Вторая армия [Василий Кленин] (fb2) читать онлайн

Пресвитерианцы. Вторая армия

Глава 1

Гванук поспешно толкнул двустворчатые двери. Те распахнулись, главнокомандующий Армии Южного двора широким шагом прошел через зал приемов и занял место, которое обычно пустовало. Потому что всё больше и больше времени Ли Чжонму проводил в союзном городе Хаката. А в замок Дадзайфу наезжал изредка, да еще (как сегодня) внезапно. Все полковники находились со своими людьми, отчет толком не подготовлен…

— О, давай отчет! — старик опять, как будто, мысли читает.

— С чего начать, сиятельный?

— Начинать всегда следует с главного.

Хмурится. Ну да, он уже говорил подобное раньше. А генерал не любит пов…

— Отчет!

— Все работы по восстановлению укреплений замка завершены, — неуверенно начал адъютант О. — Ли Сунмон уже третий день как отменил работы для бойцов, теперь у них только военные тренировки. Так что нападения врага можно не опасаться.

Ли Чжонму пристально смотрел на него.

— С этого решил начать?

— Ты, наверное, хочешь про письмо узнать, сиятельный?

Тот вздохнул.

— Гонец прибыл от Садаки Рюдодзи. Тот пытается выяснить судьбу своего господина… Хисасе по-прежнему в плену у сюго Сёни — на самом севере Тиндэя. Там же, у моря, собираются войска против нас. Садака выяснил, что войско Сибукавы — это всего пара тысяч самураев. Кораблей было слишком мало, чтобы доставить больше. А от Отомо и Оучи подкрепление до сих пор не пришло. Ведутся переговоры, но соседние сюго не особо торопятся вставать под знамена Сёни.

— Похоже, враг придет нескоро. Что нам на руку, — улыбнулся главнокомандующий и тут же нахмурился. — И ты считаешь, что в этой ситуации самым важным было сообщить о том, что замок отремонтирован?

Гванук закусил губу. Теперь он понял, что сведения от гонца гораздо важнее готовности замка. Но было проделано столько работы, сотни людей копали, строили — адъютанту очень хотелось с гордостью сообщить, что они справились!.. Но это, получается, совсем неважно. Другое дело, если бы Сёни уже выступил в поход.

— Что с набором войск?

Гванук быстро полез за новыми бумагами. Как все-таки удобны знаки «волшебной страны»! Надо было только привыкнуть к ним.

— Гото Арита свой конный полк полностью укомплектовал. Пять рот — три с лучниками, две с пиками. Пики тоже полностью изготовлены, их уже выдают самураям… Самураи очень недовольны, — добавил он, оторвавшись от бумаги. — Не хотят учиться воевать по-новому, говорят, что всё умеют сами.

— Арита обязан их обломать, — сухо бросил Ли Чжонму.

— Он обламывает! — Гванук непроизвольно вступился за своего учителя мечевого боя. — Заставляет ходить шеренгами. Каждый день у него тренируются две роты. Две других он отсылает в горы, а одна — на отдыхе.

— Почему так? Зачем отсылает? — нахмурился старик.

— Они же жрут, как проклятые! — не удержался адъютант О. — Семь сотен коней съедают зерна, как две тысячи человек. Очень дорого содержать конный полк, сиятельный. Не только из-за корма, но корм — в первую очередь. Поэтому почти полполка и кормятся на лугах. А еще Арита говорит, что лошадям это полезно — по горам скакать.

— Ясно. Дальше!

— Полк Головорезов до сих пор не доукомплектован. Угиль не очень хочет принимать в свои роты ниппонцев. Их у него в ротах не больше трех-четырех десятков. Он переманивает бойцов из других полков (ты ведь еще на Цусиме ему это разрешил), но воины переходят неохотно — все уже привыкли к своим ротам. Так что у Звезды до сих пор даже шестисот человек нет…

— Значит, передай ему мой приказ: полк Головорезов переформировать в четыре роты. Я должен понимать четко: сколько сил у меня в каждом полку.

— Будет исполнено, сиятельный! У Ли Сунмона и Кима Ыльхвы дела идут хорошо. Вербовка ниппонцев практически завершена, у каждого по пять полных рот: у одного копейщиков, у другого — лучников. Пока проводили учения поротно, но теперь, когда все освободились от строительных работ, Ли Сунмон собирается проводить массовые учения.

— Что с артиллерией?

Еще одно волшебное слово. Теперь генерал так называет пушечный полк Пса. По нему у Гванука полных сведений не было, так как огнестрельщики… ну, то есть, ар-тил-ле-рис-ты были разделены между замком и островом.

— В Дадзайфу сейчас стоят 16 легких пушек и две мортиры. Расчеты канониров полностью укомплектованы и прошли тренировку на полигоне на острове. Все из чосонцев, как ты и приказывал, сиятельный. Но Чахун жалуется, что брать нужных людей уже практически негде.

— Да, я понимаю, — вздохнул Ли Чжонму. — Это проблема. Но надо стараться, уметь пользоваться пушками должны только чосонцы. Всё ли оборудовано, как я приказывал?

— Да, сиятельный! Ли Сунмон завершил постройку орудийных площадок. Между старой и новой стеной прокатаны колеи, так что пушки на лафетах проходят свободно и могут быстро менять позиции — Чахун уже проверял. Выкопаны три пороховых склада. Строго по твоим чертежам, мой генерал. На востоке, юге и северо-западе замка. Организовано охранение. Вчера привезли еще две тележки зерненого пороха, теперь у нас почти 500 гванов (менее двух тонн — прим, автора) Никогда так много не было!

Главнокомандующий с сомнением хмыкнул.

— Добавь еще в отчет, что на Ноконошиме есть девять уже готовых легких пушек. Сейчас их пристреливают, завершают обучение расчетов. Но в Дадзайфу их доставлять не будут. Три пушки останутся на полигоне острова, как учебные, а остальные шесть мы будем пробовать ставить на корабли.

Жуткая картина истребления пиратов в заливе Цусимы всплыла перед глазами юноши. Как палили всего несколько пушечек и как плавно уходили на дно корабли. А если поставить пушки на всю флотилию… Это какой же кошмар они учудят!

— Давай, чтобы отчет был совсем полный, запиши про Дубовый полк, — вернул Гванука в реальность главнокомандующий. — Полк состоит из шести рот, вербовка практически завершена, уже 820–830 бойцов у Хвана есть… Да, почти половина — жители Хакаты.

Генерал Ли задумчиво смотрел на большую полированную шкатулку, стоявшую в ногах.

— Ну, как? Много ли вышло? — с улыбкой спросил он.

— Меньше четырех тысяч. Если без моряков.

— Ну-ну, не надо такого разочарованного тона, друг мой О. Да, числа весьма небольшие. Даже на фоне событий в Цусиме. Зато это совершенно новая армия. Вернее, скоро станет таковой. Для побед нам не потребуются десятки тысяч. Трем Армиям требовалось четыре воина, чтобы свалить одного вокоу. А в моей армии одного воина хватит на четырех ниппоцев. Хоть, даже и на самураев.

Как всегда, совершенно невероятные вещи генерал говорил спокойным и абсолютно уверенным тоном. Как само собой разумеющееся. Гванук лишь покачал головой.

— Сегодня составь мне чистовую подробную роспись по всем полкам. И запиши все числа особыми значками! И еще найди всех полковников и передай, что собираем на закате штаб. А пока — ступай.

Гванук поклонился. Уже в дверях краем глаза он успел разглядеть, как старик потянулся к шкатулке и вынул из нее доску для игры в чанги. Вернее, в какую-то местную, ниппонскую версию этой игры, в которую сам явно играть не умел. Тот же Арита пару раз видел у генерала эту игру, приглашал сыграть, но Ли Чжонму только хмуро отмахивался. Но почему-то он держал шкатулку на видном месте и, заезжая в Дадзайфу, не оставлял без внимания.

До заката еще очень далеко, но, чтобы найти всех полковников, придется немало побегать. Именно побегать. Потоптать новые сапожки, которые удалось приобрести по случаю зимы. А сапоги в Ниппоне разыскать — это великое испытание! Хорошо, что многие хакатские купцы не против угодить адъютанту самого Ли Чжонму.

Гванук убрал бумаги, бодро выскочил на крытую галерею и застучал каблуками по доскам, оббегая большой дворец, ставший ныне казармой сразу для нескольких рот Головорезов. Красиво ниппонцы обустраивают свою жизнь. Скромно, но красиво. Вот и эта галерея сделана была с любовью, каждая деталь плотно подогнана, всюду украшена резьбой или росписью. Не засмотреться на это было просто невозможно… так адъютант и влетел в тучного Ивату, который неудачно вывернул из-за угла.

Толстяк Даичи Ивата, как всегда, шел в невообразимо роскошном расшитом халате светлых оттенков. В левой руке у него находился уже надкусанный жареный рисовый пирожок, а в правой — какой-то свиток, куда писарь пялился и, конечно, ничего вокруг себя не видел.

Влетел в него Гванук максимально неудачно: пихнул плечом прямо под левый локоть, отчего пирожок смачно ткнулся в дорогущий халат сочной яркой начинкой. Тот испуганно дернулся, вскинул глаза, опознал щуплого адъютанта, которого многие в замке воспринимали не иначе, как слугу генерала… Толстяк резко рассвирепел.

— Ты! Мышь слепая! Смотри, куда бежишь, бестолочь! А если бы на свиток попало! — и Даичи Ивата метнул измятые остатки пирожка в обидчика.

Гванук такого совершенно не ожидал, дернулся слишком запоздало, и бесформенные объедки вскользь прошлись по его щеке. Ощущение гадливости наполнило юношу, щеки запылали, а руки сами собой сжались в кулаки.

— Чего уставился, щенок! Пошел прочь! — и Ивата с размаху пнул мелкого чосонца по ноге (куда ему выше!).

Попытался пнуть. На этот раз Гванук был наготове и решительно применил все уроки, полученные от Ариты и Звезды. Левая нога не дернулась вверх, а сначала пошла вправо, как бы убегая от удара. А потом уже круговым движением поднялась и вернулась в ту же точку. Каблук злобно цокнул по доске.

Толстая нога Иваты пробила пустоту, писаря занесло, и тот едва не упал, восстанавливая равновесие.

— Ах, ты щенок! — Даичи потянулся сальной рукой, чтобы убрать досадное препятствие со своего пути.

«Щенок — это будущий Пес, — с улыбкой успел подумать адъютант. — Неплохо. Чахун бы одобрил!».

А вслух сказал другое:

— Ну, давай. Попробуй, толкни, — и положил руку на кинжал. Кинжал, подаренный ему самим генералом.

Жирная рука замерла. В бегающих заплывших глазках явно бегала неуверенность. «Неужели решится? Неужели вынет кинжал?» — кричали они.

«Выну-выну!» — зло улыбнулся юноша. И даже слегка согнул ноги в коленях, как учили его тигромедведь с самураем. Напружиненные ноги всегда готовы к движению и бою.

Жирная рука опустилась.

— Да ты вообще понимаешь, что я доверенный писарь сиятельного Ли Чжонму⁈ — почти шипел Даичи Ивата, пряча страх за змеиной злобой. — На мне — куча важнейших дел, а ты мне угрожаешь? Тебе придет конец, служка!

Краснота заливала взор Гванука. Толстяк, как будто, специально колол его в самое больное, чтобы разозлить. Генералом грозится? Да плевать… Ли Чжонму и так им постоянно недоволен. Но терпеть унижения, тем более, от этого омерзительного жирного писаря, он не будет!

О Гванук стоял прямо посередине галереи. Стоял, набычившись и стискивая рукоять кинжала ладонью с почти белыми костяшками. Ивата умудрился сделать единственно правильное: аккуратно обошел мальчишку, местами двигаясь буквально боком и втягивая пузо, чтобы не задеть этого взбесившегося звереныша. Щенка.

А потом спешно засеменил прочь, даже не пуская за спину запоздалые угрозы.

Гванук опустил глаза. Потом убрал руку с кинжала. Выдохнул — и припустил по своим делам. Хотя, нельзя сказать, что встреча прошла для него бесследно. Легкая красная пелена гнева так и застилала его взор всё то время, что он носился по замку, разыскивая полковников. За Аритой даже за стену пришлось идти. Усталый, как собака, он направился к своей комнатке, чтобы отдохнуть до совещания штаба…

И у дверей наткнулся на жирного Ивату!

Тот уже переоделся, новый халат выглядел гораздо скромнее, но всё равно очень дорогой. Толстяк держал руки в широких рукавах (уж не нож ли прячет? — подумал адъютант) и, завидев хозяина комнаты, степенно поклонился.

— Почтенный О Гванук, — начал он с улыбкой, в искренность которой не поверит и ребенок. — Я пришел сюда, чтобы завершить незавершенное… Я о нашей ссоре.

— Ну, — моментально набычился юноша, хотя, в глубине души уже не чувствовал былой ярости.

— Может, зайдем?

Гванук, ничего не понимая, открыл дверь и впустил толстяка внутрь комнаты. Прошел следом.

— Я помолился милостивому Будде, и тот вразумил меня, — толстяк на удивление ловко сел, заправив под себя ноги. — Мой сегодняшний гнев был греховным, и я желаю очистить свою карму. Приношу тебе свои извинения, О Гванук. Прошу, прими их. И прими вот это.

Ловким движением писарь высвободил руки из рукавов. На его ладонях покоился футляр, обтянутый какой-то необычной кожей со сложным рисунком.

«Струсил, толстяк» — Гванук с трудом сдержал кривую усмешку. Как же жалко выглядит этот огромный Ивата, испугавшийся какого-то маленького слугу! Еще и подкупает его…

— Что это? — спросил адъютант, не спеша брать в руки подарок.

— Я подумал, что жить в дали от родины непросто. И всегда приятно почувствовать ее рядом. Это свиток с пхэгван сосолями — поучительными историями твоего народа. Тут два сборника, оба написаны твоим соотечественником Поханом. Возможно, чтение этих историй сделают твою жизнь в нашей стране немного приятнее.

Растерявшийся Гванук принял футлярчик. Надо же… Кажется, Даичи Ивата и впрямь старался, когда выбирал подношение.

— А ты их читал? Интересно? — юноша даже не знал, как теперь продолжать разговор.

— О да! Похан… Прости, конечно, мне не стоило называть прозвище! Чхве Джа — мастер слова. Мне вообще нравится у вас этот жанр — пхэгван сосоль. Нравится гораздо больше стихов.

«Он, ниппонец, читал чосонского писателя, а я нет, — Гвануку вдруг стало стыдно, а футляр в руках резко потяжелел. — И, наверное, не прочту».

Дело в том, что бывший мелкий служка не умел читать. Ни ханчу, ни иные знаки. Он еле-еле выучил знаки генерала Ли, запомнил несколько десятков ниппонских знаков. Учить еще и ханчу? Нет! Так можно и с ума сойти. Да и, похоже, не вернутся они уже в Чосон…

— А почему это тебе наша поэзия не нравится? — зло спросил Гванук… опять, чтобы хоть что-то сказать. И не растерять запас накопившейся злобы.

— Ах, я опять неверно высказался! — заелозил Ивата. — Не ваша поэзия. У нас тоже есть подобное — канси. Выспренные стихи на языке жителей Мин. И в подражание их стилю. Получается, какое-то ненастоящее… Вот вы, чосонцы, говорите на своем языке. Мы — на своем. У наших народов свои мысли, мы выражаем их по-своему. Вот это и должно быть в стихах, понимаешь?

Гванук вдруг понял, что совсем не узнает Даичи. Писарь напрочь забыл то, зачем пришел. Подавшись вперед, он с неожиданной страстью начал говорить о том, что его действительно волнует. Его «понимаешь?» было таким требовательным, что Гванук поневоле кивнул, хотя, не особо понял.

— Вот! — обрадовался Даичи. — У нас есть такие стихи — вака. Замечательные стихи, на ниппонском языке. Мне совершенно непонятно, от чего их считают низкими, недостойными. Выдумали канон и осуждают лишь за несоответствие их требованиям… Вы почитайте лучше! И судите по впечатлениям!

Адъютант аж вздрогнул, как будто писарь обвинял его самого. Да так яростно, как невозможно было ожидать от этого труса.

— Когда я читаю вака, они отзываются во мне. Тревожат. Даже когда они женские и посвящены женским чувствам.

— Женские⁈ — вот тут Гванук уже искренне изумился. — Ваши поэты пишут про женские чувства? Или…

— Или, — ухмыльнулся Ивата. — У нас было немало женщин-поэтов. Ничем не хуже мужчин. Да саму «Повесть о Гэндзи» написала женщина — Мурасаки Сикибу. Она была великим поэтом.

— А ты… не можешь мне что-нибудь прочитать? — неуверенно спросил юноша, пораженный тем, что какие-то стихи можно так сильно… вот прям настолько (!) любить.

— Я не помню, — вздохнул Даичи. — У меня был свой свиток, куда я записывал самое лучшее, но… он пропал во время штурма Аябэ-дзё.

Неожиданно адъютант О почувствовал укол стыда. Не за то, что участвовал в штурме замка, в котором погибли десятки и сотни людей. А что косвенно виновен в том, что этот толстяк лишился очень дорогой ему вещи.

— Я помню из Акадзомэ Эмон! — оживился Даичи. — Она, конечно, писала вульгарные хайку… Но писала от самого сердца. И запомнить пять строк нетрудно. Вот послушай:

— Или вот еще…

— Предки! Я же на совещание опаздываю!..

Глава 2

Наполеон неспешно раскладывал фигурки Тю Сёги на одноцветной доске. Не как положено — тут в одной расстановке можно голову сломать — а как ему самому больше нравилось. Учить правила этой извращенной версии шахмат он даже не собирался. 144 клетки поля, 96 фигур! Так эти фигуры еще могут «переворачиваться» по ходу игры и менять свое значение. Бред, а не игра. Но раскладывать фигурки, помеченные значками (некоторые генерал уже научился различать, но учить их все не было никакой возможности) — фальшивый «Ли Чжонму» любил. Они помогали ему думать.

Вот «король», по-местному — император, микадо. Единственная фигурка, которая ни во что не переворачивается. Это — старик Го-Камеяма, представитель Южного двора, во имя которого он тут и устроил мятеж на Тиндэе. А еще он — монах, который долгие годы сидит безвылазно в монастыре на их главном острове. И Наполеон втайне надеялся, что там старик и останется. Генерал «Ли Чжонму», конечно, уверял всех, что вести о восстании старому владыке давно посланы, что вот-вот император появится и встанет во главе… Но ничего он никуда не посылал. Ни старый монах, ни его потомство здесь, на Тиндэе не нужны.

«Они только всё испортят… Всё, что я уже создал и еще создам» — вздохнул главнокомандующий.

И потянул новую фигурку — вторую по значению. Называлась она крайне неоднозначно «пьяный слон». Главной фишкой пьяного слона было то, что только он мог перевернуться в «наследного принца». Ну, или «соправителя». Наличие такой фигуры уже радикально меняло ход партии.

«Это я. И мне надо как-то перевернуться. Надо закрутить это восстание вокруг себя, отбросив ненужное знамя Южного двора. Только спешить с этим нельзя. Нужно хорошенечко всех втянуть в мятеж. Показать, с одной стороны, выгоды от победы, а с другой — все пагубные последствия поражения. А потом… перевернуться».

От последней мысли «Ли Чжонму» улыбнулся. Пока у него было мыслей, как именно это провернуть — но идея появится! Надо только дать ей время.

«Какое счастье, что герцог Сёни, дает мне это время, — вспомнил генерал отчет адъютанта. — Ему бы стремительным маршем добить нас, а он тянет время. То ли боится (все-таки мы уже столько врагов покромсали). То ли, намеренно не спешит и намекает на что-то. Вот и Хисасе он не казнит, а держит живым… для чего-то. Хотя, скорее всего, он просто хочет собрать такие бесчисленные войска, чтобы армия Южного двора убоялась и рассыпалась от одного вида. Что ж: пусть надеется на это!».

А пока ниппонский герцог надеется — Армия Южного двора растет, укрепляется и готовится к новым свершениям.

Наполеон порылся в мешочке с фигурками и достал сразу шесть — с одинаковым иероглифом. Шесть «генералов». Или «военачальников». Два — медных, два — серебряных и два — золотых. Чу Угиль, Сон Чахун, Ким Ыльхва, Хван Сан, Ли Сунмон… и Гото Арита. «Старый» генерал гордился, что смог отобрать, хоть, и разных, но весьма способных командиров. Хотя, вскоре перед его армией будут вставать новые задачи, а, значит, от них потребуются новые таланты.

«Кто же из вас — медный, а кто — золотой?» — уставился он на фигурки.

Поначалу в самом большом восторге Наполеон был от Ли Сунмона. Умелый, авторитетный, хладнокровный. Всегда уверен в себе, отлично чувствует нить боя. Открыт для новых идей. У этого полковника практически не было минусов. Кроме одного. У нет амбиций. Он всё исполнит. Исполнит грамотно и творчески. А потом усядется у журчащего ручья и примется думать о вечном. Здесь такое любят.

Но без амбиций генерал — не генерал.

Здоровяк Угиль, яростный Звезда тоже был его надеждой. Он — настоящий вождь, за которым идут умирать. И довольно грамотный командир, что сочетается редко. Но в груди у Чу Угиля ревет непрекращающаяся буря, которая и сила его, и слабость. Когда громила следовал его воле, разделял ее — не найти лучшего исполнителя. Но когда в Звезде просыпается собственная воля — она может завести его в опасные места. Чу Угиля необходимо постоянно держать в жесткой узде, причем, так, чтобы он сам ее не замечал.

Об артиллеристе Чахуне не скажешь лучше: он идеален для своего места. Ветеран влюблен в артиллерийское дело и каждое мгновение стремится достичь в нем идеала. Потеря Чахуна стала бы самой тяжелой среди всех прочих. Но вот использовать его, кроме как в артиллерии, больше негде.

А вот уж кто у него «медный генерал», так это Ким Ыльхва. Этот полковник одномоментно решил, что «Ли Чжонму» его кумир и идеал — и теперь всё копирует с него. Любые мысли записывает и заучивает, любые советы принимает за аксиому и слепо им следует.

«Я, конечно, плохих советов ему не давал, — вздохнул Наполеон. — Но ничего хорошего не выйдет из этой религиозной слепой веры. Он не адаптирует старый совет к новой ситуации. Не сможет творчески развивать полученные знания. Я для него, как морковка на палке, за которой идет осел. А если морковки не станет?».

Как ни странно, но неожиданно хорошо себя проявил тот, в кого пришелец из иного мира совершенно не поверил. Хван. Типичный щеголь-аристократ, которых Наполеон еще у себя дома на дух не переносил. Да и вёл себя поначалу этот мальчишка соответственно. «Ли Чжонму» низверг его и опозорил из личной неприязни. Надо честно себе признаться. Это потом он уже придумал, что дал парнишке выбор: сломаться или стать лучше и сильнее. Благородный царедворец Хван Сан не сломался. В своем наказании внезапно он проявил, с одной стороны, стоическое терпение, а с другой — почти дерзкое упорство. До конца непонятно, что им двигало, кому и что он хотел доказать — но у Хвана получалось. Последние месяцы на глазах закаляли характер бывшего щеголя. А когда он понял, наконец, для каких целей готовятся его Дуболомы…

Но больше всех Наполеону нравился единственный ниппонский… тьфу ты, японский полковник. Гото Арита, как командир еще в бою не участвовал. Но спешно образованный полк он держал крепко, подавляя вольницу, разумно организуя быт и обучение. Новые идеи, которые ему предложил главнокомандующий, он осмыслил и потихоньку вводил в своих ротах. У него уже есть авторитет, так как почти каждого самурай может лично поставить на место. Наполеону не очень нравилось, что командир нисходит до поединков со всякими. Он бы просто отправлял всех в карцер… Но тут так принято — махровое Средневековье.

Конечно, только настоящее сражение покажет, насколько он умелый полковник, но у Ариты есть важное преимущество перед всеми другими. Он стратег. Его с самого начала волнуют не только вопросы из группы «как?», но и «для чего?». Ниппонского полковника всегда волнуют последствия его действий, он старается охватить всю картину кампании. И у него есть цель — он мечтает стать достойным предков и служить, как они, Южному двору.

Это качества генерала. Если угодно — «золотого генерала». Фигура легла на доску, но «Ли Чжонму» не удержался от вздоха. У «золотого генерала» все-таки был один недостаток — он был верен императору Южного двора. Неведомому старикашке, давно принявшему монашество в здешней религии, давно смирившемуся и не готовому к настоящей борьбе. Однако замечательный самурай верен ему. Ни за какие-то заслуги и достоинства, просто из-за происхождения…

— А так хочется, чтобы он верно служил мне, — честно признался вслух «старый генерал Ли».

В мешочке лежало еще множество фигур. Безумная игра! Помимо привычных ферзей и ладей тут есть еще драконы, фениксы и единороги; тигры, львы и леопарды; какие-то совершенно странные ходоки, посредники и стрелки! Но и вокруг самого генерала «Ли Чжонму» крутилось так же много фигур живых. Всех можно расставить на доске.

Конногвардеец Сук и опытный делопроизводитель Даичи. Последний еще и вором был страшным, но что делать! На него можно спихнуть любую финансовую задачу — и толстяк ее решит. За такое надо платить.

Еще были многочисленные (уже!) союзники. Мелкие князьки здешней провинции: от уже понятных Мацуура и Рюдодзи до совершенно не вызывающих доверия Омура, Набэсима и прочих. Даже неясно до конца, из какой кучки фигуры для них брать — своей или вражеской?

«Ну, да и бог с ними» — махнул рукой Наполеон. На этих союзников и их силы ему почти плевать. Главное, чтобы в спину не ударили.

А вот жители Хакаты — это бесценный ресурс. Они для него важнее всех этих напыщенных даймё и сюго. Они — его драконы, львы и леопарды. Потому что горожане действительно верны. Не столько абстрактному «Южному двору», сколько конкретному «Ли Чжонму», который даровал им привилегии. Местные буржуа настолько замордованы здешними сеньорами, что банальные права свободной торговли, свободного предпринимательства для них — уже чудо. И невероятный толчок для деятельности. За эти права они готовы драться больше, чем за любого правителя. И драться, и тратиться. Наполеон приоткрыл им дверь в мир новых возможностей — они готовы держаться за нее всеми конечностями.

С другой стороны, и сами буржуа нужны ему не меньше, чем он им. Генерал «Ли» ни с кем это не обсуждал (так как никто в этом мире не мог его понять), но он уже начал создавать совершенно новую армию. Не просто иначе вооруженную. Это армия принципиально нового типа.

Здесь, в этом времени, как всё устроено? Вот в Чосоне пытаются организовать что-то вроде всеобщей воинской повинности в крестьянском сословии. В идеале каждые семь лет собирают какую-то часть и обучают. Но в реальности ни система призыва не работает, ни толкового обучения нет, ни (самое важное) снабжения этой «повинной» армии. В итоге королевство полагается на небольшие профессиональные части, а крестьянская пехота — это пушечное мясо.

В Ниппоне всё еще проще: императоры и князья дают воинам кусок земли с крестьянами. Воины обдирают крестьян до нитки и на эти средства живут и снаряжаются. Почти, как в его родной Франции при каких-нибудь Каролингах… С поправкой на жуткую бедность этой страны. Также временами призывают крестьян, но не регулярно, а от случая к случаю. В Ниппоне очень развит воинский культ, поэтому даже среди крестьян-асигару много вполне умелых воинов. Кто-то постепенно превращался в профессионалов — ибо войн в Ниппоне всегда без счёту.

Но всё это Наполеона не устраивало. Он решил создать небольшое, но регулярное войско. С системой обучения, сложным управлением, грамотными офицерами. Базирующееся на преимуществе огнестрельного вооружения. А всё это требует совершенно иного финансирования, чем даже вообразить могут и в Чосоне, и в Ниппоне. И вообще где угодно в этом времени.

Бедный О был счастлив от того, что в пороховых складах скопилось три десятка квинталов пороха (более полутора тонн — прим. автора). А даже при имеющемся артиллерийском парке — это запас всего на пару битв. Огнестрельную мощь требуется наращивать в разы; не только для крепостей, полевой армии, но и для флота. Так что необходимо производить или покупать ежемесячно по 40–50 квинталов! Ежемесячно! И иметь неприкосновенный запас на экстренный случай. А еще ядра, картечь, иные расходники. Вооружение, доспехи, обмундирование, просто содержание всего войска. И непрерывное обучение пополнений — ведь воевать придется много.

Всё это стоит крайне дорого. Ни одно местное государство не способно на такие траты (разве что империя Мин, о которой рассказывают невероятные чудеса). Под новую армию требуется мощная производственная и финансовая база. Наполеон уже понял, что никакие здешние феодалы не могут его этой базой обеспечить. Конечно, можно захватывать замок за замком и вскрывать их кубышки, но и этого надолго не хватит. И главное — такой пиратский подход разорит эту и так небогатую страну. А уж производство оружия и боеприпасов, тем более, от грабежей не появится.

Единственное место, у которого был потенциал — это как раз Хаката. Город, имевший прочные торговые связи с Мин, какое-никакое ремесло. Но и это — только потенциал. Генерал «Ли Чжонму» без сожаления вливал в город всю добычу своих последних битв, понимая, что это должно дать «всходы», которые обеспечат его необходимым «урожаем» в будущем. Но и этого, конечно, мало.

В юные годы он успел познакомиться с идеями шотландца Смита, раскрывающие природу богатства одних народов и бедность других. В своем споре с меркантилистами Смит был прав в главном: не дорогие ресурсы делают богатым государство, а труд. Запасы золота сами по себе стоят мало, а вот золото, вложенное в качестве капитала в производство — это путь к богатству. И пример некогда великой Испании это наглядно доказал. Лучше иметь дешевые ресурсы, но с помощью уникального труда превращать их в дорогие товары.

Правда, Наполеон был уверен, что шотландец заблуждался, считая, что хозяйство регулируют некие незримые объективные законы. Он как раз считал, что государство должно их регулировать. Помогать стране богатеть, защищать свои силы труда от чужих, вводить покровительственные, стимулирующие законы. Более того, «Старик Ли Чжонму» намерен это воплотить на примере города Хаката. Какие-то попытки уже делаются. Но вряд ли, ранцы, одежда с карманами обретут огромный спрос. Бумажная мастерская сильно удешевит и ускорит изготовление бумаги, это конкурентное преимущество, но все-таки ее делают в этом регионе везде. Латунь? Тут многое зависит от того, удастся ли найти свою хорошую руду.

«Нужен какой-то уникальный товар, — стучал кулаком по столику „Ли Чжонму“. — Такой, который известен в моем мире, но неизвестен здесь. Неизвестен, но очень нужен! Однако, кроме пушек, я ничего придумать не могу…».

От стука кулака по столу, фигурки стали слегка подпрыгивать на доске, как бы напоминая о себе. И Наполеон вдруг вспомнил еще об одной фигуре, которой тут не было. О Гванук. Корабельный служка, почти мальчишка, которого то ли слепой случай, то ли сама судьба свела с французским капитаном в самый критический момент его жизни. Когда было страшно и непонятно. Когда так нужна была поддержка.

И этот несмышленыш поддержал. Помог. Да что там, на Цусиме он его дважды спас. Да и не такой уж несмышленыш. Идею алфавита понял весьма быстро. Французский учит старательно, хотя, понятно — для него это слишком чуждый язык. В японском-ниппонском у него успехи гораздо лучше. Да и нужды в японском сейчас побольше. Наполеон не скрывал от себя, что дает уроки французского не для секретных посланий, а чтобы было хоть с кем-то на родном языке перемолвиться.

И все-таки О Гванук — это пешка. Честно говоря, были у «старого генерала» планы на мальчишку. Проверял он его, подкидывал ему важные мысли — вдруг вырастет из паренька нечто большее. Но время показало, что живости ума маловато. Гванук не может изжить из себя слугу. Уж очень ему хочется угождать. Хочется, чтобы все были им довольны. Ни разу Наполеон не видел, чтобы его адъютант хоть с кем-то конфликтовал. Сам-то Буонапартэ еще в Бриене дрался в кровь и насмерть, рвался на смертельные дуэли.

А этот… Учится сражаться у Ариты (а тот оказался настоящим мастером меча), но вряд ли когда-нибудь рискнет хоть с кем-то скрестить клинки по-настоящему. Даже подлеца Ю Сыпа он перехитрил покорностью. Мнимой, но покорностью!

Разве выйдет из такого то, что требуется генералу «Ли Чжонму»? Последнее время эта постоянная угодливость начала даже раздражать его. Нет, конечно, он не бросит мальчишку — Наполеон добро помнит.

Но слуга — он и есть слуга. А пешка — она и есть пешка.

«Ну, ладно, — укорил генерал сам себя. — Не стоит уже так жестоко о нем судить. Он так старается. Что там, в шкатулке еще валяется? Вытяну-ка наугад».

Старые шершавые пальцы слепо перебирали фигуры, ухватили одну и поднесли поближе к глазам, разбирая малознакомые иероглифы.

«Посредник».

Еще одна странная фигура дурацких шахмат. Наполеон даже не мог вспомнить, что она делает и как ходит. Зато помнил, в кого она «переворачивается».

В пьяного слона.

Размышления «Ли Чжонму» прервал резкий и какой-то суетливый стук в дверь. Одна створка приоткрылась, и в нее заглянул тот самый «посредник». Гванук был запыхавшимся и каким-то слегка не в себе. А в глазах — незнакомые бесенята.

— Полковники собрались, сиятельный. Прикажешь впустить?

— Да. И сходи в гостевую комнату, пригласи гостей из Хакаты.

Глава 3

Наполеон дождался, когда представители города рассядутся на приготовленные для них места — напротив полковников Армии Южного двора. Пятерых полковников — Хван Сана он оставил на Ноконошиме. Чтобы контролировать новую базу, всегда нужен надежный командир. Да и вообще: у Хвана очень много работы. Зато, вместо него, присутствует Белый Куй от флота. Да не один: рядом уселся безразличный ко всему первый адмирал ударной эскадры Ри Чинъён. Наполеон не понимал, что происходит с этим человеком. Больше всего он походил на помешанного, которого большое горе сделало безразличным к любым внешним раздражениям. Однако, Ку и другие капитаны почему-то таскались с ним, как драгоценностью. Требовали, чтобы официально он оставался их старшим командиром, всюду водили с собой. Уверяли, что на море он другой — настоящий флотовоец.

«Блажь какая-то» — мрачно качал головой генерал «Ли», но не вмешивался. Он еще по той жизни знал, что флот — это особое место, и люди там живут по своим законам, которые сухопутным крысам кажутся странными. Ломать их точно не стоит — себе дороже.

— Я хотел бы начать наше собрание с представления. Временный Совет Хакаты избрал, наконец, военачальника для городских сил. Знакомьтесь, господа: Мита Хаата.

Рекомый встал с циновки, и по полковничьему ряду прошел шумок. Неудивительно: когда Наполеон впервые познакомился с ним, то и сам не смог скрыть недоумение. Во-первых, это был старик. Практически не младше «Ли Чжонму». Совершенно лысый, причем, большую часть головы оголила не бритва, а время. Зато очень высокий. Мита Хаата, если бы распрямился, оказался повыше Ариты. Но в том-то и дело — если бы распрямился. Городской командующий стоял, согнувшись и сильно перекосившись на сторону правой руки, которая… Это самое ужасное: рука старика была страшно искореженной, скрюченной и почти неподвижной. Ситуация усугублялась тем, что Мита Хаата носил одежду с короткими рукавами, будто, нарочно выставляя напоказ свою изукрашенную шрамами искалеченную руку.

