постанывать.

И я сводила бедра все теснее, но сильная рука пробралась между и задела влажные складочки.

— Ох, Герман.

— Какая ты влажненькая, Соня, — шепчет он ласково между лаской соска, и я тону в тембре его голоса, в запахе, что обволакивает меня со всех сторон.

Он и я – единое целое. Я уже чувствую его влажный кончик на своем бедре. Тяну руку к нему, обхватываю пальчиками, наслаждаюсь твердостью и гладкостью.

— Герман, я хочу тебя в себя.

— А уж как я хочу в тебя, — скалится он, чуть приподнимается на руке, разводит мои ноги в стороны и приставляет головку к пещерке. Поднимает одержимый взгляд и толкается с размаху.

Резко и грубо. Но так правильно. Так по-настоящему. Вынося все мысли одним движением. Заставляя выгнуться и простонать:

— Люблю тебя! Люблю!

Глава 25.

А Герман смолчал. Но мне и не нужны были его слова. Поступки говорили больше. Много, много больше. Его глаза полыхали пламенем безумия, его губы были сжаты, его руки держали меня крепко. И я знала, знала, что именно этим выражается его ко мне любовь. Именно здесь скрыто таинство страсти, когда два человека наполнены до краев эмоциями, способными убить.

И я, умирая, наслаждаюсь каждым толчком, каждым движением внутри, резким трением, членом, растягивающим мое нутро, продавливая силой себе путь в рай. И он долбится в дверь рая, где ждет его острейшее наслаждение, где тело наполнится негой, сгорит в патоке сумасшествия, познает весь спектр удовольствия.

А пока я задыхалась в собственных эмоциях, Герман всё продолжал двигаться внутри. Медленно, словно давая к себе привыкнуть, тяжело дыша мне в шею, и из последних сил напрягая руки. Но они подкосились, и он просто навалился сверху, продолжая движения бёдрами, то подводящие меня к самому краю, то уносящие высоко в небеса чувственности.

Когда Герман заскользил быстрее, толчками срывая с губ хриплые крики, я поняла, что падение неизбежно.

И я падала и падала, чувствуя, как влажное влагалище тесными объятиями сжимает увитый венами член. Как тот каменеет внутри меня. Как твердеют мышцы на спине Германа под моими руками, а кожа покрывается испариной.

Толчок. Еще толчок. И так прекрасно ощущение приближающейся эйфории, которое внезапно, совершенно неожиданно меня накрывает как раз в тот момент, когда внутри лона разверзся вулкан, опаляя все горячей лавой.

Мы выли в унисон. Мы сжимали друг другу в объятиях, мы смотрели друг другу в глаза. И мне вдруг стало так страшно, что кто-то может это отнять.

Мне стало так тошно, что я больше не смогу ощутить в своих руках любимого. Обнять его. Поцеловать. И в страхе за зыбкое будущее я сама его поцеловала. Вкладывала в поцелуй всю свою любовь, всю свою благодарность за спасение, за то, что он вот такой у меня есть. Пусть не идеальный, но самый родной.

Какой же я была дурочкой, что не поняла этого раньше.

И позже, гораздо позже, когда Герман ел мою сожженную яичницу, а я ласкала пальчиками ног его голень, думала, что не может быть на свете счастья больше.

— Вкусно? – игриво спросила я.

— Сейчас я меньше всего думаю о вкусе омлета, — улыбнулся он и отодвинул пустую тарелку, потом быстро выпил сок. А затем встал, скинув с себя салфетку.

— Но ты говорил, что голодный?

— Я говорил немного о другом, но поесть не отказался. Потому что мне нужны силы, чтобы наказать тебя

— Наказать, — удивленно вскинула я брови, пока он приблизился ко мне и вклинился между ног, смотря сверху, как настоящий пещерный человек. Вот, вот и схватит за волосы. – Но в чем же я провинилась, мой Герман.

С этими словами я развязала его халат и облизала губы, обнажая перед собой его твердое желание. Я, даже не думая, обхватила его пальчиками и начала растирать влагу на головке. Он снова был чистым, пах гелем для душа, с которым я его тщательно мыла. И поддергивался, словно от нетерпения попасть мне в рот. Но у Германа было на уме кое-что другое.

— Ты же так и не оборвала отношения с тем придурком? — скалится он, словно знал, что я сама напрошусь на наказание. И внизу живота уже начиналась настоящая буря, плеснувшая влагу между ног, когда я начала фантазировать, как он меня будет наказывать. Но меньше всего я ожидала, что он скажет.

— Развернись, я хочу твою попку.

Я испугалась. К такому сексу я не готова, но и ослушаться не могу. Жду, пока он даст мне встать, облизнув пересохшие губы, разворачиваюсь спиной.

— Колено на стул, — хорошо хоть мягкий. – И прогнись.

— Это будет больно?

— Это твое наказание, разве ты не хотела его? — шипит Герман, отдернув мой халат, и шлепает меня по половинке ягодицы. Я вскрикиваю иощущаю на лепесточках пальцы. Сразу два. Они гладят. Елозят. Ласкают, так нежно, что меня начинает опьянять нежность движений, пока вдруг большой палец на ложится на кнопочку ануса.

— Герман…

— Расслабься, я еще ничего не сделал. Но сделаю… — шепнул он и вдруг укусил за попу. Тут же зализал место укуса и тихонько рассмеялся. – Мне нравится твой страх. Он смешан с возбуждением. А это дает свой особый шарм.

— Прекрати, пожалуйста, — улыбнулась я и посмотрела на него из-за плеча. Весь страх тут же прошел, потому что человек, который смотрит так, не может сделать больно.

И я прикрыла глаза, полностью отдалась в его власть и постаралась довериться, когда очень влажный большой палец проник в меня и начал растягивать.

Именно в тот момент, когда средний и указательный растирали клитор. Сначала медленно. Затем все быстрее, пока я перестала думать о боли в анусе и потерялась в очередном, сильнейшем оргазме. Пока тело стало единым инструментом, на котором играл лучший музыкант. Лучший исполнитель. Он создавал симфонию пошлых, смачных звуков, шлепков и моих хриплых стонов. А кульминация прошла настолько гладко, что, когда член оказался внутри, я только подивилась, что смогла принять в себя такой размер.

И Герман проникает до самого конца, руками держит мои бедра и почти полностью вынимает. И резко вперед.

— Какая тугая попка… Соня… — сдавлено хрипит он и снова.

Назад, медленно отпечатывая во мне каждую выпуклую вену, и вперед. До самого конца, шлёпая мешочками о половые губы. И с каждым разом скорость проникновения увеличивалась, амплитуда движений уменьшалась, и я вскрикивала на каждый толчок, наслаждаясь тем, как до краев заполнена.

Пока окончательно не сошла с ума, потому что он начал не просто трахать, он начал долбить. Снова и снова. Снова и снова. Держа меня за бедра и буквально натягивая плоть на себя.

Резко. Размашисто. С воем.

Пока перед глазами не заплясали новые искры, пока вдруг он не схватил меня за волосы, подтянул к своему члену и начал заливать все лицо терпкой влагой.

— Вот твое наказание… – прохрипел Герман, стирая с моих губ белесые капли и заставляя обсосать этот палец, ощущая во рту его вкус. – Чувствуешь себя униженной?

Мне захотелось рассмеяться. Он может делать со мной все, что пожелает. С ним прекрасно все. Я мотаю головой.

— Только не с тобой, Герман. Только не с тобой.

И было уже утро. У Германа выходной, а я просто не взяла трубку, когда позвонил Антон. Просто лежала в объятиях любимого и наслаждалась предрассветной тишиной, когда еще даже птицы не проснулись, а мы с Германом еще не ложились.

Но все разрушила трель. Обычная трель, принесшая в мою душу панику. Я резко села на кровати и посмотрела в сторону коридора. Мерзкое чувство страха овладело мною, холодило кожу.

— Сонь, — рассмеялся Герман. – Это просто звонок. Может ошиблись.

Но он звонил снова.

— Не ходи! – хватаю я руку Германа, но он гладит меня по голове и целует в лоб. Нехороший поцелуй. Могильный. – Не ходи.

— Ну я с ума сойду. Может помощь кому-то нужна?

Не ходи. Не ходи. Повторяю, как молитву, смотря, как любимое тело прячется в халате. Я тоже одеваюсь, но не могу двинуться с места.

Герман открывает двери, я слышу какие-то голоса и вдруг удар. Вскрикиваю и выбегаю в прихожую, понимая: ничего не будет хорошо.

— Да в чем меня обвиняют?! Где ордер!

— Вот ордер, — сунул офицер в форме бумажку Герману в лицо, пока другие два пытались надеть на него наручники.

— Герман! – прижимаю руки к груди, не веря, что все происходит на самом деле.

— Сонь, не волнуйся. Только не волнуйся. Найди мой телефон, пароль – твой день рождения, и набери Медведя.

Его слова проникают в мозг через какую-то призму, отдаются эхом до тех пор, пока почти голого Германа не выволакивают за дверь. А я остаюсь одна. Просто одна. В тишине. Могильной.

Вспоминаю, что нужно сделать, и бегу в спальню, сквозь застилавшие глаза слезы отыскиваю телефон, собираюсь набрать нужный номер, как вдруг неизвестная сила выдергивает аппарат из пальцев и швыряет в стену.

Я кричу от ужаса и страха, а когда вижу эту силу, задыхаюсь. Не может быть. Не может быть.

— Привет, женушка. Твой любовник теперь в тюрьме, нам никто не помешает.

— Нет!!!

Я тут же дернулась к окну, но Петя схватил меня за волосы и бросил в ту же стену, что и телефон. Примерно с такой же силой. И я, ощущая, как теряю сознание, слышу сквозь шум крови в голове.

— Как славно, что ты ко мне вернулась.

Глава 26.

Год спустя.

***Герман***

Все произошло слишком быстро, я даже очухаться не успел.

Приговор.

Суд.

Тюрьма. Жизнь под откос.

И слепая надежда, что Медведь, который однажды заперся ко мне в смену с пулей в груди, придет и выручит, таяла с каждым днем. Но я все продолжаю надеяться на чудо, да вот оно никак не происходит.

Я здесь сдохну.

Неужели Соня не позвонила.

Неужели он отказался помочь?

Не верю. Только не после того, как он поклялся выручить меня, если наступит жопа. Так где же он?

Он мужик классный, хотя и занимается всяким дерьмом. Но я не лезу. Сам далеко несвятой. Есть за мной грехи, о которых я порой жалею.

Правда сейчас, лежа и смотря в бетонную стену, где под самым потолком в мутное окно пробивается лунный свет, я не чувствую себя не то, что святым. Даже человеком не чувствую.

Животное, запертое в клетке. По-другому и не назвать.

И единственное желание — это сожрать ту, кто даже меня не навестила. Ни разу за год. Ни разу, твою мать.

Как можно быть такой дрянью?

И чем дальше, тем мое желание расправы становится яростней и острее. Каждый проведённый день без неё делает из меня одержимого маньяка.

Она получит то, что заслужила.

Иногда я представляю, как нахожу ее и трахаю. Жестко так, пока из пизды кровь не польется. Или в рот, чтобы она сдохла, захлебнувшись моей спермой.

Можно еще жопу порвать.

Стоит мне только выйти, я найду ее и того, возле которого она обосновалась. Все понятно, она молодец, нашла очередного доходягу, который обеспечит ее обучение и жизнь.

Сука. Как же ненавижу… Как я мог не разглядеть в ней этого раньше.

А кто я?

Я просто врач, отвергнутый наследник и теперь зек.

Кому я нужен?

Ей точно не нужен. Не ее уровень.

А она в шелках, в красивой хате, готовит для уебка, который подойдет к ней сзади, сожмет ее тугие сиськи и потрется своим хуем.

Кишки от ревности сводит.

И в глазах потемнело от ярости, которая все никак не могла стихнуть. Что накопилась за год. Она требовала незамедлительного выхода.

И я уже представляю, как перерезаю горло этому ублюдку, тащу ее за волосы в кровать и привязываю.

Задираю ноги за голову и начинаю трахать. Долго, мучительно долго. Раз за разом, пока сознание не потеряет.

Мысли вызвали мгновенный стояк, и я сжал его в кулаке, продолжая размышлять, что бы еще сделать с продажной куклой.

Ни одного звонка. Ни одного письма.

В своем вузе она больше не числится. Антон этот о ней давно не слышал.

Она просто исчезла, как будто была просто приведением. Но сейчас в моем сознании Соня реальная. Она стонет.

Она кричит:

— Герман, прекрати, мне больно!

Но я долблю, как машина, без перебоев, вбиваю ее в жесткий матрас и кусаю аппетитно подпрыгивающий сосок. Так же, как и моя рука на члене.

Все чаще и чаще, пока по спине не прокатывается горячая волна, пока дыхание не становится чаще, пока в своей голове я уже душу суку. Ору ей:

«Как ты могла! Как ты могла, тварь! Я же любил тебя! Я же все для тебя сделать был готов!».

И она уже синеет, а я уже почти кончаю и слышу во время оргазма:

«Я люблю тебя, Герман. Я очень тебя люблю».

Врала. Она просто врала мне. Умело так, казалось, искренне. Она просто такая же, как ее чертова мать.

Хамелеон, подстроившийся под ситуацию. Я прекрасно помню, как, появившись в доме, обхаживала меня эта красивая женщина.

Была уверена, что хорошее отношение ко мне увеличит ее шансы продержаться подольше с отцом. На его благосклонность. И я, идиот, ведь поверил, что она нормальная.

Но стоило отцу первый раз меня ударить, то и она резко ко мне охладела.

Только не Соня.

Она тогда принесла мне воды и сидела, пока я просто курил. Ничего не говорила, сидела и заражала собой. Запахом волос, нежностью кожи, блеском глаз. Я и балдел от этого.

И уже спустя месяц я понял, что хочу вот так с ней сидеть всегда. Можно молча. Можно, болтая ни о чем. Просто с ней. Не важно где.

Она залезла так глубоко, что вырвать ее можно, только лишив меня сердца. А потом началось другое.

Меня тянуло к ней со страшной силой. Она, вся такая невинная, сексуальная, заняла сны, мысли, дни. И я понял, что если так и будет продолжаться, то я не выдержу и трахну ее. Разрешение мне бы не потребовалось. Ведь ничего не стоило задрать ее короткую юбчонку, оттянуть ткань трусиков и загнать член по самые яйца, чтобы дергалась и верещала, кляла, на чем свет стоит, но стала наконец моей.

Она стала.

Нет, она моя до сих пор. Навечно.

И я ей напомню об этом. Найду, запру и буду трахать, пока не сдохнет. А потом убью и себя. Большего в жизни и не надо.

— Демидов! — слышу лязг металла, прячу член и сажусь на нарах. – На выход!

Странно. Я никого не ждал.

Впрочем, поговорить с кем-то неплохо. Последнее время я стал чаще драться и меня запирают в одиночке.

Но это неплохо. Здесь можно дрочить, думая о Соне, пока пар из ушей не пойдет. Других занятий не было.

И не нарваться на какого-нибудь педика, который захочет тебя трахнуть. Собственно, из-за этого и драки.

Свою жопу я трогать не дам.

Меня проводят через все тюремные пенаты в кабинет, который предназначается как раз для встреч.

Тут железный стол. Два стула и, разумеется, камера. Руки скованны наручниками. Все по тюремному фен-шую.

Я кидаю быстрый взгляд на дверь, и голову начинает заполнять густая, как патока, фантазия, что сейчас на коленях, извиняясь, приползет ко мне Соня.

Достанет из моих штанов член и на зависть ублюдкам стражникам начнет мне сосать. Глубоко так, смачно, смотря на меня своими голубыми глазками, влажно причмокивая, так, что слюна потечет по ее подбородку и моим яйцам. После развернётся задом и на стол ляжет, раздвинув ноги в стороны.

Но фантазии не суждено сбыться. Стояк мигом пропадает, когда вижу своего бесплатного адвоката и, что странно, адвоката отца.

Вот тебе на.

— В чем дело? Старик вспомнил о порочном сынке? — поднимаю брови, пока один из них приветственно кивает и раскладывает бумаги.

— Добрый день, Герман. Как вы? — спрашивает этот мамин пиджачок Альберт Генрихович.

Усмехаюсь от его глупого вопроса.

— Я в тюрьме.

— М-да, — попытка улыбнуться сметена моим прищуром. – Ну ясно. Но у меня для вас хорошая новость!

— Валяй, — хорошо будет, если я здесь не сдохну, или если не сойду с ума.

— Ваше дело пересмотрено, — бьет он словами, как хлыстом. — Убийство признано самообороной. И срок становится условным.

Условка, серьезно? Что, бля?! Спустя год?

— А что… — в голове начинает шуметь. Неужели Соня? — А что произошло?

Не верю в происходящее, но кажется, мне наконец улыбнулась удача.

— Ну… — адвокат смотрит на камеру и наклоняется ко мне, говоря тише. — Дело в том, что на суд было оказано давление.

Интересно.

— Кем? — тут же загораюсь надеждой и уже призрачным чувством вины перед Соней.

Может не все ещё для нас потеряно?

— Медведевым Игнатом. Знаете такого? Он…

— Знаю, — падаю в бездну отчаянья. Мне бы радоваться, что выйду. Что Медведь не забыл про меня. Но страшно за Соню, потому что собираюсь ее найти. И спросить, а где она, тварь такая продажная, пропадала.

Глава 27.

— А что вы здесь делаете? – спрашиваю адвоката отца Гринько Валерия Максимовича.

Одет, как обычно, с иголочки, осанка прямая, он стоит, нервно переступая с ноги на ногу, смотрит вроде на меня. А вроде и мимо.

Чувствую сразу, что что-то здесь не так. Не просто так он заявился. И оказался прав.

— Ваш отец умер.

Умер.

Вот так. Просто и без каких-либо чувств. Констатация факта. Три слова, что могут ломать судьбы людней.

Умер, значит. И я пытаюсь в себе найти хоть отголосок боли. Тоски. Скорби.

Хоть что-нибудь.

Ни черта не чувствую. Ноль. Пустота.

Внутри словно выжженная солнцем земля. И ни один росток не пробьется сквозь толщу засохшей земли.

— Тем более не понимаю, зачем вы здесь, — задаю вопрос, уже чувствуя себя свободнее.

Внутри чувствую отголоски радости, совсем немного, но это придаёт жизненных сил.

Не сегодня, завтра я перестану быть заключенным. Не сегодня, завтра я глотну не смрад собственных фекалий, а настоящий, свежий воздух.

Скоро я встречусь с ней, с моей главной болью и посмотрю в эти блядские глаза, что преследуют меня давно. Исполню все свои фантазии, что кружили мою голову весь этот проклятый год.

И пока я думаю об этом, пропускаю фразу адвоката, переспрашиваю, потому что его слова звучат полнейшей ерундой.

— Это для всех было новостью, но, оказывается, в последний момент ваш отец переписал завещание, — говорит он монотонно, словно заученный наизусть диалог. — Все его имущество, акции, недвижимость поделены поровну между вами и, — делает паузу в несколько секунд, кидая на меня взгляд, — вашей сестрой.

Сестра.

Мне кажется, прямо сейчас кто-то цапнул мое сердце ножом, вошел по самую рукоятку. Повернул ее по часовой стрелке. Даже дышать тяжелее.

Мне хочется задать много вопросов о наследовании, о деньгах, о том, кто сейчас управляет компанией отца, но вырывается лишь:

— Где она? — где эта тварь? Сестра. Даже смешно. Звучит как бред.

Когда мой член был глубоко в ней, нас связывали только узы страсти.

— Госпожа Соколова в своем особняке под Москвой. Она оттуда почти не выбирается.

Соколова значит.

В голове шумит толчками кровь, мешает воспринимать информацию. Соколова. Соколова. Черт. Это фамилия Пети. А значит, значит…

Ох, малышка.

Вернулась-таки под теплое крылышко семьи. Она вернулась в клетку, из которой столько лет пыталась вырваться. Глупая. Наивная девочка.

Соня сделала свой выбор. Наверняка, очень удивится, что половина ее денег достанется мне.

А уж как удивится Петенька петушок. Вот бы его смазливую морду сюда.

Тут бы ее быстро подправили местные любители белых задниц.

Внутри тлеющий костер злобы и ненависти разгорался все жарче. И не угасает все то время, пока я выхожу из тюрьмы, задыхаюсь свежестью воздуха, привожу себя в порядок и наконец, спустя четыре дня, подъезжаю к кованным воротам серого особняка.