При этом, надо отдать должное: взгляд у Миты Хааты хищный. Он прямо смотрел на окружающих, сведя облезшие с годами брови. Как будто, в каждом видел врага. Как ни мялся Ёсихиса, описывая достоинства городского предводителя, но и дураку очевидно, что старик имел за спиной пиратской прошлое. Этот вокоу явно прошел не один десяток схваток, наверное, водил в бой немалые отряды. Но всё это явно осталось в далеком прошлом…

О чем не поленился вслух заявить бестактный Чу Угиль.

— Это где ж такого старичка откопали? Не поздновато тебе в бой ходить, дед?

Мита Хаата ничуть не смутился. Всем телом неспешно развернулся к Звезде, усмехнулся криво (причем, ясно стало, что для многих врагов эта ухмылка становилась последним, что они видели в жизни) и проскрипел:

— Какой веселый… Дайте-ка мне сходить за топором и щитом — я с удовольствием объясню этому… с дырявой щекой, как я хожу в бой.

Он не красовался. Старик действительно требовал дать ему оружие и вызывал полковника на бой. Прямо тут и сейчас. Наполеон уже собирался вмешаться, но на этот раз Угилю хватило ума действовать разумно.

— Ого! — он выставил перед собой ладони. — Суров ты, дед! Верю! Даже не буду пытаться оспорить!

— Вот это верно, — Мита сплюнул перед собой. — Не рискуй жизнью. И лучше за своим дедом следи.

Вокоу мотнул головой в сторону «старого генерала». Торговцы из Хакаты в ужасе ахнули, а Наполеону захотелось поаплодировать великолепно сыгранному спектаклю!

Звезда и пират еще какое-то время пилили друг друга взглядами и, наконец, ниппонец успокоился.

— Чтобы на будущее не было недопонимания. Для нас Мита Хаата — такой же равноправный полковник (какой бы титул не дал ему Совет). Но он не входит в состав нашей Армии. И никому напрямую не подчиняется. Согласно договоренности с городом, Мита Хаата будет исполнять мои приказы только во время совместных боевых действий за пределами Хакаты. Всем понятно?.. На этом представление закончим. Я надеюсь, что в скором времени полковник доведет число городского ополчения до обещанных трех тысяч.

Старик-калека ничего не сказал, только молча вернулся на свое место.

— Следующее текущее дело: завершена обработка пушек третьей партии. Пока это последняя — бронзы больше нет. Шесть стволов пойдут во флот. Куй и Часун — работа для вас! Нужно отобрать три корабля, которые вы оборудуете под пушки. В носовой стенке нужно вырубить окошки — порты — дающие широкий угол обстрела. Для каждого порта сделать крышку, которая открывается вверх. Плюс: особый низкий лафет на маленьких колесах и систему канатов для того, чтобы двигать орудия. Вот схема, — «Ли Чжонму» протянул Кую пару чертежей, над которыми работал весь вечер. — Она примерная, на месте решите, как сделать удобнее.

Белый Куй, не смущаясь, выложил чертежи на коленях Ри Чинъёна и начал что-то нашептывать тому на ухо, водя пальцем по бумаге. Адмирал безучастно смотрел перед собой.

Наполеон вздохнул.

— Еще важное, — продолжил он. — Такие же порты надо оборудовать на корме. Продумайте, как сделать так, чтобы по приказу пушки можно было быстро перекатить с носа на корму, развернуть и начать стрельбу. Конечно, канонирам потребуется помощь команды — надо проводить тренировки. Чахун, готовь новые расчеты!

Огнестрельщик неискренне вздохнул. Ветеран был страшно рад, что его Собачий полк так стремительно расширяется.

— Когда корабли будут готовы, нужно вывести их в море и провести учебные стрельбы на воде. Чахун, возьми с собой как можно больше канониров, пусть каждый расчет выстрелит по два-три раза — поймет, что такое стрельба во время качки. Сколотите плавающие мишени покрупнее и стреляйте по ним — меткость нам тоже важна.

— Сколько на всё это нам дадут времени? — спросил Белый Куй.

— От сегодня и до первых стрельб постарайтесь управиться за 12 дней, — Наполеон прикинул, что срок критический, но вполне достижимый. — Если будете не успевать — докладывайте мне заранее с объяснением причин.

— А есть у нас столько дней? — усомнился Чахун.

Понятно, что он имел в виду: огромную растущую тучу на севере — войско сюго Сёни и его союзников.

— От Садаки Рюдодзи прибыл вестник. Садака утверждает, что Сёни всё еще сидит на севере, у самого моря. Ждет поддержку от других губернаторов. Так что, время есть… Но, хоть убейте меня, я не понимаю, почему он собирает войска так далеко! Ведь оставил открытой всю провинцию Тикудзен.

— Там родовые земли Мицусады Сёни, — пожал плечами Гото Арита. — А еще, возможно, он не отходит от моря, потому что ждет помощи от Асикаги.

— В этом что-то есть, — Наполеон потер голый подбородок (как же он стал счастлив, когда подвернулся случай сбрить к чертям длинную седую бороду!). — Садака сообщает, что с большого острова вместе с Сибукавой прислали не более двух тысяч самураев. Возможно, надеется на новые войска сёгуна?

— Пролив там совсем небольшой, — кивнул Арита. — Но на коне его не перепрыгнешь, вплавь не одолеешь. Для большого войска нужно либо много кораблей, либо много ходок. А море зимой неспокойное. И в узком проливе непогода опаснее, чем в открытом море. Может, и правда, ждут?

Слова про корабли, моря и погоду вдруг оживили Ри Чинъёна. Он повернул голову и с удивлением смотрел на ниппонца. Но молчал.

— Господа полковники, я предлагаю наказать Сёни за его неразумную политику!

Наполеон расстелил на полу карту Тиндэя.

— Практически вся провинция Тикудзен осталась без защиты. Все вассалы призваны, самураи и асигару прожигают день за днем на севере, у берега моря. Здесь и здесь владения князя Акизуки. Тут мы уже довольно много пограбили, замок один захватили. А вот тут — к востоку — правит даймё Нюдо Михара. Сук, вы уже разведали пути в эти земли?

— Да, сиятельный! — бодро отрапортовал ротавачана чосонской конницы. — Местные подтвердили, что и князь, и его подданные ушли на север с войсками по велению сюго. До двух замков можно добраться в течение одного конного перехода.

— Мое предложение, — «Ли Чжонму» положил ладонь на карту. — Нанести визит во владения Михара. В оба замка и их окрестности. Пусть знают, что мы не боимся и не отсиживаемся. Хочу узнать ваше мнение об этом.

Какое-то время полковники молчали.

— Сиятельный, — подал голос задумчивый Ли Сунмон. — Разумно ли лишний раз дергать волка за хвост и злить?

— А как ты думаешь, если мы будем сидеть тихо, то они могут не прийти по наши души?

Полковник Стеновиков усмехнулся.

— Твоя правда, мой генерал. Так и так воевать. Но какую пользу мы получим от этого похода? Кроме грабежа.

— Рад, что ты считаешь грабеж недостаточно важным поводом, — прищурился Наполеон.

— Ну, почему… Грабеж — это неплохо. Но сейчас нам важнее живые и здоровые бойцы… нерастраченный порох. Что мы получим за это?

«Все-таки далеко не дурак, — мысленно зажмурился генерал. — Отличный, думающий командир! Может, все-таки он?».

— Во-первых, мы покажем всем, что сюго Сёни не так уж беспокоится о владениях своих подданных. Сидит у собственного замка, а чужие отдает на растерзание. Так многие даймё задумаются — оставаться ли в войске своего господина или бежать спасать родные стены?

— Но ведь так мы только подтолкнем Мицусаду Сёни скорее выступить против нас!

А это уже сторона Хакаты голос подает. Испуганный голос купцов, которые, конечно же, боятся, что к их беззащитному городу придет орда врагов. Хакату слишком часто разграбляли, причем, свои же — у горожан этот страх в крови.

— А почему вы считаете, что это плохо?

Под строгим взглядом генерала «Ли» почти все купцы смолкли, но Ёсихиса (который всё чаще говорил от имени всего горда) не стушевался.

— Но ведь время поможет и вам, и нам усилиться, сиятельный. Наберем новый людей, сделаем новое оружие.

— Верно. Но враг тоже станет сильнее. К нему могут прийти войскаОтомо и Оучи. А возможно и сёгун пришлет войска через пролив. Если честно, я бы предпочел воевать с Мицусадой сейчас, а не через месяц.

Молчат.

— Тогда перейдем к деталям. У Михары здесь нет крупных сил, нам почти не придется драться. Так что поход я предлагаю сделать учебным. И это станет еще одной пользой для нас, — Наполеон подмигнул Ли Сунмону. — В нем будет участвовать конный полк Ариты — этим разноклановым самураям нужно учиться воевать организованно. Полку придадим буквально одну батарею — три пушки. У нас уже готовы орудийные ящики на конной тяге, так что канониры поучатся, наконец, быстрому маршу и стрельбе в полевых условиях. Это важный навык. Посмотрим, что нужно доработать, что исправить. Ну, и к этому отряду я бы добавил одну-две роты Стеновиков — для защиты пушек. Думаю, вполне хватит. Такой отряд будет стремительным и сокрушительным.

Совет одобрил состав отряда, Гото Ариту назначили общим командиром. Но Наполеон поднял руку: это еще не всё.

— Не будем скрывать, что поход у нас получается грабительский, но я даю тебе Арита строгий приказ: не грабить простых людей. Замок? Разнеси по бревнышку! Усадьба самурая — можешь вынести всё и сжечь. Но крестьянские деревни, ремесленные слободки при замках — не трогать! Даже мешок зерна на прокорм не брать.

Арита уставился на генерала слегка обескураженным взглядом.

— Можно, конечно, мой генерал… Но к чему такие сложности?

— Я объясню. И требую прислушаться всех. Мы несем острову новую власть. Истинную и законную. Однако, простой люд привык, что законная власть та, что существует сейчас. Простому народу не до сложностей о Южном и Северном дворах. Как сделать, чтобы народ больше уважал и чтил нас, а не сторонников Асикага и недоразвитого императора Сёко?

В глазах Ариты мелькнуло понимание.

— Верно! Если они увидят, что Армия Южного двора добра к ним, то эту власть они будут считать лучшей и правильной. Пусть немного, но это поможет нам укрепиться на Тиндэе.

Обсудили план похода и постановили, что Арита выдвинется на третий день. После чего Наполеон распустил совет, повелев остаться лишь своему адъютанту.

— Тебе, О, я поручаю еще одно важное дело.

«Старый Ли Чжонму» взглядом усадил Гванука поблизости. Мальчишка сегодня был каким-то особо рассеянным. Он и весь совет прослушал вполуха, и сейчас думает о чем-то своем.

«Ох, не для него эта работа, — закатил глаза Наполеон. — Парнишка и говорить убедительно не умеет. Слишком мягкий. Слишком… Но задание требует высокого доверия и такой же секретности. И кто тут, если не он?».

— Как ты, надеюсь, понял, — начал он, привлекая внимание адъютанта. — Поход Ариты подтолкнет Мицусаду к скорым действиям. Не дожидаясь, возможных подкреплений. Но нам нужно подстраховаться. Завтра утром ты возьмешь десяток охраны из полка Сука и отправишься к Садаке. Я хочу поручить ему непростое дело: обмануть клан Оучи. Ты получишь конверт с подробными инструкциями (вот где идеально пригодились тайные знаки и тайная речь!). Но я хочу, чтобы ты сейчас всё внимательно выслушал, понял — важно не просто пересказать Садаке, а убедить его. Я хочу, чтобы этот князь притворился, что плен Хисасе сломил его. Мол, он понял, что ошибался и хочет вернуться обратно на службу к Оучи. Пусть напишет ему «тайны», которые якобы он от нас вызнал… тут список. И про самурайский полк, и про укрепленные стены замка. Но главное — что у нас есть уже двадцать жутких пушек!

— Зачем им всё это рассказывать? — мальчишка все-таки вернулся к реальности.

— Чтобы Оучи поверили Садаке. И чтобы немного испугались нас. А затем князь Рюдодзи должен будет передать следующее: что бой с Южной Армией будет кровавым, потери будут огромными. И что войску Оучи лучше… «подзадержаться». Не лезть в главную сечу. Пусть Сёни и южане уничтожают друг друга. Если выиграет Сёни — то удастся сохранить войска. А если выиграют южане — прийти и добить их, сильно ослабленных.

Наполеону нравился этот план. Он, конечно, строился целиком на верности Садаки (на которую надежд было маловато, в этой стране вообще с верностью всё крайне сложно)… Но если сработает — то Оучи должны клюнуть. Они уже испытали на себе силу оружия Армии Южного двора и боятся ее. А если клюнут — то грядущая битва станет гораздо менее тяжелой. В общем, всё зависит от убедительности адъютанта. Который…

— О! Да ты вообще слушаешь меня⁈

— Конечно, сиятельный, — кивнул Гванук. — Я понял приказ, и я выучу в пути свиток назубок… Я постараюсь быть очень убедительным.

Парень с поклоном принял свиток. Как-то странно на него посмотрел. А потом просто огорошил «старика».

— Мой генерал! Скажи: а на тайном языке пишут стихи?

Что⁈

— Пишут, О, — после паузы растерянно ответил Наполеон. — На этом языке пишут самые лучшие в мире стихи.

Парень невероятно оживился.

— А нельзя ли… Можешь ли ты прочитать мне какое-нибудь?

Ничего себе просьба! Наполеон задумался. Конечно, и в Бриене, и в Париже приходилось учить. И немало. Но стихи как-то его особо не интересовали. А в последнее время стало совсем не до них. Хотя…

— Ну, вот, послушай:

Это был великий Вольтер. Там что-то еще дальше, но Наполеон не помнил. А эти строчки запали в душу. Он смотрел, как его чосонский адъютант старательно вслушивается в чудесные звуки французской речи. Как-то оценивающе даже.

Лучше бы с таким же тщанием приказы слушал!

— Доволен?

— Да, сиятельный! — Гванук улыбнулся и поклонился самым почтительнейшим образом.

— А приказ мой ясен?

— Да, мой генерал! — здесь адъютант вскочил и вытянулся по стойке, как и учил его генерал. — Всё исполню!

— Тогда ступай.

Глава 4

— Оооо!

Гванук слышал вопль Ли Чжонму издалека. Бросив все дела, он несся по коридорам замка. Что-то случилось. И в глубине души адъютант догадывался что (уж больно с тревожными лицами прошли в покои генерала посланцы из Хакаты). Догадывался, но гнал от себя эти тревожные мысли. Искал другую причину.

«Может, меня решил отчитать за поездку? — думал он на бегу. — Садака, конечно, пообещал всё сделать — но он был очень напуган. И даже не мог это скрыть».

Ну, не было больше причин вот так кричать! Поход Ариты завершился крайне удачно! Да и как могло быть иначе, когда против тысячи воинов и трех пушек ни разу не выступило больше сотни человек. Общие потери составили не больше десятка, пороху пожгли мало (второй замок вообще без боя сдался, узнав о судьбе первого). Единственное, по срокам не уложились. Ну, не учли, что добычу на себе волочь тяжеловато…

И корабли под пушки подготовили вовремя. Всё шло строго по гра-фи-ку…

— Немедленно! — без предисловий выкрикнул старик, едва маленький, но любопытный нос Гванука сунулся в дверной проем. — Конного гонца в Хакату: стрельбы отменяются! Бамбуковый полк, всю артиллерию, вообще всех военных — в полной выкладке доставить к Дадзайфу! Срочно!

— Началось? — округлил глаза адъютант.

— Ты еще здесь? — сузил глаза генерал Ли, но смягчился. — Да, началось. Сёни выступил, торговец приплыл в Хакату и рассказал. Мы теряем время!

И Гванук помчался. Всадники Сука рванули в Хакату, чуть позже еще несколько вестников (но уже из полка Ариты) помчались к союзникам. Время играло последним на руку: его не оставалось вовсе, так что можно легко «не успеть» прийти на помощь. К вечеру все силы Армии Южного двора собрались возле замка. Обоз также был подготовлен. Его сделали минимальным, но с двумя десятками пушек без обоза никак нельзя. Горожане так быстро собраться не успевали и обещали выступить утром.

Старый генерал их ждать не стал и приказал выступать прямо почти на закате.

— Скорее! Скорее! — понукал он полковников. — При большом желании Сёни смогут сюда добраться дней за пять! И два дня из них уже прошли! Мы должны встретить их там, где нам удобно!

— Но почему бы не принять бой в замке? — Арита знал о плане, но понимал, что отбиваться за стеной всегда легче, чем драться в поле.

— Их так много, что они способны просто блокировать и город, и замок, — пояснил Ли Чжонму. — Если бы они упрямо лезли на стены и умирали под ними — я был бы только за… Но, думаю, опыт Оучи их чему-то да научил. Увы, Арита, одни и те же уловки по нескольку раз не работают. Я бы, имея столь огромные войска, просто отрезал замок от всего мира и уморил бы нас с голоду… Пока мы сами не выйдем из-за стен и не поляжем… К тому же, нам необходимо не просто отбиться от Сёни, а именно разбить. Разбить! Чтобы тут все, наконец, поняли, что против нас воевать — это еще хуже, чем воевать против императора Сёко и его сёгуна. Понимаешь?

Гото Арита подумал и кивнул. А вот Гвануку казалось, что за стеной всё равно надежнее…

Оказалось, что четыре тысячи — это очень много людей. Страшно много для того, чтобы организоваться в колонну, двигаться в едином ритме. Отряды мешали друг другу, долго не могли найти свое место, кто-то постоянно затормаживал общее движение. Так что до ночи прошли совсем немного — стены Дадзайфу позади всё еще отлично видно. Но Ли Чжонму, тем не менее, был доволен.

— Ничего-ничего. Зато притерлись, поняли, как надо двигаться. Завтра с утра — сразу в путь! А ночевали бы в замке, потеряли бы на это больше половины дня.

И он оказался прав. Армия Южного двора с рассветом быстро свернула лагерь и уже гораздо увереннее отправилась в горы. Там, конечно, двигаться было очень сложно. Особенно пушечным упряжкам и прочим повозкам. На горы убили весь второй день и только на третий выбрались в долину Онги. Онга — довольно крупная река, что несла свои воды с юга на север — в самое сердце владений Сёни.

— Большим войском они могут прийти к нам только по этой долине, — генерал водил пальцем по карте, которую жестоко трепал свежий горный ветер. — Либо вдоль побережья, но крайне маловероятно, что они выберут тот путь. По этой долине и идти легче, и кормиться в пути проще. Теперь осталось подобрать хорошее место.

И уже ближе к полудню, рыская на лошадях из стороны в сторону, штаб такое место нашел. Это был широкий пологий склон, спускающийся к северо-востоку — в сторону Онги. Здесь было где развернуться не только пехоте, но и коннице. Слева склон ограничивал приток Онги — маленькая, но бурная речушка с высокими берегами. Гванук уже понимал, что прикрытый фланг — это большое подспорье в бою. Справа вот ничего такого не было. Позади склона находилось лесистое плато, а впереди, внизу — бесконечные поля, да небольшое озерцо, к которому прилепилась деревня.

— Вот деревня — это плохо, — жевал нижнюю губу генерал. Но времени у Армии Южного двора было мало — враг мог появиться в любую минуту.

Вся кавалерия сразу была направлена в долину — сдерживать врага на тот случай, если тот появится раньше времени. Опять же, со строгим наказом: простых людей не грабить и не притеснять. Даже предлагать им уйти в безопасные места, ибо скоро тут будет… кроваво.

А пехота почти сразу сгрузила боевое и походное снаряжение и взялась за мотыги и лопаты, которых прихватили в изрядном количестве. Часть отошла наверх, к зарослям, и обустраивала лагерь, но большинство начали возводить насыпи. Ли Чжонму лично обошел выбранное место и буквально на земле чертил, как должно выглядеть укрепление.

Хитрый старик не стал отсиживаться в готовом замке, а «взял» замок с собой. Воины вгрызлись в склон, в котором земли было меньше, чем камня, и начали воплощать начерченные линии. Гванук с удивлением смотрел на вырисовывающиеся валы. Почему-то это оказалась не одна сплошная стенка, как он сам бы сделал. Это были отдельные сооружения — маленькие крепостицы. Но опять же, странные! Не квадратные, не округлые, они вообще состояли всего из двух стенок, сходившихся под широким углом. И угол этот был направлен на предполагаемого врага — во всех пяти крепостицах.

Не выдержав, Гванук даже решился потревожить своего командира.

— Почему так странно, мой генерал? Почему углами? Почему отдельно, а не общим укреплением?

— Потому что пушки, мой мальчик, — Ли Чжонму был очень напряжен, но сейчас в его голосе вдруг проснулись теплые нотки, которых О не слышал уже довольно давно. — Будь у нас одна сплошная стена, то враг мог укрыться прямо под ней. Там он оказался бы недосягаем для нашего оружия. Это называется слепая зона. И даже если делать фор-ты прямоугольными — всё равно какие-то участки не будут простреливаться.

Он на пальцах изобразил, как квадратные в плане стены мешают стрельбе.

— А вот такие укрепления — реданы — не дадут врагу укрыться. С одного редана можно легко стрелять вдоль стены соседнего. Врагу негде укрыться. Для этого и промежутки нужны. Также они необходимы для движения наших войск.

Ниппонцы — крайне трудолюбивый народ. Трудолюбивее чосонцев — это Гванук был вынужден признать. До вечера ре-да-ны полностью достроили. Благодаря уклону, внутри валы были чуть выше пояса, а снаружи — больше человеческого роста. Даже такого роста, как у Звезды или Ариты. Между каждым оставалось пространство менее чем в сто шагов. Когда под вечер на место добралось ополчение Хакаты — для них работы уже не было. Генерал Ли только показал перед сном криворукому Мите Хаате предполагаемые позиции его отряда: как раз между центральным укреплением и обрывистым берегом горной речки. Удобное место, его трудно обойти.

— Оставь часть войска на ночь здесь — на всякий случай, — приказал генерал Ли городскому полковнику.

Мита Хаата привел с собой около двух тысяч человек: немного стрелков, но, в основном, копейщиков, частично со щитами, как у Стеновиков. Теперь общее войско составляло примерно пять с половиной тысяч. Такое число Гвануку внушало гораздо большее уважение. Еще лучше стало на следующий день — Южную армию нашли всадники Садаки! Вскоре подошел и сам князь с отрядом кланов Рюдодзю и Мацуура. Совсем немного — не более тысячи — причем, половина на конях.

— Со мной те, кого удалось собрать быстро, — отчитался мрачный, как дождевая туча, Садака. — Мацуура собирают еще силы, но вряд ли они доберутся скоро. А битва, как я понимаю, будет в ближайшее время. Про прочих князей и говорить не буду. Ты очень быстро сбежал на войну, генерал Ли, у нас так не делается.

Ли Чжонму лишь пожал плечами. Он вообще почему-то не очень обрадовался приходу союзников. Хотя, почти тысяча опытных в боях самураев, много конных…

Ожидание врага затягивалось. День казался нестерпимо длинным. Ре-да-ны уже чуть ли не вылизали, делая валы идеально ровными — ниппонцы такое любили. Но всё равно занять такое огромное скопление людей было почти нечем. От безделья и у Гванука, и у многих других стали заводиться неприятные мысли: а вдруг враг пошел другим путем? И они ждут его тут совершенно зря.

Однако, на третий день разведчики Сука доложили: идут! Огромная многознаменная толпа вооруженных ниппонцев медленно катится по долине реки Онги, правда, по противоположному, восточному берегу.

— Странно, — почесал заросший подбородок Звезда. — Зачем они идут там? Мы же на западе находимся.

— Ничего странного, — холодно улыбнулся старый генерал. — Они специально отгородились рекой, чтобы не случилось внезапных нападений. Да и переправляться через нее легче в верховьях, а не в низине. Весьма разумный план действий… Только вот нам он не подходит. Сук, что можешь сказать о численности войска, его составе?

— Почти ничего, мой генерал! Слишком спешили к тебе с вестями. Их крайне много — вот это точно могу сказать. Мои местные разведчики видели камоны Сибукава, Сёни, Отомо…

— А Оучи?

— Я специально уточнял: никто не видел. Вроде бы, были знамена служащего им дома Суги. Но не переживай, сиятельный: я отправил за реку десяток самых ловких парней. Они всё гораздо лучше узнают.

Ловкие парни не только узнали, но и в сумерках притащили троих пленников. Один, правда, был в таком состоянии, что и говорить не мог. А вот двое других могли. И рассказали так подробно, что у Ли Чжонму теперь были полные сведения о враге.

Во главе войска шел 19-летний Ёситоши Сибукава, формальный глава всего острова Тиндэй. С ним из центра прибыли 2000 опытных самураев. Правда, почти все пешие. Трудно лошадей везти по морю, особенно, зимой. Мицусада Сёни собрал 9000 воинов, совсем мало (как отметил пленник) ибо часть его провинции и так занята чосонскими бандитами.

— Господин Мицусада сильно раздосадовался на то, что Сибукава отобрал у него общее командование, — без умолку болтал пленник, с ужасом глядя на раскаленные лезвия ножей в жаровне. — Потому он сам отказался от руководства своими войсками и передал его сыну. Самому младшему — Нориёри. Но всё равно поехал с войском, дает сыну советы, но незаметно, чтобы не уронить честь. Правда, все об этом знают…

Кроме Сёни и их слуг к армии присоединились 6000 воинов Отомо, клана, который очень разозлило то, что чосонцы прогнали их из Хакаты. А вот Оучи и вправду «не успели» соединиться, хотя, их владения располагались ближе. Ли Чжонму не удержался и хмыкнул.

— Уж не знаю, чему тут ухмыляться, генерал, — пробурчал городской командующий Мита Хаата. — Семнадцать тысяч (если я еще не разучился считать) против шести с лишним.

— Много есть поводов, полковник Хакаты! — резко осадил его Ли Чжонму. — Их всего семнадцать тысяч, а могло быть больше двадцати. Войском командует мальчишка, да еще и чужак на Тиндэе, а мог опытный даймё. У врагов явный разлад. И главное: мы о них знаем почти всё, а они о нас — почти ничего. Редко когда выходишь на битву с таким удачным раскладом. Для полного счастья только одного не хватает.

— Это чего же? — криворукий командир был полон скепсиса.

— Заставить их драться на выгодных для нас позициях. Позовите Садаку!

Командир сводного отряда Рюдодзи и Мацуура спустился от лагеря, расположенного среди зарослей. Генерал Ли почему-то очень не хотел, чтобы союзники участвовали в предстоящем сражении и отправил их охранять лагерь. Вернее, «охранять». Гото Арита даже возмутился по этому поводу, намекая, что у Армии Южного двора каждый боец на счету.

«Я не вижу в них духа для войны со своими прежними господами, — хмуро бросил старик. — Стоя вдалеке, они, в худшем случае, просто убегут. А будут рядом, в строю — оголят фланги… Или вообще, ударят по нам. Куда им деваться?».

«Их господин находится в плену! — спорил долговязый самурай. — Это такой удар по их чести! Они наверняка хотят искупить и покарать тех, кто отнял свободу у их господина!»

«Не знаю, — покачал головой полковник-пират из Хакаты, услышавший эти слова. — Хисасе-то в плену у Сёни. То есть, у своего господина. Разве тот не в праве распоряжаться теми, кто ему служит? Может, наоборот, все эти Мацуура захотят перед сюго выслужиться? Чтобы простил их хозяина».

Ниппонцы смерили друг друга тяжелыми взглядами, а Ли Чжонму только укрепился в желании поставить Мацуура подальше. Но теперь его планы поменялись.

— Садака, там, за рекой — войско Сибукавы и Сёни, пленивших твоего господина. Мне нужно, чтобы ты выманил их на нашу сторону. Просто угрожай, изображай атаку, но держись на расстоянии. Главное, чтобы они все увязались за тобой и вышли в район вон того озера внизу. А там они уже мимо нас не пройдут. Повторяю: в бой не лезть. Вот тут, слева от укреплений мы откроем для твоих людей коридор, и вы спокойно дойдете до лагеря. А мы уже прикроем вас.

Садака лишь молча поклонился и направился к своим людям.

— А теперь ты им уже доверяешь, мой генерал? — Звезда, слышавший давешнюю перепалку с Аритой, покачал головой.

— А это неважно, — ответил Ли Чжонму. — Я не хочу посылать ни один из своих полков. Они устанут на долгом марше. Могут просто не успеть занять свои позиции. А союзники принесут пользу в любом случае. Если заманят врага к озеру — значит, им можно доверять. Ну, а если перейдут на сторону Сибукавы и Сёни — то всё равно приведут их сюда. Разве плохо?

— Так они же перейдут на их сторону!

Старый генерал только пожал плечами.

— Было семнадцать тысяч — станет восемнадцать. Велика ли разница?

— Но Садака столько всего о нас знает⁈ — тут уже и Гванук не удержался.

— Придется рискнуть.

Наблюдатели из роты Сука регулярно докладывали генералу о происходящем. Мацуура и Рюдодзю действовали безыскусно и в лоб: вышли к самой реке и начали обстреливать растянувшиеся силы северян. Командиры на местах пытались отстреливаться, движение армады смешалось, пока руководство армией выясняло, что случилось и как на это реагировать. Понеслись гонцы с приказами — и тысячи конных самураев кинулись в воду. Благо, Онга здесь была не шире полусотни шагов. И все-таки кони с седоками передвигались тяжко и медленно, да еще и под стрелами Мацуура. Как ни хотелось последним атаковать врага на выходе из воды, но Садака помнил приказ генерала Ли и дал приказ отходить. Конница Сёни собралась в кулак, а потом довольно быстро догнала уходящих южан… да наткнулась на ряды копий асигару. Откатилась назад, поджидая свою пехоту, а Садака снова дал приказ отходить.

Неведомый (пока) командир коалиционной армии понял, что его силы разделяют и дал приказ (или подсказал формальному командиру), что надо переправляться всеми силами. Это дало отряду Мацуура-Рюдодзи еще немного времени, и в конце концов, Садака все-таки вывел полчища северян к озерцу, выше которого уже стояла изготовившаяся к бою Армия Южного двора.

Глава 5

Всё время, пока Садака носился по долине Онги, Ли Чжонму расставлял свои полки. Собачий полк споро выкатывал свои пушки на площадки внутри реданов, расставляли ящики с ядрами, картечью, пороховыми зарядами. Правда, большая часть пороха оставалась наверху, в лагере — так приказал Ли Чжонму в целях безопасности. Перед реданами широкой тонкой линией выстраивался Дубовый полк. Наконец-то, Дуболомы расчехлили свое оружие… Гванук с высоты вала одного из реданов разглядел его и выпучил глаза.

Это и впрямь было похоже на дубины! Только какие-то странные: сделанные из железа и дерева, странного вида и очень длинные. Дуболомы за месяцы сидения на Ноконошиме вообще радикально изменились. Ежедневные тренировки (старый генерал называл это красивым словом муш-тра) делали их какими-то одинаковыми, похожими друг на друга, ровно, братья. Дуболомы ходили ровными шагами, плечом к плечу, лица всегда спокойные, чуть ли не мертвые. Совсем непохожи они стали на прежних крестьян. Но и на других воинов, вроде Головорезов Звезды, тоже не походили.

Внешне Дубовый полк тоже заметно изменился. Практически все они были одеты в специально пошитую одинаковую одежду с необычными карманами. Штаны воинов вышли на редкость длинными и узкими, верхнюю часть прикрывал кожаный нагрудник с усиленными плечами, а головы защищали одинаковые каски-полусферы с козырьком и небольшими нащечниками. У некоторых они были железные, но у большей части — из меди. Дуболомы были также увешаны перевязями с различными небольшими сумками и иными непонятными предметами, а на поясах у них висело по два кинжала: большой широкий тесак и узкий, похожий на кол.

Шесть рот Дубового полка вытянулись тоненьким строем, закрывая все реданы.

Слева, между центральным укреплением и берегом горной речушки, генерал Ли приказал построиться ополчению Хакаты. Позади, на всякий случай, разместил три роты Головорезов. Четвертая их рота расположилась среди канониров, для поддержки и охраны. По другую сторону от реданов выстроились почти намертво сросшиеся полки Бамбука и Стены (их даже уже в армии назвали одним полком Бамбуковой Стены). Впереди — лучники Ыльхвы, за ними — плотный строй копейщиков Ли Сунмона. Здесь, на правом фланге места были открытые, так что позади пехоты Ли Чжонму велел выстроить конный полк Ариты.

— Позади? — нахмурился полковник-самурай. — Это же конница. Мы должны начинать бой.

— Значит, так. Говорю не только Арите, но и всем. Этот бой мы ведем от обороны. Потому что мы стоим наверху, на подготовленной позиции — и это наше главное преимущество перед врагом. Наши стрелы и ядра будут лететь дальше, враг, добираясь до нас, устанет. Запомните все: мы не наступаем и не покидаем это место! — последнюю фразу генерал произнес, разделяя каждое слово. — Ясно? Допустимы только короткая встречная атака или короткое преследование бегущих. И не дай вам боги увлечься таким преследованием. Молитесь, чтобы погибнуть в бою.

— А, если враг окажется сильнее нас в стрельбе — и после перестреляет? — не унимался Гото Арита.

— Если такое случится — я увижу это и передам новый приказ… Но этого не случится.

Враг же приближался. В районе озера войско Сёни-Сибукавы видели уже все, да и северяне разглядели выстроившуюся и готовую к схватке Армию Южного двора. Туча разноцветной, пестрой конницы высыпала вперед, прикрывая отставшую пехоту — воинство Сёни-Сибукавы спешно собиралось в кучу… да так у озера и осталось. Бурлило, кипело, перестраивалось — и успокоилось.

А наверху, покоя поубавилось. Все видели, как долина буквально расцветал сотнями знамен. Видели, как много врагов пришло по их души. И ожидание стало слишком нервным. Полковники слали гонцов одного за другим, сами прибегали со своих позиций: что делать, как быть?

— Стоим на месте и ждем, — неизменно отвечал Ли Чжонму, скрестив руки на груди.

Так два войска и простояли друг напротив друга, пока на долину не спустились сумерки, а после –тьма.

— Молодец… — протянул старый генерал.

— Кто молодец? — растерялся Гванук.

— Не знаю, — опять в никуда сухо сбросил реплику Ли Чжонму, но потом все-таки повернулся к адъютанту. — Я не знаю, кто там отдает приказы: мальчишка Сибукава, либо опытный Сёни. Но кто бы это не делал, он поступил очень мудро. Расположились у озера, заняли деревеньку, отдыхают, а нас почти полдня заставили стоять в строю и нервничать. Им хорошо, они ничего не теряют. А мы — либо сами выгодные позиции покинем, либо от волнения покоя лишимся. Особенно, глядя на то, сколько их тут собралось. А впереди ведь еще ночь. Каждый воин (да и я сам) будем думать: а не пошел ли враг в тихое наступление? Не начал ли нас окружать?

Арита, недовольно нахмурив брови, выдал неопределенно, в воздух, что-то вроде того, что благородные воины всегда дают противнику приготовиться к битве — иначе какая честь в победе? Но не пытался убедить в этом генерала. И правильно сделал — ибо Ли Чжонму, как в воду глядел.

На ночь он распорядился часть воинов отправить в лагерь — за водой, за ужином. Часть оставил прямо на позициях, а большинству же велел укладываться на ночлег сразу позади строя. Реданы с пушками были окружены биваками со всех сторон. А людей Садаки, которые бездельничали всю вторую половину дня — наоборот послал побродить по окрестностям, густо заросшим чахлым лесочком. И отряды Мацуура за ночь обнаружили с десяток небольших отрядов врага.

Как попало вооруженные, эти воины, тем не менее, дрались отчаянно — даже в плен никого взять не удалось. А под утро пара сотен северян умудрилась подобраться к самим реданам на открытой местности. Даже стража их вовремя не заметила, но укрепления спасло то, что южане спали повсюду. Правда, самих южан не спасло. Чужаки рубили направо и налево, пока шум не привлек общее внимание. Но даже окруженные, враги рвались к валам, последних добили уже на самой батарее.

— О пушках они явно наслышаны, — кивнул старый генерал, слушая отчет о потерях.

Налетчики умудрились порубить больше, чем потеряли. В основном, погибли хакатские ополченцы и Дуболомы. По счастью, все канониры уцелели, равно, как и их сложное и дорогое (а перед боем — просто бесценное) хозяйство. Но и северян покрошили в изобилии. Гото Арита смотрел на трупы в одинаковых темных одеждах со смесью ненависти и презрения, но пояснять свое отношение отказался.

С рассветом нападения прекратились, старый генерал отдал приказ завтракать и возвращаться в строй. Внизу, у озерца, тоже началось непонятное движение.

— Дозорные говорят, что северяне вздевают доспехи и выходят из лагеря, — доложил Сук. — Лагерь не сворачивают.

— Ну, правильно, — генерал улыбался довольный, как медведь на пасеке. Гванук как будто смотрел не на полководца перед боем, а на победителя. — Правильно: они планируют нас быстренько разбить и до вечера вернуться к своим кострам и котлам. Наверняка еще и в лагере оставляют уйму народа… Я прям вижу, как вчерашний мудрый князь предлагает ждать дальше, чтобы вынудит нас уйти с удобной позиции. Но некто молодой и горячий кричит, что стыдно бояться такого маленького войска! А еще молодой и горячий боится наказания от сегуна за малодушие и бездействие.

Старый генерал обернулся к полковникам и радостно объявил:

— Готовимся к бою!

Армия Южного двора подготовилась намного быстрее врагов. Те выстраивались так долго, что погода в долине изменилась, набежали тучи и пролили дождь. Гванук с удивлением заметил, что многие южане его сильно напугались, особенно, в центре. Чахун лично бегал к каждому знаку Собаки на пушках и молил своего духа-покровителя о защите от воды. Похоже, молитвы полковника огнестрельщиков были услышаны: тучи не ушли, но «высохли».

— Идеальная погода! — полной грудью вдохнул воздух Ли Чжонму. — Даже ветер дует в спину, с горы.

Гванук находился подле своего командующего на центральном редане. Грандиозность предстоящего сражения вкупе со страшной угрозой, будоражили его кровь. Юный адъютант пытался смотреть во все стороны, стараясь не пропустить ничего… но, конечно, пропустил самое главное. В какой-то момент он заметил, что полчища северян уже вовсю надвигаются на позиции Армии Южного двора.

Огромные, просто бессчетные толпы! Пехота бежала трусцой, конница неспешно шла, стараясь не вырываться вперед. Сотни знамен бодро хлопали на ветру, правда, знаков-камонов на них не разобрать: встречный ветер разворачивал маленькие стяги вдоль линии движения.

«Бегите-бегите! — зло ухмылялся Гванук, пытаясь напитать себя такой же уверенностью, как и у его господина. — Уставайте хорошенько перед тем, как сойдетесь с нашими полками!».

Огромный отряд спешенных самураев двигался прямо по центру. Выкрашенные лаком доспехи сливались в единую кипящую черно-красную массу с редкими вкраплениями иных цветов.

— Уверенно идут… — процедил Ли Чжонму. — Ни строя, ни порядка. О, ты еще не потратил свои серебряные слитки? Я готов поставить вдвое больше против них, что это идут те самые Сибукава с большого острова. Смелые и не знающие, что идут прямо на пушки.

— Сиятельный, ты, наверное, считаешь, что это козни опытного предводителя Мицусады Сёни, обиженного на то, что его лишили верховной власти?

— Уверен. Сёни о нашем оружии знает побольше и будет избегать лезть прямо в лоб. Особенно под картечь. Посмотри: и слева, и справа отряды заметно отстают от этих… черно-багровых.

Северяне приближались медленно и неотвратимо. Их было уже не только видно, но и слышно. Тихо-тихо рокотали барабаны в тылу, что-то дружно ревели бойцы то одного, то другого отряда.

— Жаль, что у нас нет своих боевых кличей, — вздохнул Гванук.

Старый генерал резко повернулся к нему, но очередная гневная отповедь застряла у него во рту. Ли Чжонму задумался.

Южная армия ждала врага в полной тишине, и непонятно было: полны ли бойцы решимости или пребывают в унынии или даже страхе.

— Знаешь, О, ты прав. Мы после этим займемся. Но сегодня наши боевые кличи будет издавать наше оружие.

«Пушки нас спасут, — шептал про себя Гванук. — Я помню, что творит осиный рой осколков и железных шариков в рядах врагов».

Ему хотелось молиться на пушки, как недавно это делал полковник Чахун, потому что не было иной защиты от идущей снизу многотысячной орды. Канониры уже давно зарядили орудия, все расчеты были готовы к удару…

Только вот вражеская орда внезапно стала замедляться.

— Что? Почему они не идут дальше?

— Ну, давай-ка, О, подумай сам. Сколько до первых рядов?

— Шагов двести… Луки?

— Конечно! Я бы тоже встал на предельной дистанции и принялся нас расстреливать, если бы у меня лучников было больше, чем всех воинов в Южной армии.

— И что же нам делать? — вот теперь Гванук искренне запаниковал.

— А теперь нам предстоит познакомить их со всеми возможностями наших пушек. Чахун! По центральной группе — залп!

— Будет исполнено! — радостно завопил полковник Собачников, размахивая руками.

Над центральным реданом взметнулись сигнальные флажки, и через несколько вдохов все укрепления заволокло дымом, а юный адъютант практически оглох от грохота. Он уже знал: ядро летит гораздо дальше картечи. И точнее. Но одно ядро при точном попадании может убить и покалечить до трех-четырех врагов. При удачном рикошете можно вывести из строя до десятка человек. Но это при удачном. Плохой выстрел — это ноль убитых врагов. Немного может сделать одна пушка против многотысячного войска.

Но двадцать пушек?

Самураи Сибукавы уже начали обстрел из луков, когда позиции южан частично скрылись в дыму, а затем почти невидимые ядра начали разрывать на части воинов в самых непробиваемых доспехах. Они думали, что находятся практически вне досягаемости вражеского оружия, но оно косило воинов, как в первых рядах, так и в глубоком тылу! И от него не было защиты. Большая часть черно-багровых самураев смешалась и, как минимум, прекратила стрельбу.

— Заряжай! — надрывался Ли Чжонму на центральном редане.

Несмотря на густой дым, он тщательно следил, куда падали ядра, и сам уточнял наводку ближайших четырех пушек. На остальных реданах канонирам приходилось корректировать наводку самим. Командиры расчетов, один за другим, звонко выкрикивали команду «Готово!».

— Залп!

Вторая партия ядер внесла еще больший разлад в центральный отряд. Разумеется, два десятка пушек не могли остановить пару тысяч воинов. Если бы (как говаривал раньше старый генерал) нашелся находчивый командир, понявший, что стоять под обстрелом губительно. Если бы быстро придумал идти в стремительную атаку. Если бы его все сразу послушались. То всё могло закончиться печально для южан. Но в реальности самураи получили приказ идти на дистанцию выстрела и обстреливать глупого врага. Так приказал высший начальник, и как можно ослушаться его приказа?

А потому по черно-багровым прилетел и третий залп, и четвертый — после чего потери стали столь пугающими, что самураи невольно подались назад.

— Заряжай! — надсаживался Ли Чжонму, демоном войны носившийся по редану. — Выше стволы! Бейте дальше! Пусть они поймут, что от нас нигде нет спасения!

Какой старик⁈ В этом беснующемся генерале совсем не было видно признаков старости, разве кроме седины в волосах.

Пушки били навесом, а отход самураев Сибукавы всё больше превращался в бегство. Остальные отряды, которые тоже вышли на дистанцию обстрела, обнаружили, что центра их строя просто нет — и поневоле также начали отступление. Вся гигантская армия в растерянности ползла обратно к озеру!

— Это что… победа? — недоуменно спросил Гванук.

— Хотелось бы… — генерал, вдруг снова ставший изможденным стариком, со стоном опустился на лафет горячей пушки. — Но сильно сомневаюсь. Это, в лучшем случае, передышка. Чинъён! Поливай стволы и пошли людей за новыми зарядами.

Реданы вовсю готовились к второй атаке… и она началась гораздо раньше, чем хотелось бы южанам.

«Видимо, нашелся все-таки нужный командир» — со вздохом подумал Гванук.

Нашелся и пристыдил струсивших самураев! Заставил их развернуться, чтобы искупить свой позор. Этот командир следил за битвой: ведь стоя на склоне, ничего не утаить. Неведомый командир видел дымные всполохи, понимал, откуда бьют пушки. И еще он наверняка видел, что прикрывает их совсем узкая цепочка южан. Справа и слева стоят довольно крупные отряды, а вот по центру…

Какую глупость совершил чосонский бандит-генерал! — так наверняка думал ниппонский командир. И, если честно, Гванук был с ним немного согласен. Ведь, ладно бы, доверить защиту пушек Головорезам… Но там стояли Дуболомы! Вчерашние хакатские горожане и позавчерашние чосонские крестьяне! Которых бедняга Хван мучил странными приемами, а потом облачил в не менее странное снаряжение.

А черно-багровые самураи, усиленные новыми отрядами, уже вовсю мчались на Дубовый полк. Прямо со всей скорости! Пушки успели выстрелить по ним пару раз, и довольно метко, но теперь северян это не остановило. Они, не задерживаясь, миновали рубеж для стрельбы. Кто-то на ходу выпустил стрелу-другую, но это было несерьезно. Лакированная лава доспешных воинов неслась вперед (может, совсем чуть-чуть сбавив скорость — все-таки в горку приходилось бежать) — и вот уже Хван Сан и его ротавачаны начали что-то кричать обеспокоенно, пытаясь противопоставить Дубовый полк самурайской элите.

Конечно, страшно! Гванук сам видел, как несколько Дуболомов покинули строй и в ужасе принялись карабкаться на валы реданов — где хоть какая-то защита. Но большая часть замуштрованных подопечных Хвана с пугающей одинаковостью выполняли то, что им приказывали: какие-то непонятные движения со своими странными дубинами. Первая шеренга вообще зачем-то стала на колено.

Враги находятся уже в какой-то сотне шагов от них!

И тут как грохнуло!

Глава 6

Гванук замер в растерянности.

— Что⁈ Как…

Грохнули не пушки. Вернее, пушки тоже грохотали, но полковник Чахун по команде генерала приказал перенести огонь на дальние отряды северян на левом и правом флангах. Орудия сейчас палили реже и вразнобой. А тут невероятный, слитный и протяженный во времени грохот. Который исходил от Дуболомов. Да и клубы дыма, окутавшие строй пехоты, красноречиво говорили сами за себя. Грохот издал Дубовый полк. Но это были и не гранаты… Что еще за секрет вытащил из своей волшебной страны старый генерал?

Гванук смотрел, как первые две шеренги Дуболомов бодро вздели вверх свое оружие и переместились за спины третьей и четвертой. Те же повторили действия первых: часть встала на колено, все они навели свои дубины железной частью на врага и…

Вот теперь адъютант всё внимательно рассмотрел! Крохотные вспышки вырывались из дырок на конце дубин, а потом всё вокруг заволакивало дымом.

Конечно, он уже видел похожее раньше.

— Крохотные пушки! — не сдержавшись, завопил Гванук.

Да! Никак иначе! Совсем небольшие, даже простой человек с трудом, но удержит их на весу. Наверняка и мощь их несравнима, но… но больших полевых пушек (которые, правда, генерал называл малыми) было лишь двадцать, а вот крохотных…

— Более восьмисот… — уже тихо выдохнул адъютант.

И то, что сотворили восемьсот крохотных пушечек на поле боя, трудно было описать. Первый залп больше напугал врага, чем нанес ущерб. Кто-то падал, но многие лишь присели на пару вдохов, а затем ринулись в атаку. Только тут же случился второй залп, и вот он просто снес первые ряды самураев. Заряды (видимо, что-то вроде картечин) уверенно пробивали доспехи самураев. Не убивали — Гванук повсюду видел копошение тел — но надежно выводили врагов из боя.

А Дуболомы уже спешно заряжали свои убойные штуки. Гванук, презрев опасность, буквально, перевесился через вал редана, пытаясь рассмотреть, что они делают. Он ведь толком и не видел новое оружие своего господина. «Стреляющие дубины» всё время держали на Ноконошиме, во время похода бойцы Хвана носили их в чехлах. Сейчас юный адъютант рассмотрел и стволы, и странные зажимы, к которым крепились тлеющие шнуры. Дуболомы спешно чистили стволы какими-то тонкими штырями, затем доставали из поясных сумок бумажные кульки, надкусывали верхушки, засыпали содержимое внутрь ствола, туда же пихали бумажки — и снова шуровали штырем. Потом что-то делали с сосудом с тонким носиком, раздували тлеющий шнур и вставали наизготовку.

Быстро! Намного быстрее, чем перезаряжается пушка. Ротавачаны и командиры Дубового полка вновь кричали команды, первая шеренга опять опускалась на колено — и снова: всполохи, дым… и крики ярости и боли среди самураев. На этот раз Гванук заметил, что стреляют Дуболомы не как попало. Каждый отряд в несколько десятков воинов разряжал оружие по команде командира. Сначала самый правый, затем — ближайший слева… и так далее. Получалось на диво красиво, а сам залп поэтому становился таким долгим и протяжным.

Вперед снова вышли третья и четвертая шеренга, тогда как две первые вовсю перезаряжались в тылу. Дуболомы действовали на редкость слажено, словно, были не людьми, а диковинными механизмами из дворца Минского императора. Отдельные детали, конечно, давали сбой, но, в целом, полк творил что-то невероятное!

Шесть залпов досталось наступающим, трижды каждый Дуболом успел выстрелить по врагам. Если бы самураи снова задумались, хоть на миг, то увидели бы, что потеряли уже больше двух третей своего состава. Но пристыженные прошлым отступлением, они просто бежали вперед, обнажив мечи. Вперед! Добраться до подлого врага и показать ему настоящее воинское искусство!..

'А ведь покажут! — снова перепугался Гванук. — Дуболомы — простые крестьяне, не знающие боевого опыта. Доспехи легкие, а кроме стреляющих дубин — только два кинжала на поясе.

Но Дубовый полк не переставлял удивлять. Завидев, что до самураев осталось два-три десятка шагов, Хван Сан зычно приказал:

— Отставить стрельбу! Штыки примкнуть!

Дуболомы выхватили правые кинжалы — узкие и толстые — у которых вместо рукоятки было железное кольцо… и насадили их на стволы своих орудий. Стреляющая дубина вмиг превратилась в короткое копье. Густая «щетка» из таких копий тут же «уставилась» на налетевших северян.

Короткие выпады, резкие удары, стремительное движение назад, под прикрытие своих товарищей — незамысловатый набор приемов (даже по меркам малоопытного адъютанта), но действенный! Многие самураи напарывались на шты-ки и оседали мешками на землю перед строем Дубового полка. Особенно, когда в каждого тыкалось сразу два-три граненых острия.

Но, конечно, не все. Далеко не все. Отдельные мастера меча ухитрялись сбивать прямые выпады, прорывались вплотную к стрелкам и начинали сеять смерть. Правда, недолго — «копьедубины» второго, третьего и четвертого рядов стремились как можно быстрее остановить таких шустрых врагов.

Тонкая линия Дубового полка заметно подалась назад. В паре мест она даже порвалась, но ненадолго. А вот центральная группировка северян практически исчезла. Черно-багровые и приданные им в помощь самураи не отступили, а на помощь им никто не пришел: на флангах тоже завязалась отчаянная рубка.

— Вот и не стало войска Сибукавы, — пожалплечами Ли Чжонму. — Добейте раненых, чтобы не мучились! Если попадутся командиры — тащите в тыл!

Дуболомы развернули свое оружие вниз и принялись колоть лежащих на земле северян. Жестоко, но лучше уж так, чем оставлять их мучиться. Еще, похоже, старый генерал решил максимально запугать пришлых с главного острова Ниппон. Хотя, запугивать самураев… Гванук уже воочию убедился в том, как сильно те не дорожат своей жизнью.

А главнокомандующий Южной армии к этому времени уже перенес внимание на фланги. Справа Стеновой полк надежно сдерживал натиск огромного количества асигару. И, хотя, лучники Бамбукового полка потихоньку проигрывали стрелковую дуэль, эта часть Южной армии держалась стойко. А вот слева ополчение Хакаты отступало. Пока неспешно, но в любой миг медленный отход мог превратиться в повальное бегство.

— Почему Звезда бездействует⁈ — рявкнул генерал Ли.

— Кажется, они перед боем договорились, что полковник Мита Хаата даст сигнал, когда станет нужна помощь, — промямлил адъютант.

— И что? Вот это не означает, что нужна⁈

— Не знаю…

— Зато я знаю! Это называется гордыня! И она всех нас погубить может. А Угиль о чем думает? Вдруг этого Миту уже стукнули тяжелым по голове — и он просто не может отправить сигнал о помощи? О, мчись на левый фланг, ищи Угиля — и спасайте чертовых хакатцев.

Адъютант О помчался сразу. Для такого случая позади командирского редана специально держали несколько лошадок: смирных, но крепких. Взобравшись на неудобное высокое ниппонское седло, Гванук принялся нахлестывать животину и гнать ее в сторону знамен полка Головорезов.

— Угиииль! — заорал он, завидев хмурую громадину в желто-зеленом трофейном доспехе и с белесой звездой шрама на багровой щеке. — Угииль! Генерал Ли велит помочь хакатцам!

Полковник Головорезов поднял голову. Рассмотрел вестника и грустно покачал головой.

— Да я бы и сам уже, но как? — и Звезда махнул рукой на близкое побоище.

Головорезы стояли сумбурной толпой, не признавая строя (разве что по ротам делились), а впереди гремело, гудело, кричало людское море — многие сотни городских ополченцев набились плотно от каменного обрыва у реки до вала крайнего редана. С другой — невидимой отсюда стороны — еще большая толпа давила на городское ополчение. Пушки, как могли, проредили эти отряды, но сейчас они затихли: слишком близко сцепились хакатцы с северянами. По словам Головорезов, однорукий пират бился в самых первых рядах — ну как он мог позвать помощь?

— Можно попробовать обойти, — рассуждал вслух Угиль. Увидел удивленный взгляд Гванука и пояснил. — Спустимся к реке, обогнем линию битвы и залезем по камням сзади. Мои смогут! Ударим, откуда не ждут!

Эта мысль ему сильно понравилась, тигромедведь даже кликнул своих ротавачан, чтобы по-быстрому обмозговать очередной авантюрный план, но Гванук уцепился за рукав гиганта:

— Нет, Звезда! Опасно! А если вас заметят? Да вас скорее всего заметят! Встанут поверху — ниппонцев-то там, как собак нерезаных — и малой силой перебьют. Перестреляют.

— А что делать-то? — Угиль зло вырвал рукав, чувствуя неприятную правоту мальчишки. — У тебя есть идея лучше?

«Надо обогнуть линию битвы» — мысль Чу Угиля засела в голове адъютанта.

— Есть! Гранаты!

Гранат за время отдыха в Хакате наделали почти две тысячи — и Головорезы в последние недели постоянно тренировались их метать. Перед боем каждый получил по две-три штуки.

— Ты спятил, парень! — усмехнулся кто-то из ротавачан. — В такой толчее мы поубиваем своих не меньше, чем чужих. Хочешь, чтобы Хаката тоже нам войну объявила?

— Вы перекиньте гранаты! — не слушая командира, увлеченно пояснил Гванук. — Ну, сколько глубина строя у ополченцев? 10–12 шагов? И у северян немного побольше. Надо метнуть гранату поверху — на 25–30 шагов. И она точно упадет либо в их толпу, либо им за спины. Но и за спинами она…

— Верно, О! — понял мысль адъютанта полковник Угиль. — Конечно, часть осколков уйдет в никуда, но это всё равно лучше…

Он не договорил, и уже начал раздавать команды окружающим. Надо сказать, что у генерала Звезда научился важной мудрости: надо довести задачу до каждого бойца. Только так можно добиться успеха. Конечно, необязательно это делать лично, но тогда нужно иметь под рукой толковых ротавачан, полусотников и десятников. Которые всё точно поймут и доходчиво передадут.

В рядах Головорезов один за другим запаливались маленькие факелы, воины вынимали из сумок кругляши гранат с торчащими бодрыми хвостиками запалов.

— А можно… мне? — не удержавшись, Гванук обратился к ближайшим бойцам.

— А сможешь ли? — хитро прищурился старый воин лет сорока… хотя, его рука уже лезла в сумку за второй гранатой.

Железный, покрытый неровностями шар оказался на редкость тяжел. Гванук даже испугался на пару вдохов, но тряхнул головой и решил: обязательно брошу. Головорезы уже спешили к спинам своих хакатских союзников.

— Не пугайтесь! Не дергайтесь! — заранее успокаивали их те, кто уже немного говорил по-ниппонски.

На каждую пятерку воинов один держал маленький факел для того, чтобы поджигать фитили.

— Будь очень сосредоточен, — старый вояка, похоже, взял на себя роль покровителя над юным адъютантом. — Любая мелкая неудача может тебя погубить. И не одного тебя. Убедись, что стоишь твердо, что не оступишься и не поскользнёшься. Уложи гранату в ладонь удобно, чтобы та вдруг не выпала, чтобы рука твоя не дернулась…

Он советовал и советовал, а маленькому слабому О становилось всё страшнее и страшнее. Головорезы вокруг уже вовсю поджигали свои снаряды, повинуясь командам ротавачан. Сделав глубокий вдох и резки выдох, Гванук тоже протянул «хвостик» своей гранаты к язычку пламени. Тот принялся дымить, а адъютант сразу опустил руку вниз, чтобы размахнуться.

— Погоди-погоди! — остановил его старый вояка. — Рано кинешь — долго взрыва ждать придется. Шустрый вражина и обратно успеет бросить. Следи за мной — и кидай, как я.

Головорез смотрел на свой фитиль, а потом подмигнул Гвануку.

— Иии, я-ххо! — раскатисто протянул он, и почти одновременно оба шара взметнулись вверх и в сторону. Один — повыше, другой — пониже.

Ветеран проводил взглядом оба.

— Кажется, попадет, — улыбнулся он, а потом пригнулся: повсюду загрохотали взрывы.

Было немного страшно. Только сейчас Гванук ясно осознал: сорвись хоть у кого-то одного с руки граната — последствия для всех вокруг были бы просто ужасные. Метать гранаты опасно…

Но эффект от них вышел потрясающим. Гванук и прочие Головорезы не видели, но ниппонцы-северяне пришли в полнейший ужас от взрывов, возникших у них за спиной (позже выяснилось, что перепугались и многие хакатцы, незнакомые с этим оружием генерала Ли). Осколки поселки изрядное количество асигару и самураев: серьезно или вообще до смерти — сотни три, а вот мелкие раны получили еще с полтысячи человек. Эти люди, находившиеся в тылу, просто не знали, куда им деваться. В первых рядах войск Сёни тоже разразилась паника, приправленная запахом гари и крови, криками боли и ужаса. Что происходит сзади? Новый враг? Или смертельная стихия? В Ниппоне все жители с детства привыкают к тому, что окружающий мир норовит их убить: землетрясениями, селями, реже — извержениями вулканов.

Ополчение однорукого полковника-пирата почуяло этот страх и с удвоенным усилием начало бить наступающих. Линия боестолкновения принялась плавно смещаться вниз, в долину.

И в этот момент, вдохновленному Звезде пришло в голову, что атаку с ручья теперь точно можно нанести. Он быстро забрал с собой две роты из трех, приказал им спускаться вниз, пока врагу не до наблюдений и тихонько идти в обход. Третью роту растянул вдоль тыла хакатцев и дал приказ: по сигналу забросить в тыл северянам еще по одной гранате.

— Но только по одной! — пророкотал он. — После этих взрывов, мы сразу поднимемся снизу, чтобы испуганные враги не успели нас остановить. И не хочется, парни, чтобы вторая ваша граната упала уже на наши головы!

С улыбочкой, от которой у многих похолодело в крови, полковник Угиль спустился вслед двум своим ротам. Идти по дну ручейного каньона было недолго, так что сигнал не заставил себя ждать.

— Дядя, можно мне еще гранату? — поклонился Гванук старому вояке.

— Прости, парнишка, у меня и так одна осталась…

— Хватай мою, малец, — стоявший слева воин небрежно бросил адъютанту тяжелый шар и хохотнул. — Я видел — ты в этом деле уже почти мастер. Будущий Головорез растет! Нельзя такого без дела оставлять!

Гванук почтительно, но спешно поклонился, поскольку всюду командиры орали, надсаживаясь: «Поджигай! Поджигай!». От похвалы он зарделся, как девушка, но, тем не менее, запалил фитиль и, не отставая от старого вояки, зашвырнул к врагам гранату под его громкое «Я-ххо!». На этот раз снаряд полетел слишком низко, но, вроде бы, ничего не задел. Единственное, взорвется он, скорее всего, далековато от вражеских спин…

Гвануку уже давно пора было возвращаться к старому генералу. Но так хотелось подольше оставаться не мальчиком для посылок, а… Будущим Головорезом! Полк Угиля — это был концентрат боевой лихости и героизма. Стать частью этого состояния… было маняще!

И Гванук застрял на левом фланге, успокаивая себя тем, что сам лично потом расскажет генералу Ли о развитии событий здесь. О том, как никем не замеченные, из недр скал, проточенных ручьем, вылезли три сотни Головорезов во главе с самим тигромедведем. Вылезли на землю, полную дыма, копоти, крови и боли. Как растянувшись в широкую линию (никто даже не попытался их остановить), лихие рубаки вынули свои тяжелые мечи, топоры, булавы и с ревом бросились на тыловые ряды войска северян. А те даже не могли толком сопротивляться — многие сотни среди них были ранены осколками гранат.

Крики «Окружение!» наполнили весь правый фланг войска Сёни, где оставалось еще несколько тысяч боеспособных пеших воинов. Эти тысячи совершенно не понимали, что происходит, что за враг объявился позади — и невольно начали пятиться. Поскольку отступать тоже было почти некуда, то ряды асигару сбивались в плотные скопища, где толком рукой не двинуть, не то, что оружием махать. Кто-то в отчаянии прорывался сквозь тонкую линию Головорезов в тылу, но большая часть медленно отходила к центру схватки — единственному еще открытому направлению.

Всё это Гванук более или менее наблюдал сам лично. Зато он совершенно не видел, что примерно в это же время в центре, в районе огнестрельных батарей, где Дуболомы добивали покалеченных Сибукава и отдалились от реданов уже на сотню шагов — вдруг появились тысячи всадников.

И вся эта орда двинулась на стрелков Хван Сана.

Глава 7

— Назад! Назад! — надсаживался Наполеон, носясь вдоль бруствера, прекрасно понимая, что они его не слышат. — Трубите! Барабаньте! Машите флагами!

Он даже приказал одной пушкой дать холостой сигнальный выстрел… Но из этого толку не вышло: орудия и так периодически постреливали по флангам, когда находили достойные цели, плюс на левом фланге вовсю грохотали гранаты.

…Над его главным детищем — первым стрелковым полком в этом мире — нависла угроза уничтожения. Бесконечные толпы кавалерии выходили откуда-то из тылов армии северян и готовились нанести сокрушительный удар по рассеянным рядам Дуболомов. Их количество с редана даже невозможно оценить — но это тысячи и тысячи конных самураев. В центре позиций Южной армии поверхность земли была не идеально ровной, как справа, но конница вполне могла здесь пройти и нанести удар, если не галопом, то, хотя бы, рысью.

И в принципе, солдатам Дубового полка объясняли, что плотный штыковой строй в четыре-шесть шеренг способен остановить практически любую конницу. Только пока это всё — лишь слова. Их не учили этому, не тренировали, а такое полезное построение, как каре, Дубовым вообще незнакомо. Но самое главное — для такого боя нужно иметь железные нервы, а еще лучше — опыт! Но практически все стрелки Хван Сана — зеленые, необстрелянные новички. Выдерживать прямой удар конницы никто из них не пробовал.

«Не выстоят. Побегут» — били в голове Наполеона мысли.

Конечно, побегут! Да еще на таком открытом пространстве, где даже зацепиться не за что. Но весь ужас еще в том, что местная самурайская конница уникальна. Она способна действовать и как тяжелая… ну, относительно тяжелая; и как легкая, стрелковая. Конные лучники могут просто перестрелять Дуболомов в упор. Их больше, а луки стреляют гораздо быстрее. И дальше. А у бойцов Хвана доспехи легкие и никаких щитов.

Одна надежда — отойти под прикрытие реданов. До конницы еще далеко, но кони имеют неприятную способность: очень быстро передвигаться. Сейчас всё зависит от расторопности Дуболомов. К счастью, многие из них тоже видели угрозу. И нашлись в полку смышленые командиры, которые начали командовать отход, не дожидаясь приказа сверху. Поначалу, медленный — чтобы не разорвать общую линию. А затем, когда беду заметили уже все, начался бег во все лопатки. В принципе, каждая рота знала маршрут отхода: занять свой узкий проход между валами реданов у самого основания. Запирая горловину, одна рота Дуболомов может построиться в шесть и даже в десять рядов, такую пробку даже конным таранным ударом не выбить.

— Пожалуйста, успейте! — молился уже непонятно каким богам Наполеон.

Самураи заметили, что добыча ускользает и тоже принялись понукать своих лошадок, каковые в Ниппоне явно недоедали и весьма не уродились статью. Наступал момент наивысшего напряжения: если Дуболомы успеют дойти до нужной позиции первыми, да не побегут дальше, а развернутся — у конницы Сёни будет мало шансов. Но если те нагонят стрелков во время бегства…

— Не нагонят… — прошипел сквозь зубы генерал.

Своим чутьем он уже понял, что вот сейчас и наступил узловой момент боя. Ли Сунмон хладнокровно и уверенно держал правый фланг от огромного количества пехоты. На левом Головорезы грохотали бомбами, и ситуация там выравнивалась. Всё решалось в центре и прямо сейчас. Если сомнут Дуболомов, то возьмут и реданы. Можно, конечно, спЕшить полк Гото Ариты и привести сюда… Но это будет скорее агония, чем спасительное решение.

В убегающих Дуболомов уже летели стрелы. Зато, стрельба слегка замедляла всадников. Лучше потерять вот так часть, чем всех сразу… Отвратительные мысли!

— Заряжайте все пушки и наводите на центр, — приказал Наполеон канонирам. — Сейчас ядрами, но дальше готовьте картечь. И ждите сигнала.

Стрелков надо прикрыть хоть как-то. Хоть чем-то! Есть вероятность попасть из пушек по своим… Но больше у Наполеона не было под рукой никаких инструментов.

— Огонь! — рявкнул он, когда расстояние между Дуболомами и самураями сократилось до смертельно опасного минимума.

Пушки нестройно грохнули, соседние реданы подхватили, окутав центральную позицию новым облаком дыма. До конца не удалось разглядеть: попали ли по своим? Но залп привел к положительным последствиям: конница в испуге притормозила (лошади есть лошади, это от природы пугливое животное), а вот бойцы Дубового полка обрели второе дыхание. Вот передние уже добрались до намеченных позиций, развернулись и выставили ружья со штыками, пропуская отстающих. Полусотники и ротавачаны, надрывая глотки, подгоняли свои отряды. Большей частью они замыкали «колонны» отступающих, почему едва ли не первыми получали самурайские стрелы…

Некоторые Дуболомы в страхе лезли на валы, и вот они представляли из себя самые удобные мишени для лучников. Наполеон велел своим бойцам спешно вытягивать их, но держать отдельно, чтобы потом примерно и публично наказать за трусость и неисполнение приказа.

Главное, что нужно вдолбить в его армию нового типа: солдат должен исполнять приказ, не думая! Только так, разумно управляемая воинская масса станет способной на любые чудеса.

«Но это потом… — оборвал сам себя Наполеон, не любивший рассуждать о пустопорожнем, когда требуется думать о конкретном. — Посылать ли за конницей?».

Дубовый полк, несмотря на заметные потери, успел выстроиться во всех проходах между реданами и принять в штыки первый натиск конницы. Сходящиеся стенки валов помешали всадникам разогнаться: пространство с каждым шагом сужалось, лошади цеплялись друг за друга, опрокидывались. Потому удар вышел не особо сокрушительным. Во всех проходах Дуболомы его выдержали, а конница заполонила собой всё огромное пространство между реданами. При этом, непосредственно в бою могла участвовать меньшая часть воинов, остальные бессмысленно толклись сзади. Стрелять у самураев тоже не было возможности. Видно плохо и трудно понять уже, где свои, а где чужие.

«Мышеловка захлопнулась» — удовлетворенно потер руки Наполеон.

— Картечь заряжена?

— Да, мой генерал! — радостно выкрикнул Чахун, который тоже всё понял и лишь в нетерпении ждал команды.

— Огонь, — негромко скомандовал генерал, и орудия разрядились практически в упор.

Картечь не выбирает кого поразить. Смертоносные горошины, обрезки и обломки в равной степени впивались в людей и лошадей. И, наверное, ни один из снарядов не воткнулся в землю — настолько плотно конница набилась между реданами. Угловые стенки работали отлично — всё пространство прекрасно простреливалось.

Шум внизу стал просто душераздирающим! Раненые животные бились в ужасе, сбрасывая седоков, лягая людей и друг друга. Даже невредимые лошади от дыма и грохота лишились покоя полностью. Дуболомам теперь приходилось выдерживать не столько атаку злобных самураев, сколько безумный натиск животных. Но они пока справлялись.

— Заряжай! Быстро!

Канониры уже и так заряжали. Откатив пушки, канониры шуровали банниками, спешно заколачивали с стволы новые картечные заряды. Торопились все, ибо понимали, что ситуация для стрельбы максимально выгодная. И стрелкам внизу надо помочь.

— Залп!

Дымовая завеса снова накрыла место боя. Но, когда оно более-менее очистилось, на реданы посыпались стрелы. Всадники, оставшиеся позади и не попавшие в самый ад картечной стрельбы, поняли, откуда исходит главная угроза. Там, далеко перед реданами, они стояли не так скученно и могли стрелять относительно прицельно. Канониры разом попадали на землю, некоторые — уже с торчащими из разных частей тела стрелами.

На реданах стояли ниппонские дощатые щиты-стенки, но было их не так чтобы много. Уцелевшие Собачники укрылись за ними, но толком орудовать пушками теперь не получалось. Наполеон их не подгонял: живые канониры ему нужны больше любых других бойцов.

«По счастью, кони неспособны забраться на стенки наших валов» — улыбнулся генерал и тут же выругался. Кое-где самураи начали спешиваться и лезть по насыпям уже на своих четверых. Наполеон приказал находившимся на реданах Головорезам и сбежавшим Дуболомам выдвинуться к валам и отражать вражеские атаки. Пока верхолазов было немного и сбрасывать вниз их несложно, но полководец понимал, что ситуация будет только усугубляться. Несмотря на страшные потери всадников, их — живых и боеспособных — под реданами оставалось не меньше пары тысяч.

«Пришла пора последнего резерва» — решил Наполеон, отполз в тыл своего командирского редана и сам принялся искать Ариту.

Конный полк изнывал от ожидания в тылу. Рослый самурай с вечным хитроватым выражением на точеном азиатском лице сам выехал навстречу генералу.

— Неужели пора и нам? — неискренне удивился он.

«Зубоскал проклятый» — без злости выругался Наполеон.

— Да, пора. Отдай мне одну стрелковую роту для защиты реданов, а с остальными выходи в тыл войска Сёни. Судя по тому, что я видел, уже все их отряды втянулись в битву. Иди по широкой дуге — ты никого не встретишь на своем пути до самого их лагеря. Только там еще остались какие-то отряды. Надо ударить в спину коннице, которая сейчас лезет на Дубовый полк и реданы. Попробуй сделать то, что мы тренировали.