Ну все, это конец. Осталось только шаг сделать. Погрузить себя в ее жизнь вновь.

Хозяевами особняка являемся мы с Соней. Но как мне объяснили, всеми делами заправляет отец Пети – Эдуард, и он сам.

А София, как и положено многим женщинам, ни во что не вмешивается. Тогда вопрос «почему» я не задал, да это и понятно.

Она всегда плыла по течению. Однажды свернула не туда, но вернулась в нужном направлении.

Наверняка не ожидает, что увидит меня так рано.

Не только увидит.

Скоро она следами на своем теле поплатится за предательство. Она будет умолять меня простить ее, да мне будет плевать на ее просьбы. Я буду рвать ее тело вместе с душой, без сожаления, как и она сделала со мной.

Стою у входа в дом и скуриваю пятую сигарету, хочу набрать Медведю. Но не успеваю, дверь открывается и выходит Петя.

Мое тело в момент напрягается, готовое напасть на противника, искалечить ушлепка, что имеет доступ к моей Соне.

Ничуть не изменился. Все такой же лощенный, с прилизанными черными волосами. Мне даже не верится, что когда-то мы были лучшими друзьями.

Что же пошло не так? То, что он захотел себе Соню? Или то, что я взял ее на их свадьбе?

Черт его уже разбери.

— Привет, — он выходит из дома, оглядываясь, и как будто хочет мне улыбнуться.

Но я не отвечаю.

Единственное, что я желаю сделать, это сдвинуть его с дороги. Найти ее. Ту, что предала. Ту, что клялась в любви, а потом кинула меня.

И если Петя думает, что меня остановит штамп в паспорте, то он глубоко заблуждается.

Как бы я ненавидел Соню, она моя, только моя. И наказывать я ее буду в соответствии с этим. Тем более теперь проблем с деньгами у нас не будет. Она будет наслаждаться роскошью, как и мечтала, и кляпом во рту. Чтобы не орала, когда я буду ее трахать.

— Подожди, — хватает меня Петя, но я легко отталкиваю его, так что он падает. Иду в дом. — Подожди. Нам надо поговорить!

Кричит он мне в след, да ничего меня остановить сейчас не в силах. Мне лишь бы увидеть ее, лишь прикоснуться… Ощутить аромат ее тела.

— По телефону поговорим, когда ты подпишешь документы на развод.

Шаг за шагом, к нужной цели. Звон в ушах не мешает мне наслаждаться неминуемой расплатой.

— Да постой ты! — останавливает меня на лестнице этот придурок, тяжело дыша. Глаза бегают в разные стороны. — Она не может быть с тобой!

Ещё как может! И будет.

— Теперь это не ей решать, — вырываю свою руку, толкаю его снова и только делаю шаг, как вдруг слышу отчаянное:

— Она не может! Она не помнит ничего с момента пожара!

Глава 28.

Я не верю. Это настолько дико и смешно, что меня впервые за год пробирает на хохот. Только не солнечный, каким я заливался с моей любимой Соней, а злой, агрессивный. Болезненный и хриплый.

— Ты думаешь, я поверю в эту хрень? — ору я ему в лицо.

— Я тоже не верил, — убеждает меня Петя. – Потому что… Ну не верил. Но мы были у врачей. Были сотни тестов. И все как один говорят амнезия.

В сердце словно вонзается оголенный электрический провод. Меня бьет током от страха, что возможно он не врет. Что теперь Соня для меня снова просто сестра, и моя ненависть направлена на, по сути, чужого человека. Если только…

— Что именно она помнит?

— Она помнит свадьбу, пожар и как… — он делает паузу, такую долгую, что, кажется, замирает время. Сердце пропускает удар. – Как я лишил ее девственности.

— Ты? — издаю я рык, хватая его за грудки, наклоняя над перилами лестницы. Под которой мозайчатый мраморный пол. Больше всего хочется скинуть его туда. Насладиться хрустом костей и убрать, наконец, препятствие, которое повредило мой разум. – Ты сказал правду? Рассказал, как все было на самом деле?

— Я не хотел ее травмировать еще больше. Я просто снова стал ее мужем, как и советовали врачи.

Меня начинает колотить. В голове шуметь, кровь бить волнами прямо в мозг.

Вот так.

Пока я сидел в тюрьме, Петя использовал себе на пользу амнезию моей Сони. Поселился в доме, где мы бегали детьми. Трахает ее в супружеской постели, право на которое Соня давно передала мне.

— Давай заставим ее вспомнить, — предлагаю я. Как иначе? Я просто все ей расскажу. Расскажу, как мы были счастливы. Как ей было со мной хорошо. — Если, конечно, ты мне не врешь.

— Она должна сама… Со временем должна, — хрипит он, стараясь ослабить узел мажористого галстука. – Если не веришь мне, спроси у нее. По ней видно. Такое не сымитировать.

— Так и сделаю. И если ты мне соврал. Не жди пощады. Еще надо выяснить, за каким хером убился папаша. Тоже твоих рук дело?

— Нет, нет, — качает он головой и вдруг переводит взгляд. И я поворачиваю голову. Отпускаю его.

Меня пронзает острое чувство дежавю.

Вот она.

Моя сводная сестра. Опять недосягаемая как луна.

— Герман! – улыбается она так искренне, что мне становится не по себе за все пошлые мысли, что сдавливают мне голову. Душат.

Она выглядит совсем юной. Чистой. Нетронутой в своем сиреневом приталенном платье по колено. С простым пучком на голове и без капли макияжа.

В ней не осталось ничего от развратной девчонки, которая сама просила дать ей в рот.

Принимаю ее объятия, трясущимися руками глажу тонкий изгиб спины. Вздрагиваю, когда чувствую поцелуй мягких губ на щеке.

Так сладко. Так чертовски сладко.

— Петя сказал, что ты был в командировке, но, — говорит она громко, а потом понижает голос, – но я знаю, что отец отослал тебя.

— Соня… — это все, что удается мне выговорить. Так хочется запереться с ней в комнате, рассказать ей, что было между нами. Как здорово все было между нами.

— Я так рада, что ты вернулся. И еще я очень рада, что отец наконец изменил завещание. Я очень много с ним разговаривала.

— Ты? – этот возглас вырывается не только у меня, но и у Пети. И я вижу, как он неприятно удивлен ее заявлением.

— Конечно. Пети дома никогда нет, а мне было одиноко. Вот отец и развлекал меня. А потом я сказала, что он должен все сделать по правилам.

— Сука, — слышу тихое сзади, и понимаю почему. Руками жены муж потерял половину компании, которой я тоже собираюсь заниматься. А еще я собираюсь забрать себе это солнечное создание. Такое нежное, что сердце сжимается.

— Герман. Хочешь есть? Маргарита Павловна готовит просто отменно. Я у нее учусь, но пока получается не очень.

Да, я помню, что ел сожженный омлет, но его вкус волновал меня в последнюю очередь.

— Наверное, Герману уже пора.

— Какая глупость, — согласен. – Он только приехал, и я надеюсь, что он задержится. Правда?

Еще бы. Я не только задержусь. Теперь я буду здесь жить. Но не будем пугать Петеньку, вдруг его настигнет удар.

— С удовольствием, — улыбаюсь и понимаю, что все к лучшему. Она меня не предавала. Она просто потеряла память и не смогла помочь. А Петя воспользовался. За что и ответит. Но не сразу. Не будем гнать коней.

Мы сидим в уютной кухне с оранжевыми занавесками, сквозь которые пробивается солнечный свет, озаряя пространство. Соня что-то мне рассказывает, а я только думаю, что у нее под юбкой и насколько крепок этот стол.

— И мы поехали в Париж, но оттуда пришлось вернуться. Потому что врач не советовал долго путешествовать.

Смотрю на Петю, думаю, что про врачей, по идее, она ничего не должна знать. Или?

— Врач?

— Ну, да, — смеется она и вдруг подходит, берет с плиты кастрюльку. Достает оттуда бутылочку с соской.

Я смотрю на это, вытаращив глаза.

— Гинеколог. Мне до родов оставалось пара недель, и все перестраховывались.

— У тебя ребенок!? – выдаю я срывающимся голосом, понимая, что еда потеряла свой вкус, а предметы цвет. Даже она.

И как раз в этот момент раздается детский плач.

— Прямо по расписанию. А ты не знал про Славу? – улыбается она так тепло, что становится больно. – Ему уже три месяца. Ты доедай и приходи. Петя тебя проводит. Надеюсь, ты помнишь… — смотрит она на мужа как-то недовольно. – Где детская?

— Конечно, я помню, где комната МОЕГО сына, — говорит Петя и поднимается, чтобы обнять мимоходом Соню, но она отворачивается и выходит из кухни.

Моего. Моего сына. У них есть сын, Герман. А у тебя больше нет ничего. Даже Сони больше нет. Она жена другого мужчины и мать чужого ребенка.

Глава 29.

Я поднимался за бывшим лучшим другом с твердым желанием сломать ему шею. Пожалуй, давно нужно было это сделать. Но я сжимал челюсти и шел по направлению к детской комнате, из которой доносилось чье-то агуканье.

Не чье-то, а Славы.

Соня сидела в кресле качалке и кормила его из бутылочки.

И первая мысль меня постигнувшая: почему не грудью?

Я бы с удовольствием посмотрел, как пухлые губки розовощекого младенца причмокивают сосок. Я бы и сам не отказался.

— Молоко пропало? – тут же спросил я и не без наглости подошел к малышу.

Тыльной стороной ладони проверил лобик. Потом заметил, насколько далеко стоит Петя. С каким выражением он смотрит на Соню с младенцем на руках. И меня осенило.

Эта мысль была настолько правильной, что мне захотелось одновременно рассмеяться, заплакать, дать себе по тупой башке.

Петя имеет к этому ребенку столько же отношения, как любой другой чужой человек.

Это мой сын. Сроки сходятся. И пусть и Петя бы успел, и тест на отцовство я все-таки проведу, но врачебная интуиция, да и пара курсов психологии говорят сами за себя.

Петя не может быть отцом. Он ненавидит этого ребенка. Потому что он мой. Сын человека, разрушившего его планы. Уже во второй раз.

— Я кормила, а потом… — она глянула на Петю, который нахмурился еще больше и просто в итоге вышел из комнаты.

Я как будто оказался в параллельной реальности. Где между мной и Соней ничего не было, а ее семейная жизнь с Петей не сложилась. Она и не должна была. Слишком давно мы с ней любим друг друга. И никакая потеря памяти этого не исправит.

— Лактацию можно вернуть, — неожиданно для самого себя сказал я и ощутил, как от мыслей об этом в паху начинает жечь.

— Ох, я пыталась. Что только не пробовала. Чаи, молокоотсос, — шептала она на грани слез, а мне захотелось свернуть Пете башку, что посмел заставить нервничать только что родившую супругу. – Ничего не помогает. А на смесь у Славы аллергия. Мы уже пятую меняем.

— Я могу проконсультироваться со специалистами, — не стал я гнать коней, хотя прекрасно знал несколько эффективных способ возврата к грудному кормлению. И да, черт возьми. Мне бы хотелось, чтобы мой сын пил молоко матери, а не всю эту дрянь. Тем более, если у него аллергия.

Я перевел взгляд на малыша, который сосредоточил взгляд на груди Сони, а значит он тоже еще не забыл.

И я не забыл. До сих пор помню, какого это — гладить эти бархатные холмики, как кайфово перекатывать соски между пальцами. Крупные, как две вишенки, сосочки.

Которые сейчас неожиданно для меня приподняли ткань платья.

В комнате не холодно, это нужно отметить, а значит…

Поднимаю резко взгляд и точно… Соня отводит свой, при этом став почти пунцовой.

Мозг может и забыл, но тело-то все помнит. Или она хотела меня всегда?

Еще до пожара?

— Эм… Проконсультироваться где? Ты разве практикуешь? — спросила она, прочистив горло.

Малыш как раз допил, и она положила его на плечико, чтобы тот срыгнул.

— Не практикую, — интересно, что ей наплел Петя. – Но знакомства остались.

— Спасибо, я буду благодарна тебе за помощь. Я чувствую себя неполноценной матерью, потому что не могу дать Славке необходимого, — говорит она и, подхватив малыша на руки, идет к пеленальному столику.

— В этом ведь нет твоей вины, — подхожу сбоку и наблюдаю, как ловко она справляется с переодеванием.

И действительно у мальца сыпь на животе. Никогда бы не подумал, что Соня может стать такой заботливой матерью. Кстати, о ней.

— А где твоя мать? Почему не помогает?

Соня посмотрела на меня как на дурака.

— Ты уверен, что говоришь о моей матери? — смеется она. – Мама переживает смерть отца на Мальдивах.

— Действительно, где еще переживать о его смерти, — усмехаюсь и вдруг слышу.

— Мне будет приятно, если ты будешь приезжать почаще. Я не знаю почему, но с меня как будто кто-то снял чувство тревоги.

Как удачно.

— А если я поживу здесь?

— Правда?! А твоя… Ну… У тебя наверняка есть девушка.

Есть, только она меня не помнит.

— Я полностью в твоем… Вашем, — кидаю взгляд на размахивающего кулачками Славу. – Распоряжении.

Она улыбается так искренне, что у меня тугим обручем сжимается грудь. И я не могу себя пересилить. Наклоняюсь и сам ее обнимаю. Знаю, что должно пройти время, знаю, что мне потребуется деликатность, которой я никогда не обладал. Знаю, что нам придется начать все заново, но я никогда не откажусь от своей Сони.

— Спасибо, что вернулся, Герман.

— Спасибо, что ждала, — отвечаю, смотрю в глаза и с трудом сдерживаю порыв коснуться пухлых, подрагивающих губ.

И когда она возвращает внимание младенцу, я беру бутылку и иду на выход. Мне нужно знать наверняка. Тест готовится две недели. И если отец я, Петя больше в этом доме жить не будет.

Глава 30.

*** София ***

Мне хочется проснуться, но сон держит. Не отпускает. Снова и снова возвращая меня в моменты, которых быть не могло. Снова и снова раздражая меня мечтами, которые я похоронила.

Герман.

Его тело.

Так близко. Так жарко. Снова и снова на мне. Снова и снова во мне. Жестко и сладко одновременно.

Он ставит меня на колени и требует, чтобы я взяла в рот. Но это же ерунда. Плод больного воображения. Он никогда не проявлял и тени заинтересованности. Наоборот. Злился, если я подходила слишком близко. Если трогала, даже случайно. Он всегда был для меня чем-то большим, чем сводный брат, и ради него я бы пошла даже против родителей, но он не хотел меня.

Он никогда меня не хотел.

И снова погружаюсь в этот сон, смотря на себя как будто со стороны.

Я уже не понимала ничего.

Ни своих чувств, так сильно обострившихся за последние сутки, ни желаний, которые теперь беспрестанно увлажняли промежность. И, самое главное, не понимала, почему даже не пытаюсь как-то противиться всему этому?

Почему иду прямиком в спальню Германа, будучи по его требованию абсолютно обнажённой?

И почему всё происходящее безумно нравится?

Было страшно, страшно интересно оказаться рядом с таким Германом.

Я вспомнила, когда впервые увидела эти изменения в нем, подсознательно почувствовала их и восхищённо приняла. Да, теперь Герман категорически не терпел командования над собой. И теперь я нарвалась сама, не послушавшись прямого приказа. Специально. Да ещё и откровенно призналась в этом, чтобы понять, что происходит с Германом.

Поняла, приняла и страшно захотела всего того, что Герман мог мне дать. Или забрать. Или наказать, пусть даже за мнимую симпатию к Пете.

Ревность? Смешно! Да я ещё вчера и думать забыла о такой мелочи, как недавняя обида на красивого мужа. Я забыла, что вообще замужем. Его больше нет в моей голове — там прочно обосновались мысли о Германе и обо всём том, что он собирался со мной сделать.

Я поднялась на второй этаж и осторожно отворила дверь. В спальне царила тишина, а кровать была плотно задёрнуты плотными балдахином. Из-под него торчала рука с плеткой.

Он ждал меня.

Осторожно залезая в постель Германа, ощущая его, ставший таким необходимым запах, я была уже полностью готова к тому, чтобы начать умолять его взять меня.

Столь сильным было напряжение внизу живота, столь сильным была готовность отдаться, покориться, почувствовать себя игрушкой в его властных руках.

Герман появился словно бы из ниоткуда. Плотно задёрнул балдахин, а потом схватил меня за волосы, удивительным образом нащупав их в ночной тьме, и прижал лицом к подушке.

Резким движением руки он поставил меня в коленно-локтевую позу, заставив оттопыриться ладную попку. На радость Германа и на мой болезненный страх. Радость Германа усилилась ещё больше, когда он, проверив балдахин, засветил небольшой ночничок.

Тусклый, но света которого сполна хватало на освещение всего происходящего на кровати.

—

Герман! — сдавленно прошептала я, за что и поплатилась.

Его ладонь тут же зажала мой рот, а потом засунула в него небольшой, кожаный, туго чем-то набитый шарик.

Он был вполне удобным, и его можно было плотно сжать зубами, что я и сделала.

Всё это казалось дикостью, неправдоподобной фантазией извращенца. Но, даже если бы и захотела высказать своё недовольство, не могла бы произнести ни слова, кроме очень непривлекательного мычания. И это мычание обязательно бы разнеслось по всей спальне, ибо балдахины не заглушали никакие звуки.

Правда все эти мысли об извращениях мигом покинули голову, когда рука Германа начала поглаживать спину, заставляя кожу покрываться мурашками, душу — обнажаться, а сердце — всё быстрее гнать кровь по телу.

—

Без одежды ты ещё красивее, — еле слышно шепнул он на ухо, защёлкнув застёжку кляпа. — И молчание тебе крайне к лицу.

Я быстро повернула голову, кинув на него полный возмущения взгляд, но увидела только ухмылку и обнажённое тело, между ног которого ясно виднелся вздыбленный член.

До этого я видела изображения мужских половых органов только в книгах, и там они казались гораздо меньше. Сейчас же, столкнувшись с ним в реальности, я испуганно расширила глаза, предвкушая боль вторжения, и всё-таки замычала, когда бархатная головка начала тереться о её промежность. Головка большая, горячая, идеальная.

«Ну же, Герман, давай! Пронзи меня, насади на него», — думала, я то и дело покручивала бёдрами, чтобы трение половых органов было сильнее, острее, чувствительнее.

Герман же, словно зная все мои мысли, только лишь покачал головой и снова нажал на мою голову, прижимая к подушке.

—

В моей душе бурлит адская смесь восторга, предвкушения и наслаждения. Я знаю, что одним оргазмом сегодня не обойдёмся, потому как ты самое лучшее, что я видел за последние годы. Никакие бабки никогда не сравнятся с видом покорной, на всё готовой сестренки. Или уже возлюбленной.

И особую остроту всему происходящему придавал риск быть раскрытыми. Рядом, казалось, спал Петя. Герман собирался трахнуть меня, его жену. Он забрал меня. И больше никому такое чудо не отдаст. Скорее сдохнет, но не отдаст!

—

Герман? Ты спишь?

Густой шепот Пети холодным душем ворвался в наш едва ли не потрескивающий от сексуального напряжения мирок, заставив настороженно замереть нас обоих. Я повернула голову на голос, и это здорово разозлило Германа. Он тут же сжал рукой ягодицу, сильно впиваясь пальцами и прекрасно понимая, что на нежной коже останутся отчётливые синяки.

Но это будут только первые отметины, которые докажут мне, что я больше и думать не должна о ком-то другом.

—

Герман? — снова прошептал Петя, проявляя назойливость.

—

Не сплю, — выдавил он.

—

Ага, я тоже. Хотел спросить…

Петя замялся как юнец и замолчал, а Герман тем временем провёл пальцами по истекающей смазкой девичьей промежности, чувствуя, как подрагивает в ожидании всё мое тело.

—

Я больше всего жалею о том, что не умею читать мысли, а потому не знаю, на кого именно ты так среагировала.

—

В общем, спасибо за Соню, — в конце концов выдавил Петя.

—

Пожалуйста.

Герман собрал мои волосы в кулак и потянул на себя, больше ощущая, чем слыша, изо всех сил сдерживаемое утробное мычание. Моя спина изогнулась, а он прошелся языком по мочке уха, шее, одновременно стараясь протиснуться членом в тесное лоно.

Я ждала этого. Знала, что сейчас будет резкий рывок и боль. Сладкая, долгожданная боль, обозначающая, что Герман стал моим. Пусть хозяином или господином, но я планировала потихоньку сдерживать его тиранию, с помощью женской покорности и ласки направляя энергию стремления доминировать и властвовать в более полезное русло.

Герман плавно двинулся глубже, и, вытянув руку, начал сжимать ладонью шею. Всё это вызвало ещё одну сладкую судорогу в теле.

Петя же продолжал говорить, и на каждое его слово Герман медленно проникал всё глубже в меня, вплотную подбираясь к тоненькой преграде моей невинности.

—

В общем, я, кажется, знаю, почему она мне не дает.

—

Почему? — прохрипел Герман, чувствуя девственную плеву, отделяющую меня от всепоглощающего экстаза.

—

Она любит другого.

Отпустив шею и давая мне возможность сделать глоток воздуха, Герман переключил внимание на мою грудь — небольшую, аккуратную, нежную. А я думала, когда Петя догадался.

И тут, ощущая, как в его ладонь тычется твёрдая горошинка моего соска, он, наконец, не выдержал:

—

И в кого же она влюбилась?!

Для меня же почти весь разговор прошёл мимо ушей, было сильно не до этого. Я билась в мощных, предрекающих оргазм, судорогах. Все чувства, подобно струнам, были натянуты до самого предела и резко оборвались, когда Герман одним сильным выпадом сорвал цветок невинности, окончательно углубляя и без того порочные желания.

Я выгнулась, чувствуя острую боль вперемешку с накрывшим меня всепоглощающим, ярким оргазмом. Лучшим оргазмом из всех, что я чувствовала в своей жизни, ибо ощущения твёрдого, горячего члена, болезненно и так сладко растягивающего меня изнутри, не шли ни в какое сравнение с собственными тонкими пальчиками.

Герман же крепко удерживал за ягодицы насаженную на его член, стараясь проконтролировать метания и с восторгом ощущая, как сжимается вокруг него лоно.

Плотно, горячо, ритмично. Я судорожно тряслась, а из моего рта тоненькой струйкой вытекала слюна.

И это было почти божественно. Почти. Потому что под ложечкой начало сосать. Я глянула наверх, увидела дуло и дикие глаза Пети. Закричать не удалось, а от жжения во лбу я проснулась.

— Мертва, – сажусь в кровати.

Меня во сне убили. Почему мне вообще снилось это. Петя хочет моей смерти. А Герман?

Он ведь не мог делать то, что я видела во сне.

Обходил стороной. Орал, если заходила в комнату без стука. Рычал, если одевалась слишком откровенно.

Всю свою любовь к нему я перенесла на Петю. Герман сам нас познакомил, сам посадил меня в его машину. Петя любит меня, и очень уж странно наблюдать сны, где он кидает меня в стену, раз за разом, так, что на затылке начинает идти кровь.

Просыпаюсь в холодном поту.

Снова. И снова одна. Быстро пью необходимые витамины, зная, что, благодаря им, сны отступят еще на неделю. Но вернутся. Они всегда возвращаются.

Вот и Герман вернулся.

Отец был против, но я знала, что это бравада. Иначе он был не записал его наследником. И я очень рада, что брат будет жить с нами. Пети никогда нет дома. С самого рождения Славы он сторонится меня. А ведь у нас было все хорошо. Он ходил со мной на курсы дыхания. Он поддерживал меня. Пусть и в редкие приезды домой. Он находился со мной в больнице, когда я устроила истерику несколько месяцев назад и чуть не сбросилась с балкона второго этажа.

Жаль, что причину истерики я вспомнить не могу.

Слышу плач Славы и мигом надеваю халат, чтобы пройти в детскую. Беру малыша на руки и уже хочу дать грудь, но вспоминаю, что молока больше нет.

Будет хорошо, если Герман поможет с этой проблемой, а пока можно дать бутылочку, любезно приготовленную Маргаритой Павловной.

Пока кормлю Славу, слышу, как в нашу спальню открылась дверь. Петя вернулся. Наверняка опять пьяный, от своей шлюхи.

Это было некрасиво, но я залезла в его телефон и узнала, что у него есть любовница.

И очень хотела что-то почувствовать. Хоть что-нибудь. Но ни ревности, ни обиды, ни даже злости не было.

Абсолютный эмоциональный вакуум. И тогда я поняла, что надо разводиться. О чем и сказала ему. Прямо, без утайки. На что получила глумливый отказ и брачный договор в лицо, что если я уйду, то потеряю все.

А он ничего платить не будет. Остаться без средств к существованию с грудным младенцем мне не улыбается, так что я терплю.

Все жду возможности доехать до адвоката и выяснить, так ли все, как говорит Петя.

Слава допивает молоко, и я хожу с ним по комнате, укачивая, смотря на темное небо за окном.

И тревожное чувство опять накрывает с головой. Почему эти снымучают меня? Мог ли Петя меня ударить? Могла ли я об этом забыть?

И почему время с лета, когда была свадьба, до зимы, когда я очнулась в объятиях Пети, буквально вырвали из головы.

Что там было? Что так упорно пытается сказать мне подсознание.

Возвращаться в спальню я не хочу, поэтому укладываю маленького спать и спускаюсь вниз.

В библиотеке наверняка найдется, что почитать.

Какого же мое удивление, когда там, за огромным, дубовым столом я нахожу спящего Германа.

Он лежит, посапывая на стопке бумаг.

Я, стараясь не шуметь, подхожу ближе и смотрю, что это финансовые отчеты компании отца.

Радует, что Герман принялся их изучать. Я была уверена, что он как всегда проигнорирует это. Отец пытался его приобщить к своему делу, но Герман уперся и пошел в медицинский.

А я так и осталась без образования. Даже странно, что никуда и не поступила. Беременность заняла все мысли и время. И я задумалась об этом только сейчас.

Герман поежился, и я мигом принесла плед, потому что в этой части дома действительно прохладно.

Но стоило моим рукам коснуться широкий плеч Германа, как он пришел в действие. Молниеносно вскочил, выбил плед из пальцев, а меня прижал к книжным стеллажам рукой за горло.

В полумраке его глаза, словно еще не проснувшиеся, налились кровью. Безумие главенствовало там, злоба и искры страсти.

Острое чувство дежавю вспышкой поглотило сознание. Мы уже так стояли. Ровно вот так. Близко, на расстоянии, сжимающей мне шею, руки.

— Герман, — хриплю, чувствуя, что воздуха все меньше и вижу, как к нему вернулась сознательность.

Не одну меня мучают кошмары?

— Господи, — отпускает он меня, а я начинаю хватать ртом воздух и восстанавливать дыхание. – Соня! Ты зачем сзади подкрадываешься?

— Я еще и виновата, — откашливаюсь и указываю на плед. – Ты замерз, я хотела тебя накрыть.

Он поднимает ткань, бросает в кресло и неожиданно прижимает меня к себе.

— Прости. Прости. Не делай так больше, я ведь мог и убить тебя, — что-то говорит он, говорит, а я только вдыхаю забытый запах своей одержимости, с которой, я думала, успешно поборолась. Да, легко не думать о Германе, когда он далеко. Но когда так близко. Когда прижимает меня к своему мускулистому телу, начинаешь сходить с ума. Вдыхать запах, наслаждаться каждой украденной секундой счастья.

Его руки нежно блуждают по спине, а в меня неожиданной вспышкой проникает кадр, где Герман с кем-то трахается. Совершенно не нежно.

Откуда я знаю, как он трахается? Откуда я могу это знать?

Отстраняюсь сама, потому что голова начинает кружиться. Но он отпускает не сразу.

— Ты как?

— Живая.

— И горячая, — трогает он губами лоб, а я начинаю плавиться. Неправильно и сладко. Наверное, все дело в том, что я не помню, когда у меня был последний раз секс.

Я пыталась сама соблазнить Петю, но он сказал, что во время беременности не надо. А потом это подтвердили врачи.

— Ты не заболела? — растирает мне руки Герман и так в глаза смотрит, что, кажется, собирается провести осмотр прямо здесь. И, кажется, я не против.

И эта мысль так заманчива, что я смеюсь сама с себя.

— Нет, — отбегаю на безопасное расстояние. – Я не больна. Вернее, мне уже дают таблетки от психоза.

— Какого психоза?

— Иногда я веду себя неадекватно. Начинаю нести бред. Сама потом не помню, что. Говорят, это послеродовой синдром.

— Да ну? А врачей Петя нашел? – цедит сквозь зубы Герман, и я киваю.

— Ладно… Кстати, — говорит он мне, когда я уже хочу уйти. Подальше от собственной жажды. – Я нашел способ вернуть тебе лактацию.

Глава 31.

— О, — удивилась я, и уже расхотела уходить. Не то, чтобы я хотела. – Расскажи. Какая-то особая методика? Без препаратов?

— Без, но… — он сделал несколько решительных шагов в мою сторону, и мне сразу стало труднее дышать. Воздух стал густым и сладким, словно в преддверии чего-то приятного. А сам он буквально нависал утесом, всматриваясь в мои глаза, как в глубину. – Но нужно полное доверие. Это… Массаж… С особенностями.

— Массаж с особенностями? – замираю я, примерно представляя, о чем он говорит. Это методика очень старая, и очень действенная. Но делать ее может только муж жене, потому что это весьма и весьма откровенно.

Я даже делаю шаг назад, прижимаюсь к прохладной древесине и не могу перестать смотреть на руку, что он ставит около моей головы. Длинные пальцы, выпирающие вены на стальных мышцах. Лучше на руки, чем в глаза, настолько мне неудобно. Можно еще на губы, которые тоже должны стать частью методики.

— Если ты стесняешься, попроси Петю, — сказал он так, словно не хотел, чтобы муж вообще знал о нашем разговоре.

— Он не станет, а тебе… То есть…— собираюсь с духом. Как же сложно это произнести. Особенно сложно выкинуть из головы фантазии об этом массаже. – Тебе не будет противно?

— Я, — откашливается. — Переживу, ведь ты мне нечужой человек. И мне бы не хотелось, чтобы Слава недобирал питательных веществ. Ведь до полугода именно антитела матери его защищают.

— Очень, — Господи, надеюсь, я не покраснела, – научное объяснение. Значит это просто врачебная помощь? Без подтекстов?

— Без, — кивает Герман и резко отворачивается. – Ты подумай. Я в твоем распоряжении. В любое время.

— Спасибо.

— Но помни, что времени на восстановление осталось совсем немного.

— Я подумаю. Обязательно! — восторженно шепчу я с улыбкой и буквально вылетаю из библиотеки. Боже, боже! Герман мне поможет! Герман будет массировать мне грудь! И, конечно, я должна радоваться, что совсем скоро я смогу накормить Славу материнским молоком. Но не могу не думать о том, какого это, когда Герман тебя ласкает.

Сколько раз я это представляла, а теперь это произойдет на самом деле!

И я собираюсь дать ответ уже на следующий день. Герман же сам сказал, тянуть нельзя. Поэтому надеваю сорочку, из которой легко выудить предмет вопроса, и накидываю легкий халатик. Герману должно быть удобно.

Но судя по напряженной спине, ему не до того.

Он снова изучает документы, и я вызываюсь ему помочь, разочарованно вздыхая, когда он никак не реагирует на мой внешний вид.

Мы сели рядом и стали перебирать финансовые отчеты, все больше погружаясь в мир цифр отцовской компании.

— Это получается, Петя с его отцом нас обворовывали? — спросил Герман зло, комкая один из листков.

Я пожимаю плечами. Мне кажется, это очевидно. Просто я сделать ничего не могла. Может у Германа получится?

— Его нужно поймать с поличным, но он очень аккуратен.

— Представляю, как он злится, что я получил доступ ко всему этому, — хохочет он, откидываясь на спинку стула.

А мне не смешно, потому что Петя на многое пойдет ради достижения цели. И я не знаю, что он может сделать с Германом.

Он безобидный, пока дела не касаются его привычного образа жизни. Он не смог бы жить без денег. А, вот интересно, смогла бы я?

И в голове снова вспышка. Старая, убогая квартирка и высокий темноволосый парень.

Даже смешно.

Я и черта бедности?

Мне кажется, у меня бы смелости не хватило сбежать из сытой жизни. Может быть… — смотрю на Германа, что трет себе шею – может быть ради кого-то.

Встаю, словно во сне, и подхожу сзади. Я так делала несколько раз, но стоило мне коснуться пальчиками кожи шеи, как меня прогоняли прочь.

А как будет в этот раз?

Накрываю дубовую шею, чувствуя, сколько скопилось соли, и сразу отвлекаю внимание разговором, потому что Герман напрягся.

— Такое ощущение, что ты несколько месяцев спал без подушки.

— А так и есть, — расслабляется он, и я с улыбкой принимаюсь разминать его шею и плечи. – Как Слава? Меньше сыпи стало?

— Да так же… Поэтому я подумала…

— Так, — задирает он голову, и я смотрю в его карие глаза. На губы, что призывно приоткрыты. – Ты решила?

— Я, пожалуй, рискну, потому что другого выбора, кажется, у меня нет.

— Хорошо, — возвращает он голову в исходное. – Но потребуется больше одного сеанса.

— Я готова.

— Это может быть болезненно.

— Хватит меня пугать. Ради Славы я готова на многое! Даже на боль.

— Хорошо, — останавливает он мои движения, целует ладонь и встает из-за стола. — Тогда не будем медлить. Я все подготовлю.

И пока он уходит, я смотрю на место касания его губ и не могу выкинуть из головы мысль, что я ничего не ждала так сильно, как этого массажа.

Глава 32.

Мне должно быть крайне стыдно перед мужем. Но отправляя его на работу на следующий день, чинно целуя в щеку, я испытываю только разочарование, что уезжает и Герман.

Значит он забыл? Или перехотел? Или посчитал неприличным оказывать подобного рода услугу замужней девушке.

Тем более, что он никогда не проявлял ко мне симпатии.

Однажды я проходила мимо его комнаты в купальнике, и он только зло осмотрел меня с мокрой головы до розовых пяточек и с размаху захлопнул двери.

При этом он был единственным в доме, кто по-настоящему поддерживал меня. И я всегда отвечала ему взаимностью.

Как жаль, что все-таки массажа не будет. Пришлось выкинуть из головы эти глупости и заняться обычными домашними делами.

И именно потому что я оставила надежду, была очень удивлена, когда увидела Германа с массажным столом, идущего по направлению к дому.

Руки тут же задрожали, а сердце забилось так, словно я снова сделала заплыв на километровую дистанцию.

Соски заныли, зачесались, словно мозг подает им команду, что скоро придется познать кое-что сумасшедшее.

Руки Германа. На моем теле. Кто бы мог подумать? Кто бы мог поверить. А главное, почему тело активно реагирует так, словно уже знает какого это.

Не знает. Не должно знать. Но очень и очень хочет.

Я хочу забежать в ванную, намазаться кремом, подкраситься, но не успеваю. Герман заглядывает в комнату, сначала идет к Славе и как будто не замечает меня.

Но я инстинктивно чувствую его скрытое напряжение, чувствую, как он ощущает мое присутствие. Пусть и занят разглядыванием спящего Славы.

А я стою ни жива, ни мертва возле ванной и смотрю на него во все глаза.

Очередное дежавю. Откуда оно. И почему, ложась вчера в кровать, я захотела увидеть этот нереальный сон, где Герман таранит мое тело жесткими точками, срывая с губ смачные, звучные стоны.

Он медленно поворачивает голову, рассматривает босые ноги с розовым лаком на ноготках, поднимается выше, скользит по коленкам, которые мне невольно захотелось раздвинуть, и выше к объекту работы, соски на котором, кажется, скоро превратятся в обугленные камушки.

— Ты готова? – справляется он тихо, я слышу в его голосе утверждение и киваю. Конечно.

И нет, конечно.

Не знаю, как можно быть готовой к такому.

К моей груди не притрагивался никто уже очень давно.

Тут главное не забыть, что у всего этого есть благородная цель, а не просто желание быть помацанной.

— Только освежусь…

— Не надо. Ты хорошо пахнешь.

Он правда сказал, что я хорошо пахну? Я правда иду за ним по коридору прямиком в другое крыло, где его комната?

И почему мои глаза то и дело опускаются к его заднице. Такой круглой, как орешек и, наверняка, упругой, и почему во рту образуется вязкая слюна, словно я помню, какого кусать ее?

Мы останавливаемся возле комнаты Германа, где внутри возле кровати стоит обыкновенный массажный стол.

Ничего особенного, но меня все равно начинает потряхивать.

Ведь это крайне неприлично проходить в комнату к мужчине. Не к родственнику. Пусть и брату, но только к сводному. Особенно к тому, от которого соски сейчас прорвут ткань халата, а между ног можно делать бухту и пускать корабли. Один конкретный корабль. Гигантский, покрытый выпирающими венами и увенчанный темно-розовой головкой.

Вот откуда я могу это знать? Наверняка подсмотрела в каком-нибудь порно и спроецировала.

Только вот беда.

Порно я никогда не смотрела. А член Пети видела только в темноте. Да и только пару секунд.

— Ты не заболела? – резко вырывает меня из плена аморальных мыслей Герман, а я, оказывается, стою и как дура пялюсь на его пах.

Дергаюсь, когда его широкая ладонь касается лба.

– Соня! Да ты кипишь! Сегодня не стоит!

— Стоит! Стоит! Ты сам сказал, нельзя медлить, — хватаю я его руку в свою и крепко сжимаю, умоляюще смотрю в глаза.

До чего я докатилась? Умоляю брата себя поласкать.

Он поднимает взгляд, подходит ближе и кивает на комнату, издавая хриплый приказ:

— Давай быстрее, пока я не передумал.

Я забегаю и вздрагиваю, когда слышу щелчок замка.

Назад пути нет.

А мне и не хочется.

Сейчас я готова на все… На все, что захочет сделать со мной Герман. Как бы это было неправильно и стыдно. Наплевать. Сейчас уже на все наплевать.

— Раздевайся и ложись, — слышу его бархатный голос и покрываюсь мурашками, а тело трепещет от предвкушения.

— Соня, я жду.

— Да, да, — развязываю я поясок. Пытаюсь. Черт. От спешки затянула узел, от чего теперь не развязать.

— Соня, чего ты там копаешься? — говорит он за спиной, разворачивает меня за плечи. – Передумала?

— Нет! Нет! – качаю я головой и отрываю ладонь от своей проблемы. – Развязать не могу.

Герман усмехается, вдруг подгибает колени и собирает складки халата по моим бедрам. Выше, так что я натягиваюсь струной. Выше, так что тело сотрясается от сладкой дрожи. Выше, так что с губ срывается предательский стон.

Герман откидывает халат в сторону и замирает.

Так смотрит на грудь, что я задыхаюсь, прикрываю острые, темные соски ладонями, но он отводит их.

— С такой грудью и не кормить моего с… Славу… – говорит он быстро и заглядывает мне в глаза.

Ахаю и прикрываю веки, когда он касается кончиком пальца венки и ведет линию, как по руслу реки, обрисовывая круглую форму.

Одну, потом вторую и ни разу не задев вершинку.

— Она такая чувствительная у тебя.

— Да…

— Для того, чтобы результат был хорошим, тебя нужно возбудить.

Серьезно? Да я уже так завелась, что позавидует двигатель самолета.

— Я уже…

— Мне нужно убедиться.

— Как? — шепчу, чувствуя, что от переизбытка эмоций текут слезы.

— Сними трусики и дай мне.

— И как ты проверишь?

— По степени влажности и запаху.

Господи, это просто какой-то сумасшедший, эротический сон, а не медицинская процедура.

Но я стараюсь Германа воспринимать как врача – почти. Поэтому подцепляю резинку белых, шелковых трусиков, что по ощущениям уже можно выжимать. Спускаю вниз, медленно наклоняясь и бросая взгляд вперед, сглатываю, потому что под обычными форменными брюками врача у Германа проглядывается крупный бугор.

Стягиваю трусики, медленно поднимаюсь и отдаю. Завороженно смотрю, как он трогает их пальцами, как потом эти пальцы подносит к лицу и шумно втягивает воздух.

Причем так, словно одержимый наркоман.

Пусть это не заканчивается никогда, пожалуйста!

— Ты готова, — хрипит он, и я вижу, как в темных глазах стали виднеться яркие коричневые прожилки, словно искры страсти. – Ложись грудью вниз.

Я уже делаю, как он велит, и только потом разочарованно протягиваю:

— Почему грудью.

— Твое тело нужно размять, чтобы массаж груди не казался болезненным, — говорит он тоном профессионала, но я все равно бурчу, что готова.

Но стоит мне открыть рот, как на задницу неожиданно падает тяжелая ладонь, а на вторую изливается что-то густое и теплое.