Полковник нахмурился.

— Давай! Я знаю, что самураям не нравится. Но это почти идеальная ситуация для такой атаки — где еще попробовать, если не здесь!

Гото Арита пожевал губу и кивнул.

— Возьми у меня третью роту, генерал. Это самая старая, там большинство — ронины. Они самые надежные… Ах да! У меня для тебя новость есть: в нашем лагере пусто. Мацуура все-таки сбежали.

Наполеон бросил взгляд вверх по склону. И верно, в тени деревьев было на удивление тихо.

«Вроде бы, я и прав оказался, а всё равно грустно… Ну, хвала местным божкам, что хоть в спину не ударили…».

Пока лучники третьей роты спешивались, остальные всадники построились в колонны и двинулись за правый фланг, удерживаемый Стеновиками Ли Сунмона. Впереди их ждал ровный, как стол, склон, на котором можно без проблем провести любые перестроения.

Генерал Ли быстро разделил переданную ему роту на пять отрядов, один из которых сам повел на центральный редан. А там уже завязалась рубка! Северные самураи активно лезли на вал, остановить их становилось всё труднее. Даже канонирам пришлось хватать холодное оружие и вступать врукопашную.

«Крайне обидно будет потерять батарею уже на пороге победы. Надо, хотя бы, полчаса продержаться» — поставил себе цель Наполеон и выхватил саблю.

Да, практически настоящую пехотную саблю! Тяжелый хвандо с ужасным балансом, смещенным к острию, раздражал генерала без меры. Фехтование такой болванкой больше напоминало рубку дров топором, и делать это (особенно, с в стариковском теле) было невыносимо. Черт знает, сколько времени пришлось Наполеону стоять над душой хакатского кузнеца, чтобы добиться привычного для себя оружия. По счастью, изгиб клинка у сабли почти такой же, как у местных катан. С остальным были сложности: «Ли Чжонму» требовал переделывать оружие снова и снова. Чтобы обух у основания был потолще, а само лезвие к низу плавно истончалось — только так создавался идеальный баланс. Чтобы острие было колющим, чтобы рукоять — всего на одну ладонь. А уж бронзовую гарду с двумя дужками переделывали раз пять.

Зато сейчас сабля легла в ладонь, как родная. Как привет из бесконечно далекой родины, где он был молод и полон сил. Нет, честно! Медная оплетка рукояти словно вдохнула новые силы: генерал взметнул оружие вверх и кинулся в атаку.

Первый враг умер сразу. Какой-то непозволительно полный самурай сцепился с перепуганным канониром и не видел приближающуюся угрозу. По счастью, в ниппонских доспехах слишком много открытых и уязвимых мест — сабля своим острым «носом» играючи вошла в бок пониже подмышки. Но какое-то чутьё все-таки подсказало ниппонцу, тот в последний момент начал резкий разворот, вздымая свой тати над головой в обеих руках. Саблю едва не вырвало из старых рук генерала, пришлось покачнуться вслед за убегающим эфесом…

И лишь благодаря этому тяжелый клинок уже умирающего самурая опустился не на голову лидера Армии Южного двора, а куда-то мимо.

«Надо быть осторожнее!» — приказал сам себе генерал, вытащил, наконец, саблю и уткнулся в нового врага.

Доспех последнего был плохо выкрашен, местами проржавел и состоял из совсем мелких пластинок. Зато к шлему была подвязана оскаленная полумаска, долженствующая напугать врага.

— Уарырдрраху! — что-то непонятное прорычал самурай, усиливая пугательный эффект… и покуда чосонский старик еще не оправился от ужаса, нанес стремительный косой удар в голову — прямо под тулью шлема.

Генерал легко взял верхнюю левую защиту обратным разворотом, надеясь перевести блок в удар… но не успевал! Тати летел в него уже справа, затем слева — только успевай подставлять саблю.

Крайне неудобно фехтовать с ниппонцами. Генерал привык, что сабля должна сама летать в руке фехтовальщика! Практически свободной птицей. А поединщик лишь умело направляет этот полет… Но самураи дерутся иначе. Клинок в обеих руках, удары жесткие, резкие, почти неостановимые. Он видел их поединки — скала идет на скалу.

Остановив новый удар за линией плеча, генерал попытался закрутить тати своей саблей… но куда там! Одна старческая рука против двух молодых. Ниппонец брезгливым жестом отбросил «ластящуюся» саблю и снова пошел в атаку.

«Придется скалой на скалу» — вздохнул генерал, расставил пошире ноги и с размаху пошел на удар встречным ударом. Клинки со звонким стуком встретились, в запястье отдало неприятной болью, но главнокомандующий выдержал.

«Сейчас ты хочешь меня додавить, — усмехнулся он. — Такой молодой и сильный… А мы вот так!».

Генерал провернул саблю обухом к тати, так что загнутое острие оказалось за линией вражеского клинка.

«Ну! Попробуй-ка сделать также, держа меч двумя руками!» — усмехнулся «старик» и быстро, пока ниппонец его не опрокинул, сделал выпад, скользя вдоль вражеского лезвия. Сабля четко вошла под оскаленную маску, тогда как тати лишь бессильно прошелестел по крепкому чосонскому наручу. Самурай начал захлебываться собственной кровью и безвольно опустил руки.

В этот же миг новый вражеский меч с силой ударил генералу в бедро! Пластинчатая «юбка» доспеха выдержала, хотя, «старику» пришлось покачнуться. Не глядя, возвратным движением сабли, он полосанул по ударившей его руке. Третий самурай с шипением отскочил. Не от боли — эти жестокие воины плюют на боль. А от досады, что раненая рука не способна добить врага.

«Меня, кажется, окружают» — меланхолично заметил генерал. К счастью, не только он.

— Защищайте сиятельного! — заревел где-то в стороне полковник Чахун.

Тут же Головорезы и свежие ронины с удвоенным рвением ринулись в бой — так что за десяток вдохов редан был полностью очищен. А новые северяне лезть на вал не спешили. И понятно почему.

В тылу северной армии разворачивалась кавалерия Ариты.

Их было всего около шестисот. Но это был совершенно свежий отряд. Конечно, незаметно подойти им не удалось, и многие конные самураи спешно разворачивали лошадей против новой напасти. Две стрелковые роты Ариты уже рассыпались редким строем и начали обстрел вражеских всадников. Покуда от них стрел летело больше, чем от северян, но к последним присоединялись всё новые и новые группы — из тех, кто не было скован боем с Дуболомами.

Аритовы лучники припустили вверх легкой рысью, активно опорожняя колчаны. Они ловко выбивали врагов из седел, но и им доставалось. Чем ближе сходились лучники, тем больше потерь.

Вдруг, как по команде (а на самом деле — именно по команде) стрелки развернули лошадей и галопом припустили на фланги! А северяне увидели, что на них несется плотный строй. Это были копейные роты: четвертая — в первой шеренге, пятая — во второй, в десятке корпусов позади первой. Атака двумя шеренгами — этот маневр Наполеон учил самураев выполнять все последние недели. Выходило плохо. Такой бой ниппонцам был непривычен и неудобен. Но сегодня они все-таки решились попробовать.

Копейные роты были снабжены лучшими доспехами. Сейчас они подняли свои пики вверх и покачивали их — считалось, что так можно сбить часть стрел. Конечно, шеренга была далека от идеала. Никакого равнения. Но всё равно рассеянную по полю конницу северян она испугала. Кто-то из них еще пытался стрелять, кто-то уже тянулся за нагитанами и мечами, кто-то спешно разворачивал коней, понимая, что этот строй их сейчас сметет. Но уйти не успел никто. Попробуйте уйти от уже разогнавшейся лощади!

Первая шеренга опустила древки и накрыла рассеянных самураев; пики нашли свои первые жертвы. Затем копейщики Ариты достигли основной массы вражеской кавалерии — вломились в нее с треском и хрустом, на ходу выхватывая мечи вместо переломанных пик. А следом — через небольшой интервал — влетела вторая шеренга!

Бой становился совершенно неуправляемым и кровавым. Тут еще слева на центр повалили асигару, с которыми, похоже, разобрались Головорезы… Сумятица полная, стрелять из пушек некуда.

Однако, Наполеон забыл обо всем этом, когда взглянул в сторону озера.

Глава 8

Как Гванук ни рвался, размахивая своим легким мечом (который Угиль упорно называл ножичком), но пробиться к строю северян не выходило. Перепуганные сигару всё активнее отступали к центру битвы, так скоро и подраться не с кем будет!

Хакатское ополчение уже оттеснило врага от берега ручья, адъютант рванул в образовавшееся свободное пространство, но там ниппонцев теснили уже Головорезы. Просто сплошное невезение! Обойти еще и их? Но Гванук вовремя заметил, что далеко в центре кружат сотни всадников…

«Э, нет! Туда я не полезу» — осмотрительно заметил юноша. Чувствовать себя Будущим Головорезом было крайне приятно. Но лезть в опасную близость к конным самураям он ни за что не станет. Если не расстреляют за сотню шагов, то уж точно затопчут. И меч-ножичек ему никак не поможет.

Не отдаляясь от спасительного каменистого склона, который мог стать неплохой защитой, Гванук в растерянности остановился.

Что делать? Возвращаться уже, наконец, к сиятельному? Но свою лошадь он сейчас ни за что не найдет…

Отдаленный, но всё равно явно опасный шум заставил его резко повернуться влево. Там, внизу — озеро с маленькой деревней и, как хорошо знал О, лагерь армии северян. И вот сейчас прямо на этот лагерь, выскочив из дальних рощиц, неслись воины! Конные, пешие, они что-то яростно кричали, еще более яростно трясли оружием…

И они явно нападали на лагерь врагов!

В том лагере тоже оставалось немало воинов. Может быть, даже побольше, чем нападавших. Но это явно были не лучшие войска Сибукава-Сёни. Лучшие сейчас гибли перед реданами с их пушками, гранатами и стреляющими дубинами. А тыловые отряды явно не готовились в битве за жизнь… и некоторые пустились наутек, даже не скрестив мечи с неведомыми нападавшими.

Завязалась кровавая, но короткая стычка, после которой появившиеся из чащи незнакомцы стали хозяевами лагеря, обратив в бегство тех, кто уцелел.

Только сильно позже Гванук узнает, что это были воины из кланов Мацуура и Рюдодзю, которыми командовал Садака. Лишившийся господина Садака не находился себе покоя. Печень его раздулась и болела, он искал смерти, но хотелось умереть так, чтобы забрать с собой хоть кого-то из подлых Сёни, пленивших господина Хисасе. Садака был крайне раздосадован тем, что Ли Чжонму повелел союзникам охранять лагерь в тылу. И, еще не разогнувшись из поклона, решил, что приказ этот нарушит. Едва только Армия Южного двора с хакатцами втянулась в схватку, он поднял всю свою тысячу и увел вглубь лесов. За прошлую неспокойную ночь его люди нашли немало лесных тропок, по которым приходили мерзкие синоби без чести в сердце.

И теперь эти тропки пригодились.

Лагерь захватили быстро. Перебить удалось всего пару сотен врагов, правда, подлецов с камонами Сёни оказалось совсем немного — они были на поле боя. Богатства здесь нашлись немалые, но потом Садака нашел такую добычу, что тут же велел уходить обратно под защиту лесов. Недовольные самураи хватали, что попало под руку, но приказа все-таки не ослушались.

Что и спасло им жизнь.

Потому что захват лагеря заметил не один Гванук. Шуму было столько, что и сражающиеся северяне поневоле обратили внимание на свой тыл, свою базу. И ее разорение вдруг стало последним камешком, который столкнул лавину. Где-то ниппонцы еще могли сражаться, да и в целом, на поле битвы северян оставалось заметно больше, чем южан. Но первыми начал отход левый фланг, представленный отрядами кланов, служивших Отомо. Они не были окружены, как правый фланг, и могли передвигаться, сохраняя порядки и готовность к бою.

А вот кавалерия в центре, намертво сцепившаяся с полками Ариты и Хвана, уже вырывалась, как могла. Одиночки или небольшие группы вырывались из круговерти схваток и просто мчались во весь опор. Кто-то — к разоряемому лагерю; кто-то — куда глаза глядят. Недобитые части правого фланга — пешие асигару с небольшими отрядами самураев Сёни — уже просто пытались вырваться из окружения, спастись. Особо отчаянно они стали вырываться из кольца, глядя, как бегут все остальные отряды.

Опять же, позже Гванук узнал, что Ли Чжонму приказал всем, кроме конных лучников, не преследовать отступающих. Но пока приказ дошел до командиров, пока командиры смогли довести его до всех бойцов… Всюду разгорелись небольшие схватки озверевших от ярости воинов. Гигантская битва длилась уже большую часть дня, люди привыкли кромсать, рубить и защищаться настолько, что вытеснили из голов все прочие мысли.

Убивай. Убивай. Убивай!

Гванук понял, что лихорадка боя недавно захватила и его.

— Надо возвращаться к господину, — тряхнул головой адъютант.

До центрального редана он добирался долго. По счастью, старый генерал оставался там же, устроив заседание штаба возле батареи. Приглашенные рассаживались прямо на ящиках, также обустроился и измученный сражением Ли Чжонму, всё еще в доспехах, забрызганных почерневшей кровью. Разве что над ним на скорую руку натянули небольшой тент. Поджидая полковников, он постоянно что-то выводил кисточкой на маленьких листочках, кого-то подзывал, отдавал приказы…

«А я всё это время Головореза себя строил» — Гванук мысленно отхлестал себя по щекам и с поникшим лицом приблизился к господину.

Старик замер на полуслове, оборвав очередное поручение.

— Жив… — тихо выговорил он очевидное. Будто, успокоил сам себя. — Цел?

— Да, господин, — пристыженно ответил адъютант и поспешно спросил. — А ты, сиятельный?

— Целее многих, — дернув уголком рта в кривой ухмылке, бросил генерал.

— Позволь, я помогу тебе снять доспех, — кинулся Гванук к господину, но был остановлен движением ладони.

— А с чего ты решил, что бой уже окончен? Садись рядом, бери кисть. Сейчас проверим, как ты знаешь цифры и насколько овладел сложением.

Дождавшись Угиля, Ли Чжонму начал заседание штаба. И первым говорил Чхве Сук.

— Расскажи про северян.

— Они какое-то время были в лагере, захваченном Садакой…

— А Садака-то где? — спохватился генерал.

— Я послал за ним. Ищут… — смутившись, ответил Монгол и продолжил. — В общем, уцелевшая пехота Отомо и конница Сёни из лагеря уже ушли. Они спустились почти к самой Онге, куда большинство северян и бежало. Сейчас стоят там, реку пока не переходят.

— Много их?

— Очень трудно понять, сиятельный. Данные разнятся. Но не меньше шести тысяч. Правда, сколько среди них раненых…

Затем начались доклады полковников. Гванук выводил колонки цифр и ужасался, какие огромные потери у Армии Южного двора. А ведь еще будут умирать раненые… Легче всех отделался Собачий полк. Чахун заявил, что у него только пятеро убитых при огромном числе раненых. У огнестрельщиков опасения вызвали другие потери.

— Ядер осталось меньше сотни. Картечных зарядов поболее — штук по семь на пушку. Только вот порох… Я сам еще не мерил, но по моим записям выходит, что выстрелов на 140–150 осталось. Остальное — только в хранилище Дадзайфу.

А вот у других полков потери были просто ужасные. Сильнее всех пострадали конники Ариты и Дуболомы. Каждый из полков лишился почти полной роты. И это только убитыми. А ведь были еще и раненые. Самурай-полковник без тени улыбки на лице заявил, что сможет сейчас повести в бой не более трех сотен воинов. Кто убит, кто ранен, кто без коня остался.

У других полков ситуация была лучше, но не намного. Чу Угиль признался, что у него нет точных данных для доклада. Он только-только вернулся с поля, где до последнего возвращал из преследования увлекшихся Головорезов.

— Но почти все живы! — хлопнул он себя по бедрам. — Не больше трех десятков полегло.

Ли Чжонму повернулся к адъютанту, который дрожащими руками сводил колонки чисел.

— Получается, О?

Гванук кивнул, не поднимая лица.

— Пятьсот… Почти.

А потом всех добил злой, как дикий зверь, однорукий пират Мита. Он еще не знал правил, заведенных в войске генерала Ли, и не собрал данные для послебоевого доклада. Но хакатцы собирали тела земляков, намереваясь вернуть их домой для упокоения. И выходило, что городское ополчение потеряло больше четырех сотен. Только одно ополчение потеряло почти столько же, как вся Южная армия! Причем, Мита Хаата злился совершенно не из-за потерь. Он до сих пор бесился, что Головорезы вмешали в ЕГО бой и отняли ЕГО победу!

— Воины идут на войну, чтобы умереть, — рубанул он воздух ладонью здоровой руки. — Если до этого они успеют выпустить чужие кишки — уже неплохо.

Пират не думал, что сейчас он вел в бой не шайку бандитов, а простых горожан. Он по привычке шел вперед и ломил силу силой. Да, у него выходило неплохо: про Миту Хаату говорили, что за один бой он своей секирой убил более двух десятков асигару и даже пару самураев. Уж больно ловко пират владел непривычным здесь щитом на изуродованной руке. Беда в том, что калека так же требовал драться и непривычных к войне горожан.

Гванук мельком посмотрел на генерала и заметил, как почернел у того взгляд.

— Ну, что будем делать, господа полковники? — немного успокоившись, спросил он у штаба.

— Да чего думать! — тигромедведь даже привстал в воодушевлении. — У них убито, пленено или разбежалось более десяти тысяч человек! Осталось вдвое меньше. Приводим быстро себя в порядок — и дружным натиском добиваем их! Сбросим в реку гадов!

Как пират Мита не злился на Угиля за «украденную славу», но сейчас не удержался и одобрительно хакнул.

— Здорово ты чужие трупы считаешь, порковник Угирь, — процедил Гото Арита. Эти двое всегда спорили и грызлись между собой. Обычно, в шутку. Но не сегодня. Самурай всё еще не мог успокоиться от потерь своего полка. — А ты наши посчитай! У Южной армии вместе с хакатцами меньше трех тысяч осталось. Соотношение едва ли не хуже, чем в начале битвы!

— Зато они бежали! — встал на сторону недавнего врага полковник-пират. — Они струсили, их дух сломлен! Надо добивать и именно сейчас!

— Чем добивать? — это уже Хван не удержался. — У нас шесть сотен пленников, две тысячи раненых. Нам людей на это не хватит. Надо пушки защищать, лагерь. Какими силами наступать-то?

— Всех повести! Даже раненых! — ярился однорукий калека. — Ты хочешь выпустить победу из рук?

— Это мы им подарим победу! — спокойно, но громко высказался Ли Сунмон. — Наше главное преимщество — пушки. И мы должны оставаться возле них. Иначе северяне нас одолеют. Арита прав, сил почти нет. А возле укреплений, под прикрытием пушек шанс победить имеется. Даже великий шанс.

Полковники ругались так, что Гвануку показалось, будто, он попал на базар. Только двое молчали. Чахун явно хотел боя, но пушки крайне трудно будет доставить к реке. А без его полка какой бой тогда! Ну, а Ким Ыльхва всегда думал, как генерал. И, пока генерал не высказался, Киму тоже говорить было нечего.

— Вот встанешь ты у своих пушек, Ли, а северяне возьмут и останутся у реки! — кричал Звезда. — Они же не дураки! Что тогда? Что нам делать тогда? Стоять тут, пока ваш Сом-Намадзу весь Ниппон в море не опрокинет?

Ли Сунмон ничего не успел сказать в ответ. За реданом послышался какой-то резкий гомон, замелькали самурайские доспехи. Стража из людей Сука заволновалась, но Гванук уже узнал камоны Мацуура и Рюдодзю. Вон и сам Садака. Его ближние самураи уверенно раздвигали толпу канониров, Дуболомов и шли прямо к заседавшим полковникам.

Усталый, сумрачный, но при этом довольный Садака вошел в круг, поклонился генералу Ли и прочим, после отшагнул назад, к своим людям, схватил какого-то парня в изысканных черно-багровых доспехах. Схватил за шкирку и швырнул его прямо к ногам Ли Чжонму.

— Генерал! Перед тобой Еситоши Сибукава. Глава бакуфу Тиндэя. Наместник острова и родич сёгуна.

Вокруг всё стихло. Гванук смотрел на правителя Тиндэя, валяющегося в ногах у старого генерала, и не мог проглотить комок в горле. И тут тишину разрезал каркающий смех. За все эти месяцы адъютант ни разу не слышал, как смеется его господин: в полный голос, не в силах остановиться.

— Вот теперь битва закончена. Ну, надо же, а! — старик перешел на плохой ниппонский. — Послал вперед на смерть Сёни, сам остался в безопасном месте… но волю богов не обойти! И вот ты — мой пленник.

Молодой пленник с гладко выбритым лбом и макушкой рычал, дергал связанными за спиной руками, но только сильнее веселил этим генерала Ли.

— Ну, Садака! Ну, удружил! Я теперь твой должник. И поверь: я отплачу не меньшим.

Ли Чжонму встал и воздел руки.

— Слушать приказ: стоим на наших позициях. Займитесь ранеными, накормите людей. Чините доспехи, наточите клинки. Пушки и ружья держать в боевой готовности. Будем ждать гостей.

Послы появились вечером. Возглавляли его двое: совсем юный, но уже рослый лобастый, как бычок, самурай и сухонький старик без мечей и доспехов.

— В знак своего уважения и доверия, — велеречиво начал старикашка. — Господин мой Мицусада Сёнипослал к генералу Ли Чжонму своего сына Нориёри.

— А тебя как зовут, почтенный?

— Имя мое не имеет значения. Я всего лишь уста славного господина моего… И первое, что велено мне узнать у стойкого чосонского генерала Ли: находится ли в его плену Еситоши Сибукава?

— Так и есть, — спокойно кивнул Ли Чжонму.

— В таком случае, мой господин предлагает нам начать переговоры, дабы…

— Нет!

Главнокомандующий Южной армии встал и резко махнул рукой.

— Никаких переговоров. Покуда не будет выполнено одно мое условие. К твоему господину прибыл мой друг и союзник Хисасе Мацуура. Прибыл с открытым сердцем, полным верности дому Сёни. Он принес ему утраченную провинцию Хидзен — и попал в темницу. Большей подлости я еще не встречал. Покуда Мицусада не освободит моего соратника и отпустит ко мне с извинениями — никаких переговоров я с домом Сёни вести не буду.

Старичок от удивления аж перестал сутулиться, крепыш Нориёри набычился… а Садака Рюдодзю где-то в сторонке сжал рукоять своего кинжала до хруста.

— Но господин… — начал было старый посол.

— Спрячьте свои «но» подальше! Не забывайте, что у меня в плену ваш наместник и родич сёгуна… О нет! Даже не думайте, что я его убью. Я остригу вашему Сибукаве волосы, обряжу в женское платье и заставлю мне прислуживать за столом.

Все — даже полковники Южной армии — обомлели от ужаса при этих словах. А генерал Ли явно не шутил.

— Просто верните мне Хисасе Мацууру. Живого, здорового, с оружием и почетом. Иначе я заключу союз с кем угодно. Я стану даровать земли и замки, буду делиться своим оружием и иными секретами со всеми, кроме Сёни!

— Понятно, господин, — старый посланник взял себя в руки. — Я передам моему господину твою волю. Пока же прими от меня это письменное послание Мицусады.

Старичок подошел к Ли Чжонму и, ооочень медленно передавая свиток, успел шепнуть:

— Мы вернем Хисасе. Но после этого, генерал, не спешидавать свободу Сибукаве.

Гванук был единственным, кто услышал этот шепоток. От коварства посланника он невольно выпучил глаза… А вот Ли Чжонму слушал его совершенно спокойно. Как будто, ждал чего-то подобного.

— Сёни наш, — подмигнул он своему адъютанту, когда послы вышли из шатра.

В этот миг Садака не удержался, бросился на колени перед генералом и вытянулся в поклоне.

— Благодарю тебя, сиятельный! — выговорил он по-чосонски. — Благодарю, что не оставил заботой моего господина!

— Я же говорил тебе, что отплачу, — улыбнулся тот. — За верность я всегда плачу верностью, Садака. И, кстати, у меня к тебе есть маленькая просьба: напиши-ка новое письмо своим «друзьям» Оучи. Расскажи им, что всё пропало, что Сибукава и Сёни разбиты в пух и прах! Что надо спасаться от ужасных пушек мерзких чосонцев!.. А то не хочется, чтобы к нам нагрянула новая армия, пока мы ждем нашего друга Хисасе.

Хисасе — живого и здорового (но очень мрачного) — привезли через шесть дней. За это время побитое войско Сёни отошло от удара, собрало немало беглецов и окрепло… Но к Южной армии успели подойти сразу несколько отрядов даймё провинции Хидзен. Теперь, после победы, все они очень спешили на помощь союзникам.

Что только сильнее подтолкнуло Мицусаду Сёни на вступление в переговоры с Армией Южного двора.

Глава 9

Наполеону очень хотелось закатить глаза, но он заставлял себя вежливо слушать лопоухого низенького ниппонца с шапкой коротких, но торчащих во все стороны волос, которые никакая повязка или шляпа толком не могли примять. Этакий черный одуванчик. Ниппонец был смешной до икоты. Но это был сейчас один из самых важных людей для генерала.

Главный мастер по изготовлению ружей — Тадаши Гэ.

Вернее, по массовому изготовлению. Все-таки созданием самого первого ружья занималась совсем маленькая группа — четыре мастера (Наполеон про себя называл их инженерами), три из которых были чосонцами с Цусимы. С ружьями всё проходило намного сложнее, чем с пушками. Здесь не вышло просто дать кузнецам чертежи: нате, делайте!

Во-первых, Наполеон был артиллеристом, и ручное стрелковое оружие знал гораздо хуже. Во-вторых, а какое именно ружье нужно? Оружейная мысль в его родной Европе развивалась уже почти полтысячелетия, и за это время было накоплено много опыта. Но зачем делать архаические вещи, если можно внедрить в Южную армию самые прогрессивные образцы! А оказалось, что иначе никак…

От вычурных нарезных штуцеров сразу пришлось отказаться. Мудрый «Ли Чжонму» понятия не имел, как в имеющихся реалиях кузнечного дела нарезать ствол изнутри. Он поначалу смутно представлял, как вообще делать этот ствол… Да и затем нужна меткая, но редкая стрельба из штуцера, если лук делает это быстрее, бьет дальше, а стоит дешевле?

Далее пришлось отказаться от простого и понятного ружья. Чем оно отличается от древних мушкетов да аркебуз? Весит меньше, а стреляет точнее. Точность достигается за счет плотного прилегания пули к диаметру ствола. Но вряд ли ниппонские кузнецы смогут достичь сейчас такого же совершенства. Придется исходить из большого зазора между стволом и пулей и заполнять пустоту за счет пыжа. Получается, точность — мимо. А вес ружья зависит от калибра. И Наполеон подумал, что не сможет позволить себе 17–18 миллиметров, принятые в его родном мире. Такие пули убивают врагов в мундирах, а здесь они — в доспехах. Вот и получается, что для увеличения убойной силы пуля нужна потяжелее и побольше. Ну, хотя бы, 22–23 миллиметра.

И тут началась битва за вес! Наполеон очень хорошо понимал, что скорость стрельбы — важнейший фактор. А здесь, кроме выучки, важен вес оружия. Древние мушкеты весили килограммов по девять-десять. И стрелять из них приходилось с помощью сошки. Что долго и неудобно! Инженеры делали для генерала образец за образцом, осторожно облегчая оружие, но сохраняя прочность ствола и убойность пули. Пошли даже на урезание длины (всё равно меткость будет низкой).

А потом Наполеону стало ясно, что и банальный кремневый замок он на ружье не поставит. Потому что неоткуда здесь взять тысячи кремней. Да еще и быстро. Их надо искать, добывать, заготавливать. А кремень — это расходник, его нужно пополнять постоянно. В этом случае быстро сделать ружья на целый полк не получится! А сделать нужно быстро и на полк. Так что только фитили, ибо это ниппонцы делать умеют.

В итоге вместо ружья мечты у Наполеона вышел древний фитильный мушкет. Разве что облегченный, чтобы можно было стрелять без сошки. Ну, и две вещи удалось добавить: удобный спусковой крючок (вместо примитивной жагры) и штык! Вот штыком «старый генерал» гордился! По крайней мере, благодаря штыку можно будет отказаться от архаичного пикинерско-мушкетерного формирования полков…

«Так я думал, пока мои мушкетеры чуть не полегли под копытами, — грустно усмехнулся Наполеон. — В моей родной старушке Европе, исчезновение пикинеров шло постепенно, по обеим сторонам… фронта. А здесь против моей Южной армии — латные войска. И без пикинеров, похоже, никуда».

Оказывается, историю трудно перехитрить. Даже имея в голове прогрессивные знания своего мира.

Но Наполеон твердо вознамерился это сделать!

Итак, четыре инженера попытки с десятой собрали оптимальное ружье. И вот тут в дело вступил Тадаши Гэ. Крупный, преуспевающий хакатский кузнец-оружейник, который видел, как богатеют купцы и мастера, связавшиеся с чосонским генералом. Едва только город «подарил» гостям остров Ноконошима, «Ли Чжонму» предложил Тадаши Гэ паевое соглашение по производству нового оружия. От «чосонца» — технологии, от кузнеца — мастера. И равное финансирование.

На острове быстро развернулась просто-таки гигантская мастерская. Тадаши был против привлечения чужих мастеров, но Наполеон настоял, убеждая, что большое производство даст и прибыли большие. Более того, он даже приводил каких-то людей с улицы (к ужасу наследных мастеров)! И, что самое удивительное — нашел им работу. Пришелец из иного мира предложил революционный, по ниппонским меркам, метод работы. Каждый человек должен делать определенную операцию: мастер — сложную, чернорабочий — простую. А уж качать меха горна, клепать ободы или выравнивать ствол абразивом — любой дурак может.

На пике в мастерской работало сорок человек! Вообще-то, ружья делало еще больше людей. Не меньше дюжины день за днем вырезали из дерева ружейные ложа, кто-то для них заготавливал древесину. После договорились с еще одной кузницей в Хакате, и она поставляла на Ноконошиму железные заготовки по весу: на ствол, на замок, на ободы и так далее. Несколько месяцев всё это обилие людей делало, делало, делало ружья. Прямо на ходу Наполеон и Тадаши корректировали структуру мастерской: где нужно добавить людей, а где, наоборот, прохлаждаются лишние. Всё для того, чтобы механизм мануфактуры действовал идеально.

Параллельно, на закрытом полигоне, Дубовый полк учился воевать уже не с муляжами, а первым настоящим оружием. Отрабатывали те же самые приемы, учились заряжать до мозолей на пальцах. И, конечно, стреляли. Когда Хван Сан увидел, какую силу он воспитывал более полугода, восторгу его не было предела. Наполеон честно признался щеголю, что его полк станет самым главным в Южной армии. И, возможно, это будет не полк даже…

«Но для этих мыслей еще слишком рано» — снова осадил себя «Ли Чжонму».

К началу войны с Сёни и Сибукавой мануфактура Тадаши сделала почти 800 мушкето-ружей. Без нового оружия оставались где-то с полсотни Дуболомов. И Наполеон оценил в итоге, что сделано оно неплохо. За первое сражение сломалось 63 ружья: где-то лопнул сварной шов ствола, где-то сбился замок или слетел спусковой крючок. Для начала, для того, как всё на коленке делалось, это весьма неплохая погрешность.

Теперь, по возвращении из похода, настало время для дальнейшего усовершенствования работы мануфактуры, но Тадаши Гэ пришел к генералу в первый же день. Пришел совершенно недовольный, и объяснил подробно, чем именно он недоволен.

— Ты ушел, господин, и стало всё очень плохо. Дюжину ружей доделали — и работа встала. Заготовок нет, заказов нет… Денег нет! Очень плохо, генерал!

— Или ты мало заработал на почти восьми сотнях ружей?

— Много, сиятельный, — поклонился Тадаши. — Семь раз носил я подношения могучему Ханиману, который помог мне заключить такое выгодное соглашение. Но то было тогда! А сейчас? Сорок человек сидят без дела. Им надо платить, их надо кормить и содержать! Или мне их выгнать, сиятельный, раз нет работы? Так потом тебе потребуются ружья, а эти люди назад уже не придут. Будешь новых искать? Неумелых, не знающих, как делать твое дивное оружие…

— Да… Плохо получается.

— Верно! Очень плохо, сиятельный! Мастерская должна работать всё время, тогда только есть прибыль, есть чем платить работникам… Да ты и сам всё понимаешь!

Наполеон понимал. Просто привык приказывать и не задумывался над рентабельностью своих решений. Но с мануфактурой (как и со всеми прочими паями и контрактами) приказами не отделаешься. Либо это всё будет работать с выгодой… Либо разорится и рухнет.

— Не переживай, мастер. Я вернулся, сейчас надо будет заняться ремонтом…

— Ремонт тоже плохо! — нагло перебил генерала мануфактурщик. — На ремонте работает десять… ну, пятнадцать мастеров. А остальные? Снова содержать бездельников! Тадаши Гэ пойдет по миру! А твоей армии некому станет делать ружья!

Торгаш начал театрально причитать, падать в ноги — Наполеона это раздражало.

— Да не стони! Заказы еще будут. Будем делать ружья.

— Сколько? — моментально успокоился Тадаши.

— Ну… Думаю, еще две сотни можно. Чтобы полку хватило с запасом.

— Две сотни — это очень хорошо, сиятельный! — заголосил ремесленник с таким усердием, что генерал моментально почувствовал подвох. — Это же почти месяц превосходной работы для всех! Мы с тобой снова станем богатыми, сиятельный!

Насчет «мы» — это была, конечно, неправда. «Ли Чжонму» ничего не получал с этой мануфактуры. Ибо покупал ружья сам у себя. Вернее, закупал их из армейской казны (которую то ли берег, то ли разворовывал толстяк Ивата). Просто, благодаря паевому договору, оружие доставалось Южной армии за полцены. Хоть какая-то экономия.

— Целый месяц будем богатыми! — продолжал свою песню Тадаши Гэ. — А потом что? Потом снова бедному Тадаши падать тебе в ноги и рыдать?

«Действительно, а что потом? — задумался Наполеон. — Отсрочить проблему и решить — это не одно и то же».

Конечно, хотелось бы загрузить мануфактуру ружьями на годы вперед. Потому что… что такое один стрелковый полк? Да ничего это! По первости, пока враги не понимают, с чем столкнулись, пока глупо идут на ружья — это сила. Но для дальнейших побед со здешним количеством войск нужно хотя бы полков пять. Ружей нужны тысячи!

Только вот нет у него такой возможности.

Во-первых, нет столько средств. На изготовление ружей ушли все стратегические запасы казны Южной армии. Всё, что было награблено и удалось заработать на ремесленниках Хакаты. Победа в долине Онги принесла некоторую новую добычу, но армию так сильно потрепало, что выгоды от боя нет никакой.

Во-вторых, ресурсы. Ниппон невероятно бедная страна. Тут всегда не хватает всего… разве что кроме камня и морской воды. Люди с рождения привыкают довольствоваться минимально необходимым. Всё берегут, всему дают вторую жизнь. Здесь нельзя просто докупить то, чего не хватает. Если чего-то нет, значит, этого нет вообще. Двадцать пушек оставили без свободной бронзы всю Хакату… если не весь Тиндэй. Часть сплава даже из Мин привезли. С железом случилось почти то же самое: его постоянно не хватало, приходилось ждать плавильщиков, ждать торговцев с крицами. А железо в Ниппоне получают плохое — это даже чосонские мастера подтвердили. Чтобы довести крицы до приемлемого качества, приходилось «терять» до четверти веса.