— Герман…

— Просто доверься мне, — шепчет он у самого уха, так что внутри живота теплеет наслаждение. – Ты же доверяешь мне…

— Целиком и полностью, — расслабляюсь я, но шумно выдыхаю, когда ребро ладони трогает между булочек, чтобы массажным маслом заполнилось каждое отверстие.

Он начинает пальцами мять мне плоть. Сначала мягко, потом все активнее, пока я лежу и просто задыхаюсь от того, как идеально действует Герман. Как знает, куда надо нажать, чтобы внутри меня загорелось пламя, чтобы я не захотела его тушить.

— Ты проходил какие-то курсы? – спрашиваю тихо, почти мурча от удовольствия, пока он массирует мои ягодицы, нередко раздвигая их в разные стороны.

— У меня был опыт, — слышу Германа и задыхаюсь, когда его грубый палец проходится в опасной близости от ануса.

Боже, я просто немыслимо безнравственная. Мне нужно это остановить, но я не могу. Ведь это только начало. Ведь он еще не приступил к массажу груди.

Глава 33.

Я плыву по волнам собственной похоти, постоянно захлебываясь ею.

Держусь из последних моральных сил, чтобы не утонуть.

Но как же это сложно, пока руки Германа на мне. Пока они гладят меня отточенными движениями, точно такими же, какими он брал меня во сне.

Но сейчас это не сон, и я в полной мере могу насладиться его запахом, его грубой нежностью, тем, как между ног влажно и горячо.

Тем, как там стреляет.

Особенно в те моменты, когда он случайно касается пальцами половых губ.

Случайно же?

А потом снова возвращается к спине. Проводит от поясницы вверх и накрывает шею. Давит на какие-то особые точки, наклоняется и обдает горячим дыханием, от чего тело, уже заряженное на экстаз, буквально поет от восторга.

— Тебе не больно? — шепчет он, продолжая гладить мои руки, массировать плечи и касаться бока чем-то твердым.

Чем-то очень большим.

— Нет, что ты… Делай все, что нужно, — хриплю я, а внутренний голос кричит: Делай все, что хочешь.

— Тогда я думаю, ты готова к основному массажу.

Боже, да, да. Очень готова.

Он переворачивает меня на спину, трепетно держа за плечи, помогает не упасть.

И я хочу посмотреть в бок, чтобы убедится, что я не ошиблась в предположениях, и Герман возбужден сейчас, но он не дает.

Пальцами давит на щеки и заставляет смотреть четко вверх.

— Не отвлекайся и не крути головой. Сейчас ты должна полностью расслабиться, потому что возможно будет неприятно.

Да ну? Не верю.

Герман обводит кончиками пальцев мою грудь, так, что я вздрагиваю, но не останавливается.

Делает еще несколько кругов, а потом ведет одну руку по животу вниз, вторую оставляя сверху.

— Сейчас мы займемся одной грудью, разомнем как следует, потом другой. Хорошо?

Очень, очень хорошо. Я так боялась, что Герман закончит быстро. Но он, кажется, не намерен торопиться.

Только как сказать, что его рука, кончиками пальцев накрывшая выбритый лобок — это неприлично.

Или не говорить? Или сказать, чтобы он опустил руку пониже?

Тем более, что вторая рука, обводившая грудь, уменьшила радиус круга и теперь обводит ореол соска.

И я уже вряд ли смогу произнести что-то членораздельное, только немного двигать бедрами от напряжения взад-вперед, удачно создавая трение. От которого застывшие кончики пальцев «случайно» ласкают клитор.

— Согни ноги в коленях и приподними таз, — слышу сиплый голос Германа и тут же выполняю требование.

Я готова сейчас выполнить его любое требование. Даже самое грязное.

Теперь его пальцы уже без стеснения давят на клитор, пока вторая рука елозит по соску и вдруг его сильно оттягивает.

Я выгибаюсь, чувствуя, как по телу проносятся импульсы — предвестники оргазма. И он почти накрывает меня, но вторая рука прекращает ласкать клитор и касается груди с оттянутым соском.

Теперь обе ладони словно в чаше держат грудь и начинают активный массаж. И я прикрываю глаза, потому что внутри поднимается новая буря, и я сама тяну руку между ног, но слышу:

— Что ты делаешь?

Господи, ну что за глупый вопрос. И что мне сказать. Хочу кончить?

— Ты забыла, что это просто массаж?

Он издевается. Открываю глаза, чтобы убедиться, и вижу легкую ухмылку. Изверг. Просто тиран.

И что мне делать, когда тело впервые за много времени просит разрядки от такого вот неприличного массажа.

— Убери руки в замок за голову. После массажа я дам тебе снять напряжение. В профилактических целях.

Ненавижу его, когда он такие грязные вещи называет так прилично. Но не подчиниться не могу. Не хочу рисковать прекращением массажа. Тем более, когда внезапно к пальцам присоединяется горячее дыхание.

— Сейчас возможно ты испытаешь боль. Надо терпеть.

— Я… готова, — продолжаю елозить задницей по кожаной обивке, чувствуя, как от тянущей боли между ног я скоро начну кричать.

Там так пусто. Там словно чего-то не хватает. Словно жажда обуяла мое влажное местечко и мне срочно нужно ее утолить.

Вздрагиваю, когда на сосок льется прохладная слюна, и задыхаюсь, смотря в глаза Германа в этот момент.

Дугой выгибаюсь, стоит ему только втянуть сосок в рот и начать активно сосать. Так, что да, боль я чувствую, сильную, но от нее тело начинает гореть в огне. Плавиться от желания. Умирать, возрождаясь вновь.

И я, с ума сошедшая от желания, впиваюсь руками в волосы Германа, пока он активно посасывает мой сосок ради благой цели. Нельзя забывать о цели. Нельзя забывать ради чего этот массаж.

Но как же хочется забыть. Как же хочется подтянуть Германа на себя, раскрыть ноги как можно шире и принять в себя его огромный, твердый член.

И пусть бы продолжал свой массаж, а я бы наслаждалась утолением жажды. Я бы просто родилась заново, впервые ощутив своего брата в себе.

Или… не впервые.

Почему все, что он делает, кажется мне таким знакомым и привычным. Почему я не смущаюсь, не бегу очертя голову. Почему руками уже глажу влажную от пота футболку и прошу тихонько:

— Герман… Тебе… Наверное, жарко. Сними ее.

И он еле отрывается от моего соска, чтобы я быстро стянула с него футболку, и впилась пальцами в тугие мышцы спины, пока он продолжает вытягивать мне соски, пытаясь вернуть мне лактацию.

Он забирается на меня сверху, в штанах, но я все равно чувствую на животе тяжесть его плоти.

И вдруг дует на покрасневший от жесткой ласки сосок.

Потом задыхаясь, пытается взять себя в руки, пока мои гладят его стальной пресс. Глаза в глаза и скромность в этой комнате запретное слово.

— Готова к продолжению?

— О, да.

Глава 34.

Герман надо мной.

Словно воин. Его оружие отточено и направлено прямо на меня. И пусть оно скрыто парой слоев ткани, я все равно хорошо вижу его чуть изогнутую форму.

Во рту образуется вязкая слюна, пока его рука активно работает с другой грудью. Ровно по той же схеме.

Сначала палец обводит грудь по кругу, смещая его в центр, делая все меньше, почти касаясь ореола соска.

Другая его рука уперта в кушетку рядом с моей головой, но большой палец задевает обнаженное плечо. Мягко рисует узоры.

А я задыхаюсь, не зная, как объять взглядом три желанных объекта. Торс, руки, увитые венами, или взгляд, которым Герман меня буквально сжигает заживо.

На дне его глаз теплится жажда, и словно только я могу ее утолить.

Откуда это в нем?

Ведь я даже не нравилась ему. А теперь его рот втягивает мой сосок, пока вторая рука продолжает большим пальцем ласкать мое плечо.

Его язык обводит сосок, теребит его, я выгибаюсь дугой, подвожу бедра ближе к его орудию.

Чувствую влажным местом грубую ткань его форменных штанов и начинаю ее ненавидеть.

Хочется молить его избавиться и от этого предмета одежды, но я молчу, насильно затыкаю себя, не зная, что он тогда обо мне подумает.

Просто трусь промежностью и кажется, что Герман мне помогает.

Толкается головкой, скрытой тканью, в клитор, продолжая при этом сосать сосок, раздражая молочную железу.

И мне так хорошо, словно я раскачиваюсь на качели вместе с Германом, готовая кричать от восторга: «Сильнее, Герман, сильнее».

Вдавливай в меня свой огромный член, войди в меня.

Он все понимает. Он все знает о моих похабных желаниях, но сегодня он просто массажист.

И я готова на все, лишь бы эта процедура не заканчивалась.

Господи, помоги мне сдержаться и не начать умолять его стянуть брюки, вонзиться на всю длину и трахать, трахать.

Но он серьезен, как никогда.

Его лицо покрыто бисеринками пота, его кожа на груди влажная и твердая. А его руки уже грубо делают массаж, буквально вдавливая в грудь ладони.

Еще.

Еще.

Господи, пожалуйста, еще.

Вот так.

Оттягивай соски. Тяни их на себя.

Вылизывай языком, соси. Соси, мой хороший.

И я активно трусь клитором о ткань брюк, что скрывают обжигающую плоть Германа, как вдруг слышу:

— Тебе нужно снять напряжение, это должно помочь активировать поток.

О, да… Только как мне его снять.

— Пожалуй, ты прав, — сотрясаюсь я всем телом, как вдруг его пальцы отпускают грудь и накрывают вибрирующий клитор.

— Думаю, тебе поможет фистинг, если, конечно, ты доверяешь мне.

— Доверяю, делай, что нужно.

— Возьми свою грудь руками, сожми сильно и тереби соски большими пальцами.

— А ты? — задыхаюсь, но делаю точно, как он велит, чувствуя, как в груди стреляет ноющей болью.

Мне хочется еще.

Еще.

— А я буду делать тебе массаж влагалища. Ноги шире, — поражает он меня еще больше, но я не сопротивляюсь, когда два его пальца проводят по лепесткам. Находят отверстие. – Не больно?

— Нет, нет, — качаю головой, жадно хватая воздух ртом, пока он погружает пальцы глубже, терзая меня неприлично серьезным взглядом.

— Теперь расслабься, — просит он и задает темп рукой. Медленный, протяжный.

Герман вытаскивает пальцы почти полностью и вставляет, раздвигая стенки влагалища.

А я уже кусаю губы, не переставая тиская свою грудь.

Он вдруг давит мне на живот в области матки и шепчет:

— Терпи.

В следующий миг его рука начинает буквально выбивать из меня весь дух, трахать на огромной скорости, толкаясь все глубже, все сильнее, пока внутри не закручивается тугая спираль.

Сдавливается в ожидании команды, в ожидании того, как Герман меня истязает.

И я почти на грани, вдруг чувствую, как по пальцам, которыми я яростно тереблю соски, что-то течет.

— Получилось, — вдруг восклицает он и яростно рычит: — Кончай, Соня. Сейчас кончай!

И пружина под нужной командой выскакивает, пока я дергаюсь в спазме оргазма, пока из меня не начинает что-то брызгать.

— Господи! – закрываю я лицо руками. –Как же стыдно. Прости.

— Успокойся, — хрипит он сипло. – Это просто сквирт. Пахнет хорошо.

— Так быстро молоко пошло, — радостно, но с легкой грустью смотрю я на Германа. Хотелось бы еще такого массажа. Он хмыкает.

— Просто ты хотела этого. Психологически очень хотела кормить сына. Вот и получилось.

— Благодаря тебе.

— Я лишь дал нужный толчок, — вытирает он о штаны влажные руки и поправляется. – Хочешь, иди прими у меня душ, чтобы привести себя в порядок.

И я понимаю, что должна его отблагодарить. Хочу сказать ему спасибо. Но как, пока не знаю. Или знаю?

— Соня?

— Я должна сказать тебе спасибо, — еле сажусь на кушетку, чувствуя, как из сосков течет молоко.

Вижу, как жадно Герман на это смотрит, как его член даже не намерен опускаться под тканью.

— Я твой брат. Кто еще поможет тебе?

— Давай теперь я помогу тебе, — медленно, с опаской тяну руку и кончиками пальцев касаюсь твердыни в штанах. Она тут же дергается, а Герман поднимает к себе мой подбородок. Откажет? Скажет, что это неприлично?

Но я так хочу немного продолжить нашу процедуру, потому что стоит мне выйти за эту дверь, все закончится. Волшебство момента рассеется.

— Я не откажусь от помощи родного человека, — рукой отводит он штанину, и я ахаю, когда в мои руки попадает донельзя напряженный орган. Дергается, как ветка.

— Он такой большой… Напряженный. Словно сейчас лопнет, — шепчу я, невольно облизывая губы, смотря на то, как вены на глазах вздуваются, а головка темнеет. Потом поднимаю взгляд. – Что мне сделать? Как помочь?

— Массаж был бы кстати.

— Я не умею.

— Садись на колени, я научу.

Глава 35.

Что я делаю? Что я, блять, делаю? Стою в спальне, что занимал много лет, и давлю на плечо матери своего ребёнка, чтобы научить делать мне приятно. Как будто она не умеет. Как будто я не направлял ее руку, не спускал ей в рот.

Нужно просто все рассказать. Найти врача, дать возможность вспомнить.

А я только наслаждаюсь новым этапом в наших отношениях. Все сначала. Без насилия. Без моей одержимости, что сжигала все двенадцать месяцев в тюрьме.

Мы снова на той стадии, что были полтора года назад, когда она вышла замуж. Я сам ее отдал, потому что боялся жить без денег. Больше опасаться нечего. Осталось привязать ее к себе настолько, чтобы она готова была на развод. На отношения со мной. Даже на рай в шалаше.

И тест на отцовство готовится, но мне уже плевать, что там будет. Потому что Соню я отпустить не смогу. Никому не позволю трогать ее грудь, сосать соски, целовать губы. Она мне принадлежит. С того самого момента, как я ее увидел.

Она такая чистая, сладкая, что хочется целовать ее до потери пульса. Слышать стоны и вбиваться в розовое отверстие, что так ко мне тянулось. Открывалось для моего конца вратами рая.

Мне ничего не стоило проткнуть ее. Соня была готова. Я и сейчас готов так, что горят яйца. Но гораздо приятнее учить ее заново. Заново. Кирпичик за кирпичиком созидать нашу любовь.

Соня смотрит прямиком в центр налитого кровью члена. Он влажной, темнеющей головкой направлен прямо ей в губы. Губы, что сводят с ума полнотой и тем, как она языком чертит по нему мокрую дорожку. А зачем затаиваю дыхание, когда кончики изящных, полупрозрачных пальцев касаются ствола, обводят по кругу головку и тянутся вдоль налитых, как молнии на небе, вен.

— О, черт, — выдаёт она сипло, когда я с шумом втягиваю воздух и упираю руки в кушетку, чтобы не сорваться. Не взбеситься. Не натянуть её алые от постоянного кусания губки на свой толстый хер, заставить захлёбываться слюной, а через пару фрикций моей спермой.

— Теперь оближи пальцы и по стволу рукой проведи, — учу я, и Соня с энтузиазмом кивает. Засовывает пальчики в рот, а у меня сводит челюсть от того, с какой радостью она это проделывает. Как обильно смачивает пальцы, как накрывает мое естество.

Ведьма. Я еще в юности понял, что она ведьма. Та, кем страшат цыганских мальчишек, каким я давным-давно перестал быть.

И говорю ей, что делать еще минуту, просто подыхая от того, как в комнате становится душно, в теле крутится вихрь эмоций и чувств. Дышать нечем, а эта экзекуция лучшее, что я испытывал в своей жизни.

Потому что никакого давления на ее благочестие. Моральных рамок. Только она, мой член и благодарность, с которой она все чаще его гладит. Соня сама. Я ведь не попрошайничал. Сделал все, как обещал. Хотя одному дьяволу известно, каких усилий и терпения мне это стоило. И Соня своим лихорадочным возбуждением не помогала, скорее душила. А теперь она душит моего змея. Часто, неровно дышит и словно в рот вобрать хочет, так сильно прикусывает губы.

— Я все правильно делаю? — спрашивает Соня и вдруг касается яиц, так нежно и трепетно, что меня почти в пропасть толкает. Земля уносится из-под ног. Стремительно. Безвозвратно. А вместе с ней зачатки сознательности. И сиськи ее сосками вперед торчат, молоко источают.

— Правильно, Сонечка, правильно, — рыком хвалю ее и, не сдержавшись, обхватываю намасленные титечки. Замираю, когда она испускает горячий выдох прямо в головку. Вдруг поднимает алчные до страсти глаза, а я направляю ее соски вперед и прыскаю молоком себе на конец.

— О, — улыбается она и начинает толкаться кулаком все чаще. – Так даже лучше. Как думаешь?

— Очень… Очень… Продолжай.

И она работает руками, пялит глаза и вынуждает в своей голове мысленно уже трахать ее в рот на полной скорости, не обращая внимания на мольбы. Бессмысленные крики о помощи.

— Сука… — рычу и сам начинаю толкаться ей в кулак, пока другой рукой она перебирает мошонку.

И из глубин паха поднимается вихрь пламени, охватывает все тело. Все существо. Вонзается в грудь, душит. Оргазм так близко, что я задыхаюсь. С рыком изливаюсь в ее кулак, но пара брызг попадает на губы, и она…

Да, детка… Она облизывает их.

И пока я пытаюсь прийти в себя, отдышаться, словно пробежал марафон, Соня спокойно встает и уходит из комнаты.

А мне так и хочется рвануть за ней, содрать халат, который она надела по ходу и прохрипеть: Еще. Еще. Еще.

Но все, что я могу, это поднять забытые трусики, прижать к лицу и втянуть любимый, одуряющий запах.

Теперь нам друг от друга никуда не деться.

Глава 36.

Я забегаю в спальню, где тут же прижимаюсь к полотну двери и поднимаю руки к груди, рассматривая обстановку спальни. Тахту, люльку с балдахином. Потом и спящего малыша.

Надо освежиться. Надо стереть с кожи касания Германа, что чувствуются обжигающими солнечными ожогами. Тело все еще наполнено истомой. Жадным желанием повторить все от и до. Каждую секунду порочной помощи…

В душе натираю свое тело душистым гелем для душа, касаясь всех тех мест, которых массировал Герман. Особенно между ног, что тут же заводит во мне новое чувственное цунами. Но чувство вины не дает покоя, и я просто домываюсь и выхожу из ванной, вытирая длинные русые волосы.

Нравственность. Благочестивость. Благоразумие. Верность. Это те качества, что должны отличать правильную женщину от неправильной. Жену от любовницы. Я свято в них верила, весь год понимала, что семья это главное, что не стоит включать эмоции и выговаривать мужу за любовниц. И не выносить мозг насчёт малой доли внимания мне и позже — сыну.

Я хотела семью, но сложно строить то, что второй упорно разрушает. Возможно, именно абсолютная вседозволенность Пети позволила мне расслабиться, забыть о нормах морали. Отдаться во власть массажа. Решиться на это, честно признаться, совершенно немедицинское действо.

Оно было…

Было…

Скорее эротическое. Волнительное. Захватывающее. И все не зря. Мало того, что Герман вернул мне способность быть настоящей матерью, так он показал мне грани чувственности, которую я в себе давно захоронила. Мне очень, очень понравилось благодарить его. Понравилось держать в руках этот твердый ствол, увитый налитыми от напряжения венами, понравилось, что мое естество пульсировало, пока я доводила до оргазма Германа. Понравилось кончать самой, пока он нависал сверху. И было очень волнительно, когда на грудь попали обжигающие капли, а одна даже на губы.

Странный, солоноватый вкус с ноткой горчинки. У меня дикое ощущение, что я его уже чувствовала. Что странно, ведь я никогда даже в глаза не видела сперму.

Прохожу к Славке и улыбаюсь, замечая, что он как раз проснулся. Чем неидеальный ребенок. Теперь нужно взять себя в руки, забыть желание вернуться в комнату к Герману и умолять его взять меня. Нужно вспомнить, что я мать, и покормить сына.

Сначала меняю памперс, одёжку, только после этого подкладываю ладонь под темную головку и беру сыночка на руки. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазками, и я даже, как будто вижу, как он раздувает крошечные ноздри. Втягивает аромат моего молока, предвкушает… Стоит моей налившейся груди выпрыгнуть из халата, как он начинает махать ручками и ножками, а стоит соску коснуться его пухлых губ, как он замирает и радостно причмокивает.

У меня при виде этого замирает сердце, так сладко сжимается, что я и сама невольно улыбаюсь.

— Вы прекрасны, — слышу уже до дрожи знакомый мужской голос. Бросаю взгляд на приведшего себя в порядок Германа. Светлый под горло джемпер, брюки со стрелкой, спокойное лицо. Он снова строг и недоступен. Но совсем недавно был в моей власти.

— Спасибо, — прячу улыбку за еще влажными волосами.

— Мне нужно на работу. Ты справишься? — задает он вопрос, а меня пробирает импульсами по всему телу. Наверное, такие слова мечтает услышать каждая женщина, как, впрочем, и о том, что произошло в его спальне.

Я бы точно не отказалась повторить.

— Как обычно… — киваю я, и второй рукой поглаживаю лобик малыша. Герман был бы идеальным отцом.

Он уже ушел, а у меня сжалось сердце от посетивших голову мыслей. Ведь будь я посмелее, скажи я ему о своих чувствах, не сглупи в день знакомства с Петей, когда решила заставить Германа ревновать, возможно все было бы иначе. Возможно мои сны стали бы реальностью. Сейчас я бы качала на руках его сына. Сына Германа.

В течение дня я думаю об этом не переставая. Мысли уже как паутина опутывают сознание, и просвета не видно. Так накручиваю себя, что буквально наяву вижу, как бы это было.

Герман на мне. Во мне. Долбит нутро с бешенством зверя, а я, закинув ноги за голову, выдыхаю рваные стоны ему в рот. Облизываю язык.

Это ведение застает меня на лестнице, и я чуть падаю. Но неожиданно появившийся Петя выручает. Он такой добрый, если не занят деньгами и шлюхами.

— Ты пьяная что ли? — спрашивает он, внимательно меня рассматривая. Я же вглядываюсь в его холеное лицо и вижу перед собой совершенно другое. Злое, вздутое, с красными пятнами. Слышу, словно сквозь стекло свой крик. – София? Ты пьешь таблетки?

— Мне лучше, я решила их не принимать.

— Я же вижу. Тебя снова мучают галлюцинации. Ты хочешь загреметь опять в психдиспансер? — выгибает он бровь, и я пячусь, шагая вверх по лестнице. Нет, нет. Только, не туда. Только не вернуться в худшую неделю своей жизни, когда я отказалась принимать таблетки. И совершенно не ожидала, что по рекомендации семейного врача отправлюсь на лечение.

Высокий, бетонный забор, белые, мягкие стены, вечно улыбающиеся врачи, вкалывающие очередное психотропное, и невыносимая мелодия пятой симфонии Бетховена. Я сходила там с ума. Я готова была на все, чтобы больше туда не попадать.

Только вот раньше я была одна, а теперь, мне кажется, у меня есть Герман. Он дал понять, что я ему не небезразлична.

— Почему ты мне угрожаешь? — спрашиваю неожиданно для самой себя и Петю удивляю.

— Что за глупости, милая. Я только хочу тебе помочь. Я же люблю тебя, — хватает он меня за плечи и резко целует. Нагло сует в рот язык. Я пытаюсь его оттолкнуть, но он впервые за год словно желанием воспылал.

Только вот во мне этого желания никогда не было. Теперь я это понимаю. Не успеваю сказать: «хватит», как слышу хлопок двери и всё-таки отталкиваю Петю. Но поздно. Герман все видел.

Трусливо убегаю в детскую. Туда, где чувствую себя в безопасности.

Герман видел, как я целуюсь с Петей. Пусть и по его инициативе. Что же он теперь обо мне подумает? И почему я чувствую себя виноватой не из-за массажа, а из-за поцелуя. Словно не Петя мой муж, а Герман. Неужели я действительно схожу с ума.

Глава 37.

Я думаю, стоит ли мне поговорить с Германом? Долго думаю. До вечера следующего дня. Хотя бы рассказать, что, благодаря ему, вся сыпь у Славки ушла. Теперь он спит как младенец… Даже забавно.

Но складывается такое впечатление, что Герман больше в доме не живет. Машина вечно отсутствует, а он даже не звонит. Мне становится тревожно.

Неужели я опять зря понадеялась на собственные чувства. Поверила в то, чего не существует. И Петя вдруг заговорил о семейной поездке.

— Куда? – спрашиваю я, когда он подстраивается под мой шаг в яблочной аллее, где спокойно гуляла с коляской.

— Да, хотя бы в Париж. Тебе же там понравилось?

— Ну… Сейчас я не готова ехать. Да и Слава еще маленький.

— Да я, собственно, и не спрашиваю. Сказал, что ты поедешь. Значит поедешь, — пожимает он острыми плечами. Перекидывает свою кожаную куртку через плечо и пружинистым шагомудаляется к машине.

А я гляжу ему вслед, чувствуя, что задыхаюсь.

Как я хотела этого избежать. Тотального контроля. Таким был отчим. Такая мать. Я никогда ничего не решала. Только подчинялась правилам. Бесконечным. Сводящим с ума. Платья без пятнышек. Играть во дворе нельзя. Занимайся на фортепьяно. Сиди, учи уроки, правила этикета. Языки. Несмотря на благодарность за достаточно обширное образование я ненавидела родителей за невозможность быть ребенком. А Германа за то, что не хотел скрасить мое одиночество.

Петя же показался мне мягким. Было время, когда я рассчитывала, что уж с этим холёным красавцем смогу дышать свободнее. Решать за себя. Но он был таким до свадьбы и во время нее. А после того, как я очнулась в больнице с потерей, с вычеркнутыми полутора годами своей жизни, изменился. Его как подменили.

Его контроль стал граничить с угрозами. Совершенно непустыми.

И я поняла, что ради своего ребенка должна подчиняться. Хотя бы сейчас, пока не найду способ вырваться из клетки.

И Герман… Он стал жить своей жизнью. Никогда меня не ценил. Никогда не помогал, все время отталкивал.

Я думала, что это изменится. Но похоже, мечты останутся несбыточными.

Я снова одна. Обратиться не к кому.

Только я, мой сын и сны, сводящие с ума.

Надо подавать на развод.

Эта мысль пришла за ужином, когда Германа опять не было, а Петя, ответил на звонок, и я слышу женские нотки на той стороне. Я откладываю салфетку и иду за ним в кабинет, где он, даже не стесняясь меня, назначает встречу.

— Петя.

— Что тебе? Билеты взял на понедельник. У тебя три дня, чтобы собраться.

— Я не поеду, — выговариваю быстро, стараюсь под его удивленным, тяжелым взглядом не опустить глаза в пол. – Я хочу развестись.

— Да ну? – встает Петя из-за стола. – Вот так? Ни с того ни с сего?

— Причины были и раньше. Твои измены…

— А твои измены?

— Что? — по вздернутым бровям мужа я понимаю, что он знает о массаже и принял это за измену. Ладно. Так даже лучше. – Тем более нам не стоит больше жить вместе.

— София… Я все понимаю. Тебе не хватает моей ласки, — двигается он ко мне, а я хмурюсь. Не позволю ему больше себя поцеловать, даже тронуть. – Не хватает секса.

— Дело не в этом. Я не чувствую твоей любви. Ты плохо относишься к Славе, — говорю я, и хочу дернуться в сторону, но он настигает меня и сжимает до хруста плечи. – Мне больно!

— Вот именно, прелесть моя. Я могу сделать больно тебе. Твоему ублюдку. Я могу даже убить тебя, если не прекратишь нести ахинею. Я не дам тебе развода. Скорее зарежу.

— Петя! Что ты говоришь?! — шумно выдыхаю от ужаса.

— Я говорю, что успешно управляю компанией только благодаря браку с тобой и, если думаешь, что я добровольно откажусь от такой власти из-за всплеска твоих гормонов, то заблуждаешься.

Меня мутит от его никотинного частого дыхания и от лица, что он корчит в судорогах своей безудержной злобы. Как же я не замечала раньше? Неужели видение про удар об стену было правдивым.

— Отпусти меня, — выворачиваюсь, но несмотря на тонкие руки, Петя оказывается достаточно сильным. — Я поняла. Я публично откажусь от компании, перепишу все на тебя. Только попрошу содержание.

— Ни рубля! Ты не получишь ни копейки! Но я могу дать тебе кое-что, — шепчет он насмешливо и прижимается пахом. – Тебе не хватает секса. Давай же, я выполню свой супружеский долг.

И стоит мне протестующе вскрикнуть, как его язык толкается между губ, а руки начинают рвать домашний шелковый костюм.

Глава 38.

Петя ставит мне подножку, заставляя упасть на пол, застеленный ковром. Напирает всем телом, продолжая насиловать рот. Я отталкиваю его руками, дергаюсь и вспышкой оказываюсь в другом месте.

Под другим мужчиной.

Так же громко кричу, прошу остановиться, но он вдруг извиняется. Рывком толкается в меня, причиняя острую боль.

Извиняется?

И голос такой знакомый. И лицо. Герман? Что за ерунда?

Открываю глаза и вижу перед собой напряженное лицо… Германа, который гладит мои плечи. Поднимает. Прижимает к себе. За его спиной со злой улыбкой стирает с губ кровь Петя.

Герман спешно рассказывает что-то о срочном отъезде, что он не мог приехать раньше. Но я смотрю на Петю, который продолжает смеяться.

— Соня. Уедем отсюда прямо сейчас. Я не позволю, чтобы этот ублюдок коснулся тебя хоть раз, — пылко говорит Герман, лицо моё в плену ладоней держит. И я уже забываю о странном видении. Ослепительная радость и благодарность накатывают волной, и я улыбаюсь. Да, правильно. Уехать с Германом. Вот оно счастье. Он вернулся и теперь решит все мои проблемы.

— Ох, потекла… — ржет Петя, как безумный.

— Заткнись! – орет Герман, уже подталкивая меня к двери, и я с удовольствием отсюда уберусь. Здесь пахнет завистливой злобой. Гнилью человеческой. И видение это, наверняка, о Пете. Не может нормальный мужчина быть насильником.

— Не понравилось. Братец. – слышим в спину. — Мне тоже не понравилось, когда ты трахнул мою жену на нашей свадьбе.

Меня как в грудь с размаху ударили.

Я резко оборачиваюсь, хмурюсь и смотрю на выругавшегося Германа, а не на Петю. Что он несет. Не было такого! Я не помню!

— Расскажи ей, какой ты хороший. Как ты насиловал ее, пока люди гибли в огне.

Что?

Германа стискивает челюсти и с гневом бросается обвинениями в Петю.

— А расскажи ты! Как выкрал ее, как заставлял спать с собой, как она сбежала от тебя! Расскажи ей, что пичкал препаратами, чтобы она забыла наши с ней отношения. Нормальные отношения!

Меня словно помещают в темный бокс без окон и дверей. Начинают кидать самолетиками с важной информацией, но я не могу прочесть ни одного. О чем они, черт возьми? И почему мне кажется, что все это имеет смысл. Каждое произнесенное слово истина. Так и было. Просто я…. Забыла.

— Соня.

Герман разворачивается ко мне, начинает рассказывать. Словами бьет в самое сердце.

— Я полюбил тебя давно. Я не мог тебя отдать. Просто так отдать другому в жены, ни разу не попробовав.

— Что ты говоришь?! – отталкиваю. — Ты побоялся чувств, но не побоялся взять то, что уже тебе не принадлежало?! – вскричала я, не веря, что слышу это все наяву.

Так хочется проснуться, понять, что это очередной сон.

— Потом ты простила меня.

— Изнасилование? Я простила тебе изнасилование в день своей свадьбы!?

— Да, черт возьми! Ты любишь меня. Всегда любила. Потом мы были вместе! Были счастливы. Но… Меня подставили. Посадили в тюрьму.

— Ты сидел в тюрьме? — просто сюр из разряда картин Пикассо. — За что?

— За убийство! – продолжает подначивать Петя, но я качаю головой. Герман не мог.

— Я никого не убивал. Меня подставили. Послушай, Соня. Слава… Он. Наш.

Я закрываю глаза, чувствую, что мозг сейчас взорвется от обилия бредовой информации. И в то же время сознание начинают заполнять обрывки разных сцен. Они как брызги воды освобождают меня от почти годовой дремы.

Мужчины продолжают орать друг на друга, а вскоре сцепляются в драке. Но останавливать я их не собираюсь.

Беру с полки барсетку Пети, бегу наверх, забираю автолюльку, сына, сумку с документами и, слыша удары кулаков, срываюсь на бег.

К машине.

К свободе.

Подальше от всего, что я слышала. Что пережила. От тех, кто причинил мне столько боли. Включаю двигатель, пытаясь вспомнить, как водить машину. Но судя по всему этот навык, приобретенный с Германов в семнадцать, больше не искоренить.

Я гоню сквозь лесную трассу прямо к городу.

Слава спал, а я чувствовала, как истерика, сдерживаемая во время побега, начинает накатывать. Заполнять сознание, как и страх вернуться к этим психам. Один хуже другого.

Помню, почему пошла к Герману. Он не звонил. Он три дня не звонил и считал, что это нормально. И вот прошел год, и снова трехдневное молчание.

Все потому что Герман не считает нужным передо мной отчитываться. Он продолжает считать меня девчонкой. А Петя теперь видит во мне угрозу своей власти.

Мне нельзя находиться рядом с ним. Теперь, когда я мама, мне нужно думать о своем малыше. О его безопасности.

В ближайшем банкомате я снимаю с карты все, что там было. Приличная сумма, на которую я смогу уехать в другой город, снять квартирку, найти няню и начать строить свою жизнь так, как я всегда хотела. А не так, как того требовали другие.

Машину я меняю в гараже возле выезда из города и на старенькой ладе выезжаю к новой жизни. Радуясь, что могу не думать о кормлении сына. Теперь я могу не думать ни о чем. Главное деньги не потерять, как полтора года назад. Пора становиться умнее.

Глава 39.

Мне очень повезло. Я устроилась в художественную школу, нашла на пол дня няню и даже умудрилась завести умудренную опытом подругу врача.

За три месяца моя жизнь пришла в подобие нормы, хотя я ни на один день не забывала о том, что оставила. Я часто держала трубку телефона, чтобы просто позвонить Герману. Услышать его голос. Но сдерживалась, несмотря на то, что, когда вернулась память, я уже перестала воспринимать его поступок как зло.

Простила во второй раз, потому что это не было следствием желания сделать больно, он просто не сдержался.

И я знала, чувствовала, что Герман где-то рядом. Опять как в Питере я кожей ощущала его взгляды, его незримую поддержку.

Я решила, что хочу быть с ним, что достаточно побыла свободно. Пришла к решению спустя много одиноких ночей, что мне нужен только он. Всегда был нужен. Пусть я немного не понимаю, почему Герман сразу не сообщил мне о том, что я потеряла память. Но ведь это можно просто спросить? А еще спросить, почему он не признался в своих чувствах много лет назад.

А пока Жанна, та самая подруга, что живет по соседству, помешивая сахар в чае о чем-то спрашивала меня:

— Тебе надо проветриться. Юбилей больницы отличный повод.

Я поднимаю голову, выплывая из своих мыслей и хмурюсь.

— Но я не врач.

— Ты со Славой постоянные пациенты, — пожимает она плечами, а я вспоминаю ежемесячный прием для взвешивания малыша. Да уж, завидная регулярность. — Тем более я уже достала пригласительный. А со Славой посидит Алла Ильинична, я уже ей позвонила.

— Жанна, я говорила, что не люблю, когда решают все за меня, — напрягаюсь всем телом. Только я начала жить своей жизнью, как опять двадцать пять.

— Соня, прошу тебя, сходи на вечеринку. Тебе там понравится.

Она так посмотрела. Состроила такое виноватое лицо, что скажи она мне сейчас выйди в окно, я бы и на это согласилась.

— Ладно. Зайду на пол часа и домой. Не хочу, чтобы Алла подумала, что я гулена. Она очень строгая.

— Она ханжа, — фыркает Жанна и поднимается. – Отлично. А завтра идем выбирать тебе платье.

Надевая очередное платье в примерочной, я думаю о Германе и о том, что он сделал с компанией отца.

До меня дошли слухи, собственно, я просто позвонила домой Петровне, что так там и работала, и выяснила, что Герман продал Пете свою половину компании.

Это позволило мне не быть найденной, ведь теперь даже если я буду претендовать на свою часть, у Пети все равно больший процент акций.

Герман спас меня.

И это еще больше убедило меня к нему вернуться, если, конечно, он сам того захочет. Навязываться я точно не собираюсь.

— По-моему это отличное, — кивает Жанна, наблюдая, как струится ровными волнами голубое, под цвет глаз, на мне платье. Мне оно тоже понравилось больше всех. Особенно вырез на груди. Он напоминал мне тот халат, который я снимала с себя перед массажем. Тем самым массажем, что я не могу забыть ни днем, ни ночью.

Их всех интимных действий, что совершал со мной Герман, это казалось самым эротичным.

Выходя из дома вечером следующего дня, я волнуюсь. Не из-за Славы. В няне я уверена. А из-за вечеринки, на которой так настаивала Жанна. И только на самом вечере понимаю почему.

Это был сговор.

И даже странно, как это я сама не догадалась. В Белгороде только одна крупная больница. Что удивительного, что Герман пришел работать именно в нее.

А то, что он в городе, я не сомневалась. Он бы не оставил меня, потому что действительно любит. Только не приближается. Выжидает.

— Давно он приехал? – спрашиваю Жанну в лоб. Она смущенно улыбается, и мне хочется дать ей щелбан за такое самовольство. Они опять решают за меня. А может быть я еще не готова? А может быть Герман еще не готов?

— Он, кстати, не причем. Я увидела у него на телефоне твое фото и все выспросила. А ты знаешь, я умею быть настырной.

— Знаю, — вздыхаю, прикрываю глаза, вспоминая, как не хотела с ней общаться. Но она буквально пробралась в мой дом, чтобы выпить чашку чая. Теперь постоянный гость.

Ладно. Пора действительно поговорить. И в платье я чувствую себя гораздо увереннее, чем в пижаме, в которой я хожу по дому.

Я прохожусь мимо нарядных врачей и их именитых пациентов, почти не слышу музыку, что льется со сцены, зато почти оглушена биением своего сердца, когда вижу впереди Германа.

Сейчас я спрошу у этого разодетого в приличный костюм франта самое главное. От откровенности его ответа будет зависеть наше будущее. Совместное или нет.

Глава 40.

Герман смотрит мне прямо в глаза, не двигается. И я шагаю медленно, чувствуя, как от страха и предвкушения внутри все переворачивается. Стоит мне подойти ближе, как Герман словно оживает. Отставляет бокал с шампанским, хватает меня за руку и куда-то тащит.

По больничным коридорам все дальше от зала, где проходит вечеринка. Он заводит меня в кабинет, где, судя по пустым столам, давно никто не работает.

— А что здесь?

— Ординаторская, но исследовательский отдел закрыли, — отвечает Герман, закрывает двери и медленно поворачивается. Меня ментально отбрасывает волной его желания. Оно буквально проникает в каждую клеточку, и я только сейчас понимаю, как мне не хватало этого. Его грубости и страсти. Его несдержанности. Его… Члена.

Но прежде чем все случится — в чем я не сомневаюсь — я хочу спросить.

— Почему ты не пресёк мои отношения с Петей. Почему уехал?

— Отец поставил мне ультиматум. Если я трону тебя, он перережет мне путь к своим деньгам. Я мог не любить его, но деньги я полюбил даже слишком сильно.

Герман делает шаг ко мне, но я качаю головой, пытаясь осознать его слова.

Значит наши жизни были практически разрушены. До основания. Только потому что Герман не хотел быть бедным. Я была бедной. Это неприятно, но, чтобы так…

— Ты же зарабатывал.

— Это все капля в море. Мне хотелось больше. Имея кусок хлеба, ты хочешь всегда намазать его маслом.

Это верно. Но он ведь работал врачом после происшествия на свадьбе. И сейчас он просто врач, а значит…

— И несмотря ни на что, ты взял меня. Ты взял то, что сам променял на деньги.

— Не мог иначе, — произносит он тихо, гортанно и снова делает шаг. А у меня от возбуждения пальчики на ногах поджимаются. — Я никогда не мог держаться от тебя подальше. Соня. Я признаю, что был идиотом, но я все исправил. Больше нас с тобой никто никогда не побеспокоит. Нам больше ничего не мешает быть вместе.

— Это если я решу, что простила тебя, — задираю подбородок, и хочу мимо пройти, но Герман хватает меня пальцами за шею и разворачивает к себе. Близко. Так близко, что я вижу искры в коричневой радужке его глаз.