И, наконец, ресурсы. Четыре тысячи мушкето-ружей — это еще больше людей. Которых надо одевать, кормить, снаряжать. А еще эти ружья стреляют и жгут горы пороха! Который тоже надо из чего-то делать. Постоянно, непрерывно.

Нет, не потянуть ему пять полков — нет нужной производственной базы. И один-то тяжело идет. Особенно, не хватает пороха, который нужен не только для войны, но и для обучения. А, значит, проблема мануфактуры остается открытой. Если, конечно, не начать делать оружие для местных князей… Они уже намекают на это. По крайней мере, такое производство станет очень выгодным, так как можно задрать цены до небес. Но… Но Наполеону было страшно давать ружья в руки даже союзникам. Здесь много говорят о верности и долге, но предательства происходят повсеместно.

Мастер Тадаши почтительно молчал, пристально вглядываясь в прищуренные глаза Ли Чжонму. Тот придумывает что-то полезное… Но Наполеону плохо думалось.

— Надо выпускать какие-то другие товары, когда нет заказа на ружья.

— Замечательно! — кузнец выплеснул из себя столько энтузиазма, что непонятно: льстит генералу или издевается над ним. — Только вот неудобно! В мастерской каждое место обустроено так, чтобы делать именно ружья. Одно за другим. И инструмент подобран, и формы. Всё расставлено для быстрой работы. Всё менять прикажешь?

— Мы продумаем вторую линию производства. Главное, решить: под какой товар.

— Вот да, генерал. Под какой? Один кузнец в своей мастерской делает то, что его просят. Сегодня серп, завтра нож. Потому и работа у него всегда есть. А у нас 40 человек. И делать они должны много товара! Какого?

«Верно мыслит кузнец, — кивнул Наполеон. — Надо изготовлять что-то такое, что требуется всегда и всеми. Только так мануфактура окупится. Но что? Гвозди? Мелко. На ум лезет различный сельхозинвентарь. Крестьян тут множество. Только вот из всех бедных ниппонцев они тут самые нищие. Почти все излишки у них отбирают самураи да даймё. На что им торговать? Они предпочтут старую дедову мотыгу, а не новый замечательный плуг. Да и зачем им плуг, они в грязи рис выращивают… Надо очень хорошо подумать, посоветоваться с местными».

— Собери мастеров, Тадаши. Пусть каждый выскажет свои предложения. Я тоже подумаю. А потом мы решим, чем займется твоя мануфактура. Время есть: пока пусть чинят ружья, да готовятся к новому заказу.

Мастер Тадаши Гэ поклонился, плохо скрывая неудовольствие и молча вышел. Но у Наполеона и без этого было много дел.

События развивались со страшной скоростью. Не успел Хисасе вернуться из плена, как «Ли Чжонму» прилюдно предложил ему самому стать губернатором-сюго взбунтовавшейся провинции Хидзен. Разумеется, от имени «старого владыки» (всё чаще в Южной армии так и говорили — «старый владка» — уже не уточняя Го-Камеяма это или король Тхэджон… или еще кто). Раз уж Мицусада Сёни оказался таким неблагодарным гадом, что не принял губернаторство из рук верного вассала, то этому верному вассалу и править! По лицу квадратного самурая было непонятно, как он отнесся к столь щедрому подарку, очень хотелось надеяться, что растрогался (как до этого Садака).

А вот кто не растрогался, так это Мицусада Сёни, приехавший договариваться о мире и союзе в тот же день. После стольких демонстраций превосходства Южной армии этот князь все-таки решился отложиться и признать власть Южного двора. А что ему оставалось? От его владений осталось всего ничего, часть провинции разорена, войска побиты. Грош цена, конечно, таким клятвам верности… Но пользуемся тем, что имеем.

Так вот, рослый, дородный Мицусада был страшно возмущен, что исконную провинцию его дома — Хидзен — отдали каким-то пиратам Мацуура.

«Так союзы не заключаются» — вздевая бровь, заметил аристократ.

«Князь, тебе принесли провинцию на открытых ладонях и с чистым сердцем, — ответил тогда Наполеон. — За просто так. И что ты сделал? (Мицусада помрачнел). У всего есть своя цена. И у ошибок тоже. За плен Хисасе, за битву у Онги придется платить».

Очень не понравилось это Сёни. Они тут вообще не любят говорить прямо и честно. Помешаны на сохранении лица. Мицусада смотрел на «чосонского» генерала, как на дикаря, который ест руками с земли. Но ничего. Утёрся!

Договор заключали долго, рядились из-за всего. Прежде всего, Мицусада настаивал на поставках «новому союзнику» чудо-оружия. Прыткий князь! Тогда генерал впервые загорелся идеей продажи ружей и сразу же испугался ее. На поставках ружей можно сделать невероятные деньги! Разорить всех даймё Ниппона… Но к чему это может привести в итоге?.. И ведь прямо не откажешь. Пришлось врать, что новые союзники обязательно получат ружья, но после старых союзников. Такова цена верности: город Хаката и клан Мацуура ее уже выплатили.

«Конечно, хакатскому ополчению я бы и сам дал несколько сотен мушкетов, — задумался Наполеон. — Но даже Мацуура…».

Пока Сёни пришлось удовольствоваться обещаниями. Вообще, когда тебе после такого разгрома предлагают практически равный союз, а не ярмо данника — этому радоваться надо! Но здесь это тоже работало иначе. Обидевшиеся аристократы могли биться до последнего воина, а потом покончить с собой со счастливой улыбкой.

Ниппон.

«Будем рады тому, что у нас, хотя бы, есть» — улыбнулся сам себе «старик» «Ли Чжонму».

А есть у него теперь немало: две провинции, два сюго с неоднозначной степенью верности. Есть поредевшая, но только ставшая сильнее Южная армия. И репутация уничтожителя огромных армий. Надо ею пользоваться, пока она у всех на слуху.

Уже на следующий день генерал повелел своему верному другу и помощнику — Хисасе Мацууре — собрать великое войско из своих новых вассалов (бывших равных союзников) и повести его в бой. Не зря же они все пришли в долину Онги так… «вовремя». Думали отвертеться от сражения? Не тут-то было. Даже от Сёни Наполеон потребовал отряд. Хоть, 500 асигару с несколькими десятками самураев — но пусть примут участие в новой войне. Чтобы не было у них пути назад.

С кем война? С кланом Асо. Пора уже привлекать к союзу старых сторонников Южного двора — Кикучи.

Глава 10

Гванук больше не был адъютантом! Ну, точнее, когда вернется, он снова им станет… Но сейчас он:

— Советник-представитель Южной армии при командующем Хисасе Мацуура!

О не удержался и снова произнес это вслух. Тихонько, но смакуя каждое слово. Когда армия из отрядов князей провинции Хидзен была направлена на покорение владений клана Асо, генерал Ли подошел к своему адъютанту и так прямо ему и сказал:

'Я вижу ты тяготишься моим обществом, О, — он остановил страстные возражения Гванука уже привычным жестом. — Не спорь. Давно вижу. Да и нужно пробовать тебя в иных делах, мальчик. Дадзайфу ты неплохо оборонял… Поедешь вместе с Хисасе. Я ему в помощь отправляю две батареи — восемь пушек, и три роты Стеновиков для их охраны. Надеюсь, нашим в ближний бой лезть не придется. Но, на всякий случай, с отрядом пойдет Ли Сунмон. Он самый разумный. В случае крайности ему поручено взять в свои руки всем войском. Хотя, надеюсь, не дойдет до такого. А ты будешь при Мацууре состоять для поддержания связи нашего экспедиционного корпуса с союзниками. Это официально. Неофициально же: смотри за всем. Что делают ниппонцы, что говорят, как будут вести себя с Асо и другими. Мне потребуется детальный отчет. Про верность союзников. Про их эффективность. Про сложившиеся отношения между нашими даймё. Любая деталь важна.

И вот Гванук ехал в свите командующего, который вёл на восток более десяти тысяч воинов со всего Хидзена (плюс отряд сюго Сёни). Считалось, что на один клан Асо этого более чем достаточно. Но, если тот сможет призвать в свои ряды князей со всей провинции Хиго, то станет уже тяжко. Ли Чжонму приказал исходить из того, что бывшие лидеры провинции — дом Кикучи, их сторонники да обычные трусы — отсидятся в сторонке. Но советовал готовиться и к плохому раскладу.

Пять сотен бойцов Южной армии были здесь, как капля в море. Но очень важная капля.

— Сможем ли мы возвести укрепления, как на Онге и расстрелять врага в поле? — спрашивал Мацуура, наслушавшийся рассказов Садаки.

— Я бы не стал на это рассчитывать, господин, — Гванук с поклоном ответил сам, не уточняя у своих командиров. — Пушек только восемь, а не двадцать, как было при Онге.

— А почему старый генерал дал так мало пушек? — нахмурился командующий.

— Да простит мне мои слова, господин, но и восемь — это излишне. Дело не в пушках, а в порохе. Зарядов у нас примерно на 15–20 выстрелов из каждого орудия. Это всё, что осталось после большой битвы. Так что против войск в поле лучше не использовать, пушки больше пригодятся при штурме замков. Возможно, штурмовать придется не один и не два.

Квадратный самурай (Гванук слышал, что так его прозвал сиятельный) мрачно сопел, но не спорил. Понимал, что на штурме замка можно и тысячи людей положить. И он прекрасно помнил, что чосонцы захватили невероятно крепкий замок Аябэ за полдня… сорвав ему, тем самым, хитрый план по уничтожению этих самых чосонцев.

Боги играют с людьми… Теперь Хисасе Мацуура — один из виднейших помощников генерала Ли Чжонму. Который из его рук получил и старшинство в своем клане, и целую провинцию в управление, и свободу, а, возможно, даже и жизнь. Разве измеришь благодарность за такое?

До провинции Хиго войско дошло без проблем. На западе острова Тиндэй есть огромный залив. Если на его западном берегу находится гористая провинция Хидзен, на северном — плодородная Тикуго, то на восточном — как раз Хиго, с которой не всё просто. Вдоль берега места равнинные (по ним и шло войско Мацууры), а вот в глубине — огромный горный массив с пологими склонами и, как бы, «снесенной» вершиной. Навроде плато.

Армию вторжения встретили еще у побережья, неподалеку от замка Кумамото. Не войско, не послы, а большая и странная делегация. Помимо стражи из самураев и ямабуси, основную массу ее составляли священники. Гванук удивился и обратился за разъяснением к Мацууре.

— Асо — один из древнейших кланов Ниппона. Испокон веков они считаются хранителями и защитниками храма Асо-дзиндзя. Многие из Асо — сами священники. И храм этот на Тиндэе очень уважаем. Он оберегает весь остров от убийственных стихий.

Командующий добавил, что в храме почитается 13 ками — местных духов — старшим из которых был некий Такэйватацу. Внук первого священного императора и брат второго.

— Интересно, а почему это императорского родича чтут здесь, на Тиндэе? — подивился адъютант (вернее, советник!). — Ведь этот остров подчинился императорской власти много-много позже первых правителей.

— А вон у этих и спросишь, — кивнул в сторону жрецов Мацуура.

Но поговорить по душам не вышло. Священники набросились на южан с укором, с проклятьями и чуть ли не с руганью.

— Подите прочь от священных земель Асо! Тревожные времена настали! Мы денно и нощно оберегаем покой нашей земли! Прочь, прочь, нечестивцы!

Всё это было проделано изощренно, с пениями, плясками, воскурениями и призывами сил ками. Даже иноземец Гванук заробел от всего этого. Он привык, что духов местностей надо чтить, даже если они чужие и не покровители твоей семьи, твоей общины. Духи мстительны…

По счастью (для дела Южного двора) Мацуура нисколько не впечатлился этими телодвижениями. Лениво развалившись в седле, он поглаживал шею своей лошади, покуда священники не выдохлись. После чего с неискренней улыбкой объявил:

— Пусть клан Асо и те, кто служат им, признают истинную власть Южного двора. Пусть поклянутся и отправят в Хакату своих представителей — к генералу Ли Чжонму, который представляет на Тиндэе старого владыку. Сделайте это — и живите, как жили. Творите свою волшбу.

Священники снова заголосили! Они, мол, люди божьи, не их дело вести переговоры. Они оберегают лишь мир людей от гнева вышних сил. И не стоит им мешать в этом.

— Тогда зачем ко мне пришли вы, если вы ничего не решаете? — с таким же неискренним гневом закричал Мацуура. — Идите в свои святилища и пришлите ко мне людей даймё Асо, достойных говорить с сюго! Передайте, что я встречу их в замке Кумамото.

— Господин Асо не давал тебе дозволения вступать в замок Кумамото! — закричали священники.

— Я не нуждаюсь в разрешении, — гордо подбоченился Хисасе Мацуура, на этот раз совершенно искренне. — И войду в замок сам. Может, после этого ваш господин поймет, что ко мне надо посылать людей важных, а не жрецов с бабкиными сказочками.

Гванук аж восхитился дерзостью и бесстрашием командующего. Вот это достойный продолжатель дела Ли Чжонму. А уже как священники обомлели! Кажется, тех, что постарше удар хватил.

— Скажите же, хоть, от каких бедствий вы страну защищаете? — Гванук решил не только свое любопытство утолить, но и утешить этих бедняг в балахонах. — А то мы ничего не знаем.

Священники тут же выплеснули на советника-адъютанта целое ведро всяких сведений. Оказывается, в древности вместо гор на востоке было великое озеро. Гванук не понимал, как озеро могло бы вместо гор, но еще больше его поразило то, что именно в этом озере жил великий Намадзу. О Соме, потрясающем весь Ниппон, он слышал уже не раз, но, чтобы столь великий дух обитал как раз тут — слышал впервые.

— Такэйватацу-но-Микото прибыл сюда, ударил ногой по западной стене — и образовалась великая трещина Татено, по которой озеро и стекло в море! Такэйватацу упросил Сома уйти отсюда и поселиться под горы Касима, откуда тот и тревожит землю до сих пор.

Описывая всё это, старый жрец постоянно тыкал пальцами в разные стороны: вон там озеро, вот тут трещина, а вот под теми горами дрыхнет и ворочается Сом-Намадзу. Просто-таки места полные волшебства.

— Понимаешь теперь, чужеземец, как важно наше служение? В Асо-дзиздай каждый год проходят фестиваля паломников для умиротворения духов воды и духов огня, и прямо сейчас…

— Идите уже и умиротворяйте! — прорычал Мацуура. — Не испытывайте моего терпения! Что сказать вашему господину, вы уже знаете.

…Замок Кумамото решили брать на следующий день. Стоял тот почти на равнине, посреди рисовых полей и деревень. Лишь небольшой холм, не выше, чем в Дадзайфу.

— Разнесите мне передовую площадку умадаси, — приказал командующий Ли Сунмону, руководящему всем корпусом Южной армии.

Пушки выдвинулись вперед, встав от ближайших ворот в двух перелетах стрелы. Канониры с помощью Стеновиков быстро возвели небольшие насыпи, развернули орудия и орудийные ящики и начали бить по умадаси. Замок здесь даже не был защищен рвом, только вкопанными рядами кольев и засеками из колючих деревьев. Но ровного места тут было мало, так что союзники растеклись большой неорганизованной толпой по сторонам. Конные самураи подъезжали к дальним валам и стенам, пытались стрелять из луков — им все равно почти не отвечали.

Но не успели Псы сделать и двух выстрелов, как вдруг покалеченные ворота распахнулись и оттуда повалили сотни самураев! С луками. Гванук смотрел на это издали, так как находился при командующем. Увиденное повергло его в ужас! Лучники подбежали на расстояние полета стрелы и начали обстреливать пушки. Стеновики кинулись на защиту, но им нечем было стрелять в ответ. Части Южной армии оказались под угрозой расстрела.

— Хисасе, пошли туда конницу! — закричал Гванук. — Срочно! Ты останешься без пушек!

Мацуура молчал.

— Ты не слышишь? Нашей армии угрожает гибель!

— Что могут сделать стрелы бронзовым пушкам?

— А что смогут сделать пушки без канониров?

Квадратный самурай заскрипел зубами.

— Я убежден, что Ли Сунмон позаботится о ваших пушках.

Гванук схватился за голову. Треклятый самурай ничего не понимает! Хотя, оказалось, что сюго не ошибся. Ли Сунмон совершал резкие броски щитовиков вперед, отгоняя самураев, затем возвращал своих людей назад. За это время канониры ловко запрягли пушки и ящики лошадьми и начали быстрый отход назад. Гванук даже не знал, что Собачий полк может передвигаться так быстро. Защитники Кумамото взвыли и кинулись вслед за пушками. Они явно уже были наслышаны об этом оружии и хотели захватить или уничтожить именно его.

Копейщики встали стеной, но самураев было уже вдвое больше. Роты Сунмона медленно отходили, насаживая самураев на копья. Те обтекали щитовой строй, выходили на фланги и снова хватались за луки. Одна пушка уже остановилась, так как всех тянувших ее лошадей перебили.

Гванук страшно переживал за своих и буквально рычал от равнодушия проклятого Мацууры! Ему хотелось забыть о приказе генерала и кинуться на выручку Южной армии. Хотя бы и в одиночку! И, конечно, в волнении он позабыл следить за всем прочим.

А между тем, конница Мацуура, гарцевавшая перед стенами, заметила, что Стеновики и Псы оттянули вражеских самураев за собой достаточно далеко от умадаси — и ринулись к воротам! Нахлестывая лошадей, они сходу захватили вход в замок — и устремились к насыпному мосту, ведущему к основной части укреплений.

Вот чего хотел Мацуура — выманить врага подальше от стен, занять самое уязвимое место — мост — чтобы защитники не успели его снести. Увидев, что эта часть плана удалась, он махнул рукой — и вся пехота провинции Хидзен повалила на помощь Стеновикам, а конница — к воротам, на помощь передовому отряду. В короткий срок замок был захвачен, менее тысячи его защитников — уничтожены. А единственные заметные потери понесли только роты полка Стены.

Хисасе Мацуура был очень доволен.

Два дня его люди нещадно грабили замок. Приказ Ли Чжонму «не грабить простолюдинов» продолжал действовать, и Гванук строго следил, в том числе, и за этим, но вот Кумамото тут оказался совершенно беззащитен. Захваченная крепость оказалась не особо богатой, но здесь нашлось огромное количество риса, собранного со всей прибрежной равнины. Его спешно отправили в Хидзен и Дадзайфу большими караванами, вместе с ранеными.

А через два дня к замку пришло новое посольство. Уже серьезное, с членами клана Асо. Правда, прошло оно столь же безрезультатно. Мацуура бранился, выдвигал меч из ножен, поскольку послы категорически отказывались подчиниться Южному двору и всё пытались вести беседу о выкупе. Прогнав их, сюго велел готовиться к походу. Увы, приказ удалось выполнить лишь через день: очень трудно было управлять многочисленными князьями.

Войско двинулось на восток, к Татено. Это и впрямь оказалась трещина — узкое длинное ущелье, не более трех ли в ширину. Горы сжимали его с обеих сторон, становясь всё выше с каждым шагом. А по дну ущелья текла полноводная Белая река. Гванук вертел головой из сторону в сторону, любуясь на живое свидетельство легенды. Именно сюда, получается и пнул ногой могучий внук первого императора Такэйватацу. А по этой долине полз покорный демон-Сом, кроша телом скалы, сминая их в причудливые складки…

А из складок внезапно полезли воины.

Войско Мацууры растянулось на многие ли, но тайные враги ударили четко в том месте, где усталые лошадки волокли пушки и снарядные ящики. Самураи Асо рвались к чудо-оружию, и они могли бы добиться успеха, да только Ли Сунмон словно ждал этого. Его роты шли как раз по обе стороны от канониров и быстро выстроили две крепкие стены щитов! Пока Мацуура орал, нахлестывая коня, пока нашел гонцов и послал их к князьям, пока те развернули свои отряды — три сотни Стеновиков держали натиск почти тысячи бойцов Асо. Враги тоже были пешими, ибо прятались в скалах, большинство из них оказались без луков, так что копейщики неплохо держались. Когда же сверху и снизу ущелья накатили волны кавалерии провинции Хидзен, местные тут же кинулись в горы, где большинство благополучно укрылось.

Нападения случились еще дважды, но не были и вполовину такими опасными — теперь южане шли настороже. Но войско Мацууры потратило на переход по Татено целый день! Лишь к вечеру последняя тысяча, прикрывающая пушки, добралась до выхода из трещины — и Гванук невольно остановился. Никакое это было не плато! За возвышающимися горами скрывалась огромная зеленая котловина! Наверное, семидесяти ли в поперечнике. Как будто, кто-то не просто срезал великую гору, а еще и выкопал в ней яму.

«Видно, тут и было то самое озеро с Сомом» — восхитился адъютант-советник.

В центре долины возвышалась группа конусовидных гор — будто, детеныши, той великой горы, которую «срезали» неведомые силы. И один из конусов густо дымил. Вероятно, от подобной угрозы и защищал людей храм Асо-дзиндзя.

…Ночью на лагерь снова напали. По счастью, вечером Ли Сунмон лично подошел к Хисасе Мацууре и попросил его организовать оборону лагеря «как принято в Южной армии». Поэтому нападавших быстро обнаружили, подняли отряды по тревоге и даже близко к пушкам подобраться не дали. Но квадратный самурай всё равно был в ярости.

— Подлые Асо! Только оттягивали время, чтобы собраться и засады устроить! Никакой чести! Сровняю их проклятый замок с землей!

И он бы действительно это сделал, будь у Собачников достаточно пороха и ядер. Замок Асо расположился в северной части долины. Он был отлично укреплен, имел ячеистые рвы унэбори, несколько площадок-уступов. И просто битком набит войсками. Конечно, вряд ли, их там больше нескольких тысяч, силы Мацуура превосходят Асо раза в три… но они находятся в замке, что дает им немалое преимущество.

Пушки полка Пса буквально вспахали центральное умадаси с деревянными воротами, пока пара тысяч асигару засыпали ров. Копейщикам было страшно работать под дымом и грохотом, но они справились. После чего, покричав безрезультатно оскорбления и вызовы, самураи провинции Хидзен спешились и двинулись на приступ. Первую — расстрелянную ядрами — платформу заняли быстро, успели занять разрушаемый мост… А вот за второй уступ бились весь день до темноты: Асо и их союзники дрались за каждый дом, за каждый коридор. На следующий день Мацуура сам повел в бой свежие силы и подобрался к главному двору — куруве. Но его окружала глинобитная стена и закрывали мощнейшие ворота.

Внезапно на помощь командующему пришел Гванук, бившийся весь третий день рядом с сюго Мацуура. Друзья Головорезы дали пареньку в дорогу две гранаты. Вот их-то советник и решил использовать. От генерала Ли и полковника Чахуна он уже много узнал о свойствах пороха. А взрыв горы над Аябэ-дзё видел лично. Поэтому, под прикрытием самураев, Гванук подрыл небольшую ямку под одной из створок, положил туда обе гранаты и придавил снаружи трупом врага, чтобы сила заряда не уходила в стороны. Постарался поджечь оба фитиля одновременно и с диким криком «Назад!» побежал прочь от ворот.

Гранаты рванули почти одновременно. Труп отлетел в сторону, левая створка, окутанная дымом, приподнялась чуток… и вернулась на место, перекосившись. Все клинья и скобы выбило, веревки порвало, так что воротина висела только на одном запорном брусе. С радостными воплями самураи Хидзена кинулись вперед, хватая и оттаскивая ее в сторону.

Дальше завязалась страшнейшая бойня — на куруве оставалось еще около тысячи живых врагов. Только на следующий день атакующие ворвались в само здание замка. Здесь отчаявшиеся защитники уже начали сдаваться, но всё равно враг мог подстерегать в любой комнате.

— Ха! — Гванук резким движением вырвал легкую рамку бумажной двери и ткнул мечом прямо перед собой.

В крохотном помещении никого не было. Почти никого. На циновке сидела (вернее, испуганно вскочила) совсем юная девушка: густые волосы убраны в замысловатую прическу, просторный халат, синий с серебром. Опустив глаза и сведя ладони впереди, девушка прижалась к дальней стене.

— Умоляю вас! Не сделайте мне злого! Я… пленница в этом замке.

Гванук застыл в проходе. Какая маленькая, тоненькая и хрупкая… Разве можно причинить ей зло.

— Не бойся… — голос внезапно сел. Гванук смущенно прокашлялся. — Не бойся ничего, госпожа. Я… мы освободим тебя. Не могла бы ты… назвать свое имя?

— Айдзомэ…

…Вот я одна, и покрыто росой

Мое изголовье из трав…

Глава 11

Наполеон недоуменно смотрел на пустой лист.

«Мой господин, мы захватили замок Асо после трехдневного штурма. Там нам удалось освободить наследника сюго Кикучи, что был заложником у сюго Асо. Ли Сунмон и Хисасе Мацуура решили, что это хороший повод сразу заключить долгожданный союз с домом Кикучи. Они послали на юг вестника».

И всё. Фраза чуть ли не оборвана посередине. Генерал даже перевернул лист и глянул на обратную сторону — пусто.

— Это всё? — изумился «Ли Чжонму».

Три письма написал ему Гванук до этого. Длинных, на несколько страниц, где всласть упражнялся в своем смешном французском — в тайнописи. Он расписывал в деталях все переговоры, штурмы и битвы, поведение Мацууры… даже дурацкий миф про какого-то внука императора и сома… А тут –пять жалких строчек! И это — когда удалось добиться главной поставленной цели! А как бой прошел? Каковы потери? Что с пушками? Взят ли в плен сам князь Асо? Что за наследник, в конце концов?!?!

«Может, ранили его? — забеспокоился Наполеон. — В парнишке явно стал проклевываться маленький герой… Невовремя как! Он теперь стал мне еще более полезен…».

Но, если уж сам написал письмо, значит, ранен несильно… И главное сообщил: клан Асо разбит. Теперь Кикучи наверняка перестанет ломаться и признает Южный двор. Позиция Мацууры тоже понятна: он хочет САМ заключить союз с сильным кланом Кикуче. Выстраивает свои связи. Молодец, квадратный самурай: далеко пойдет. А Наполеон был и не против. Зато теперь у Мацууры явно появилась своя личная заинтересованность в успехе «дела Южного двора».

Лишь бы дом Кикучи вступил в союз. Если это случится, то в распоряжении Наполеона будет уже три провинции Тиндэя — Хидзен, Тикузден и Хиго. Даже четыре: маленькая, но богатая плодородными землями провинция Тикуго никогда не имела своих сильных князей. Генерал узнал от местных, что эту область называли «земля пятнадцати замков Тикуго». Мелкие даймё вечно грызлись между собой (хотя, где здесь иначе?) и в итоге регулярно ложились под более сильных соседей. А поскольку Тикуго зажата между провинциями «Южного двора», то судьба ее предрешена.

— Четыре провинции… — «Ли Чжонму» окинул довольным взглядом карту острова. — Это уже почти половина Тиндэя. Причем, лучшая половина.

«Потому что — Хаката» — это Наполеон даже в одиночестве не решился произнести вслух, опасаясь сглаза. С Хакатой ему повезло невероятно. Он уже выяснил: нигде в «новоприобретенных» провинциях такого города нет. Никакого нет. Равно, как и на остальном Тиндэе. Были маленькие ремесленные поселения при крупных замках, способных давать регулярные заказы. И всё. На главном острове Хонсю были города, а вот здесь — одна Хаката. И она — главная опора и надежда Южной армии.

Правда, ситуация показывает, что и ресурсы Хакаты на исходе. Прежде всего, людские. Член городского совета Есихиса сделал доклад для «генерала Ли», в котором гордо поведал, что в Хакате 10 000 домов (данные из японской Википедии на 1429 год — прим. автора). Сильно ли он преувеличил — неясно. Но даже, если так, то в Хакате живет примерно пятьдесят тысяч человек (и это, скорее всего, вместе с сельской округой). Безболезненно к военной службе можно привлечь не более одной десятой населения — тысяч пять. Две служат под началом однорукого пирата Миты Хааты, но городской совет планирует довести ополчение до трех тысяч. Почти тысяча уже служит в Южной армии. Так что мобилизационный потенциал у города остался всего-ничего.

— А пополнения мне будут нужны регулярные, — вздохнул Наполеон, вспоминая потери в битве с северянами.

Конечно, можно брать и больше. Но это нанесет удар по хозяйственной жизни Хакаты. А город важен именно этим! Приход чосонцев уже вдохнул новую жизнь в его жизнь: мастерские растут, открываются новые. Сотни людей добывают для Южной армии ресурсы: тот же древесный уголь, селитру из отхожих мест, строевой лес, камень… даже на дичь охоту устраивают (мясная кухня становится всё более популярной). Забирать всех этих людей под ружье неправильно.

А где взять других?

Снова взгляд на карту.

«Может, ввести рекрутский набор? Небольшой — человек по 500 с провинции. На первое время хватит за глаза».

Самые большие потери у Южной армии были в кавалерии и Дубовом полку. У Ариты сейчас нет отбоя в новобранцах — ронины стекаются в Дадзайфу со всего острова. Правда, почти все безлошадные, многие — бездоспешные. Так что оснащение конного полка обходится дорого. Вряд ли, в ближайшее время удастся сделать его больше, чем пять рот. В конце концов, теперь в избытке будет союзной конницы.

А вот для Дубового полка как раз отлично подойдут рекруты. Да хоть крестьяне с полей! По счастью, готовить мушкетеров можно из обычных простолюдинов, здесь не требуются «истинные воины». И в этом еще одно преимущество новой армии Наполеона. Самураи учатся воевать с детства, асигару — годами. А стрелков можно обучить за считанные месяцы или даже недели. И Хван Сан уже хорошо научился учить. Полк его, наконец, прошел испытание битвой, появились люди, которые показали хорошую выучку — есть кому обучать новобранцев. Это можно на поток поставить — были б только ружья…

— А где, кстати, сам Хван?

Полковник Дуболомов также жил на Ноконошиме, и сегодня генерал звал его к себе…

— Господин Хван Сан просит разрешения войти, — в дверь просунулась щекастая голова Даичи Иваты. Наполеон определил ему рабочее место в своей приемной, так что армейский кладовщик пока исполнял и секретарские обязанности. По крайней мере, пока Гванук не вернется.

— Проси.

Хван бодро сунулся в дверь, зацепившись за косяк папкой с бумагами. Те просыпались.

«Нда, не все нововведения легко входят в нашу жизнь» — улыбнулся Наполеон, глядя на кожаную папку. И сухо бросил:

— Отчет!

— Сиятельный! На сегодня из хакатцев и пришлых завербовано… — Хван на миг сбился, перебирая исписанные бумаги. — Завербовано 168 новобранцев. Они уже проходят строевую подготовку…

— Пришлых? А много таких?

— Таких… — полковник Хван с робкой надеждой посмотрел на записи, но обреченно вздохнул. — Я не вел такого подсчета, мой генерал.

— Выясни! Понимаешь, хоть, почему?

Юный аристократ потер нос.

— Чужим меньше доверия?

— Именно! Теперь все на Тиндэе поняли, какая это сила — ружья. И все захотят вызнать секрет. Так что инструкторам дай строгий приказ: приглядываться ко всем новичкам. И особенно, к пришлым. Вдруг кто из них будет слишком много выспрашивать. Особенно: выходящее за рамки обучения. Таких — брать под наблюдение. А лучше — собирать в отдельные группы, которые мало что смогут увидеть и вызнать.

— Понял, мой генерал! Сделаю! По отчету дальше: мне осталось набрать…

— Погоди. У меня к тебе серьезный разговор. Мы сейчас будем твой полк переформировывать.

Хван Санмоментально напрягся.

— Да, успокойся. Будем делать его сильнее. Помнишь прошлый бой? Ну да, о чем я… Понимаешь, какая слабость там вскрылась? — щеголь грустно кивнул. — Вот именно: штыков против самураев маловато. Так что нам нужна поддержка из латников с пиками. Смотри, — он вынул лист бумаги, макнул кисть в тушь и начал чертить. — Сохраняем наши четыре шеренги и добавляем пятую. Крепкие ребята, в хорошем доспехе и с длинным копьем. Изначально они стоят позади. Но, в случае приближения врага, выходят вперед ставят пики вот так, — он схематично набросал рисунок пикинера с приставленным к задней пятке оружием. — А мушкетеры им помогают со штыками. Получается, в каждой роте на сто стрелков будет двадцать пять пикинеров.

— Значит, первых меньше будет? — нахмурился полковник. — Мы же потеряем в убойности залпа!

— Зато сохраним больше стрелков, — кивнул Наполеон. — Но это еще не все. Я хочу для Дубового полка использовать одно местное достижение. На каждую роту тебе придется добавить по 25 носильщиков. То есть, тоже по одному на ряд. Может быть, они будут носить какое-нибудь ротное снаряжение — ты это уже сам продумай и проект мне предоставь — но главное, двое носильщиков в бою должны носить переносной разборный дощатый щит.

«Старый генерал» снова принялся рисовать.

— Смотри: перед боем они собирают щит и ставят впереди. Один щит на два ряда. Мушкетеры стреляют, выглядывая по обе стороны от него.

— Левым будет неудобно это делать, — Хван снова в сомнении чесал нос.

— Согласен, — вздохнул Наполеон. — Левому ряду придется сильнее выступать из-за щита. Но все-таки защита. Особенно, для перезаряжающих.

Они еще какое-то время крутили новую схему и так, и этак. Решили, что в носильщики как раз можно определять ненадежных новобранцев. А еще их стоит учить обращению с пикой. Ведь в новой тактике пикинерам предстоит умирать первыми.

— Совсем по-другому бой будем вести, — неспешно протянул полковник Хван.

— Верно. Нужно придумать новые команды, многократно проделать перестроения на полигоне… Придется заново учить весь полк, Хван! А еще он у тебя расширится — 960 человек в шести ротах. 600 мушкетеров, по 150 пикинеров и носильщиков. Кроме того, тебе надо ввести еще одну роту — учебную. Отбери туда грамотных командиров и самых лучших инструкторов. Когда Ли Сунмон вернется — попрошу его выделить тебе опытных копейщиков для обучения. Командиры, инструкторы, охрана — человек сорок хватит. Учебная рота будет постоянно находиться на Ноконошиме и постоянно обучать новобранцев — от сотни до трехсот человек.

Тут у полковника глаза загорелись. Новый принцип обновления полка ему явно понравился.

— У тебя два дня на подготовку, Хван. Собери ротавачан, обсудите детали, сформируйте списки кандидатов. А затем распредели выживших мушкетеров по новому штату. Думаю, нехватка стрелков станет минимальной, потребуются, в основном, пикинеры и носильщики.

Окрыленный новыми возможностями Хван Сан ушел, а в двери сразу же появилась лунное лицо Иваты.

— Чхве Сук уже ждет, сиятельный.

— Сейчас. Дай мне немного времени подготовиться — и запускай.

С Монголом предстоял гораздо более сложный разговор — потребуются все записи, над которыми Наполеон работал уже не одну неделю. И самое печальное — сам был не уверен в правильности суждений. У Южной армии много сильных сторон. Отличная артиллерия и стрелки, хорошая тяжелая пехота и сносная конница (хотя, копейный бой приживается вяло). Казна пополняется достаточно уверенно, производственная база уже неплохо работает… Но есть два совершенно слабых места у армии: медицина и разведка (точнее, даже — тайная служба).

О первом «старый генерал» думал давно, но совершенно не знал, как подступиться к этой проблеме. Чосонцы (и ниппонцы) как-то лечили сами себя, в ротах и полках были знахари, которые применяли совершенно неведомые Наполеону зелья и способы лечения. Но как-то те работали… И вмешиваться в эту систему было просто боязно.

А вот о тайной службе он по-настоящему задумался, лишь заняв Дадзайфу и объединившись с Хакатой. Южная армия оказалась в чужой стране, исключительно враждебной. Даже четыре провинции, которые Наполеон нарисовал в своих фантазиях, это ооочень относительно верные земли. Ниппонцы себе на уме, у каждого князя несколько уровней тайных целей, все переплетены линиями вражды или кровных уз — и «мудрый» «Ли Чжонму» ни черта в этой паутине не понимал! Всё, что удавалось вызнать: сообщали хакатцы. Разумеется, только то, что они хотели и считали нужным сообщить.

Очень нужна была тайная служба.

…Монгол Сук вошел в покои генерала вразвалочку на своих кривых ногах. Поклонился и плюхнулся на циновки.

— Чхве Сук, — начал без предисловий Наполеон. — Твой полк — самый маленький в Южной армии. А задач на нем висит слишком много. Я хочу, чтобы твоя конная рота превратилась в настоящий полк. Но и добавлю тебе задач. Теперь у тебя будет три роты. Первой предстоит заниматься охраной меня и нашей базы на Ноконошиме. Отбери в нее лучших воинов, в основном, чосонцев. Если будут ниппонцы, то самые проверенные. Кого-то можно добавить из Головорезов или Стеновиков. Преданность и воинское мастерство — вот главные критерии.

Сук кивнул.

— Вторая рота займется только боевой разведкой. Вот сюда набирай местных, не жалея. Тоже надежных, но знающих разные места Тиндэя, отличных наездников, умелых следопытов. Эта рота будет оберегать Южную армию в походах.

Сук снова молча кивнул.

— А вот третья рота — это будет рота-призрак. В ней будет состоять один человек… и сотни тайных невидимок. Этой роте предстоит стать глазами и ушами по всему Тиндэю.

И Наполеон объяснил Монголу необходимость тайной службы и ее задачи.

— Пока нужен всего один человек. Но человек особый. Умный, умеющий хранить тайны, понимающий людей. Управляющий людьми. А еще он должен быть не ниппонцем, но знающим Ниппон.

На этот раз Сук долго не кивал.

— Таких людей — один на десять тысяч, мой генерал. Не знаю… Кажется, у меня есть подходящий человек, но я не уверен, что хочу тебе его рекомендовать, сиятельный.

— Расскажи!

— Мэй Ёнми с севера, из провинции Пхёнан. Его отец — был торговцем из Мин, потому такая фамилия. Зато нет большой родни. Он попал ко мне не из Головорезов, а из крестьянского сброда. Воевать вовсе не умел, но отлично ездил верхом.

— Не заставляй меня думать, что ты просто хочешь избавиться от неумехи.

— Неумехи? — Монгол усмехнулся. — Этот торгаш без боевого опыта успел стать в моей роте десятником. И я зову его тогда, когда от тебя, сиятельный, приходят самые необычные задания. Он очень осторожный. Не знаю, что больше к нему испытывает его десяток — уважение или страх. Мэй отлично считает, владеет ханчой. Немного знает ниппонский… и все эти месяцы на Тиндэе старательно изучает этот язык. Сам.

— И все-таки имеется какое-то «но»?

— От тебя ничего не укрыть, сиятельный. Мэй Ёнми полон талантов… но я стараюсь никогда не поворачиваться к нему спиной. Не в буквальном смысле, конечно! Хотя… Если он почувствует выгоду, то без сомнения всадит нож мне в спину. Он — мошенник, мой генерал. В самой его сути — хитрить и обманывать. Он всюду норовит извлечь выгоду. Я слежу за ним пристально, но он нередко обводит меня вокруг пальца. Это тоже таланты, подходящие для твоих целей, но можно ли такому доверять?

Наполеон крепко задумался.

— Пришли его ко мне завтра.

…Тело Мэй Ёнми мало подходило для воителя — слишком щуплое и даже хрупкое. А лицо еще меньше подходило для жулика — широкое и добродушное. Даже простоватое. Но полукровка были и воином, и жуликом.

— Если ты мне скажешь «да», Мэй, то завтра же перестанешь быть десятником. Я придумаю тебе какую-нибудь тыловую должность при полковнике Суке с хорошим содержанием. Тебе не придется больше ходить в походы и рисковать жизнью. Ты начнешь другую войну. Тебе предстоит создать тайную армию. Армию людей, которые будут тебе сообщать всё важное, как о наших врагах, так и о наших друзьях. А ты — сообщать мне.

Глаза Мэя блеснули пониманием. Но не интересом, хотя, простоватое его лицо радостно улыбалось.

— Начнем с простого: найди осведомителей в каждом полку Южной армии. За свою работу ты будешь получать содержание лично от меня. Но необязательно всех подкупать. Прояви фантазию, Мэй. Кого-то можно привязать темной или постыдной тайной, кто-то просто болтлив от природы, кого-то интересует карьера (а тут я смогу тебе помочь). Мне нужно знать настроения, как воинов, так и командиров.

Здесь Наполеон уже вовсю пользовался записями — всем, что он вспомнил о деяниях тайной службы в его мире.

— Но это лишь первый и неглавный шаг. Тебе важно найти надежных помощников среди ниппонцев. Чтобы те уже искали осведомителей в Хакате, в Хидзене и других союзных землях и замках. Но еще важнее найти таких людей среди врагов. Мы должны знать всё об их планах! Я знаю, что в этой стране шпионаж возведен в целое искусство, есть много тайных сообществ синоби. Найди с ними связь — я готов щедро платить за их услуги. А, если удастся привязать синоби другими способами — это будет еще лучше.

Мэй вежливо улыбался и слушал, как «старый генерал» старательно перечислял методы вербовки и работы с тайными агентами. Одинаково вежливо, и это «старому генералу» не нравилось.

— Еще хочу сказать, что всем этим агентам не обязательно знать, что они работают на нашу Южную армию. Для большинства можно придумать другую легенду… Например, что ты, Мэй, представляешь некую тайную группу, которая занимается… контрабандой. Торговлей секретами, заказными убийствами, много чем!

И вот тут «простофиля» ожил по-настоящему! Клюнул!

— Если твои тайные дела будут идти на пользу делу, Мэй, я закрою на них глаза, — холодно добавил Наполеон. — Но как только я увижу, что ради выгоды ты начал портить выстроенные отношения — я тебя сразу уничтожу.

Улыбка сползла с добродушного лица. Как ставшая ненужной маска.

— Я согласен, мой генерал.

Глава 12

Гванук засел в громоздком деревянном корыте над замковыми воротами, которые используют ниппонские лучники при обороне. Он сам вызвался последить за дорогой, ведущей к замку Кумамото, но на самом деле, ему просто хотелось побыть наедине. Остудить на стылом ветру пылающее лицо.

Когда юная испуганная Айдзомэ, наконец, поверила, что чосонский захватчик (примерно так видел себя Гванук: распаленный боем грозный воин с мечом наголо)… так вот, чосонский захватчик не желает ей вреда, она наконец робко шагнула вперед — и улыбнулась. Яркая чернота зубов обнажилась на фоне выбеленного лица — и эта улыбка охагуро заставила его застыть на месте. Он, конечно, слышал о традиции этой страны — чернить зубы женщинам. Но раньше видеть этого не доводилось. Простолюдинкам такое украшательство дорого обходилось, а знатных женщин Гванук пока не встречал.

Черная улыбка завораживала. В ней пряталась какая-то тайна, которая вкупе с робостью девушки… лишала покоя. О решил дальше никуда не идти и лично встал в дверном проеме, прогоняя от комнаты особо ретивых воинов войска Мацууры. По счастью, те его узнавали и нехотя подчинялись. Покоренная его заступничеством Айдзомэ преодолела ужас, опустилась на колени позади и сбоку — так, чтобы «чосонский захватчик» мог ее видеть.

— Мой защитник… — негромко произнесли черные лакированные зубы.

Покорная пленница поклонилась, уткнувшись лбом в треугольник ладоней. От неловкого движения какая-то булавка выскочила — и вся явно долго возводимая прическа развалилась. Густая черная волна волос растеклась, поплыла по ее плечам, поблескивая в отсветах солнца. Гванук невольно дернулся поправить (или погладить), но сам испугался своего движения и сдержался.

— Ах… — растерявшаяся девушка резко поднялась, оставаясь на коленях, прикрыла часть лица широким рукавом халата, второй рукой неумело поправляя волосы. Румянец пробился даже сквозь густые белила.

— Я… могу чем-то помочь? — выдавил Гванук из себя; горло его пересохло, и каждый звук царапал жгучей болью.

— Ты уже помогаешь мне, славный воин… Прости, не знаю твоего имени.

— Гванук.

Так они и провели рядом долгое время, пока бой в замке не затих окончательно: адъютант-советник — с мечом наголо в дверном проходе, а прекрасная пленница — рядом на коленях. Пленница всё время стыдливо опускала глаза, но ее искренне интересовало не только имя чосонского воина. Она хотела знать о нем всё… а Гванук всё рассказывать не хотел. Под доспехом у него вдруг всё зачесалось, когда Айдзомэ спросила о родителях юноши. Сказать ей, что он из большой семьи, которая много поколений прислуживала знатным господам?..

«Таким же благородным, как она…».

Нет, гораздо сильнее хотелось рассказывать ей только о последнем годе своей жизни. О том, как он помогал великому генералу Ли Чжонму, как раскрыл заговор против него, как оборонял замок Дадзайфу от орд Отомо, как метал вместе с Головорезами гранаты в великой битве при Онге, как лично вскрыл ворота Асо-дзё…

Гванук искренне старался не привирать, но, великие предки! — как же хотелось впечатлить эту удивительную красавицу с загадочной улыбкой ночной полуночи…

— Всё началось с того, что я спас сиятельного… — слова снова застряли в горле у Гванука, правда, на этот раз по другой причине. Но Айдзомэ уже вскинула руки в удивлении и восторге: широкие рукава легко и величественно порхнули вверх — и адъютант снова забыл обо всём.

— Спас? Как⁈

— У генерала Ли случилось помутнение. Наверное, возрастное. Я помогал ему говорить, узнавать людей. Помогал стать прежним Ли Чжонму… Даже лучше прежнего!

— Как это удивительно…

«Я же никому не говорил… Никому и никогда» — мысленно хлестал себя по щекам Гванук, но…

— Гванук, ты такой преданный и надежный помощник. Как же мне повезло, что в эту комнату ворвался именно ты!

«Говори! Говори со мной, красавица! Восхищайся мной…».

— Ты, наверное, и сейчас всегда заботишься о своем господине, если на него снова нападает опасная немочь?

— Что ты! Ничего подобного с ним больше не происходило! Господин Ли Чжонму стал только более мудрым — сколько разных открытий он сделал для Южной армии! И сильным! В битве при Онге ему пришлось вступить в схватку, и генерал Ли лично зарубил трех самураев.

— Как интересно… — улыбнулась Айдзомэ. — Великий генерал и преданный помощник. О вас будут слагать стихи.

Гванук уже решил, что лично отведет ее к Мацууре и будет отстаивать ее свободу… если потребуется, то и с оружием в руке!

«Она ведь была пленницей у Асо, а, значит, ее семья может стать нашими союзниками! — готовил он аргументы для командующего. — Девушку оставят при войске, я буду ее защищать, буду спать у ее порога…».

Но ничего этого не потребовалось. Ни аргументов, ни спать у порога. Когда Гванук с Айдзомэ добрались до квадратного самурая, возле того находился какой-то незнакомый ниппонец. Из местных. Который мгновенно кинулся к девушке и сгреб ее в объятьях!

«Мочитомо Кикучи…» — с ненавистью выплюнул имя Гванук.

Старший сын князя Канетомо Кикучи. Как раз он-то и был пленником, вернее, почетным заложником у Асо, а Айдзомэ… она оказалась его женой! И разделяла печальную судьбу мужа. Супругов держали порознь, они виделись лишь изредка… Надо ли описывать радость их встречи и освобождения!

Мир рухнул.

У Гванука едва хватило сил написать сообщение генералу Ли. О победе и о планах Мацууры. Написать же имя заложника он никак не мог себя заставить. Ненавистное имя… ни в чем не повинного сына князя. Самое ужасное было то, что на время перехода в замок Кумамото (где планировалась встреча с послами Кикучи) принцесса Айдзомэ слезно попросила, чтобы о ней заботился «ее защитник».

Два следующих дня стали пыткой для адъютанта-советника. Полуночная улыбка принцессы, сальные подмигивания Стеновиков и Псов, снисходительная улыбка проклятого счастливчика Мочитомо. Муж Айдзомэ был невысок, с узким лицом, безобразно торчащим острым носом и гривой непокорных волос, с трудом укладывающихся в прическу… но ему всё это шло! Его вполне можно было назвать красавчиком — от чего не особо выразительный О бесился еще сильнее. Хотя… разве дело во внешности? Сын могучего даймё (а вскорости — и сюго) и сын слуги. Как омерзительно и жалко теперь выглядело всё его прежнее хвастовство…

Но мучительнее всего было находиться рядом с Айдзомэ. А принцесса постоянно звала его к своему паланкину, она вечно выдумывала какую-то помощь, для оказания которой ей требовался «ее защитник». А после помощи девушка норовила завести беседу. Как тогда — в разоряемом войной замке.

В тот час, когда Гванук был по-настоящему счастлив, спасая прекрасную принцессу.

По счастью, в Кумамото его присутствие при Айдзомэ уже не требовалось. Адъютант заставил себя окунуться в работу. Заставил написать, наконец, серьезный отчет о делах под замком Асо, плюс добавил новости, что получен ответ от клана Кикуче, и со дня на день ждут послов. Брался за любые обязанности, лишь бы быть подальше от начальства и дворца, в котором поселилась счастливая семья освобожденных заложников. Даже на посту на воротах стоять вызвался, только бы не видеть глаз принцессы. Волны ее черных волос. Полуночной улыбки.

— Эй, дозорный! Глаза протри! Уже снизу видно!

Гванук вскочил и заметил большую процессию всадников и носильщиков с паланкинами, которые приближались к замку.

«Бесполезный О» — адъютант с силой стукнул бревнышком-билом по сигнальному колоколу.

…Встреча с делегацией Кикучи проходила торжественной, и от нее не было никакой возможности отвертеться. Прибыл сам Канетомо — глава клана — суровый крепкий мужчина лет сорока. Разумеется, пригласили и освобожденных заложников. Гванук смотрел в пол, не желая встречаться взглядом с теми самыми глазами. А потому не обратил внимания на то, как сдержанно поприветствовал отец своего носатого сына. Конечно, ниппонцы — суровый народ… но ведь родная кровь находилась практически в плену! Ли Сунмон потом долго возмущался этим наедине с адъютантом, а тому и сказать было нечего.

— Мой господин сдержал свое слово, — Хисасе Мацуура передавал князю Кикучи слова, что велел заучить его генерал Ли. — То, о чем ты говорил, выполнено. Сдержишь ли ты теперь свое обещание?

Канетомо не смутился ни капли. Выдержав взгляд квадратного самурая, он коротко бросил:

— Если я сделаю это, то стану сюго провинции?

— Это от тебя зависит, почтенный! — улыбнулся Мацуура. — Власть Асо низвергнута силами Южного двора. И власть над провинцией Хиго может быть дана лишь тому, кто верен истинному императору Го-Камеяме…

— Тебе ли говорить мне о верности, даймё пиратский! — Кикучи бросил эту фразу, совершенно не повышая голоса. — Все ваши дома — абсолютно все! — покорно перебежали под знамена этого зверя Имагавы. Перебежали, тогда как мой дед Такемицу из последних сил защищал принца Камеоши. Защищал и погиб. Да что там дед. Даже паскуда Корейтакэ Асо еще много лет сражался плечом к плечу уже с моим отцом. Против ваших кланов сражался, что с быстротой спугнутых оленей переметнулись на сторону Северного двора. В итоге у отца не осталось ничего, кроме разоренного Имагавой замка Кумабэ.

Кикучи несколько раз глубоко вдохнул. Но это был еще не конец отповеди.

— Или ты думаешь, я сижу здесь, в своем углу, и не знаю о том, что творится у вас на севере? Как ты изначально пытался использовать и продать Южную армию?

В зале повисла нехорошая тишина. Даже Гванук немного отвлекся от ковыряния своих душевных ран — такая тяжесть придавила его.

— Ты забываешься, господин Канетомо, — поджав подбородок, тихо ответил Хисасе. — Всё, что я делал — было продиктовано лишь моей верностью дому Сёни. Но боги указали мне мою ошибку. Те, кому я верил, отправили меня в темницу. А тот, в ком сомневался — возвысил меня до звания сюго… Какового мой дом не имел никогда… Ты спрашивал меня: станешь ли ты сюго провинции? Так я тебе отвечу: ничего не требуй и не проси. Просто докажи свою верность генералу Ли и Южному двору. Сам. И не прикрывайся именами отца и дела.

Гванук вскинулся. «Генералу Ли и Южному двору»! Здесь не было нужды льстить старому генералу. Значит, квадратный самурай сам, по личному почину поставил имя главнокомандующего впереди! Об этом надо обязательно сообщить сиятельному.

— На этой стороне ценят верность, — продолжил Мацуура. — Верность в делах. Так что докажи ее — и будешь возвышен.

Канетомо Кикучи долгое время молчал. Косился на спасенного сына, хмурился.

— Так не пойдет. Мой дом многое сделал для Южного двора — мы заслужили это право.

— Тогда тебе придется самому идти в Хакату и говорить об этом главнокомандующему Ли Чжонму.

Кикучи резко, со свистом втянул воздух. И вдруг повернулся к сидевшему чуть в стороне полковнику Ли Сунмону.

— Я вообще не понимаю, а почему за нашего истинного императора воюют чосонцы?

Гванук замер. Полковник Ли был, пожалуй, лучшим командиром в Южной армии. Но только командиром. В дела политики он никогда не лез, ему хватало достойного исполнения приказов генерала. Что он сейчас скажет?

— Не знаю, господин, Кикуче, — с искренней улыбкой ответил Ли Сунмон. — Возможно, потому что не нашлось достаточно верных и смелых ниппонцев?

…Договор был заключен.

Даже сурового Канетомо устыдил ответ полковника Ли. Конечно, тот не оставлял надежд заполучить пост наместника провинции, поэтому готовил посольство в Хакату. Хисасе Мацуура намекнул ему, что хороший подарок наверняка смягчит сердце чосонского генерала.

— Шелка? Серебро? — с кривоватой усмешкой уточнил Кикучи.

— Насколько я знаю старика, тот гораздо больше обрадуется, если ты подаришь ему бронзу или железо, — ответил Мацуура и радостно осклабился, увидев, как вытянулось лицо даймё. — Вообще, лучше тебе найти того чосонского мальчишку, что сидел неподалеку от меня на переговорах. Не смотри на его возраст, это близкий человек генерала. И он точно знает, какой подарок больше всего порадует сердце старого генерала. Этой Южной армии требуются порой очень странные вещи…

— Я им что, торгаш какой-то?

— А вот такие речи ты в Хакате забудь. Южный двор сильно изменился, господин Канетомо. Император Го-Камеяма через своего генерала даровал купцам и мастерам города равные права и большие привилегии. Торговцы — большие и уважаемые люди при Южной армии. Так что ты поищи мальчишку…

«Мальчишка» же слонялся по самым темным закоулкам замка, прячась от красавицы Айдзомэ и молясь предкам, чтобы войско Мацууры поскорее уже двинулось в Хакату. Как назло, в темных закоулках в голову лезли стихи, которыми адъютанта пичкал толстый Ивата. Стихи эти и тогда нравились юноше, но только теперь они раскрылись по-настоящему, словно, ночные бутоны под утренним солнцем. Каждая строчка ранила в самую душу.

«Может, всё дело в стихах? — задумался Гванук, глядя в причудливую сеть трещин на старой стене. — Заразил меня чем-то толстяк Даичи…».

Живот страдальчески заурчал… Он же не ел сегодня вообще! Гванук вздохнул, отвернулся от подвальной стены и двинулся по коридору в поисках чего-нибудь съестного. Лучше всего было идти к канонирам. У Псов всегда накормят и напоят. Только вот чосонцы расположились за пределами внутреннего замка; придется топать через центральный двор…

«Вдруг встречусь с ней?».

Гванук не сразу понял, что подумал об этом… с надеждой. Он так старательно прятался от Айдзомэ все эти дни, но на самом деле хочет одного — увидеть ее.

— Что же это за болезнь такая, что самого тянет к боли? — вздохнул адъютант.

Он был далеко не мальчик (хоть, и уродился мелким) и хорошо знал, что такое постыдный зов плоти. В Чосоне он его даже не раз удовлетворял. Но здесь что-то совсем другое. Его не тянуло к женщине. Его тянуло только к Айдзомэ. К стыдливой принцессе с нежным голосом и улыбкой темной полуночи. Всех же прочих женщин хотелось еще меньше, чем обычно. Совсем не хотелось!

— Надо уезжать, — пробормотал он, встряхнув голову, перешел на крытую галерею и наткнулся принцессу, куда-то бодро семенящую мелкими шажками.

— Госпожа… — Гванук еле подавил трусливое желание развернуться и бежать прочь. Поклонился.

— Мой защитник, — печальное лицо и опущенный взгляд. — Ты избегаешь меня? Я чем-то тебя обидела?

— Что ты! — О чувствовал, как щипучая, как южный перец, краска заливает его лицо. — Просто… Просто не хочу компрометировать тебя, госпожа, перед злыми языками.

Сказал и тут же со злости чуть себе язык не откусил! Что ты ляпнул, дурачина! Слуга и сын слуги не хочет скомпрометировать жену и невестку высокородных князей⁈ Она же сейчас рассмеется ему в лицо! Безродный выскочка посмел подумать, что может стать угрозой репутации аристократки?

— Ты не можешь бросить на меня тень, — негромко сказала принцесса. — В день, когда ваше воинство брало приступом замок Асо, когда кругом царило законное насилие и смерть — ты встал на мою защиту. С мечом наголо. Рискуя жизнью. Ничего не прося взамен.

Айдзомэ подошла к Гвануку — близко-близко! — и положила свою ладонь на его, нервно стискивающую пояс.

— Такой человек, как ты, не может бросить на меня тень.

Полуночная тень рассекла ее белоснежное лунное лицо.

— Так?

В груди О сердце колотилось о ребра, требуя выхода. На лбу выступила испарина. Ему хотелось упасть на пол и целовать деревянные гэта на ее тонких ступнях.

— Так… — тихо и испуганно согласился он.

— Замечательно! Значит, ты будешь сопровождать меня в путешествии в вашу Хакату? Господин Канетомо направил моего супруга и своего сына посланником к вашему грозному генералу!

Глава 13

— Сиятельный, начинать?

Наполеон махнул рукой. Хван Сан в ответ улыбнулся, набрал полную грудь воздуха и заорал:

— Боевой порядок — шесть шеренг!

— В шесть шеренг, Дуболомы! — эхом повторил краснолицый ротавачана.

На полигоне Ноконошимы опробовали новый строй для Дубового полка. Пока на одной роте, хотя, штаты укомплектовали уже на все шесть рот.

Следуя приказу, мушкетеры быстро выстроились в четыре шеренги по фронту, который своим мечом указал командир роты. Уже привычное построение. Правда, теперь между каждым нечетным и четным рядами оставался чуть больший промежуток. 26 рядов заняли более широкий фронт, причем, прочность этого фронта будет (должна быть — поправил себя Наполеон) даже выше, чем раньше.

— Щиты вперед!

Ротавачана повторил — и стоявшие позади носильщики с каждых двух смежных рядов схватили дощатые щиты на подставках и поволокли их вперед по широким проходам. Хотя, тем, конечно, было тесновато. Удобную разборную конструкцию с пазами разработали мастера Ноконошимы, и сейчас плотники Хакаты радостно выполняли новый заказ Южной армии, пополняя свои кошельки. А генерал «Ли» невольно думал, что ему нужна новая война, дабы пополнить казну. Конечно, на самом деле, битва всегда приносит больше ущерба, чем доходов… но она дает некие… «оборотные средства» для новых проектов.

— Заряжай!

Тут начинались уже привычные команды, которые Дуболомы знали назубок. Сегодня учение решили проводить даже без пороха, только для того, чтобы отработать новые строевые приемы.

— Целься!

Даже сейчас Хван не удержался и сделал паузу: прошелся с ротавачаной вдоль строя и проверил наводку стволов. Разумеется, целиться куда-то конкретно из мушкето-ружий не имело смысла — шарики-пули всегда летели по богом уготованному пути. Но они всегда должны лететь в сторону вражеского строя. Не в землю и не в небо. А для этого перед выстрелом ствол должен быть зафиксирован строго горизонтально. В этом положении мушкетеры тренировались часами, чтобы мышцы привыкли к верному положению оружия. Даже маленький угол на расстоянии в 50 шагов мог увести пулю на 2–3 метра вверх или вниз. То есть, выстрел становился бесполезным.

Полковник Хван придирчиво смотрел на каждое ружье, выглядывавшее из-за щита. Ротавачана с замиранием сердца следил за лицом командира и незаметно отвешивал пинки нерадивым.

— Пли!

— Пли!

Негромкие щелчки слились в трескотню кузнечиков на поле. Первые две шеренги «отстрелялись», подняли ружья вертикально и ушли назад. Настало время третьей и четвертой шеренги. Снова привычные команды… но тут Наполеон поднял руку и заставил роту замереть на команде «целься».

Тоже вышел к фронту. Его положение ружей мало интересовало. Важно было понять: насколько дощатые щиты (этакие малые мантелеты) защищают мушкетеров от вражеских стрел. Прошелся. Левый ряд, конечно, был на виду. А вот правый практически полностью находился под защитой.

— Попробуйте целиться не строго вперед, а чуть-чуть влево, — приказал он левым Дуболомам.

Стрелки исполнили. Вроде, лучше — тела чуть больше скрылись за щитами. Пули (если Дуболомы не стоят на фланге) всё равно уйдут во вражеский строй, а бойцы укроются от пары лишних стрел.

— Хван! Пробуйте дальше отрабатывать вот так. Но только не на флангах.

— Да, мой генерал! — радостно выкрикнул Хван и свистнул своего помощника с папкой для заметок. Затем снова заорал. — Рота! Враг близко! Пики вперед!

Мушкетеры полностью ушли за щиты, приставили ружья перед собой на приклады. А в проходы ринулись пикинеры, стоявшие до этого в пятой шеренге. Не высовываясь за линию щитов, они сделали глубокий шаг вперед, уперли основание древка в стопу задней ноги, дружно опустили свое оружие под острым углом и, как бы всем телом приникли к древку.

Пикинеров старательно одоспешивали. Именно из-за такой склоненной позы им просто идеально подошлисамурайские шлемы с широкими и низкими полями. Этим шлемам придется выдерживать первый удар. «Дощатые» наплечники тоже хорошо прикрывали тело в таком положении. Ну, а защиту корпуса и ног собирали по остаточному принципу. Позже, когда будет много времени и средств, Наполеон старательно подумает над унифицированным обмундированием и доспехом для каждого рода войск.

Пока же нет ни первого, ни второго. Ни третьего. Это он о производственной базе.

— Примкнуть штыки! — мушкетеры стремительно выполнили привычный приказ, и все, кто мог, выставил штыки наружу, помогая пикинерам остановить ненавистную, но, по счастью, пока воображаемую кавалерию.

Наполеон снова оглядел строй. «Ёж» получился довольно солидным. Плюс две задние шеренги стрелков уже науськаны быстро перезаряжать ружья и по готовности палить в образовавшиеся щели.

«Странно, почему подобной системы не было в прошлом Европы?» — задумался Наполеон. (Автор исходит из того, что французский капитан конца XVIII века вряд ли был знаком с похожей системой «гуляй-поле» в Восточной Европе — прим. автора).

— Атака пехоты! — заорал Хван, ротавачана эхом повторил приказ, и пикинеры чуть сдали назад — за первую шеренгу мушкетеров — а свое оружие выставили горизонтально, на уровне груди-живота предполагаемого противника.

Теперь копья выступали вперед ненамного дальше штыков, так что «ёж» стал казаться еще более монолитным и густым. Дуболомы усиленно кололи воздух, показывая командирам, как активно они уничтожают врагов Южного двора.

— Убит! — ротавачана в случайном порядке указал мечом на одного из пикинеров. — Ты тоже — убит!

Те, на кого указали, резко ложились на землю, а к «трупам» подбирались носильщики, поднимали пики и заменяли «павших». Кто-то шуровал дрынами довольно уверенно, кто-то махал, как попало — но это была хоть какая-то защита от врага. Доспехов у носильщиков не было, кроме усиленной конической шляпы. Больно дорого еще и работяг обеспечивать защитой, да и не нужен им лишний вес, они и так много тяжестей таскают.

Незавидная доля — быть носильщиком в Дубовом полку. Но всем нанятым сразу говорили: они идут на замену выбывшим пикинерам. В общем, было к чему стремиться.

Учение шло еще с полчаса. Мушкетеры кидались в штыковые атаки, а потом организованно отступали к щитам. Пока рядом нет наседающего врага, жаждущего пустить тебе кровь, выходило довольно неплохо.

— Что скажешь? — спросил Наполеон у полковника.

— Так лучше, — убежденно кивнул Хван Сан. — Сложнее, но лучше. Подумать бы еще о флангах. Самое слабое место. А ты говорил, сиятельный, что рота может выполнять и отдельные задачи.

— Согласен…

— Может, добавить в роту на каждый фланг по десятку щитоносцев?

— Не знаю… — генералу «Ли» не очень нравилась эта мысль. И так, стрелки составляли уже только две трети состава полка, а так их доля еще уменьшится. Чуть ли не до половины.

«Как и было в европейских армиях веке в шестнадцатом, — с улыбкой вспомнил он. — Похоже, историю и впрямь не перехитрить. Жизнь заставляет невольно приходить к тем же моделям, что выстроили наши предки. И, прежде, чем добраться до высшей стадии военного искусства, следует пройти все низшие этапы».

Идею с фланговым прикрытием пока отложили на неопределенное будущее. А вот новую тактику постановили взять на вооружение в полном объеме.

Наполеон тепло распрощался в Хваном, у которого теперь появилось много работы, и двинулся в штаб, где (он уже знал) его ждет Мэй Ёнми. Начальник Тайной службы жил в Хакате в богатом доме (сам настоял), но уже с утра приплыл на Ноконошиму.

…Тайная служба создавалась с большими трудностями. Причем, не от нехватки инициативы у Мэя. Напротив, тот просто фонтанировал идеями, проекты рождались в его голове по пачке в день… и на каждую требовались деньги. Приходилось тормозить ретивого Полукровку, что отнимало много сил и времени. Мэй Ёнми развернул активную полуподпольную торговлю всем, что плохо лежало, на него уже несколько раз жаловались и горожане, и свои полковники. Прикрывать наглого спецслужбиста становилось всё сложнее. А один раз он совсем перешел за край.

Осознав, что порох — это кровь Южной армии, а сера — единственный компонент, который мастера Хакаты не производят, Мэй решил завернуть всю торговлю этим вонючим минералом на себя. Совсем за короткий срок, одного купца (путем шантажа) принудили продать долю; караван второго пропал в море (хотя, штормов в округе не было).

Быстро заметив перебои в поставках и рост цены на стратегический ресурс, Наполеон сначала обратился к Полукровке за помощью. А когда тот стал юлить и придумывать невозможное, припер наглеца к стенке (в самом прямом смысле) вдавил острие кинжала в шею и доступно объяснил, где проходят красные линии, перешагивать которые смертельно опасно. Вряд ли, после этого случая Мэй стал честнее, но скромнее и осторожнее — точно.

Увы, прохиндея приходилось терпеть. Потому что создаваемая им служба работала. Уже в первые дни он нашел в Хакате более десятка шпионов и осведомителей сёгуната. Причем. сделал это предельно легко — Наполеон и сам смог бы, если нашел время об этом задуматься. Мэй создал боевую группу, которая тихо, под покровом ночи, схватила всех предателей, так, чтобы остальные не испугались и не залегли на дно. И только потом всех вместе их прилюдно казнили.

Возможно, среди реальных шпионов были и невинные, кого заподозрили из-за наличия родни в столице или близких торговых связях… Но Наполеона такие статистические ошибки не очень смущали.

Успешным оказался и замысел Полукровки о распространении слухов про раздачу чудо-оружия верным союзникам. Поначалу эта идея генералу «Ли» не нравилась, да и Мэй потребовал на воплощение просто неприличные средства. Но начальник тайной службы своего работодателя убедил, а после торжественной церемонии передачи пяти наградных ружей клану Мацуура («За верность») Дадзайфу завалили обращения разных кланов Тиндэя, желающих служить делу Южного двора… и получить чудо-оружие. Даже цену называли.

«Возможно, все-таки придется заняться торговлей оружием, — вздохнул „Ли Чжонму“. — Оно уже появилось на Ниппоне, и процесс не остановить. Зато мы можем его контролировать. И заработать на этом».

Мануфактура Тадаши сейчас работала не в полную силу, но новые ружья изготовлялись ежедневно. За всё это платила не бездонная казна Южной армии. Нда…

Главной победой Мэя стал приход делегации клана Отомо — хозяев провинции Бунго. Узнав о раздаче ружей, поняв, что скоро вокруг смогут появиться соседи с непобедимым оружием… что какой-нибудь мелкий даймё с пятью сотнями мушкетеров без труда свергнет самого сильного князя… в общем, через две недели делегация Отомо прибыла в Дадзайфу с предложением мира и союза.

Теперь Наполеону служили три настоящих великих дома и клан Мацуура. Оставались только Оучи и Симадзу. С Оучи союз был невозможен в принципе. Этот клан имел владения на нескольких островах Ниппона, так что зависел от сёгунов Асикага. Тем более, что два десятилетия назад предыдущий сюго Оучи выступал против сёгуната — и за кланом следят пристально. Да и в принципе нужен враг! Всегда необходимо иметь врага под боком, ради которого необходимо сплачиваться, а не грызться между собой.

Оучи должны остаться врагами. А вот Симадзу… Таинственные хозяева юга, владеющие провинциями Сацума, Осими и частично Хюга. Про них говорили, что Симадзу тайно исповедуют культы древних племен, что населяли Тиндэй в седой древности. Что в клане принято пожирать плоть поверженных врагов…

Эти самые Симадзу молчали.

Как будто, буря, уже почти год бушующая на острове Тиндэй, их совершенно не касается.

В штабе неоднократно обсуждали, как использовать появившиеся ресурсы на пользу Южной армии. От рекрутского набора отказались, но решили совместить практику заложничества с союзной поддержкой. Все крупные князья (не только сюго) должны были прислать своих младших родственников с небольшими отрядами воинов. Южная армия обязалась обучать их воевать по своим — передовым — правилам. И заложники есть, и пользу союзникам оказываем, и дополнительный отряд получим.

«Сделаем полную копию Дубового полка, — увлеченно развивал идею Хван Сан. — Только вместо ружей у них пока будут луки. И пусть овладевают нашей воинской наукой! Ким Ыльхва и Ли Сунмон могут за ними следить».

Полк уже начинал складываться. Здесь были отпрыски многих домов провинции Хидзен, один из первых — уже знакомый по переговорам Мочитомо Кикучи, старший сын князя Кикучи — новоиспеченного губернатора провинции Хиго.

«Странно, что отец опять отдал своего главного наследника в заложники, — задумался „Ли Чжонму“. — После плена в Асо даже не побыл со своим отпрыском, сразу отправил его к нам».

С другой стороны, Мочитомо в Дадзайфу нравится. Он с искренним интересом изучает всё новое и непривычное — а этого в базовом замке Южной армии навалом.

«И если верить слухам, непоседе Гвануку нравится то, что в Дадзайфу поселилась жена Мочитомо, — усмехнулся Наполеон. — Странно только, что мальчишка постоянно просится перевестись на Ноконошиму».

…Мэй Ёнми сидел в приемной зале, попивая чай. Генерал Ли на ходу махнул тому рукой, Полукровка спешно влил в себя остатки напитка, запихал в рот пирожок, отряхнул руки и поспешил вслед за главнокомандующим.