— Ты здесь. Ты пошла за мной. Я дал тебе три месяца, пока решал проблемы. Теперь я не дам тебе ни дня. Ни секунды без меня, — произносит он все тише и шепчет яростно в губы. – Ни секунды без тебя.

Герман толкает меня к стене, толкается языком в рот, игриво скользит по небу, ласкает зубы, жалит кончик моего. Меня накрывает волной бурного потока удовольствия и осознания, что он прав.

Я могла не подходить к нему и дальше жить своей жизнью. Она меня устраивает. Но каждый день мне казалось, что счастье неполное. Мне нужен Герман. Всегда был нужен только он.

Именно эта мысль заставляет меня поднять руки, обнять крупную, украшенную рисунками шею и прижаться всем, ноющим от жажды, телом.

— Я больше не буду извиняться. Ведь человека… — говорит он торопливо, целуя мою щеку, касаясь шеи, вычерчивая влажные узоры страсти. – Определяют поступки.

Я ничего не говорю, но задерживаю дыхание, когда сильные с твердыми мышцами руки касаются подола моего длинного — теперь кажется слишком тесного — платья. Приподнимают его.

Я вскрикиваю от неожиданности, когда Герман с треском разрывает ткань, открывая себе лучший доступ.

Но так и стою, часто дыша, не шелохнувшись, пока он поглаживает стройные ноги в тонких чулках.

Я стискиваю челюсти, понимая, что нужно еще поговорить. Все обсудить. Задать множество вопросов, но голова от его пряного одеколона стремительно пустеет, а тело наполняется истомой.

Я больше не хочу вспоминать прошлое. Не хочу окунаться в омут боли, предательства и желания. Предательского желания, которое накрыло меня в ту свадебную ночь. На время поглотило страх, когда твёрдые губы Германа и мягкий язык оказались между моих бёдер.

Герман — такой покорный, такой живой и настоящий… Ни воспоминание, ни фантазия. Он здесь и сейчас стоит передо мной на коленях.

Мои руки на его плечах дрожат все сильнее, по мере того, как его кончики пальцев поднимаются по бедрам все выше. То и дело задевают чувствительную кожу внутренней стороны.

Я прикусываю губу, сдерживая рвущийся наружу стон, когда он касается кромки трусиков и оттягивает их.

Возбуждение плещется во мне, спускаясь всё ниже, и я понимаю, что не могу отказать ему, ни в чём.

Даже будь я с Петей, я бы не смогла противостоять чувствам к сводному брату, что давным-давно поставил на мне свое клеймо.

Герман бросает взгляд в мои затянутые поволокой страсти глаза и, не увидев протеста, гладит кончиками пальцев нежные, влажные лепестки.

— Рано или поздно я бы взял тебя. Убил бы каждого, кто может мне помешать, — хрипит он, опаляя горячим дыханием промежность и стягивая уже влажное бельё до щиколоток.

Медленно, всё так медленно и осторожно, словно боится меня спугнуть. Боится, что я вырвусь и убегу.

Но я не могу. Не хочу. Я забываюсь в предвкушении и откидываю голову назад, несильно ударившись о стену затылком.

Боли я не чувствую, потому что в этот же момент губы Германа приникают к сладкому местечку, а одну ногу он закидывает себе на плечо.

Я со стоном вцепляюсь в его волосы, прижимая голову к себе ещё плотнее, чувствуя, как нежно и в то же время сильно орудует язык. Самым своим кончиком постоянно задевая чувствительный бугорок. Иногда даже – о, Господи! — проникая внутрь.

Герман вылизывает меня, как самую вкусную конфету, я мычу от восторга, которого сама никак не могла достигнуть.

Я трогала себя всего раз, но поняла, что не могу испытать и доли тех чувств и эмоций, что дарит любимый.

Герман дрожит, то и дело порыкивая:

— Моя! Ты моя, Соня. Знала бы ты, какой у меня сейчас стояк. Он железный, он рвется наружу. Он скоро будет в тебе.

Его порочные слова, чередующиеся с лаской, искусно вводят меня в состояние гипноза. Я уже не чувствую тела, ног, я просто парю под давлением языка.

Герман сжимает ягодицы, продолжая околдовывать меня своим грязным языком:

— Сдерживаюсь еще, Сонь. Еще немного и сорвусь. Трахну тебя за все эти одинокие месяцы нескончаемой дрочки. И каждый раз я словно чувствовал запах твоей киски. Терпкий, пряный, просто сладкий. Ты очень вкусная, Сонечка. Хорошо, что ничего не случилось раньше. Я бы вряд ли смог отказаться от этого, попробовав хоть раз. Особенно познав твоё узенькое влагалище.

Я прижимаю его к себе, почти не соображая от того вихря ощущений, что спиралью скручивают внутренности.

Стремительно приближая меня к кульминации.

Спустя ещё несколько мгновений всё тело напряглось, мелко подрагивая. Воздуха не осталось, и я захлебываюсь в собственном крике. Словно тону в океане экстаза. Погибаю от внезапно накатившего оргазма, повторяя раз за разом такое знакомое…

— Герман! Герман! Герман!

Он отрывается, но продолжает поглаживать клитор кончиками пальцев, одновременно поднимаясь. Тут же возвышаюсь надо мной.

Звук ширинки в голове звучит как выстрел из пушки. Прямо в сердце.

— Сдерживаться больше нет сил, Сонь. Так долго. Я ждал этого так долго.

Я судорожно сглатываю и веду взглядом вниз. По белой, уже влажной рубашке, по широкой, часто вздымающейся груди к расстегнутым брюкам. Бог мой.

Огромный, увитый тонкими венами член нетерпеливо выпрыгивает из боксеров наружу, слегка покачиваясь.

Я облизываю пересохшие от крика губы, словно до сих пор вспоминая вкус его белесой капли.

И очень хочу попробовать ее снова.

Именно поэтому не даю поднять меня вверх, а просто беру и сажусь на колени, широко раскрывая глаза от невероятно привлекательного вида налитой кровью головки. Втягиваю носом запах, что будоражит все нервные окончания.

Глава 41.

Подняв руку, я медленно обвожу кончиками пальцев контуры выдающегося размера.

Черчу линии темных вен, словно молнии, рассекавшей небо. Смотрю наверх, с удовольствием замечаю напряжение, сковавшее челюсть Германа. Капельки пота, выступившие на висках.

Его сильные, мускулистые руки, резко упершиеся в стену, словно ему трудно держать равновесие. И самое главное глаза, два темных омута, огонь которых сжигал меня заживо. Растворял в плавленом металле его страсти.

— Он скучал по тебе, — пошло хрипит Герман и одной рукой гладит мои волосы. Одну за другой вытаскивает шпильки из прически, распуская пряди, которые тут же наматывает на кулак, подталкивая меня ближе, носом к паху.

— Я тоже по нему скучала, — вытаскиваю язык и заменяю кончики пальцев, наслаждаясь каждым грязным мгновением нашего обоюдного желания.

Увлажняю орган по всей длине, чувствую легкое натяжение волос. Но оно не мешает, скорее бодрит, подталкивает лизать активнее. Переходить к более смелым, опасным, порочным ласкам. Например, обхватить ствол двумя руками, накачивать, пока я касаюсь языком нежной кожи яичек.

— Блять, Соня, — поднимает он голову вверх и шумно выпускает воздух. Давая мне возможность отдохнуть от плена взгляда и насладиться кадыком, выступающими под влажной рубашкой мышцами. – Это слишком после столь долгого воздержания.

Герман не выдерживает сладостной пытки.

Хватает меня подбородок пальцами, приставляет к губам свой инструмент желания. И я ни секунды немедля, жадно втягиваю его в рот…

— Ох, ты бы знала, как часто я представлял это. Сколько трудов мне стоило сдержаться во время массажа и не запихнуть член в твою узкую глотку, — выдавливает он из себя, а я внутренне улыбаюсь. Нет женщины, которую бы не обрадовало желание, практически одержимость любимого мужчины.

Герман стонет в голос, а я чуть мычу, разнося вибрации по нашим неуемным от похоти телам. Вызывая крупную дрожь наслаждения, которая накрывала и меня. Сначала от того, как сильно рука Германа мяла мою грудь, а вторая продолжала тянуть за волосы. Потом от пульсации органа, что заполнял мой рот.

Я медленно ласкаю ствол губами, чувствуя, как от происходящего внизу живота тлеют угли возбуждения, добавляя новую порцию жара между ног.

Я потянулась рукой вниз и пальчиками пытаюсь унять его, поглаживая влажные лепестки, то и дело проникая в сладкое местечко.

Герман все это время держит трясущейся рукой волосы, иногда вздрагивая, когда я языком задеваю уздечку, головку члена и тонкую, нежную кожу на мошонке.

Я знаю, что Герман сдерживает мощное желание схватить меня за голову и сделать процесс проникновения глубже, быстрее. Жестче. И мне хочется этого, хочется ощутить эту пытку, когда головка члена достанет стенок горла, и оно сожмется от рвотных позывов, доставляя любимому настоящий всепоглощающий экстаз.

Все потому что это еще одно доказательством его власти надо мной. Моей власти над ним.

Я замираю, почти выпустив член, и Герман понимает все правильно. Он стремительно сжимает голову руками, зарываясь в растрепанные волосы пальцами.

— Терпи, я постараюсь быстро, — рычит он и начинает дико вторгаться в шелковую влажность рта.

Резкие толчки приносят дискомфорт, но я знаю, что долго это не продлится. Сама продолжаю растирать обильный сок по промежности.

Я стону, чувствуя, как меня накрывает дрожь оргазма, а Герман, движимый похотью, еще быстрее подгоняет себя бедрами, проникая членом все глубже.

Оральное соитие создает пошлые, влажные звуки, и пока я задыхаюсь от все разбухающего члена, по подбородку обильно потекла слюна.

Проходит не больше минуты этой напряженной ебли в самое горло, когда от череды толчков и собственной кульминации я почти теряю сознание.

Но вдруг все обрывается.

Меня резким броском поднимают на руки, вдавливают в стену, а ноющее от желания нутро с трудом заполняет горячий, влажный орган. Практически протискивается в тесное пространство.

Я цепляюсь за Германа, сквозь туман похоти заглядывая ему в лицо. Вижу его безумие, так схожее со своим.

— Сексуальный маньяк.

— Вот и радуйся, что я не трахнул тебя до совершеннолетия. Потому что остановиться я бы уже не смог, — сопит он мне в лоб и крепче сжимает половинки ягодиц, средними пальцами их раздвигает, потирая между.

Я же еложу на его члене, словно подстраиваясь под размер органа, который сейчас будет меня насиловать. И я закусываю губу, когда Герман медленно ссаживает меня и с размаху натягивает обратно.

Как же я этого хотела. Сколько раз фантазировала. Сколько просыпалась ночами, представляя именно это. Я. Герман. И наше нескончаемое удовольствием, даруемое жесткими влажными ударами тел друг о друга.

Глава 42.

Герман задыхался и дрожал. Фантазии никогда не могли превзойти реальность: настолько это было невероятно, и судя по огню в его глазах, он был того же мнения.

Герман замирает, словно пытаясь сдержать волну оргазма, уже подбирающуюся ко мне. Потом медленно двигается назад и тут же возвращается, впечатывая в стену мое податливое хрупкое тело.

Я стону и вцепляюсь ему в шею ногтями, впиваясь в неё, царапая кожу, словно не желая его отпускать.

— Хочу, чтобы всегда так было, — пискнула я. Герман руками держал меня за ягодицы, то и дело их сминая. Губами уткнулся в изгиб шеи. Я чувствовала бьющуюся жилку внутри себя и влажные волосы, вдыхая умопомрачительный мужской запах, смешанный с моим ароматом возбуждения.

— От тебя с ума можно сойти, — шепчет он, пронзая меня тысячами игл наслаждения, пока лихорадочно целует шею и ключицы. Я немного подвигалась, словно устраиваясь поудобнее перед будущей скачкой. С бешеной скоростью Герман вколачивает член в мое узкое, влажное совершенство.

Глубже, быстрее, сильнее.

Удовлетворяя жажду, которая жила в нас так долго.

Резче, глубже, острее. Без страха, поддаваясь похоти и с завидным размахом предаваясь любви с тем, кого так долго любила. Герман сжимал челюсти от напряжения. А я наслаждалась каждым мгновением, запоминая каждый импульс, приближающий меня к финалу.

Поясница горела огнём, и я знала, что сдерживать оргазм больше не получится.

Слова были не нужны. За нас говорили тела, сталкивающиеся всё быстрее с влажными шлепками.

И даже одежда не была нам помехой. Я уткнулась губами ему во влажную шею, когда он нашёл губами мой сосок и прикусил его.

Грудь же всё чаще и чаще подпрыгивала в такт его движениям. Я всхлипывала, будучи не в силах даже стонать. Горло пересохло, сердце неистово билось, руки и ноги онемели, но он продолжал резко толкаться внутрь. Словно сдерживая свою разрядку.

Наконец я закричала. Неистово! Дёргаясь всем телом, до крови царапая кожу на шее любимого. Сжала влагалищем член словно в тисках.

Спустя несколько секунд Герман расслабился и последовал за мной, орошая лоно горячей влагой.

— Ты оттаяла? — спрашивает он спустя пару минут, спуская меня на пол.

— Пока не знаю, — черчу узоры по его груди в распахнутой рубашке. – Но ты меня определенно согрел.

— Теряю хватку. Сонь. Славу увидеть хочу, пиздец как.

— Я очень рада это слышать, — поднимаю я наконец взгляд, сдувая с лица влажную прядь волос.

И мне нравится то, как на меня смотрит Герман. Мне нравится, как он обволакивает меня своим запахом. И секс уже не причем. Мне просто в кайф стоять возле него. Вот так. Почти не думая.

— Пойдем? – спрашивает он и скользит по влажной руке вниз, после чего переплетает наши пальцы.

И я чувствую приятную вибрацию по всему телу. Радостно, бессмысленно киваю. Мы почти выходим из кабинета, словно в эротическом дурмане. Лишь стекавшая по ноге сперма напомнила мне, что мы совершенно не одеты.

Под смех и легкие уколы иронии мы все-таки собрались и спустились на парковку. Там Герман посадил меня в свой ниссан, что уже не был похож на машину мажора, а выглядел вполне презентабельно.

Мы поехали к моей квартире, адрес которой он, конечно, знал. Ничего удивительного. Я давно чувствовала, что он за мной наблюдает.

Наверное, поэтому так легко согласилась пойти с ним в тот кабинет. Так легко поддалась чувствам, забыв обо всех обидах. Хватит маяться дурью, пора стать счастливой.

По дороге Герман рассказал, что в те дни, когда не звонил, ездил на одно из предприятий подотчётное нашей компании.

Оказалось, что Петя фактически перестал заниматься делами, сливая все деньги на шлюх и казино. Наш отец был даже не в курсе.

К тому времени он серьезно болел и почти не вставал с кровати. Единственная радость была в том, что перед смертью мы с ним почти сблизились.

Когда Герман об этом узнал, он начал искать людей, которым можно продать компанию. Он не хотел, чтобы компания отца стала забвением. Лучше отдать ее тем, кто сможет продолжить дело достойно.

Медведев, фамилию которого я вспомнила совсем недавно, вывел Германа на нужных людей. Но прежде нужно было разобраться с Петей.

Герман был занят делами, я тогда была уверена, что он меня бросил. Снова.

И после его рассказа мой побег стал казаться мне ребячеством. Но я действительно испугалась за себя и Славку. Хотя это и не совсем меня оправдывало.

— Я рассказываю это тебе не для того, чтобы ты чувствовала себя виноватой.

— Поздно.

— Нет, — качает головой Герман. – Дело в том, что у меня было время подумать. И самое главное понять, как обдурить нашего петушка.

— Как?

— Я продал ему свои акции, но слил его собранию акционеров. Они-то уж точно не захотят терять свои деньги. Так что президент компании, с которой я обсуждаю продажу, скоро придет и купит его со всеми потрохами, иначе он останется без средств к существованию.

— Ты жестокий человек, — кладу руку ему на бедро, радуясь, что он смог проучить Петю. Правда существовало беспокойство, что я так и не получила развод с ним. А теперь после наказания он может и заартачиться.

— Он ведь бил тебя? — вдруг напрягается Герман, и я только замечаю, как мы оказались возле моего дома. Я быстро проматываю в голове воспоминания и понимаю, что он бы бил, но мой организм защитил себя потерей памяти после того удара об стену.

— Один раз. Сразу после твоего ареста, — беру ладонями лицо любимого. — Надеюсь, ты не поедешь разбираться. Ты сам сказал, компания скоро уйдет с молотка. Он останется без денег. Для него и его семьи — это худшее наказание.

— Но я бы хотел свернуть ему шею. Ты не представляешь, как.

— Лучше поцелуй мою и пойдем, я покажу тебе, чему научился Слава. Он уже ползает. Такой забавный, — Герман утыкается мне носом в шею, часто дышит, словно успокаиваясь, и только потом прижимает к себе. Действительно целует в шею. Но резко отстраняется. Словно не уверенный, что сможет сдержаться. Даже после того марафона, что пережили пол часа назад.

— Давай выйдем, а то придётся еще на пол часа задержаться в машине.

— Так мало? — шучу я и со смехом выхожу. Затем широко открываю глаза, когда вижу огромного медведя, которого с серьезным видом доставал из багажника Герман. Как он туда поместился?

— Он больше Славы, Герман!

— Ну, мы пока не будем медведю давать с ним играться, хорошо? — подмигивает Герман и берет меня за руку.

Вместе мы заходим в подъезд, минуя любопытные взгляды соседок, что любят отдохнуть на лавочке. Посплетничать. Обсудить, почему молодая мамаша без папаши.

В подъезде мы еле влезаем в лифт с медведем, так что Герман прижимает меня к стене и излюбленным методом ласкает губы.

Но звонок того, что кабина уже доехала на нужный этаж, развел нас в стороны. Жаждущих продолжения. Тяжело дышащих. И счастливых.

Мы, тихонько смеясь, выходим из лифта и поворачиваемся к нужной двери. И тут я замираю. Герман за мной резко тормозит.

— Что?

— Дверь не закрыта, — выдавливаю я из себя писк и срываюсь с места. Рывок двери с вырванным замком, и я устремляюсь вглубь квартиры, где к голове прикладывает лед Алла.

Она сначала в испуге дергается, а потом расслабляется, когда замечает нас.

Вот совсем не расслабленных.

В голову забирается ужасная мысль, и я бегу в нашу с сыном комнату, и воздух выбивает из легких жестким ударом. Комната оказывается пуста. Нет. Нет. Не может быть. Кто бы осмелился?!

— Он назвался вашим мужем, — слышу за спиной надрывный голос няни и прикусываю кулак, чтобы сдержать рыдания. Скотина! – Я пыталась его остановить, но он оттолкнул меня и просто вынес малыша. Простите меня, София.

Глава 43.

Если с малышом что-то случится, я себе не прощу. Соня мне не простит. И плакали мои мечты о совместной жизни. Не стоило загонять в угол Петю.

Я должен был понимать, что он пойдет на отчаянный шаг. Но украсть ребенка. Это каким говном надо быть. И я это ему обязательно скажу, как только найду. А я найду, пусть и для этого мне потребуется помощь.

Когда я обратился к Медведеву, он обещал помочь, а еще рассказал, что вытащил меня по просьбе отца. Было странно это слышать. Тем более, что отец не мог нигде слышать об этом человеке, только если…

Только если Соня случайно не сказала. Могла в бреду. Могла во сне. Она говорила, что они стали близки перед его смертью. Только вот жаль, что сам отец даже не пошевелился, чтобы меня освободить. Разве что снабдил обещанным наследством.

Я решил, что, когда будут хоронить Петю, я обязательно навещу могила отца. Да, я думаю, его похороны не за горами.

Потому что мне уже сообщили, где он. Собирается выбраться из города, но судя по всему, нашел, кому продать Славу. Он светленький еще, с голубыми глазами как у мамы. Его заберут с руками и ногами, если я не поспешу.

Соня названивает через каждые десять минут, волнуется. Но я отключаю телефон. Лучше я привезу Славу – живого и невредимого, чем новость, что его собираются продать.

***

Мы нагнали их при передаче. Пете теперь светит пожизненное, а я вот больше беспокоюсь о Славе, который спит, но еле-еле дышит.

— Что ты с ним сделал? — должен был я знать

— Водки дал, — ухмыляется урод. — Заебал орать.

Хоть бы ты заебал этот мир и перестал жить, злюсь я, но сейчас важнее откачать Славу. Скорая приезжает, и я бегом несу малыша в карету. Там проверяю показатели, но они мне ничего не говорят, нужно ехать в больницу.

Там нас уже встречает реанимация, и я бегом переодеваюсь. Откачиваю малыша и ставлю его на диализ.

— Герман Владимирович, там мать за дверьми с ума сходит.

— Скажите, все нормалью. Пусть ждет.

Нормально или ненормально, но из ребенка надо вывести ядовитый для их возраста алкоголь.

Оставляю ребенка медсёстрам и выхожу в коридор. А тут мое цунами. Почти сносит. Соня.

— Говори! Что с ним! Я хочу его увидеть.

Беру за плечи, встряхиваю, предотвращая истерику.

— Его жизнь в неопасности, – не стал говорить я ей о водке и просто обнял. — Все позади, малыш. Наш Славка поправится и будет сводить нас с ума.

— Обещаешь?

— Клянусь на клятве Гиппократа.

Соня смеется, но быстро приходит в себя.

— Я могу его увидеть?

— Иди, выпей кофе, — показываю автомат, но она качает головой. – Тогда проветрись. Чтобы четыре часа я тебя не видел.

— Я не могу. Я должна быть здесь.

— Это настоятельная рекомендация врача, — киваю я, осматривая стены. – Иди, София.

— Я лучше подожду. Я буду стоять здесь, пока ты не скажешь, что мой ребенок жив и невредим, — обхватила она себя руками и ушла на кушетку, где сидела няня. А моя задача была пойти и убедиться, что наш ребенок будет здоров.

Глава 44.

Мой малыш. Как же я испугалась. Только взяв его на руки, я успокоилась окончательно и смогла отмереть. Только прикоснувшись к мягкой, душистой коже я смогла взять себя в руки и перестать лить слезы. Он приложился губками к груди, я улыбнулась. Петя. Герман. Опять игры мужчин стали причиной моих страданий. Но дело уже даже не в моих страдания. В этот раз подверглась опасности жизнь Славы. И это дало мне понять, что я поступила правильно, сбежав тогда из дома. Это дало понять, что Герман опять не подумал, когда надавил на Петю. Слава мог погибнуть, и как бы он не беспокоился, он думал в первую очередь о себе. Ему не хотелось бороться с Петей и его безалаберностью.

Он нашел способ отойти от дел, но остаться при наследстве. И последствия этого не оставляют сомнений, что с этим мужчиной нам не по пути. Да, я люблю его и хочу. Да, мне дорого его внимание. Но я хочу видеть, что он перестал быть мальчиком. Я хочу, чтобы мой сын гордился своим отцом. Я хочу знать, что его отец сделает все, чтобы не подвергнуть малыша опасности. Ни сейчас. Ни в будущем.

— Соня?

Я уже собрала сумку малыша и двинулась на выход, держа его на руках.

— Меня не дождешься?

Я качаю головой и поджимаю губы. Я не знаю, как ему сказать, что с ним не буду.

— Герман. Твои игры подвергли Славу опасности, — Герман напрягается, сжимает кулаки и смотрит на спящего сына. – Сейчас для меня его безопасность и счастье в приоритете.

— Для меня тоже.

— Нет. Ты делал все, чтобы облегчить себе жизнь. Ты всегда так поступал и ничего не изменилось. Я… Я хочу, чтобы ты был уверен на сто процентов, что готов ему стать отцом.

— А что уже есть новые кандидатуры, — стискивает он челюсть. Его трясет, но я мечу в него молнии взглядом.

— Твоя ревность неуместна. Это еще одно подтверждение, что ты еще не вырос. Прости, но секс — это не причины для семейной жизни.

— А что причина? Скажи, что мне сделать, чтобы ты наконец перестала от меня бегать и просто стала моей. Что еще мне сделать, Соня?!

— Я не знаю, — говорю я правду. Пока я сама не понимаю, что мне нужно для окончательного решения быть с ним. Какие его поступки смогут затмить ту опасность, которой он подвергал меня раз за разом.

— Соня…

— И я не убегаю. Ты знаешь, где меня искать, — мягко улыбаюсь я, подтягиваю сумку и касаюсь его щеки. Он поворачивает голову и целует мою ладонь. И я пытаюсь себя убедить, что ток по венам просто физиологическая реакция. Просто возбуждение, привычное в присутствии Германа.

Само убеждение – хорошая вещь, особенно, когда Герман упорно вызывает вожделение каждым своим приходом. Я не могу его не пускать в квартиру. Пусть это меня и несколько напрягает. А еще напрягает, что он перестал меня уговаривать быть с ним. Сначала он это делал почти в каждый приход. Играл со Славой. Смотрел на меня. Трогал ненароком. Соблазнял. Но я держалась стойко. Я говорила, что даже если он завалит меня и вставит ничего, не изменится. Он так и будет приходящим папой.

Но в какой-то момент это закончилось. Он стал отцом Славы, но перестал обращать внимание на меня. Просто как отрезало.

Его приход ознаменовывался коротким кивком и яркой улыбкой сыну. Тот все больше и больше привыкал к отцу. А Герман казался на нем помешанным.

Спустя неделю я задалась вопросом, не появилась ли у Германа женщина. Это вызывало острую боль в области сердца. Ведь тогда он перестанет быть моим. Он возможно даже заведетсвою семью и окончательно будет для меня потерян.

Когда его холодное отношение ко мне стало болезненно долгим, я набрала подругу и прямо спросила.

— У Германа роман в больнице?

— А тебя это почему волнует? — довольно грубо ответила она. – Ты же сама оттолкнула его.

— Ты прекрасно знаешь, почему! — злюсь я. То ли на себя, за поспешные поступки и неосторожные слова. То ли на нее, что не говорит правду. – Так что?

— Ну… Он стал чаще общаться с заведующей. Он дама ухоженная, хоть и старше него.

Это дало под дых. Ухоженная. А я дома. Встречаю его в халате и тапках. Часто с немытой головой, потому что он не особо предупреждает о своих приездах.

Быстро стираю слезы, тут же набежавшие, и спрашиваю:

— А вы… Не общались? Он говорил обо мне?

— Он говорит о сыне. Ты тема закрытая.

Закрытая. Да. Но я ведь сама толкнула его. Сама. Сама. Сев на диван, я вся сжалась, понимая, что могу окончательно потерять Германа. А я ведь только хотела, чтобы он вырос. Стал мужчиной. Совершенно не заметила, как сама превратилась в капризную девушку, перебирающую варианты. Хотя, какие там варианты. Один. И тот потерян.

Но отступать нельзя. Я должна показать, что он может ко мне еще вернуться. Что…

Именно поэтому я решила его встретить во всеоружии. Дать понять, что я не только мать его ребенка, но и женщина, которую он хочет. Ну или хотел. Мне нужно подтолкнуть его к тому, что я не прочь видеть его чаще. Возможно даже каждую ночь. Должна дать понять, что ему не нужно искать секс на стороне. Я здесь, и я готова быть с ним. Теперь слова о том, что я не знаю, кажутся мне глупыми. Бессмысленными. Ведь расти он мог и в семье. Мы вместе можем развиваться и перестать быть детьми. Ради Славки.

Надеваю новое, заказанное белье из шелка с кружевами. Подкрашиваю лицо, чтобы оно было не таким бледным. И, конечно, не убираю волосы как обычно в хвост, распуская их по плечам. Мне нравится, как я выгляжу. Особенно в этом новом халате, что красиво облегает тело.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть, и я улыбаюсь Славке, что тоже одет к приезду папы.

— Ждешь папу? Я тоже. Надеюсь, он не сможет устоять, и ты сможешь видеть его постоянно.

Бегу открывать двери и улыбаюсь, когда Герман вносит корзину с фруктами и новую игрушку для Славки. Он не смотрит на меня ровно до того момента, как ставит это все на пол, а я закрываю двери. Замечаю, что он замер на моих ступнях. Сегодня я намазала ногти на пальчиках лаком и даже убрала лишнее между ног. Просто на всякий случай.

Герман сжал челюсти, и раздул ноздри как бык перед нападением, и озноб прошелся по позвоночнику. Не помню, чтобы он хоть раз так смотрел. Его взгляд скользил все выше и выше, пока не уперся в мой. И я даже отступила, каким пламенем он в меня полыхнул.

— Как дела? – спрашиваю осторожно. Но он, кажется, не в духе. Потому что отворачивается и бурчит:

— Заебись.

Он прямиком идет в комнату сына, а мое настроение падает так стремительно, как валуны валятся с горы. Что же не так? Ему не понравилось? Я для него стала недостаточно хороша? Или в нем еще свежа обида от моих слов.

Нужно спросить, но он уже занят. Играет со Славой, что заливисто смеется. Я поджимаю губы, потому что Герман даже не обратил внимание, что я в комнате.

— Его нужно покормить, — говорю я тихо. – Хочешь сам?

— Хочу, — подбрасывает он его и идет на кухню, где берет с плиты овощное пюре и принимается подносить ложку к маленькому рту. Но так и не смотрит на меня.

Начинаю злиться. Неужели все зря. Неужели я недостойна даже комплимента. Разговора? Неужели он больше меня не хочет.

— Сделать тебе чаю? – делаю я попытку, пройдя мимо него и намеренно коснувшись мускул, обтянутых кожей. Только вот его реакция стала последней каплей.

Он дернулся и буркнул

— Обойдусь.

— Уложи его, пожалуйста, спать, — прошу я сиплым голосом и быстро сбегаю с кухни в ванную. Там задыхаюсь, словно мне не хватает воздуха.

Все закончилось. Я ему больше не нужна. И никакие уловки не помогут его вернуть. Никакие уговоры. Я сама оттолкнула его. Потеряла то, что было между нами. Потеряла нас из-за своего поведения.

Включаю воду, брызгая на разгоряченную кожу. Теперь можно не беспокоиться о макияже. Можно переодеться и забыться сном, чтобы не ощущать боль в душе от собственной глупости.

Сглатываю комок в горле, тяжко вздыхая, и берусь за ручку двери ванной.

Хочу толкнуть, но она сама рывком открывается.

А на пороге Герман. И на лице маска злобы и жестокости. Мне не по себе. Мне кажется, что именно с таким лицом убивают.

— Сука…

Что?

Он толкает меня внутрь и пятерней хватает за волосы, шипит в лицо…

— Для кого ты так оделась. Ищешь новый член? Может быть побогаче? Или папу для Славы.

— Герман, нет!

— Заткнись и слушай. Я его отец! И только мой член ты будешь держать во рту. Я скорее сдохну, чем отпущу тебя на свидание.

— Герман, — пытаюсь я вставить слово, но он разворачивает меня к зеркалу и хватает за шею одной рукой, перекрывая дыхание, а другой забирается под халат и тянет резинку кружевных трусиков.

— Трахать тебя могу только я. Запомни это…

— Герман…

Ничего и сказать не могу, как ткань впивается в кожу и с треском рвется. Господи, ну как можно быть таким ревнивым дураком! – говорю ему взглядом в зеркало. Но сейчас он не в себе и просто не прошибаем. Возмущенно мычу, когда он в рот пихает мои же трусы, а халат просто разрывает на плечах, спустив остатки ткани к ногам.

— И слушать ничего не хочу, — рычит он мне в скулу и прикусывает, а я прогибаюсь и закрываю глаза от боли. Животное! — Хрена с два я тебя кому-нибудь отдам.

Его член уже упирается мне между ног, которые он пинком раздвигает шире и рывком прогибает мне поясницу, заполняя меня одним четким, ювелирным толчком.

Глава 45.

Внутри пульсирует. На стенки влагалища давит. Огромный. Твердый. Раскаленный. И я дышу, ощущая себя в огне.

На костре, где жгут все нервные окончания. Ведь совсем недавно было. Совсем недавно он трахал меня. Три недели всего, но сейчас как впервые.

Как будто чувство, что насквозь его плотью проткнута. И эмоциями захлебнуться можно.

Закрываю глаза, больше не в силах долго выносить его гневный бархатный взгляд. Наказывает.

На самом деле дарит себя. Мне. Без остатка.

Сработало? За что настойчиво боролась, на то и напоролась. На член, который как на кол меня насадил, а теперь только разбухает.

Эмоции срывает, и я закидываю голову на плечо Германа и униженно прошу, чтобы он продолжил.

Мысленно. Чтобы двигаться начал. Потому что невыносимо. Потому что внутри все жжет, потому что еще мгновение и умру.

Его бедра спешно двинулись назад, а рука сжала шею.

— Члена хотела, тварь. Сейчас получишь. Месяц думать про секс не сможешь. А потом снова приду я, — шепот. И он только сильнее голову кружит, пока член как наждачкой мягкие стенки трет.

Выходит, почти до конца, и обратно с размаху, головкой в матку бьет. Я в крике беззвучном захлебываюсь. Теряюсь в бесконечном пространстве. Земля под ногами кружится. Мир на осколки рассыпается. Хватит. Хватит. Неужели ты не понимаешь, что я твоя. Твоя без остатка.

Но Герман не слышит. Как рубанком по чувствительной коже член вытаскивает и снова гвоздем загоняет.

Раз. Другой. Третий. Пока я не взрываюсь красочным фейерверком, пока не сотрясаюсь от неожиданного вагинального оргазма, как будто в воду погружаюсь. Глубже и глубже.

А Герман смотрит, смотрит и внутри меня легонько двигается. Но стоит мне чуть приоткрыть глаза, как он резко наклоняет меня над раковиной и рычит в спину.

— Надеюсь, понравилось кончать? Потому что теперь кончать буду я. За все три недели, что ты меня от себя отлучила. За все то время, что жил без тебя. За каждую пролитую не в твой рот каплю спермы.

Его движения из мерных, грубых превращаются в звериные рывки. Он придушивает шею. Он давит на поясницу и врезается. Врезается. Вколачивает меня в раковину, кусает шею.

И я схожу с ума. Меня уносит. И я мычу. От удовольствия. От боли. Жду, когда он кончит, но он словно робот, которому дали установку затрахать меня до смерти.

Дали установку убить от очередного оргазма.

Его движения сильные, грубые, его руки держат меня как куклу в тисках. И я не могу дышать. Перед глазами круги и я почти…

— Ну уж нет… Теперь кончаю только я, — рычит он, вытаскивая член с пошлым звуком, и меня трясет от нехватки воздуха.

А он елозит членом по мокрым, распухшим, необычайно чувствительным губам. Вверх-низ. Все чаще. Пока головка нее упирается в кнопочку попки.

— Герман, нет! – делаю я большие глаза, но его словно нет здесь. Нет Германа. Есть только зверь, и ему нужна моя задница. Он отпускает шею. Плюет на руку и рядом с попкой растягивает слюну по члену.

Герман медленно начинает давить, и я кричу, пытаясь подняться. Но он резким, грубым ударом возвращает меня обратно.

— Тугая. Пиздец. Придется язычком тебе поработать, пока я жопу твою готовлю.

Так странно, непривычно и в то же время приятно слышать от него эти слова. Да и вкус члена во рту приятно кружит голову. Я обвожу бархатную головку языком, пока он намыливает один жилистый палец и заталкивает в попку. Там свободно скользит им и двигает туда-обратно.

— Глубже соси, — гортанное рычание и я покорно беру член дальше. Почти в горло, продолжая задыхаться и стонать. А в моей попке уже два пальца. И я кручу ею, помогая Герману.

Он набрал приличную скорость и начинает трахать меня в рот, заталкивая в попку третий палец.

Смотрю наверх и теряюсь, чувствуя, что немного еще и сознание потеряю. От его взгляда. От его рук, от его члена, что начинает каменеть внутри рта.

Он вытаскивает с пошлым хлопком, бьет по щеке, и я ощущаю, как лицо заливает горячее семя.

Хочу сказать, насчет свидания, но не успеваю. Когда он кладет мое тело на живот на стиральную машинку и толкает головку в попку.

— Господи… тугая. Узенькая. Давай… Впусти меня.

Я максимально расслабляюсь, но все равно чувствую дискомфорт. Но это ради Германа. Ему хочется. Разве я могу отказать. Он все равно возьмет все без вопросов.

Его агрессия пугает, но я подчиняюсь. Не могу иначе. Не хочу останавливать то, что так давно мне было нужно. Герман. Настоящий. Любимый. Мой.

Спустя новую серию фрикций, он кончает со стоном в мою попку и оставляет лежать так.

— Надеюсь, у тебя больше и мысли не возникнет с кем-то потрахаться.

— Даже с тобой? — выдыхаю я в закрытую дверь.

Потом моюсь. Привожу себя в порядок и бегу к телефону.

Нет.

В полицию я звонить не буду. Я пишу Герману.

«Мне сказали, ты общаешься с женщиной. Я хотела тебя соблазнить. У меня получилось?».

Телефон молчит минут пять.

«Соня… Бля».

«Надеюсь, к следующему приходу ты помучаешься чувством вины, но сделаешь все примерно так же».

«Понравилось?».

«Да. Но это не значит, что я быстро прощу тебе очередное изнасилование».

«Ты противоречишь сама себе».

А что поделать?

«Знаю».

«Мне вернуться?».

«Если хочешь?».

«Завтра после смены жди меня».

«Голая!?».

«Я сам тебя раздену и вылижу так, что будешь кричать».

«Это не извинение».

«А признание в любви сработает?».

«Скорее всего только комбо».

«Будет тебе комбо. Прости меня, Сонь. Сорвался».

«Срыв был впечатляющим».

Глава 46

Спустя несколько дней я снова жду Германа. У него были какие-то дела. И вот решив их, он наконец позвонил и сказал, что едет. Я снова была одета во все красивое. Даже отдала Славку Алле. Мне казалось, что с Германом нам надо поговорить. Все обсудить. Извиниться перед друг другом и начать все заново. Насколько это возможно.

Особенно мне хотелось поделиться с ним успехами на учебе. Пусть и только вечерней. Тем более, что мне уже предложили поучаствовать в рекламном проекте, где требуется роспись декораций

Я посмотрела на себя в зеркало, отмечая, что новое платье — жёлтое в белую полоску — мне очень к лицу, заправила волосы за уши. Звонок и тело трепещет.

Я прикрыла глаза. Прижала руку к груди — так сильно там билось сердце, словно птица, запертая в клетке.

Страх, предвкушение, желание огненными потоками носились по всему телу, и я на негнущихся ногах подошла к двери, прекрасно зная, кто стоит за ней.

Рывком открыла дверь, словно срывая пластырь с раны, и удивилась, увидев два голубых глаза, так похожих на мои. Кошачьих глаза. Огромный рыжий кот висел в воздухе и водил из стороны в сторону пушистым хвостом. Мордочка у него была такая недовольная, что я невольно развеселилась. Затем он мяукнул, и я протянула к нему руки, сглатывая ком в горле.

Мой кот пропал, и я много о нем тосковала. И, судя по всему, Герман догадался об этом. Я так и не решилась завести другого кота, да и не до того было.

— Его зовут Пушок, — прозвучал голос, и тут же в моем поле зрения показалась голова Германа, который держал кота и улыбался, словно день рождение наступило раньше времени.

— Как оригинально! Ты нашёл безотказный способ добиться моего расположения, — улыбнулась я, взяв кота на руки и зарываясь носом в пушистую шерсть. — Да ты чудесный!

Кот довольно замурчал.

— Спасибо, я всегда был горазд на неординарные решения, — ответил Герман, но я лишь усмехнулась.

— Не льсти себе. Тебе всегда подсказывали решения, — я отвернулась и прошла в квартиру, обнимая кота, который уже, высунув мордочку, принюхивался к запахам нового дома и готового ужина. — Кот чудесный. Он остаётся, а ты можешь идти.

Герман захлопнул входную дверь. Снял ботинки, оставшись в джинсах и светло-зелёной рубашке.

— К коту прилагаюсь я, — улыбался он.

— Настырное приложение, — хмыкнула я, взглянув на него через плечо и отмечая, насколько он выглядит сексуальным.

Внезапно кот вывернулся из рук, мягко спрыгнул на пол и пошёл изучать дом.

— Где Слава?

— С няней. Я подумала, что нам сегодня все нужно обсудить и поставить все точки над и.

Герман зашел в спальню, чтобы проверить, точно ли мы одни?

— Я скучал. И у меня есть объяснение, почему я общался заведующей.

— Не надо, — тихо ответила я. — Я просто дурочка.

Герман посадил меня на диван и рассказал, что деньги отца он потратил на исследовательскую лабораторию, которая спасет немало жизней!