— Ну, что у тебя?

— Интересное дело, сиятельный. Правда, это потребует серьезных вложений…

— Короче!

— Я принес тебе клан Симадзу, мой генерал!

— Чего?

— Наверное, так сильно коротко вышло? — улыбнулся Мэй. Подлец!

— Не тяни! Объясняй по делу.

— План непростой, но принесет нам пользу при любом развитии событий, сиятельный. А если уж великие духи помогут…

— Я что сказал!

— У Симадзу проблемы назрели, мой генерал. В прошлом году урожай на юге был очень плохой, да и трясло те края больше, чем обычно. Но самураи должны служить своим господам в любое время, им не до бед каких-то крестьян. Обобрали их, как всегда, а когда время сева пришло — риса у народишка совсем не осталось. Вот в Сацуме по этому поводу и полыхнуло: пошли крестьяне просить у господ помощи, а те их плетьми погнали. Десятки сёл в бунт ударились. Расправились с ними, правда, быстро. На этот раз толпу разгоняли мечами и луками — тех уже тысячи были. Но побили слабых и медленных. А сильные и быстрые укрылись в горах. Так вот, с ними Симадзу по сю пору воюют. И ничего толком сделать не могут. Вот тут у нас появляется возможность наладить отношения с хозяевами юга.

— Ты предлагаешь мне направить Южную армию на крестьян, чтобы Симадзу воспылали ко мне любовью? Хотя, Головорезы, конечно, могли бы…

— Вовсе нет, мой генерал. Это был бы совсем невыгодный план. Ненужные потери. А добычи с крестьян никакой не взять. Но я помню, что ты говорил мне, сиятельный: что у Южной армии не хватает новобранцев, в Хакате уже нет свободных рабочих рук. А местные земли после прошлой войны с Отомо заметно опустели… Я предлагаю послать к берегам Сацумы наш великолепный флот. Поговорить с повстанцами и пригласить их к нам! Тем, кому понравилась война, дадим копье или ружье. Других отправим в новые мастерские или заготовлять древесный уголь, лес, селитру. Ну, а самых тихих — на свободную землю посадим. А Симадзу скажем, что помогли решить их проблему. Может быть, даже зачинщиков выдадим… лучше сразу их головы. Горы Сацумы снова безопасны! А дружить с Южной армией выгодно!

— Звучит неплохо, только где же мы в горах повстанцев найдем? У Симадзу вон плохо получается.

— Так потому-то я с этой идеей пришел именно сейчас! — воздел палец вверх Мэй.

— Ты нашел связного?

— Вроде того. Выдали мне одного странного мужичка, что бродил в окрестностях Хакаты, да говорил странное. Оказалось, это один из тех, кого повстанцы рассылают по всему Тиндэю, чтобы поднять на бунт других крестьян. Объяснил ему общую идею — и подсылу предложение очень понравилось. Готов отвести и помочь уговорить.

— Что ж… — идея отдавала авантюрой, но казалась весьма выгодной. — Давай попробуем!

— Тогда смотри, сиятельный, сколько надо выделить из казны…

Глава 14

Ёсимоти Асикага хмурился и сдерживал гримасу на лице. Нестерпимо болела голова, очень хотелось потереть виски или даже лечь… Но приходилось сидеть ровно и не шелохнувшись, чтобы все приближенные видели силу и величие сёгуна. Он нетерпеливо махнул рукой очередному сановнику:

— Теперь ты.

— Мой господин, — с поклоном начал седовласый вельможа. — Чосонцы отказываются отпустить на свободу юного Сибукаву.

— Как отказываются? — сёгун сразу вспомнил, как несколько месяцев назад неприятность случилась с молодым главой бакуфу Тиндэя — Еситоши Сибукавой.

«Ну, как неприятность… Его войско вместе с союзниками было наголову разбито, а сам Еситоши попал в плен».

— Господин, мы послали предложения о выкупе через Отомо, и чосонский варвар Ли Чжонму даже не стал обсуждать условия! А в последнее время и от Отомо нет никакихвестей.

Это было неприятно. Старик Мицуёри Сибукава, который год назад сам отдал свою должность мальчишке, теперь не вылезал из дворцового комплекса и постоянно умолял «по-родственному» вызволить наследника.

«Да, хотя, пусть ками пожрут этого неумеху! — возмутился собственным мыслями Асикага. — Гораздо важнее, что на Тиндэе по-прежнему полыхает пламя мятежа. Даже разрастается. А Тиндей, как старая солома — всегда загорался быстро».

— Это важно! — сёгун движением руки остановил ход заседания и сосредоточил общее внимание на седовласом вельможе. Впрочем… тут почти все такие. — Как я вижу, то, что вы называли небольшой проблемой, на деле оказывается не такой уж и маленькой проблемой.

— Но, господин! Ведь всё говорило именно об этом! Да, чосонцы сильно потрепали морских даймё (что отчасти было на руку нашей империи), но на Тиндэй высадились жалкие ошметки той армии! Это подтверждали все сообщения. Максимум две-три шайки по нескольку сотен человек…

— Две-три шайки… — сёгун не повышал голос… Отчасти, из-за головной боли, но, в основном, потому что так его пугались еще больше. — Видимо, это они громят армии сюго Тиндэя одну за другой. Они же взяли в плен Сибукаву, предварительно уничтожив его войско!

В конце он все-таки не сдержался, закричал: старик-докладчик сжался, показывая, как он боится всесильного владыку Ниппона.

— Еще раз, кто они? Откуда у них взялось столько силы? Почему на их сторону переходят наши даймё?

— Это отряд чосонских Трех Армий. Командует им старый генерал Ли Чжонму. Он взял с собой лишь часть войска, так как остальные отказались идти против великого Ниппона. Этот старик устроил поход самовольно.

— А это точно? — что-то ускользало от понимания Асикаги, он хмурился еще сильнее.

— Мы отправили корабль в Чосон еще зимой. В начале года (на востоке год начинается весной — прим. автора) от них прибыл ответный посланник, который уверяет, что Ли Чжонму действует без ведома королей и против их воли. Он изменник, короли Чосона сами хотели бы его уничтожить…

— Так, может быть, им это и сделать? — сёгун в сердцах бросил веер на пол. — Исправить то, что они натворили!

— Мой господин хочет, чтобы еще одно войско Чосона высадилось на берегах Ниппона? — седовласый округлил глаза в безграничном ужасе.

В ужасе… Или он старательно намекает на то, какую чушь городит его повелитель?.. Виски заломило с новой силой.

— На его сторону переходят наши подданные? Много?

— Во-первых, изменники Мацуура, затем, насколько нам известно — почти все крупные кланы провинции Хидзен, но там могли кого-то и насильно принудить. Ну, а после поражения Сибукавы — на сторону победителей перешел клан Сёни…

Некогда величайший клан Тиндэя. Главные защитники от монгольского вторжения. Время испортило дом Сёни. Пора от них избавиться полностью.

— Это всё? Или есть еще?

— Из самых свежих новостей с Тиндэя: войска мятежников двинулись в провинцию Хиго.

Асикага прикрыл глаза. Ему даже не надо было напоминать: Кикучи. Главная опора Южного двора. Главные бунтари прошлых времен. Казалось, их удалось усмирить… Но тут появились чосонцы.

— И что?

— Неизвестно. Начался период штормов… а число осведомителей на Тиндэе сократилось, мой господин.

Создавалось впечатление, что чосонские варвары решили окопаться на острове надолго.

— Я не могу понять: неужели даймё всерьез верят, что какой-то иноземец говорит от имени императора?.. То есть, от имени претендента от Южного двора.

Седовласый на пару вдохов задумался.

— Кому-то проще поверить, чем вступать в борьбу, мой господин. Некоторые в этом могли увидеть выгодные для себя возможности.

— Но ведь мы можем быть уверены…

— О нет! Монах Конгошин, — сановник старательно выделил монашеское имя старого Го-Камеямы, главы южной ветви императорского рода. — Клянется на святынях монастыря, что никаких желаний в этом мире у него нет, он посвятил себя молитвам и духовному очищению, а о власти над людьми и не помышляет.

— Слова… — процедил сёгун. — Помнится, лет десять назад монах Конгошин забыл о молитвах и сбежал в Ёсино. Что бы там ни говорили, а он хотел усесться на трон быстрее божественного Сёко.

— Верно, господин. Но тогда для него появилась возможность, да и сам он был моложе. Го-Камеяме… прости, монаху Конгошину уже за семьдесят. Мы опросили настоятеля и монахов: старик ни с кем не общался, никаких попыток скрыться не предпринимает. Наоборот, пребывает в ужасе от того, что где-то от его имени подняли мятеж, — седовласый перешел на более доверительный тон. — Он, действительно, очень боится, мой господин. И совершенно не готов к борьбе.

— Хм… — Асикага задумался. — А, может, нам взять его и показать глупым князьям Тиндэя? Чтобы тот лично мог им сказать… Нет, опасно (вельможа в этот миг тихо выдохнул с облегчением). Можем сами отдать им в руки их знамя.

— Ты совершенно прав, мой господин. Мы уже рассылаем письма от имени… монаха Конгошина, где тот отрекается от соучастия с чосонскими варварами и призывает всех к смирению и покорности…

«От имени». В том-то и дело. Таким письмам цена — щепотка риса. Точно также проклятый Ли Чжонму может рассылать письма от имени Го-Камеямы с призывом к борьбе. И даймё поверят тем словам, что им больше понравятся. Слова живого монаха — это совсем другое дело. Но нельзя. Слишком опасно давать мятежникам шанс захватить своего «лидера». Даже, если тот искренне не хочет борьбы. И подставного монаха-императора показать им нельзя — его они точно также могут использовать в своих целях. Даже против его воли.

— Значит, только война. Помнится, я просил проверить слухи об их волшебном оружии.

— Да, господин. Я передавал тебе отчет. В оружии их нет ничего волшебного, хотя, оно и удивительно. Его делают в Хакате местные мастера (есть чосонские, но больше хакатцев). Оно работает с помощью особого алхимического порошка — пороха, каковой издревле известен в империи Мин. И оружие подобное также известно: и в Мин, и в Чосоне. Просто этого оружия у Ли Чжонму крайне много… Еще год назад о подобной армии нигде не было известно.

— Такое оружие должно убивать врагов императора! Нам нужно это оружие!

— А еще больше — мастера, которые его делают, — поддакнул сановник.

Сёгун Ёсимоти Асикага приосанился. Подавил приступы боли и начал вещать.

— Постановляю: раз наместник Сибукава сам не справился с восстановлением порядка на Тиндэе, это сделает император! Мы объявляем войну мятежникам с острова, каковых признаем прислужниками иноземных захватчиков. Следует собрать войско…

— У меня был заготовлен приказ, господин… — седовласый сановник низко поклонился. — Думаю, многие даймё с востока с радостью примут участие в походе…

Сёгун задумался. Все восточные сюго служат Мотиудзи. Забрать у него войска под благовидным предлогом — это хорошо… Но, если восточные князья одержат быструю победу, то восток тогда заметно усилится… Впрочем, с этой странной армией чосонских варваров легкая победа никому не светит…

— Согласен. Какие силы ты, считаешь нужным послать?

— Не менее 20 тысяч, мой господин. И среди них должны быть столичные войска.

— Но почему?

— Оружие чосонцев, — подсказал старик. — И мастера-оружейники. Это всё должно оказаться в руках императора, а не даймё с востока.

— Конечно, — Асикага мысленно отругал себя за то, что забыл о самом важном. — Думаю, за месяц отряды с востока доберутся — и сразу выступим в поход.

— Соберутся. Но в поход мы выйдем ближе к концу лета.

— Почему?

— Флот, мой господин. У нас недостаточно кораблей.

— Но ведь Сибукава как-то переправил своих людей.

— Две тысячи воинов? Без лошадей? Да. Мы сможем даже три тысячи переправить. Но нужно двадцать.

— Не разговаривай со мной так, старик! — сёгун вспылил. — Я прекрасно знаю, что Тиндэй отделяет совсем узкий пролив. Можно высадить первую часть войск, потом вернуться и высадить следующую.

— Всё верно. Но на посадку нескольких тысяч воинов с припасами, лошадьми может уйти целый день. Да и пролив все-таки не река. Покуда второй отряд грузится, на уже высадившихся может напасть враг. Сибукава высаживался на верных и безопасных землях, да только Сёни нам изменил. Вдруг он захочет выслужиться и сообщит о высадке чосонцам? Тогда наши войска разобьют по частям.

Асикага разозлился так, словно, чосонские варвары уже начали бить его войско по частям! Хотя, на самом деле, он взбесился от того, что сам не подумал об этом… а проклятый старик подумал.

— И много нам нужно кораблей?

— Столько, чтобы перевезти за раз хотя бы тысяч семь-восемь. Так за несколько дней мы переправим на Тиндэй всё войско. А там нас поддержат Оучи и Отомо — это уже будет сила, которая сокрушит захватчиков.

— Но… получается, надо флот чуть ли не втрое увеличить!

— Чем-то помогут морские даймё… Хотя, большая их часть сейчас служит мятежникам. А еще зимой я заказал постройку 30 новых кораблей. К концу лета они будут готовы, команды обучены — и наше войско отправится в бой.

Глава 15

Гванук ненавидел горы. Горы ненавидеть было гораздо проще, чем себя. Например, за то, что с радостью согласился выполнить приказ генерала Ли, который сулил дальнюю поездку. Но, едва только он сел на корабль, а черепаховый панцирь крыш Хакаты скрылся из виду — ему сразу же захотелось туда, откуда он так старательно бежал. Поближе к чужой жене, к ее полуночной улыбке, к теплу ее хрупкой ладони с тонкими пальцами. К тихим вопросам.

«А почему у вас такие странные халаты?»

«Кто тебя научил нашим стихам?»

«Как называется этот странный меч твоего генерала?»

«Не меч, а сабля, — в Чосоне хорошо известно это оружие чжурчженей и монголов, а выглядеть умным перед красавицей так приятно. — Но такую странную саблю я нигде раньше не видел».

Айдзомэ охала и ахала, восхищалась огромным миром, который Гванук успел повидать (она-то почти всю жизнь провела в трех замках: сначала отца, потом мужа и еще замке Асо, где стала невольной заложницей).

Все вокруг видели, что творится на сердце у юноши. Подтрунивали, пихали локтем… некоторые сочувствовали. Видели все, кроме мужа. Мочитомо Кикучи. Для которого в Дадзайфу тоже открылся новый мир — Южная армия. Мир рот и полков, мир муштры, пушек, ружей и гранат. Мочитомо впитывал его, открыв рот, ничего не видя вокруг (тем более, уже начали формировать новый полк из княжьих сынков пяти провинций, и парень с головой окунулся в это дело). Своей слепотой, он, подлец, словно, подталкивал Айдзомэ к Гвануку…

А принцесса всегда была такой заинтересованной, так смотрела в глаза адъютанта, что поневоле хотелось кормить этот костер интереса новым и новым топливом. Когда ты интересен, когда тебя слушают — так хочется раскрыть душу, хочется делиться сокровенным. Гванук сам не помнил, с чего вдруг рассказал Айдзомэ свою фантазию про волшебную страну. Неведомое далекое место, куда занесло его господина. Допустим, всего лишь на миг, но в той стране осталась часть Ли Чжонму. Отчего и произошли те провалы в памяти, непонимание многих очевиднейших вещей. Зато пустоты заменились иным. Загадочным языком волшебной страны. Удивительным оружием. Смелыми идеями.

Выпалил ей всё, как на духу. Сам ужасаясь своему непокорному рту, который оказалось невозможно заткнуть. Конечно, ничего страшного — это была не тайна старого генерала, а всего лишь его фантазии. Но никто не видел перемен в генерале так, как видел их Гванук. И не только внутренних. Ли Чжонму незаметно менялся и внешне. Он крепчал, выпрямлял спину, цвет лица его свежел. Без бороды он словно лет десять скинул. И уже на равных сражается с самураями Ниппона.

Вдруг глупый слуга нечаянно познал его тайну?

«Боги одарили твоего господина» — улыбнулась Айдзомэ, снова обнажив два ровных ряда мелких черных зубов.

«Боги одарили меня» — едва не выпалил тогда вслух Гванук, намекая на свою недозволенную любовь… и понял: принцесса и стихи его погубят. А потому с радостью отправился на юг, договариваться о чем-то с какими-то крестьянами.

Едва высадившись на пустынном берегу провинции Сацума, он на первых же шагах вдруг сильно подвернул себе лодыжку. Настолько, что и пешком идти не мог. Горе-командир. И теперь старательно ненавидел горы.

Вместе с Гвануком в путешествие отправилась рота Головорезов. Тех самых, что в долине Онги приобщили его к огню, кипятящему кровь — к радости схватки с врагом. После этого ветераны роты взяли негласное покровительство над парнем, называли его «крошкой-генералом». Своим «крошкой-генералом». Вот и сейчас они со смехом соорудили носилки из длинных копий и коротких мечей. Прикрыли их плащом и со смехом да добрыми шуточками усадили сверху адъютанта О, словно, великого военного вождя, который только что привел Головорезов к великой победе.

Так и понесли его в горы, вслед за проводником из восставших крестьян. Гванук краснел от стыда, но терпел. Он понимал, что грубые шутки Головорезов нужно принимать с открытым сердцем. Эти здоровяки так выражают свою симпатию.

В лагерь крестьян-бунтовщиков он въехал так же смешно и гордо — на носилках из смертоносной стали. Уже накатила вечерняя тьма, с небес изрядно протекало. Лагерь — промокший, почти без костров — выглядел удручающе. Испуганные глаза стражи, неумело сжимающей древка нагинат, душераздирающие вопли каких-то детей, хлюпающая под полуголыми ногами грязь.

«Да зачем они нам?» — недоумевал Гванук. Однако, послушно нашел старших и объявил им щедрое предложение своего старого генерала.

— Но, почему так? — вскинулся один из крестьянских «полковников». — У вас же столько отлично вооруженных воинов! С твоим отрядом, господин, мы можем нанести удар по Симадзу…

— Ты не понял, — остановил его Гванук. — Мой господин не желает воевать с сюго Симадзу. Напротив, он и его хочет сделать своим союзником. Но в своем невероятном милосердии генерал Ли Чжонму желает и вас спасти. Здесь вам жизни нет. Но в землях Хакаты он даст вам службу, работу, землю… Конечно, если вы поклянетесь служить Южному двору.

— Наша земля здесь! — вскинулся тот же крестьянин, самый молодой, среди собравшихся. Но его осадил более старший товарищ.

— Сколько вы сможете спасти? — с похоронным лицом спросил он у юного адъютанта.

Гванук переглянулся с Белым Куем. Они уже обсуждали погрузочные возможности кораблей Ударной эскадры.

— Не более двух тысяч.

— Но нас больше… — раздался растерянный возглас.

— Вам придется решить, кто поедет с нами, — с каменным лицом, но внутренне весь сжавшись, ответил Гванук. — Удел командиров — принимать тяжелые решения.

Крестьянские «полковники» зашумели.

— Тебе нужны только мужчины? — снова коротко спросил мужчина с похоронным лицом. Этот, похоже, понимал всё больше прочих и уже смирился с любым исходом.

— Необязательно, — ответил О. — Я не требую от вас оставлять свои семьи. Но общее число неизменно — две тысячи.

К кораблям пришло больше. «Полковники» на словах согласились, но привели на берег почти три тысячи людей. Дальше последовали душераздирающие сцены, которые оставили немало рубцов на сердце юноши. Одни благородно уходили в сторону ради того, чтобы взяли их близких. Другие рвались на борта кораблей по головам: своих и чужих. Кто-то слезно умолял, уцепившись за весло, кто-то хватался за оружие. Погрузка заняла целый пасмурный день, окрасив прибойную волну кровавой пеной. Это было жутко, но впоследствии Гванук благодарил высшие силы за это испытание. Он стал свидетелем настоящей трагедии, настоящего горя. На фоне которого его любовные страдания — лишь постыдное хныканье мальчишки. Этот ужасный день заставил утихнуть его растрепанную душу…

Правда, лишь до тех пор, пока не вернулся в Дадзайфу и не увидел снова Ее.

Глава 16

Наполеон не мог нарадоваться на привезенный с юга «груз». Мальчишка всё сделал отлично, хотя, почему-то выглядел еще более мрачным, чем перед отъездом. Похоже, тяготы тотальной войны даются Гвануку тяжело.

Но зато две с лишним тысячи крестьян-повстанцев пришлись как нельзя кстати! Буквально, за пару дней закрыли все недоимки по новобранцам. Во всех полках! Немало местных мужичков, вкусивших боевой жизни, уже не хотели обратно на рисовые поля. Многие осели в городе — благо, рабочие руки в Хакате шли нарасхват. Требовалось множество моряков, углежогов, разных подмастерьев. Опять же, ополчение города всё еще формировалось. Увы, не нашлось достаточно земли для семей, желавших тихо-мирно выращивать рис. Но тут удалось договориться с Мацуурой, который согласился взять себе около сотни человек. Наполеон не был бы Наполеоном, если бы не обратил это в свою пользу и в обмен не выпросил мастеров-корабелов. Правда, не насовсем, а лишь на время.

Дело в том, что уже на Цусиме он был страшно разочарован мореходными качествами местных кораблей. Даже лучшие образчики чосонского флота — это плоскодонные широкобокие неповоротливые суда, боящиеся неспокойного моря. Ниппонские суда в чем-то были еще хуже. Даже минские торговцы приезжали на аналогичных корытах. Но робкие попытки обсудить модернизацию судостроения с Ринъёном и другими моряками наталкивались на категоричный консерватизм. Местным нравилось то, на чем они плавали, и ничего менять они не хотели. Тем более, что Наполеон не мог дать морякам конкретные чертежи с четкими выкладками по тоннажу, скоростям и прочему. Не мог создать наглядный идеальный образ. Все-таки он был артиллеристом, а не флотским офицером.

Но успокаиваться генерал не желал. Поэтому, уже здесь решил собрать мастеров Чосона, Хакаты, клана Мацуура — и все-таки продавить постройку хотя бы одного «нормального» корабля. Перед «консилиумом» он сделал несколько схематичных изображений корпуса корабля, который не плошкой лежит на воде, а клином уходит в нее. С килем, с обтекаемыми бортами, скелетом шпангоута и так далее — всё, что помнил сам из своего небогатого опыта.

И мастерам это всё категорически не понравилось.

— Зачем строить так, сиятельный? — нахмурился корабел Мацуура.

— Для надежности, — недовольно пояснил Наполеон, прекрасно понимая, что у него не хватает знаний для спора со специалистами. — Видите, плоский киль? Вода давит на него слева и справа — и такое судно не опрокидывается. Обтекаемый корпус, острый нос разрежут воду, как нож. Судно станет быстро двигаться в воде, легко маневрировать…

— Ты уверен, генерал Ли? — прищурился лохматый мастер. — Мы всегда строили корабли с широким дном. Вода давит на него снизу — и судно просто проскакивает воду поверху. Разве не легче провести ладонью по поверхности водной глади, чем разрезать ее в глуби? Попробуй сделать это сам.

— Если волна выше дома, то запрыгивать на нее смертельно опасно.

— Если волна выше дома — надо ждать на берегу в тихой гавани.

— А ведь твой корабль даже к берегу не подойдет, сиятельный! — подхватил вдруг другой мастер, уже из Хакаты. — С такой формой корпуса он будет сидеть глубоко в воде, этот твой киль уходит еще глубже. Он же сможет заходить только в самые глубоководные гавани. Любая мель его обездвижит. И к суше он не подойдет.

— Верно.

— А как же тогда туда попадут люди? Как поместить туда грузы, сиятельный?

— В гаванях нужно строить причалы. Ну, или перевозить всё лодками.

— Ты считаешь, что это удобно, господин? Корабль вечно будет стоять в воде, на глубине. Ко многим берегам он просто не сможет подойти. А как его чинить?

— Нужно строить специальные доки…

— Везде, где он получит повреждение?

— Мой господин, — тут подал робкий голос и чосонский мастер. — А почему ты считаешь, что твой корабль будет быстрым? Ведь он так глубоко в воде сидит — он же завязнет в ней почти, как в песке! Я не представляю, сколько весел надо, чтобы сдвинуть его с места!

— Зато на такое устойчивое судно можно поставить много больших парусов! — тут Наполеон нашелся, что сказать. — Сила парусов значительно выше, чем у маленьких гребцов на веслах.

— Верно, — кивнул мацууровский корабел. — Когда этот ветер есть. А если ветра нет? Если ветер дует не туда? Или вот как кораблю выйти из гавани, в которую тот зашел на стоянку?

— Лодки могут отбуксировать его на открытую воду… — Наполеону уже самому не нравились его ответы.

— Сиятельный, ты предлагаешь нам построить корабль, который сможет сам передвигаться только при удобном ветре, который не сможет сам выйти в открытое море, не может подойти к любому берегу… Но зато он режет волну?

— Да! — с последними остатками убежденности ответил генерал «Ли». — И это важно! Такой корабль не боится штормов и может ходить на дальние расстояния.

— Он пройдет пять морей и в итоге не сможет подойти к берегу, — хмыкнул мацууровский корабел, явно ставший главным зачинщиком тихого протеста. — Сначала надо обустроить глубокие гавани с пристанями, уходящими в море. И только потом строить твои корабли… которые смогут ходить лишь между ними.

Наполеон все-таки продавил начало постройки килевого корабля. Небольшого — раза в полтора длиннее тех же «черепах», но заметно меньшего, чем былой мэнсон-флагман. Новый корабль, при этом, должен стать ощутимоУ́же кобуксона, но иметь более высокие борта. И намного большую вместительность. Обговорили постройку двух мачт и цельной палубы… Хотя, генерал уже и сам сомневался в своей задумке. Какой корабль они построят? Он ведь не сможет толком контролировать рабочий процесс и поправлять. Он даже не знает, как правильно оснастить судно — только общие принципы. Какую площадь парусов выдержит этот корпус… Как их разместить на мачтах… Где ставить мачты на продольной оси судна… Там ведь тоже своя математика — как и в его любимом артиллерийском ремесле. А потом появятся вопросы управления судном! Что он сможет объяснить Белому Кую и его людям?

«Попробуем, — Наполеон осадил сам себя. — Ресурсы невелики. Но, если получится, то мы и во флоте устроим настоящую революцию, как до того, в армии. За первым „уродцем“ последуют фрегаты! Нескоро… Здесь могут годы уйти. Но мне и не надо спешить: ведь на первый же фрегат потребуется сразу 30–40 пушек. Боги милостивые! У меня сейчас во всей Южной армии столько нет. А это потребуется только на один фрегат. И порох с ядрами — соответственно. И канониры в положенном количестве…».

Никто никогда не видел сомнения в глазах «старого генерала Ли Чжонму». Наполеон точно знал, что его люди убеждены в абсолютной уверенности командира в будущем… Но он часто сам ужасался своим замыслам. Даже, когда отливали первую полевую пушку по его чертежам. А сколько дней он боялся решиться на идею похода на Ниппон…

— Сиятельный! — перед затуманенным взором генерала материализовался вестник. — Сообщение из Дадзайфу: убийство.

— Что? — Наполеон всё никак не мог перестроиться на то, что в его землях уже несколько месяцев царит мир; а смерть перестала быть рутинным событием. — Какое еще убийство?

— В новом полку, господин. Стрелок зарубил мечом своего ротавачану.

Новый полк. Гениальная (как казалось когда-то) задумка приносила лишь огромное количество проблем. Пять провинций, четыре сюго, десятки крупных даймё — всё это как-то надо было контролировать. Единственным рабочим вариантом быстрого приобретения лояльности являлась система заложничества. Только она имеет и обратный эффект: вызывает острую неприязнь к тем, кто заложников держит. Тогда-то в штабе и родилась мысль пригласить в Дадзайфу младших родственников из всех влиятельных семей — и обучать их воевать по правилам Южной армии. Поделиться опытом, так сказать.

Нет, это правда казалось прекрасной идеей. Чудеса Южной армии на поле боя у всех вызывали восхищение и зависть. Все мечтали научиться также. А значит, не будут чувствовать себя пленниками. Кто-то даже проникнется идеалами «Южного двора», станет искренними сторонниками. Но ни Наполеон, ни, тем более, сами самураи не осознали в полной мере, насколько последним придется изменить свой образ жизни. Изменить свои принципы.

«Ли Чжонму» лично выступал перед прибывавшими отрядами волонтеров-заложников. Лично объяснял всем, что прежнюю жизнь придется забыть.

«Теперь вы служите по законам Южной армии, — твердо говорил Наполеон. — Забудьте о своих традициях. Здесь вы познакомитесь с наиболее эффективным управлением, поймете, что такое дисциплина, что руководить должны не знатные, а достойные».

Конечно, они кивали. Но, сталкиваясь с «несправедливостью» в их понимании, тут же принимались всё ломать.

Более тысячи знатных аристократов с приближенными сбили в семь рот. Новый полк (который стоило назвать полком Щеголей) решили делать мушкетерским, только вместо мушкетов у воинов оставались луки. Именно поэтому знатные чаще всего становились стрелками, а их стража — копейщиками. Поначалу полки Стены и Бамбука выделили им своих офицеров, но, по плану, со временем командовать ротами должны лучшие из местных.

И вот тут начались главные проблемы. Потому что слишком уж по-разному понимали слово «лучшие» в Южной армии и в Ниппоне. Ротавачаной мог стать простой самурай или вообще асигару, а ему приходилось подчиняться сыновьям даймё. И вот тут никакие слова не помогали.

— Ты знаешь подробности? — спросил Наполеон у вестника. — Кто и кого убил?

— Убитый — ротавачана Сакаи Сатио. Самурай из свиты племянника князя Годзё. Убийца — Хироси Сагара. Второй сын князя Сагара.

«Проклятье, они еще и из разных провинций, — закрыл глаза генерал. — Сагара служат дому Кикучи из провинции Хиго, а Годзё, кажется, из провинции Тикудзен. Тут вообще может развернуться бойня между сторонниками Сёни и Кикучи».

Он уже принял решение, но понимал, что нельзя просто послать его через гонца. Нужно ехать самому. В любом случае, не помешает и замок заодно проверить.

Закатное красное солнце светило ему в спину, когда Наполеон въехал в западные ворота Дадзайфу. Укрепления замка внушали всё большее уважение. Несмотря на предостережения местных, он приказал укреплять деревянные стены камнем. Несколько невысоких бастионов уже прикрывали все ворота, но работы только начались.

Генерала встретили комендант Ли Сунмон, казначей Даичи Ивата и командир полка Щеголей Мочитомо Кикучи. Старший сын главы провинции Хиго оказался если не самым талантливым, то уж точно самым старательным. И недавнее его назначение полковником было наименее спорным — знатность Мочитомо трудно переплюнуть. Кикучи-младший смотрел на генерала исподлобья.

«Вот дерьмо! — внезапно понял Наполеон. — Убийца же — вассал его отца! Теперь это еще и личное дело полковника».

Ситуация становилась всё более жаркой. Все прошлые стычки, конфликты, ссоры — мелочь на фоне сегодняшнего.

В зале приемов уже стоял связанный убийца, гордо вздымающий свой острый и голый подбородок. А все ниппонцы четко стояли по разные стороны зала, обозначая, кто кому будет резать глотки остро отточенными мечами. Если что. По счастью, основная масса людей была своя — люди Звезды и Ли Сунмона.

«Ли Чжонму» величественно уселся на «трон». Полковник Кикучи сразу вышел вперед и принялся излагать суть конфликта. С первых двух фраз было понятно, что он выгораживает своего человека. И Наполеон не дал ему сказать третью.

— Молчи, Мочитомо. Это всё неважно. Убийца может быть трижды прав, но важно только то, что в действующей армии солдат убил офицера. Более того, своего командира. Более того, находившегося при исполнении. Я даже не буду сам озвучивать должное наказание. Ты — лучший ученик, полковник. Ты прекрасно всё знаешь.

Потолок зала стал ощутимо давить на всех. Тяжесть, казалось, начала издавать тихий мрачный гул. Полковник Кикучи набычился еще сильнее, рука его плавно легла на рукоять меча. Многие ладони медленно обхватывали шершавые плетеные рукоятки.

— Сиятельный, Хироси Сагара вёл себя благородно. Он дал Сакаи время взять оружие, это был честный поединок…

— Остановись, Мочимото. Сейчас крайне важно, чтобы ты понял одну вещь. Это не твой вассал сразил в поединке самурая. Это твой рядовой убил собственного командира, ротавачану. Вот что случилось НА САМОМ ДЕЛЕ. Ты, твой полк лишился офицера. И случись битва, твоя рота оказалась бы обезглавлена. По счастью, сейчас битва не ожидается. Но в следующий раз другой рядовой убьет ротавачану во время боя. Или убьет тебя. О, я не сомневаюсь, что ты не боишься смерти, гордый князь Кикучи. А вот твой полк будет разбит и уничтожен. Понятно я излагаю ход мысли? И теперь посмотри на убийцу — сейчас все эти возможности заключаются в нем. В его дальнейшей судьбе. Если ты сможешь принять новую истину — значит, выйдет из вас новый полк Южной армии. Если нет — так и останетесь самурайским ополчением.

Мочитомо тяжко сопел. Сейчас две личности внутри него рубились насмерть — и не могли одолеть друг друга. Надо дожимать и срочно! Наполеон повернулся к убийце.

— Эй, как тебя? Сагара? — пленник вздернул острый подбородок еще выше, нацелив его на генерала; другого оружия у него не было. — Я надеюсь, Сагара, ты не совершенно туп и понимаешь, в какую беду ты втравил своего командира и своего господина. Ты опозорил его. И можешь опозорить его еще больше. В моей армии за такой проступок виновного полагается вешать. Но я немного знаю ваши порядки и готов дать тебе возможность уйти самому. И тем спасти своего полковника от бесчестия.

Острие подбородка медленно опустилось к полу. Есть! Кажется, «старый генерал» стал немного разбираться в душах ниппонцев!

— Уведите виновного! Кикучи, верни ему оружие и позволь уйти по вашему закону.

Он встал. Помолчал и добавил:

— Думаю, у вашего полка есть шанс стать настоящим полком регулярной армии…

— Господин Ли, — хмурый полковник сузил свои азиатские глаза и пронзил генерала своим взглядом. — Мы очень хотим стать настоящим полком. Но как мы можем стать им без ружей? Когда их нам дадут?

Это был удар под дых. Действительно, мушкетерский полк совершенно не имел огнестрела. Лучники упорно тренировались совершенно ненужному им караколю. Ненужному, потому что лучники стреляют быстро и им не требуется время на перезарядку, а значит уходить в тыл им тоже нет смысла — это лишь потеря времени в бою… Да и все эти ребята пришли служить в полк Щеголей не ради строевой муштры, а только ради огнестрельного оружия. Они же думают, что секрет победы Южной армии только в нем…

И Мочитимо, и другие Щеголи уже не раз поднимали вопрос о ружьях. Сейчас, в такой щекотливой и тревожной ситуации он прозвучал особенно грозно: уж не хотят ли южане обмануть благородных самураев? Самое главное, что ружья были! Мануфактура Тадаши уже полностью обеспечила полк Дуболомов и их учебную роту. Даже ополчению Хакаты вручили полсотни стволов — и горожане увлеченно обучались правилам стрельбы и штыкового боя. А мастер Тадаши делал ружья еще и еще. И их приходилось выкупать…

Но Наполеон до сих пор не был уверен, что хочет давать чудо-оружие в руки ненадежных союзников. Уже не раз это обсуждалось в штабе. А еще тяжелее велись дискуссии с Тадаши, требовавшим прибыли!

— Будут ружья, Мочитомо, — тяжко вздохнув, принял решение генерал. — Уже в скором времени. Но немного. Долго их делать. И непросто.

— А кто именно их получит?

«Ну, как кто? — вертелось на языке у Наполеона. — Лучшие в выучке, конечно».