Я в приятном шоке, открыто улыбаюсь и кидаюсь ему на шею.

— Я горжусь тобой, — тихонько шепнула я и решила рассказать о своих успехах позже.

— Значит теперь ты не злишься на меня?

— Возможно, ты заслужил это.

— Хочешь всё-таки завести на меня дело? — спросил он и оперся рукой на спинку дивана, нависая. Подавляя. Возбуждая.

Я отпрыгнула от его губ и встала.

— Давно заведено. У тебя были плохие адвокаты.

— Ты вынесла приговор, не выслушав моих объяснений, и отправила меня в ссылку.

— Во всяком случае, я могу их выслушать сейчас.

— Я готов. У меня заготовлена жалобная речь и несколько неопровержимых фактов, которые примет даже такой строгий судья, как правильная София Демидова.

Я рассмеялась, ощущая себя счастливой. И задохнулась, когда он тоже поднялся и приблизился ко мне. Так близко. Так нужно.

— Не сможет их проигнорировать, — закончил Герман и под мой смех сделал ещё шаг, коснулся моей щеки. Я прикрыла глаза, нежась в лучах его любви. — Но можно я сначала тебя поцелую.

И я уже потянулась, как вдруг услышала:

— Хочу трахнуть тебя языком.

Когда рука поползла под юбку, я остановила его и сделала шаг назад. Дыхание сбилось, и я жадно глотала воздух ртом, как и Герман. Он сжимал и разжимал руку, словно сдерживая какое-то желание.

— Ужин. Сначала ужин. И важный разговор.

Герман застонал и, не выдержав, прижал меня к себе.

— Не могу без тебя. Люблю тебя. Хочу тебя, пиздец.

— И я тебя люблю.

Он посмотрел на меня и переплёл пальцы.

— Ты сможешь всё забыть?

— Я больше не хочу забывать, Герман. Это урок тебе о том, что надо быть откровенным. Говорить правду.

— Тебе тоже, — поднял он брови, и я, вздохнув, кивнула.

Герман усмехнулся капитуляции и обвил рукой талию, отчего я вздрогнула.

— Может, ну его, этот ужин? — спросил шёпотом Герман, прижимаясь ко мне. – А поговорить мы еще успеем. Вся жизнь впереди.

Он демонстрировал своё желание и напоминал, как нам было хорошо в прошлый раз.

Он коленом слегка раздвинул ноги и потёрся о промежность. А я текла и почти теряла сознание.

Я и не хотела сопротивляться — наполненная страстным восторгом любви только и смогла, что кивнуть.

Герман поднял меня на руки и понес в спальню.

— Хочу как в прошлый раз, — говорю я, пока Герман нетерпеливо положил меня на кровать и снимал платье через голову, оставляя меня только в кружевных трусиках.

Он дрожащими руками провёл вдоль желанного тела и прохрипел возбуждённым голосом.

— Будет так, как ты захочешь. Грубо, нежно, жестоко.

Герман одним движением скидывает с себя рубашку, а следующим — брюки, оставшись в одних синих боксерах.

Он навис, но я вскинулась и оседлала его, тряхнув волосами.

Я же не сказала ему, как именно в прошлый раз и кто будет подчиняться грубой силе. О, как я этого ждала.

Я подняла его руки и зацепила их наручниками.

— Соня, — рванулся Герман, но я покачала головой. — Сонечка, развяжи меня.

— Ты был рядом, я чувствовала тебя, но ты не нарушал обещания, пока я сама к тебе не пришла, — продолжала говорить я и снова взобралась на Германа, тронув его грудь кончиками длинных волос, отчего тот вздрогнул и забился сильнее.

— Милая, отпусти меня! Я очень хочу в тебя.

— И вот мы столкнулись с проблемой, — я присела на его, скрытый тканью трусов, член и начала тереться об него, трогая свою грудь руками. Взгляд Германа излучал жар, а сам он рычал от невозможности ласкать меня. Ключи от наручников лежали на самом краю кровати, и он при всём желании не смог бы до них дотянуться. — С одной стороны, ты обманывал меня много лет, что в итоге привело… к сам знаешь, чему. С другой — ты избавил меня от Пети, спас Славу, любишь меня.

— Люблю, очень люблю, только развяжи меня, и я докажу тебе, — шептал Герман, уже сам дёргая бёдрами в такт моим волнообразным движениям.

— И, в принципе, — продолжала говорить я, ущипнув себя за сосок, — ты находился под пагубным влиянием материальной зависимости, а, значит, это во многом оправдывает тебя. Что?

Герман перестал биться в силках и внимательно посмотрел на меня, а потом резко поднял скованные руки, захватил меня в кольцо и перевернулся.

Я с криком оказалась прижатой к кровати, под ним, без возможности вырваться, но больше не боялась этого.

— Ничего не может оправдать изнасилование, но я рад, что ты на пороге того, чтобы простить меня.

Он тёрся об меня своим сильным телом, пока боксеры не съехали вниз, а его член не толкнулся во влажную щель, проникая до конца.

Я выгнулась и поцеловала его в губы, попутно снимая наручники.

Губы к губам, тело к телу, сердце к сердцу. Герман провёл руками по изогнутой спине, прижимая меня к себе ещё плотнее.

Он сжал ладонями ягодицы и с хорошим размахом начал насаживать меня на себя, при этом не прекращая настойчивого поцелуя, языком имитируя движения бёдер.

Мы застонали и задвигались в неистовом танце любви, тесно прижимаясь друг к другу, забывая всё плохое. Теперь имело значение только это. Я и он. Вместе. Навсегда.

Эпилог.

*** Соня ***

Герман получил лабораторию и теперь часто ездил по командировкам, чтобы организовать филиалы в разных городах. Это спасало миллионы жизней, и я бесконечно им гордилась.

Я хотела переехать в отцовский дом, но мы построили новый. Он не хотел плохих воспоминаний. Особенно о Пете, который получил пожизненное. И за издевательства надо мной. За кражу ребенка. Продажу его. Но как бы то не было — пожизненное казалось слишком.

— Это жестоко, — сказала я Герману после суда.

— Я буду жесток с каждым, кто посмеет влезать в наши отношения, — ответил он мне тогда и принялся раздеваться прямо там, в коридоре, где мы ругались.

Сейчас, сидя перед зеркалом в шелковой сорочке, расчесывая волосы и скучая (Герман уже два дня в командировке, а Славу уложили спать), я с волнением вспоминаю, как неистов Герман был в те дни, с каким животным напором таранил мою киску, хлестал по заднице и рычал, что я его сука!

— У-у, — срывается стон с губ, и я сжимаю бедра от возбуждения.

Но те дни закончились спустя несколько месяцев.

Теперь Герман стабильно нежен и, если честно, меня это немного раздражает.

Его понять можно, первый ребенок, которого он встретит лично. Он волнуется и за меня, и боится навредить малышке Аннушке. Так мы решили назвать нашу дочку. Со Славой Герман держится осторожно, словно боится сделать что-то неправильно, но сам сынок к нему тянется, и меня это очень радует. Сейчас он сладко спит в своей комнате, а рядом Алла. Она стала жить с нами. Это меня очень радует. Не могу находиться одна. Кажется, что проснусь, а счастье исчезнет.

Меня вообще в этот год радовало почти все. И свадьба, по моему желанию скромная. И поездка в Грецию, и жаркий, порой жестокий секс несколько раз в неделю, но особенно мне нравится, что, если Герман надо мной, или в принципе, шутит, я смеюсь вместе с ним.

Да, меня все радует, кроме возможности последние полгода нормально… потрахаться.

Сейчас раздражает даже обстановка в комнате, что я обставляла сама. Даже волосы, которые шелком между пальцами скользят.

Нет, мне, конечно, приятно, что Герман меня на руках таскает и дарит много подарков. Просто окружает нежностью. Но я бы все это променяла на его член в своей вагине на полной скорости, на то, чтобы он не сдерживался, и отжарил меня как следует, потому что теку только при одной мысли о нем и его мускулистом теле.

Откладываю расческу, наслаждаясь тем, как ровно лежат волосы, и автоматически тяну руку киске, вот только….

Живот мешает. Он уже большой, и я не вижу своих половых губок, а дотянуться до них весьма проблематично.

Черт.

Встаю, наклоняюсь вперед, задираю подол сорочки, оголяя задницу, и со стоном наконец достаю до клитора.

— У кого-то, я смотрю, в одном месте зуд, — раздается раскатистый бас, и я резко поднимаюсь и с испугом поворачиваюсь.

— Герман, — хриплый стыдливый голос и я хочу спрятать руку, испачканную в собственной терпко пахнущей смазке.

— Софка, только не говори, что все еще меня стесняешься, — говорит он насмешливо, откладывая дорожную сумку и пальто, шагая ко мне медленно и вальяжно.

А я смотрю, как под рубашкой проступают мышцы, как дыбится ширинка. Как же я хочу быть им отодранной.

— Я не стесняюсь, — задираю я смело подбородок, но теряю всю браваду, когда он подходит близко и обхватывает мои плечи, чтобы прикоснуться к губам. — Просто…

— Просто кого-то давно не трахали? — шепчет он мне, щекоча языком верхнюю губу и медленно и сладко целуя. — Сучка обижена, что ее киску давно не пользовали, как следует?

Говорит он и обходит меня по кругу, словно жеребец около кобылы.

Меня пронзает сладостное предчувствие. Обычно он просто ласкает меня и избегает разговоров о жесткой ебле, а сейчас сам…

— Что ты делаешь? — спрашиваю, когда он просто одним длинным движением стягивает с меня сорочку.

— Хочу дать то, что тебе и мне, о*уеть, как нужно. — гортанно говорит он и гладит по ягодице, потом по второй и нащупывает сокровенное место, по которому неожиданно шлепает.

— Тебе тоже? — говорю и вскрикиваю.

— Ты думаешь, мне нравится то ванильное дерьмо, которым мы занимаемся? — я даже задыхаюсь от возмущения.

— Было хорошо, — говорю ему и смотрю в глаза, когда он снова оказывается напротив меня.

— Но ты же хочешь лучше? — берет он мои руки и облизывает каждый палец, да еще так медленно, что меня пронзает невиданной силы предвкушение, и между ног уже стекает по бедру влага.

— Хочу, но ты говоришь, что нельзя, — шепчу я, и тянусь руками к его ширинке.

— Но сегодня я звонил врачу.

— Да что ты… — расстегиваю ремень, не отрывая похотливого взгляда от сосредоточенного лица. — И как?

— Она убедила меня, что тебе пора рожать, и мне теперь можно не сдерживаться.

Замираю на этих словах, чувствуя, как в душе рождаются восторг и счастье.

Выдергиваю рубашку из ремня и слышу треск ткани и гортанный смех Германа.

Он гладит мой круглый живот, пока я снимаю с него рубашку, закусывая губу от мощной груди, предстающей перед моим взором, и сдергиваю брюки, облизываясь на удава в боксерах.

— Тихо, тихо родная, — говорит он со смешком и вдруг поднимает меня в воздух, даже не поперхнувшись, и садит на трюмо, широко раздвигая ноги. — Нужно удостовериться, что ты достаточно возбуждена.

Фыркаю. От моего возбуждения скоро потоп всемирный начнется.

В чем, в принципе, Герман и убеждается, когда засовывает пальцы в мягкое розовое лоно и растягивает его для своего удава, вырывая у меня тихий всхлип.

— О, пожалуйста.

— Ты готова, но теперь надо проверить, готов ли я.

Судя по величине того, что рвется из боксеров, у него с готовностью тоже полный порядок, но я, тем не менее, слезаю со столешницы и стягиваю с него трусы, усмехаясь, когда крупная головка выпрыгивает и шлепает меня по лицу.

Обхватываю огромный член двумя ладошками, и начинаю ими двигать, посмотрев наверх, в затянутые похотью глаза.

— Как прошла командировка.

— Главное, что она, наконец, закончилась, и ты прямо сейчас можешь взять в рот.

Я облизываю губы, поддразнивая мужа еще немного, но с ним так нельзя. Он резко хватает меня за голову двумя руками, наклоняется, коротко целует и тут же насаживает ртом на свой могучий член с признанием:

— Люблю тебя, моя Сонечка

***Герман***

Когда член заходит так глубоко в узкое, невыносимо тесное горло, я на вершине блаженства. Она принимает и мой размер, и мой темп. То, что сегодня я могу не сдерживаться и трахать ее со всей дури, только добавляет огня в крови.

Сжимая челюсти, наблюдаю, как через пухлые губки, ритмично хлюпая, скользит член, как полностью скрывается в ее ротике и так же полностью выходит, чтобы она облизала яйца.

И самое главное – ее взгляд. Смесь блядской невинности, от который хочется выть, особенно, когда не видишь его пару дней.

Хочу сегодня оттрахать ее как следует, поэтому резким движением зажимаю ее нос рукой и отчаянно долблюсь в горло, так, что она захлебывается слюной, что густыми каплями стекает по полным, уже налитыми молоком титькам. Скоро я буду смотреть, как она кормит нашу дочь, буду ревновать к ее губам, что она будет смыкать на сосках, чтобы наесться.

Спускаю в рот стрелой сперму, и моя послушная сучка глотает все до последней капли, улыбается и чуть отползает назад, поворачивается и смотрит через плечо, пока я пытаюсь отдышаться.

— Трахни меня… Пожалуйста.

Разве я могу отказать своей любимой? Подхожу близко, глажу влажные полусферы попки и пальчиком провожу по влажной киске, уже такой влажной, что капли буквально сами прыгают на меня, вынуждая склониться и вкусить их. Вылизываю мокрую щелку и охереваю от изменившегося вкуса. Он словно стал слаще. Если это перед родами, то я с упоением буду ждать следующей беременности. Если Соня захочет.

Ввинчиваю язык внутрь, почти обжигаю кончик ее жаром и надрачиваю член, готовясь доставить своей женщине удовольствие.

Поднимаюсь на ноги, ставлю одно колено с одной стороны, стопу с другой и медленно начинаю запускать эту машину страсти и любви. Жму все рычаги, и она работает на полной мощности, все механизмы активированы, член внутри долбится усиленно, издавая положенные чавкающие звуки.

Сейчас у нее внутри стало все шире, мягче, горячее, все готовится к появлению на свет нашего малыша и одно это делает мой член тверже, а чувства острее.

Соня прогибается в спине, так ее штырит от моего хера внутри, и я берусь бережно за круглый живот, на несколько мгновений снижая темп и поглаживая налитые груди. Ласкаю медленно соски, оттягивая, покручивая между пальцев и снова, отпускаю Соню в коленно-локтевую.

— Это стоило долгого ожидания…

— О, Герман, люблю тебя….

И я люблю, люблю, когда член внутри по самые яйца, когда они бьются шлепками о взбухшие половые губы, да еще так смачно и часто, что в голове начинает шуметь, а в глазах темнеть от всепоглощающей, словно наркотической комы. Чтобы не рухнуть на Соню, переворачиваюсь на спину и сажаю жену на свой стоящий колом хер, и начинаю жестко вдалбливаться, но снизу, работая бедрами, как поршень в машине.

Соня не сдерживается — стонет, кричит, помогает мне, подмахивая бедрами, и держит свою потяжелевшую грудь, соски сжимая пальцами, по которым, я замечаю, чуть стекает белесая жидкость. Молоко.

О, да!

Ускоряю темп, рукой помогая достигнуть оргазма, надавливая на припухшую горошинку клитора, и чувствую, как член тисками сжимает мягкое влагалище, слово перчатка, а Соню трясет, как в припадке.

Через несколько резкий толчков замираю, с гортанным рыком спуская сперму в стенку матки и чувствуя, как мозг готов отключиться от удовольствия в любой момент.

По моему животу стекает ее обильная смазка, смешанная с моей спермой, и Соня размазывает ее руками, опираясь на них и пытаясь отдышаться.

— Я скучала… по этому, — говорит она, когда я убираю с лица темные влажные локоны и целую пересохшие губы.

— Не сильнее, чем я…

— Хочу еще, — хнычет она, и я только смеюсь.

— У нас вся ночь впереди, а я давно не пользовал твою жопу…

Соня облизывает губы и смотрит в сторону низкого столика у кровати. Там кувшин с водой, стаканы и яблоко с бананами.

Я все понимаю без слов и аккуратно ее с себя снимаю с влажным звуком и иду к воде, чтобы напиться и продолжить показывать, как я скучал, как внезапно…

— Герман, — испуганно хрипит Соня, и я резко оборачиваюсь.

Под ней натекло пятно, окрашивая ярко красный ковер в почти бордовый цвет.

— Это, — меня, вполне уверенного в себе мужика, захлестывает паника. — Что делать?

— Воды отошли, — часто дышит она, и тут вдруг скручивается в спазме.

— Сумка в шкафу. Надо в больницу.

Делаю, как она велит, помогаю одеться, одеваюсь сам и спустя пару указаний няне несу жену к машине.

— Я буду с тобой, — говорю уже в машине, пытаясь взять последнее слово в давнем споре.

— Даже не думай, не один мужик не должен видеть этого, — стискивает она челюсти в новом болезненном спазме. — А-а, черт.

— Больно? — тупее вопроса я задать не мог.

— Пока нормально, но скоро будет жесть, — пытается улыбнуться она дрожащими губами, поглаживая живот и напевая какую-то песенку.

Я ускоряюсь, потом вспоминаю о безопасности и, выдыхая, снижаю скорость.

— Роды — естественный процесс. Там не может быть ничего противного.

— Герман, ты потом хотеть меня перестанешь.

Я не смогу сдержать смеха и со звериным оскалом бросаю на жену удивленный взгляд. Я надел на нее длинное шерстяное платье, обмыл кое-как промежность, хотя до сих пор чувствую эту дурманящую смесь запахов.

— Это полная чушь. Я буду со стороны лица и буду просто поддерживать тебя. Вряд ли хоть что-то в этой жизни заставит меня отказаться от возможности тебя трахнуть. Мне даже наличие мужа не помешало…

Спустя четверть часа заруливаю на стоянку клиники, что находилась в трехэтажном современном комплексе, с которой у нас был заключен договор на ведение беременности и сами роды. Наша врач уже была здесь и, видя мой немного ошалелый взгляд, только посмеялась.

— Это вам первый раз страшно. Потом двери в клинику будете с ноги открывать.

Еще через пятнадцать минут, что, как мне сказали, удивительно быстро, держу ее за руку, пока она с широко раскинутыми ногами шумно старается вытолкнуть ребенка.

Наверное, каждому мужику однажды надо поприсутствовать на родах, чтобы просто понимать, что вытолкнуть через отверстие с яблоко дыню – не самое легкое занятие и что, подписываясь на это второй раз, женщина совершает пусть маленький, но подвиг.

Соня держится молодцом, хоть и периодически готова потерять сознание.

Хотя, надо признать, в какой-то момент я и сам близок к обмороку, но резко прихожу в себя, когда вижу, как какой-то хрен в халате и маске лупит по попе мою розовенькую малышку…

— Эй, — возмущаюсь, но Соня хрипло смеется.

— Так положено, — говорит она с сияющими от слез глазами, смотря, как младенца на мгновение кладут ей на чуть сдувшийся живот и тут же уносят измерять.

— Три восемьсот и пятьдесят четыре сантиметра, — отчитывается медсестра, и меня тут же уводят в комнату ожидания.

Сажусь, буквально падаю в узкое кресло. Меня потряхивает от осознания того, что я только что видел. Из моего семени получилось вот это чудо. Мой ребенок. Моя женщина. Моя жизнь.

Внутри как будто растет шар света, убивая всех демонов, что когда-либо жили в моей душе. Славка чудесный пацан, тянется ко мне, и мне с ним комфортно. Но это не то… А сейчас…

Опускаю лицо в ладони и пытаюсь сдержать слезы, что с силой полицейского подразделения СОБР пытаются прорваться наружу.

— Герман Владимирович, — выходит медсестра. — Идите, можете подержать дочку, пока ее не унесли.

— Куда?

— Обмыть как следует и проверить внутренние органы. Да вы не волнуйтесь, уже с утра малышка снова будет с вами

Киваю, возвращаюсь к своей семье и замираю в проеме, когда вижу, как к еще больше набухшей груди Сони прикладывают губки малышки, и она автоматически берет сосок в рот.

Соня поднимает взгляд, улыбается, так, как никогда прежде: счастливо, солнечно, совершенно без похоти и страсти, нежно… И я понимаю, что вот именно этот момент я запомню на всю оставшуюся жизнь.

Моя женщина — настоящая, родившая мне сына. А теперь дочь.