Вертелось, да сказать не успел. Щеку его левую, словно, огнем жгло. Повернулся — а толстяк Ивата его своими глазищами прямо испепеляет. Сразу вспомнилось, как казначей криком кричал, требовал ружья Щеголям продавать.

«Это ж ценность такая великая! — тряс тот жадными щеками. — Ничего ценнее на всем Тиндэе нет!».

— Получит тот, кто достойную цену за ружье даст. Об этом с моим казначеем будете вести беседу. А пока — закончим встречу.

Наполеон оглядел зал.

— А где мой добрый друг О?

Глава 17

Гванук прокашлялся, чтобы его голос стал… погуще.

— Бонжур! — звонко поздоровался он с классом и перешел на чосонский. — В тайном языке все слова делятся на разные группы. Есть слова существительные, которые обозначают предметы или существа. Есть глаголы, что означают действия. Еще есть прилагательные, повествующие о свойствах вещей и явлений… И иные группы. Так вот: в тайной речи все эти группы меняются по правилам, которые бывают особые для каждой из них.

Класс… Здоровые мужики, покрытые шрамами; Головорезы, Стеновики, Псы, люди Монгола и Белого Куя. Сейчас все они сняли свои доспехи и расселись в просторном зале северного дворца — и с нахмуренными лбами слушают усталого адъютанта О.

Это всё сиятельный. Главнокомандующий решил, что раз наступило затишье, то надо бы его использовать с выгодой. И поручил организовать в Дадзайфу школу. Он, наконец, оценил выгоду тайного языка в секретном общении внутри армии (особенно, в окружении неспокойного и не всегда надежного Ниппона).

«Нужны знающие люди, — говорил Ли Чжонму. — В каждой роте каждого полка, в каждой службе. Тогда это будет работать».

До этого Гванук учил лишь толстяка Ивату и некоего Мэя Полукровку из полка Монгола. А теперь генерал Ли поручил ему обучать даже не десятки, а сотни людей! Чтобы в каждой роте были знающие люди. По приказу сиятельного адъютанту выделили целое здание в замке. Ли Чжонму научил его, как можно учить не одного, а сразу много людей. Их разделяют на группы по уровню подготовки — классы. И эти классы должны приходить на занятия строго по расписанию. Учитель дает всем одну и ту же информацию, общее для всех задание. А потом занимается уже с другим классом.

Гванук помнил, как его тогда поразила необычность и простота решения. «Школа» в чем-то неуловимо напоминала мастерскую Тадаши, где все работали, как механизм, а изготовление ружей шло непрерывным потоком. Так и здесь. Собрали две разные группы: двести воинов изучали только один тайный язык. А еще сорок, кроме языка волшебной страны учили бук-вы и счет. Последнему их обучал Даичи. Казначей был вторым учителем Школы. Занятия шли каждый день — по несколько уроков. Одно и то же приходилось говорить по десять раз — это однообразие оказалось самым тяжелым для Гванука.

— Давайте на примере разберем, — устало продолжил он. — Назовите мне какое-нибудь существительное тайного языка.

— Ле Сольдат! — выкрикнул кто-то радостно.

«Ну, конечно, — усмехнулся адъютант. — Самое любимое существительное. Воины!».

Вообще, он знал, что на самом деле на волшебном языке «Воин» звучит «Ле Геррье». Но Ли Чжонму больше любил именно «Ле Сольдат». Он пояснял, что геррье — это самураи на службе у местных дайме, а сольдаты — это профессиональные обученные воины на постоянной службе. Как раз, какие есть в Южной Армии. Или Армии Старого Владыки, как ее еще частенько называли. Причем, порой неясно даже было, какой владыка подразумевается. Чосонцы думали о короле Тхэджоне, ниппонцы — об императоре Го-Камеяме.

— Отлично! Ле Сольдат — это один воин, — продолжал механически говорить Гванук, думая о своем. — А, если воинов много — следует добавить в конце «с». Или если вы хотите использовать слово в разных формах: воина, воину, воином, то в тайном языке перед словом требуется ставить разные предлоги. Запоминайте…

Ученики ждали, что же стоит запомнить, но Гванук открыл рот и поперхнулся. Позади комнаты, в дверном проеме стоял генерал Ли. Адъютант О даже не знал, что тот приехал в Дадзайфу. Старик тихонько кивал головой и улыбался…

— Ты хорошо знаешь тайный язык, О! — похвалил Ли Чжонму своего бывшего слугу, пока тот (уже после урока) носился по комнате, заваривая свежий чай. — А как успехи у твоих учеников?

— Слишком по-разному, сиятельный, — вздохнул Гванук, снимая кипящий котелок с жаровни. — Когда учишь много людей сразу, трудно добиться одинакового качества.

— Знаю, — согласился генерал Ли. — При такой системе это неизбежно. Но зато какой охват!

Гванук послушно кивнул, разливая чай по двум чашкам; главнокомандующий настоял, чтобы они пили его вместе.

— А сам как? — с неожиданной… заботой в голосе спросил Ли Чжонму. — Не устаешь?

— А что мне делать, сиятельный! — с напускной улыбкой ответил О. — Ты меня от забот о твоей особе отстранил. Мне и заняться нечем в Дадзайфу.

«Ну, не говорить же ему, что я в эту Школу вцепился, как в спасение! Пять-шесть однообразных уроков ежедневно. Долбежка, зубрежка, работа с отстающими. А потом — бегом к Арите, чтобы мечевому бою учил… или еще лучше к Головорезам, которые своего крошку-генерала так тренируют, что пух и перья летят!.. Чтобы потом прийти в свою комнату полумертвым, рухнуть на койку без сил… Чтобы в опухшую голову даже мысль преступная не пролезла! Ни единая…».

За последние месяцы жизнь в замке Дадзайфу совершенно наладилась. Вошла в нормы приличия. В том числе, и для благородных замужних женщин, которым не пристало ходить там, где толпится много грубых мужчин. Так что случайных встреч с Айдзомэ теперь не случалось. Осталось вытравить мысли о ней.

— Это хорошо, что не устаешь, — обрадовался генерал Ли, повернулся к дверям и крикнул страже. — Позовите-ка Мэя.

Вскоре в комнату и вправду вошел Полукровка. Гванук до сих почти ничего не знал об этом странном парне. Вроде бы, он был чем-то вроде снабженца в полку Сука. Только вот у себя на занятиях адъютант регулярно видел Мэя Ёнми, а вот в расположении людей Монгола тот сроду не появлялся.

Мэй мягко сел на циновку, Гванук молча поставил перед ним пиалку и налил уже подостывший чай.

— О, я должен тебе рассказать тайну, о которой знают лишь несколько человек во всей Южной Армии, — почти торжественно начал генерал. — И я ожидаю, что ты с этой тайной поступишь, как должно. Мэй — не тот, за кого себя выдает. Он занимается разведкой, изучает тайные планы наших врагов.

Слово «разведка» старик произнес на тайном языке, адъютант даже не сразу вспомнил его значение. Вот до какой степени генерал заботится о секретности.

— Это я настоял, что нужно тебе признаться, — влез в разговор Полукровка. — Просто, понимаешь, мне удалось выяснить страшную вещь: сегун Асикага собирает большое войско, чтобы переправить его на…

— Мэй, когда ты уже прекратишь набивать себе цену! Я мог бы сказать это в тот день, когда первый раз ступил на берег Тиндэя. Тоже мне открытие… Человек на твоей должности должен мне сообщить, когда начнется вторжение? Откуда? Какими силами?

— Совершенно верно! — Полукровка ни капли не смутился. — Поэтому мы и обратились к тебе, О Гванук. Ты можешь помочь нам найти ответы на эти вопросы…

— Я?

— Щеголи… — начальник тайной службы с легкой усмешкой назвал неофициальное название нового полка. — В Дадзайфу собрались десятки и сотни отпрысков самых знатных семей Тиндэя. Они знают очень многое. Если не о самом вторжении, то уж точно о том, как такие высадки организуются и проводятся. У них много знакомых среди самых разных кланов, а значит — много нужной нам информации.

— Но я не общаюсь с людьми из этого полка…

— Я знаю, О. Но ты лучше большинства знаешь ниппонский язык. У тебя немало знакомых ниппонцев — тот же Даичи Ивата. И в полку Щеголей тоже знакомые есть. Полковник Кикучи…

Ненавистное имя ожгло грудь юноши! Кикучи! Они что, специально?

— Я не думаю, что я… Я не владею…

— Тише-тише, парень! — Мэй приподнялся на коленях и похлопал Гванука по плечу. — Не думай, что этот груз мы взвалили на тебя одного. Много надежных людей будут искать ответы. Уже ищут. Но твои возможности выше, чем у большинства других. Ты близок к нашему славному генералу, и ты… скажем так, неподозрителен. А это очень важно, парень! Но самое главное — ты спаситель жены полковника Кикучи! Грех не воспользоваться такой возможностью!

Он все-таки сказал это. Лицо Гванука начало гореть — он сам чувствовал жар на щеках. Неужели ему придется снова говорить с ней. Придется видеть ее…

Снова сможет видеть ее.

— Я постараюсь, сиятельный.

В комнате повисла тишина.

— Но всё это выглядит так ненадежно. Мы по итогу можем ничего не узнать, — вдруг поднял глаза адъютант. — Ходить, спрашивать — и всё впустую… Но мы ведь и без всего этого знаем, куда двинутся силы сегуна!

— Знаем?

— Конечно, сиятельный! Они придут с севера. А на севере земли Сёни и земли Отомо уже служат нам. Остался только клан Оучи. Снова эти Оучи! Только они одни продолжают служить сегуну, и очевидно же, что войско будет высаживаться именно в их землях…

— Чушь! — Мэй подозрительно смотрел на Гванука. — Где угодно можно высадиться. В тихом безлюдном месте…

— Не совсем так, — Ли Чжонму задумчиво потер подбородок и жестом остановил Полукровку. — Не везде можно высадить целое войско. И уж точно нельзя это сделать быстро. Местные князья смогут заранее следить за такими местами; верные быстро предупредят меня и даже смогут оперативно помешать высадке… Это трудно, но можно организовать систему…

— Но только не в землях Оучи! — снова горячо заговорил О. — Там враг сможет спокойно высадиться в любое время.

— Так к чему ты ведешь, парень?

— Надо уничтожить Оучи. Занять всё северное побережье, наладить охрану — и просто не допустить высадки.

Генерал Ли задумался, сжимая и разжимая кулаки.

— Южная Армия практически восстановилась, но в наших рядах всё еще слишком много недоученных рекрутов. В мастерской завершают работу с новой партией пушек… Скоро у нас их будет уже больше тридцати… Дерьмо, опять начинается острая нехватка пороха! Гванук… В твоей идее есть зерно, но я не уверен, что мы готовы не только обороняться, но и наступать. И самое главное — я боюсь уводить войско от Хакаты. Враг ведь может и сюда напасть, а в Хакате сосредоточено всё наше могущество. Опять же, Симадзу…

— Они не ответили?

— Тишина. Я уже второе посольство отправил. Сидят и выжидают.

— Ну, пусть пока сидят!

— А если выйдут? У дома Симадзу две провинции и третья под частичным контролем. Они не теряли людей в недавних склоках… даже представить боязно, насколько они сильны. Если я поведу Южную армию на север, а Симадзу появятся с юга?

Снова тишина.

— А зачем… — глаза Гванука снова оживились. — Зачем на север идти Южной армии? Сиятельный, нам на верность присягнули уже четыре сюго. Не пора ли им доказать на деле свою верность? Уж сил четырех больших домов должно хватить на одних Оучи! Которых мы и так сильно потрепали под Дадзайфу.

— Демоны! Ты прав, парень! Пусть-ка повоюют!

— Если успеют… — Мэй не разделял оптимизма генерала и его адъютанта. — Уже лето. Наверняка сегун постарается высадиться до осени.

— Всё верно, — поддержал его главнокомандующий. — Мы не должны надеяться лишь на один этот поход. Он ведь может и затянуться. Либо эта война подтолкнет сегунаускорить высадку. Так что искать информацию о планах сегуна крайне важно при любом раскладе. И мы в этом очень надеемся на твою помощь, О.

Ну что тут поделать!

— Я приложу все силы, господин, — Гванук совершил полный поклон.

— Смотри, адъютант, — тут же оживился Полукровка. — Сортируй людей из Щегольского полка на группы: кто искренне привержен делу Южного двора (таких видно сразу); кто просто не очень умен и излишне болтлив; кто может быть в чем-то зависим от тебя. Уже из этих групп отбирай тех, кто имеет связи с князьями земель Оучи или даже с большого острова (и с Симадзу тоже, кстати! Не помешает) — вдруг их кланы имеют общее прошлое или настоящее…

— Я подумал, что здесь полезнее могли бы оказаться наши инструкторы и командиры, которые готовят Щегольский полк… — Гванук не оставлял надежды спихнуть на кого-нибудь другого эту «почетную» задачу.

— Ты прав! И кто-то их тех людей уже этим занимается! — обрадовался чему-то Мэй. — Но нельзя в таком сложном вопросе надеяться на кого-то одного. Нужно много разных попыток! К тому же никто из них не имеет таких… неофициальных связей, да еще на самом верху! Ты — спаситель жены полковника. Он как раз попадает в твою категорию «должников», Гванук! Представляешь, какая это возможность! Конечно, нельзя просить Кикучи шпионить на нас. Но маленькие просьбы ты можешь себе позволить. Ты можешь попасть на их вечерние пирушки, завести через него приятельские отношения с их знатью. Особенно, стоит налечь на князей из Бунго. Это провинция клана Отомо, у которых много связей с Оучи. И соседских, и политических. Понимаешь, к чему я веду?

— Понимаю, — не думая, ответил Гванук.

Если честно, он плохо слушал наставления Мэя Полукровки, который в этой встрече открылся для него с совершенно новой стороны. Но он понимал лишь, что ему придется (придется!) видеться с принцессой.

«Хвала духам, хотя бы, не сегодня, — утешал себя адъютант. — Старый генерал с Полукровкой продержали меня до густых сумерек… Разве можно в такой поздний час идти к благородным господам? Нельзя, конечно. Вот завтра… Завтра придумаю достойный повод и зайду».

Нет, назавтра он не зашел. У адъютанта О нашлось множество очень важных причин, чтобы не идти в скромные покои полковника Кикучи и его жены. И еще два дня подряд время адъютанта О оказывалось, ну, просто под завязку забито мелкими, но неотложными делами.

«Нет, вечно так делать нельзя, — велел сам себе Гванук на четвертый вечер. — Твой генерал рассчитывает на твою помощь… Надо быть взрослым».

И на следующее утро, потратив кучу времени на то, чтобы привести себя в наилучшее состояние (равно, как и свою одежду, на которую он обычно внимания не обращал) юный адъютант О направился к группе тесно липившихся друг к другу аккуратных домиков, где жили воины союзнического полка. Мочитомо Кикучи и его жене полагалось отдельное помещение даже в несколько комнат (все-таки самый почетный заложник, да еще и с женой).

К нему-то с отчаянной решимостью в глазах и направился Гванук.

«Я просто… Я сразу скажу ей, что мне нужен Мочитомо. Нужен… Для изучения ниппонского языка! Сразу — и к Мочитомо. Сразу! Я спрячу в самую глубь свои к нему чувства. Буду улыбаться и постараюсь стать его другом… Притвориться другом. Да. Я заведу других друзей среди щеголей — и у меня пропадет необходимость приходить в этот дом. Да! Зачем мне Кикучи с юга острова, который мало что может знать о планах Оучи? Зачем мне Кикучи, весь клан которого сегуны считают бунтовщиками? Я найду кого-нибудь получше. И выполню приказ господина…».

Дверь Гвануку открыла совсем юная служанка, которую сыну прислал отец Кикучи. Адъютант был приглашен в переднюю комнатку и сообщил о своем желании увидеть госпожу. Уселся по-монгольски на циновке и принялся увлеченно строить свои дальнейшие планы по выведыванию тайных планов сторонников сегуна.

— Мой защитник…

Хотя, нет! Сначала в его ноздри влился нежный цветочный аромат. Гванук вскинулся, невольно подобрал свои колени в почтительную позу сэйдза.

Дверь плавно скользнула в сторону.

Она стояла в полумраке коридора, положив тонкие пальчики на деревянную рейку. Совсем другая… где те, рассыпанные по плечам пряди, где то взволнованное дыхание. Голову Айдзомэ украшала сложнейшая прическа, каждая прядь идеальным изгибом подчеркивала общую картину, десятки костяных заколок торчали отовсюду. Девушка стояла тихо, глаза ее были покорно опущены, точеная головка слегка повернута…

Но всё равно это была она! Та же невероятная Айдзомэ, доверившая ему свою жизнь.

— Какая же ты прекрасная…

«О боги! Я это вслух сказал⁈».

Короткий, почти незаметный взгляд мазнул по смутившемуся чосонскому мальчишке с заходящимся от восторга и ужаса сердцем. Тонкие густо-красные губы медленно растеклись в остроуглую улыбку, слегка обнажив загадочную черноту зубов.

— Мой защитник.

Глава 18

— Сиятельный, проснитесь!

Наполеон стремительно ухватился на тревожно-плаксивый тон, потянулся к нему всеми силами, как будто, выгребал из темного вязкого омута. Сон, окруживший его, был жуток и страшен. Во сне была война. Война, от которой он отвык: с синими мундирами, линейными построениями, десятками пушек, ведущими правильный обстрел, что называется, по науке. Правда, в том мире снов враги были какие-то совершенно дикие, жуткие, с кривыми саблями, с копьями в лохматой бахроме. С леденящими кровь криками, они неслись прямо на смерть. С одной лишь мыслью: резать, резать, резать людей в синих мундирах.

Кровавые схватки снились Наполеону, но, конечно, пугали его не они. В плен трех цветов попал он: грязная желтизна пустыни, холодная зелень моря и свинцовая серость небес. Он почему-то был именно в море, и неведомый корабль увозил его прочь. А он точно знал, что на пустынном безжизненном берегу осталась его армия. Его люди! И корабль увозил его всё дальше, тогда как люди в синих мундирах оставались в этой негостеприимной чужой земле. В окружении страшных диких врагов…

А он, Наполеон, уезжал! Бросал их! Или это всё-таки был не он?

— Скорее! Вставай!

Генерал окончательно открыл глаза, пару раз глубоко вдохнул и тряхнул тяжелой головой.

«Неужели это я? Нет. Неужели я ТАКОЙ?».

Окна в его комнате не было, но за стенами явно еще глухая ночь. Между тем, всюду слышались шум, беготня, тихие (пока) крики.

«Ну, что там еще случилось? — закатил глаза „Ли Чжонму“. — Неужели я не заслужил покоя!».

Покоя ему очень хотелось. Хотя, Наполеон заметил, что за год его здоровье заметно укрепилось, но он всё еще оставался стариком, который любил поспать. Причем, на мягком. Невыспавшаяся туша чосонского главнокомандующего потом очень тяжело вставала и страдала вплоть до следующего отдыха…

А в последний месяц поспать всласть удавалось нечасто. Собрать войско союзных сюго для войны с Оучи оказалось непросто. Даже первоначальная переписка выводила из себя. Губернаторы провинций, вместо того, чтобы взять под козырек и исполнить повеление, норовили вступить в эпистолярный диспут: А для чего? А чем вызвано? А точно надо? Наполеон к дискуссиям расположен не был, а потому уже вторым письмом поставил вопрос жестко: это измена?.. И поджавшие хвосты сюго за пару недель собрались в окрестностях Дадзайфу. Лично и с войсками, каковых набралось 13 тысяч самураев и асигару.

Здесь, правда, начался второй акт драмы «Непутевые союзники». Едва выяснилось, что князьям Тиндэя предлагают воевать за дело Южного двора без поддержки Армии Старого Владыки, и без того низкая решимость их сошла на нет.

— Как сами? Без Южной армии? Без волшебных ружей и пушек⁈

Наполеон утешил их тем, что союзники получат одну артбатарею — четыре полевые пушки — для взятия замков. А вот в остальном им, действительно, придется действовать самостоятельно. Пришлось провоцировать их, словно, уличных мальчишек, чтобы прибавить решительности.

— Четыре славных сюго против одного! Против уже побитого клана Оучи! Неужели вы боитесь?

Конечно, все моментально перестали бояться. За такие подозрения здесь привыкли моментально выпускать кишки самым подозрительным — красивым ударом снизу вверх и наискосок. Но возникла новая проблема: а кто поведет в бой это воинство? Четыре князя сразу начали с подозрением переглядываться. Разве что квадратный Мацуура глядел не слишком грозно: его семья совсем недавно выбилась на губернаторский уровень и пока не имела великих амбиций. А вот Сёни, Кикучи и Отомо готовы были отстаивать свои привилегии с обнаженными мечами. Парадокс: чужака Ли Чжонму над собой они терпеть согласились бы, но друг друга…

Наполеон даже задумался: а не поставить ли над ними какого-нибудь своего полковника… Но сам быстро передумал. Генеральскими мозгами у него обладал разве что Ли Сунмон. Но даже его эти даймё и сюго с потрохами сожрут. Да и нечего свою армию дробить.

Решение оказалось на редкость простым.

— Кто больше всего воинов привел — тот и будет командовать.

Хисасе Мацуура и Мицусада Сёни из борьбы выбыли сразу. Последний год в их провинциях Хидзен и Тикудзен бои велись постоянно, так что силы были поистрачены. Не сговариваясь, каждый сюго привел с собой по две тысячи воинов. Оказался в проигрыше и сидевший в стороне Чикааки Отомо. Он привел весьма качественный отряд — но всего три тысячи воинов. Хотя, дому Отомо служили даймё не только из Бунго, но и из отдельных областей провинций Хюго и Тикуго.

А вот Канетомо Кикучи не поскупился и с возвращенной ему провинции Хиго привел шесть тысяч человек. Слишком много асигару — но шесть тысяч!

— О чем тут и говорить, — усмехнулся тогда Наполеон. — Сразу видно того, кто желает помочь Южному двору. Тебе, Канетомо и войско в бой вести.

На снабжение войска пришлось немного потратиться из своей казны. Правда, за это генерал потребовал компенсацию из будущей добычи. Владения Оучи — край не бедный.

И вот — спустя почти месяц ожиданий, споров и организации разрозненного сборища героев в какое-то подобие войска — 13 тысяч сторонников Южного двора ушли зачищать север Тиндэя. Смотреть на это было немного страшно… но ведь как-то они здесь умудрялись воевать раньше! До прихода старика «Ли Чжонму» с его пониманием того, как должна быть организована армия. В любом случае, их противник точно такой же. Только он один против четырех.

«Будем надеяться на чистую математику» — улыбнулся Наполеон.

Он действительно очень надеялся на этот поход. Особенно, на то, что загадочные южане Симадзу увидят судьбу Оучи и поймут, что следующие — они. И пришла пора определяться со стороной.

Объединение всего Тиндэя — это сейчас была главная цель Наполеона. Если на острове не останется ни одной вражеской базы — удерживать его от внешних вторжений станет намного легче. Можно даже потратить год-другой на укрепление своей власти здесь, прежде чем, делать дальнейшие шаги…

«Впрочем, сейчас не до этого» — Наполеон, наконец, заставил себя встать на ноги и открыть дверь. В коридоре стоял перепуганный слуга из местных.

— Что случилось?

— Нападение, сиятельный! — дрожащим голосом объявил тот, лишь титул произнеся по-чосонски.

— Нападение? — вот это было неожиданно. — Напали на Дадзайфу?

— Нет, мой господин… — слуга затрясся еще сильнее. — Сюда напали… На Ноконошиму!

— Что?

Кто-то напал на Ноконошиму? Генерал на миг опешил. Он привык считать свой островок идеальной природной крепостью. От любых врагов его отделяет сначала дружественная Хаката, потом море и, наконец, вся сохранившаяся ударная эскадра (плюс конфискованные суда врагов) — всего 18 боевых кораблей. Он даже толком войско здесь не держал — Дубовый полк да охранная рота Монгола. Кто может сюда напасть?

— Кто? — озвучил Наполеон свое недоумение.

Слуга только пучил глаза в ужасе и недоуменно качал головой. Генерал решительно двинулся к выходу, на ходу цепляя пояс с саблей. Снаружи оказалось препаскудненько: с внешнего моря хлестали пощечины рваного ветра, сыпали капли пригоршнями — еще не дождь, но он явно приближается. Тучи скрыли луну, и над островом нависла мрачная тьма.

Идеальная погода для нападения.

У выхода главнокомандующего встретили уже более осведомленные стражи.

— Сиятельный, враг, похоже, вон там с моря высадился, — ротавачана охранников указывал рукой куда-то вниз, на берег, где явно что-то разгоралось. — Корабль пристал в ночи и на пустом берегу — так что их долго не замечали. Теперь вон пытаются спалить нашу эскадру…

— Один корабль?

— Точно не знаю, — стушевался командир. — С берега сообщили об одном. Моряки, понятно, все спали в такую погоду, редких стражников перебили быстро, но сейчас Чинъёновы парни уже дают им отпор.

Несмотря на сложность ситуации, Наполеона снова кольнуло это упоминание сумасшедшего Ри Чинъёна. Уже сколько месяцев флотом руководит Белый Куй, а все моряки (да и сам Куй) продолжают считать себя людьми старого «адмирала». И вот даже «сухопутные крысы» из полка Сука так же думают.

— Я уже послал за Дуболомами, — продолжал отчитываться деятельный ротавачана. — Надеюсь, скоро они подойдут. Зря все-таки их казармы так далеко поставили.

«Зато возле полигона! — мысленно проворчал Наполеон и задумался. — А в такую погоду от мушкетеров толку мало. Кромешная ночь, всюду вода — порох быстро отсыреет. Им придется врукопашную идти — а в этом они не сильны. Эти диверсанты, кто бы они ни были, наверняка опытные бойцы…».

— Надо отменить этот приказ. Пусть Дубовый полк соберется по тревоге и займет удобные рубежи. На всякий случай. А вот ты собери свою роту и помоги морякам. На одном корабле много врагов приплыть не могло. Нужен просто кулак опытных бойцов для окончательного разгрома.

Командир роты пожал плечами и принялся скликать своих людей. Часть находилась в караулах, еще с десяток он оставил при генеральской особе, а остальные восемьдесят бойцов выстроил в колонну и повел вниз по дороге, к побережью, к пристаням. Прямо в разгорающуюся грозу.

Наполеон с грустью вглядывался в огоньки на берегу — два или три судна явно горели. Насколько сильные они получат повреждения? Если только такелаж спалят — это мелочь. А вот если корпуса прогорят… И так пришлось бросить почти всех корабелов на переоборудование ударной эскадры под пушки. Строительство «революционного» килевого корабля резко застопорилось. А с этой диверсией его совсем придется забросить.

— Сиятельный!

Наполеон не ответил. Он видел сам. Видел, как резкая вспышка молнии высветила склон горы. По которому бежали люди. Десятки людей и десятки бликов на железных доспехах.

Воины.

А когда воины бегут прямо к резиденции по горе, в обход удобной дороги — это может означать только одно: воины вражеские.

— Сигнальте тревогу! — выкрикнул Наполеон окружающим. — Отходим к штабу!

Тревожно загудела труба — такая глухая и невыразительная среди шума и свиста бушующей стихии. У генерала под рукой десяток стражи и вдвое больше самых разных людей, многие из которых толком не умеют обращаться с оружием. И ведь сам себя оголил!

А враг приближался. Неведомые диверсанты бежали в полной тишине, и с каждой вспышкой молнии блеск доспехов становился всё ближе. Генерал со свитой уже подошел к зданию — слишком хлипкому, чтобы оно могло стать надежной защитой — как вдруг пугающая тишина за спиной прервалась шумом схватки.

— Это стражи! — завопил кто-то из слуг. — Они вернулись!

Наполеон вгляделся в прерывистую картинку, появляющуюся лишь при вспышках молний: и верно! Ротавачана то ли сигнал тревоги услышал, то ли сам что-то заметил — но он развернул свой отряд и в последний момент атаковал диверсантов. Могучие враги (а в сравнении с чосонской стражей стало видно, насколько велики и могучи эти загадочные нападающие) развернулись, и возле штабной площади, прямо на склоне развернулась яростная схватка.

— Надо на помощь идти! — воинственно встряхнул своим хвандо кто-то из стражей, но его быстро погасил испуганный вопль.

— Смотрите!

Не все диверсанты сцепились с вернувшейся стражей. Совсем немного — может, два-три десятка — обошли ее стороной и продолжали свое неумолимое движение к убегающей свите и генералу. Их заметить было не просто: никаких блестящих доспехов, темные мешковатые одежды, замотанные лица. Наполеон вспомнил, что уже встречался с такими — воины без чести. Тайные убийцы синоби. Сейчас, правда, они бежали убивать вполне себе явно. Хоть, и тихо.

— Бегом в дом!

Свита генерала не успевала укрыться за дверями до того, как синоби стали готовы атаковать. Трое стражников выбежали вперед, чтобы их задержать, но задержали они только четыре-пять диверсантов. Остальные оббегали препятствие и стремительно догоняли убегающих. Очередной стражник просто захлопнул двери снаружи, спасая тех, кто успел вбежать внутрь. Уже через пару вдохов створки начали яростно дергать снаружи. Вскоре, начали раздаваться мерные тяжелые удары — синоби выбивали дверь каким-то бревном. В то же время маленькое бумажное окошко под потолком снаружи прорвали — и маленькая тяжелая стрелка впилась в шею зазевавшегося слуги.

— Внутрь, господин! — испуганно закричали уцелевшие стражи и потащили генерала по коридорам.

Глупо: внутренние стены дома тоненькие, их пинком проломить можно. Атакуй, откуда хочешь. Правда, следующую атаку никто не угадал. Наверху что-то грохнуло, и с разрушенной крыши с дымом и едким запахом сиганули сразу три синоби. Наполеон выхватил саблю — бежать уже некуда. Все диверсанты сразу кинулись к нему, хотя в комнате находилось человек семь или восемь. Двоих это и подвело — стражники перехватили их в полете. Третий — мелкий и юркий — уклонился и атаковал Наполеона двумя короткими, прямыми, как обрубыши, мечами.

Пользуясь преимуществом в длине клинка, генерал держал убийцу на расстоянии и хорошенько полосанул по плечу. Сабля разрезала ткань, но рана не появилась — похоже, синоби как-то защищали свое тело. В следующий миг спина Наполеона уперлась в стену, а короткие мечи несколько раз глухо стукнули по груди. Вымоченный в соленом растворе кожаный нагрудник (без которого «старик Ли Чжонму» никуда не выходил) отлично выдержал удары.

«Один-один, гаденыш» — мысленно прорычал Наполеон.

В следующий миг на уцелевшего убийцу накинулись все, кто оставался на ногах. Только вот из дыры в крыше лезли новые.

Нестройный грохот перекрыл шум грозы. Тело в черном рухнуло неуклюже на пол, наполняя комнату кровавыми брызгами и криками боли.

Дуболомы пришли. Хван Сан завершил сражение.

До утра перебили всех. Здоровяки-ямабуси (а во главе атаки шли именно эти буддистские мастера индивидуального боя) полегли быстро, забрав с собой около сорока стражников. А вот бесчестных синоби ловили долго. Поняв, что до генерала им не добраться, те. кто выжил, попытались раствориться в горах на островке. К несчастью для них, небо начало сереть, а гроза пошла на спад. Тем не менее, эти бойцы-невидимки умудрялись найти укрытие за любым камнем. Ноконошима, вроде бы, и крохотный остров, зато почти незаселенный. Все имеющиеся в наличие силы: Дуболомы, моряки, уцелевшая стража, прочесывали горы частой гребенкой, чтобы никто не ушел.

А утром из города приплыл Мэй Полукровка.

«Как удачно!» — злорадно подумал Наполеон и собрался было выораться на него за то, что проморгали такую атаку… но начальника разведки завел под руку один из моряков. Мэй был перевязан в нескольких местах, тряпки пропитались кровью.

— У тебя тоже? — хмуро уточнил генерал.

— Да, — Полукровка закашлялся. — Два корабля было. Тех, кто высадился в Хакате еще и встретили. Привели, куда следует. Тебе еще повезло, сиятельный. И охраны побольше.

Мэй усмехнулся, и его тут же перекосило от боли.

— «Наши» диверсанты пошли сразу на две точки. Ёсихису убили. Так что совет города обезглавлен. Мне с трудом удалось вырваться и добраться до городского ополчения.

— Поздравляю…

— Да, особо не с чем.

— Вот именно.

Помолчали.

— Мой генерал, я понимаю, что я всё это пропустил. Виноват. Но все-таки, нам повезло. Главного враги не добились, а эта атака о многом говорит.

— Например?

— Я на берегу поспрашивал о том, что у вас ночью творилось. Корабли знали, куда высаживаться. Причем, они сразу ушли от берега — то есть, даже плана не было забирать своих людей. Они все были смертники. Действовали крайне грамотно: подожгли суда, чтобы отвлечь внимание, а вся их сила устремилась в другое место. К тебе!

— Это я понимаю.

— Ты понимаешь, что это значит, сиятельный? Изначально они просто шли вперед, пытались силу давить силой. Потом изо всех сил рвались к пушкам, понимая, что тут вся наша сила. Теперь они узнали силу ружей, и должны были пытаться их захватывать. Но они целенаправленно искали тебя. Они шли на любые жертвы в пути, лишь бы хоть один меч добрался до твоей плоти.

— Я вижу здесь всё вполне логичным.

— Ты-то да… На самом деле, убить тебя могло быть целью на начальном этапе нашей высадки. Когда толком нет сил, некому больше вести людей. А сейчас! Делу Южного двора служат четыре сюго, есть кому… подхватить знамя, скажем так.

— Что ты несешь! — Наполеону даже немного обидно стало от таких слов. — Ты же знаешь, что без меня ничего бы этого не было. И быть не могло.

— Знаю, сиятельный! — скривился в подобии улыбки Полукровка. — И многие из наших это знают. А вот люди сегуна должны думать так, как я тебе сказал. Теперь понимаешь?

Генерал тяжко вздохнул.

— Кто-то снабжает их информацией?

— Да. Особенно, учитывая, что напали и на меня — как я ни скрывал свою работу. Наши враги теперь хорошо понимают твою роль в этой войне, сиятельный.

— Получается, их разведка работает лучше нашей, — скривился Наполеон.

— Ну, это мы посмотрим…

Мэй наклонился вперед, как мог, выпучил свои глаза и прошептал:

— Кажется, у нас появился ключик к главной загадке.

Глава 19

Наполеон застыл на месте. Словно, боялся спугнуть муху, которую захотелось поймать рукой.

— Мэй… Ты говоришь о том… о чем я думаю?

— Да, сиятельный! — глава тайной службы смотрел исподлобья хитрым взглядом и заговорщически улыбался уже во весь рот. — Помнишь, я говорил, что корабли их сразу от берега уплыли? Уплыть-то они уплыли… Наш, «хакатский», ушел, подлец. А вот «твой» — не успел! Морячки наши кинулись в погоню и захватили!

— Ай да, Куй! — обрадовался Наполеон. — Не растерялся.

— Насколько я успел узнать на берегу — это не Куй, — покачал головой Полукровка. — Белый Куй полночи подожженные корабли отбивал, потом тушил. А Ри Чиньён в это время собрал команду и вывел в море одну из «черепах» с острым окованным носом.

— Чинъён? — Наполеон изумился, ибо уже не в первый раз за последние дни слышал это имя. — Он сам командовал людьми?

— Ну… Насколько я понял, да. Когда вышел на берег острова и уже направлялся к тебе, «черепаха» как раз возвращалась к пристани. И у руля был именно он. Быстрый кобускон догнал убегающих врагов уже в открытом море, пробил их судну корму и потопил. А потом выловил из воды десятка три тонущих моряков… Моряков, сиятельный! Это синоби с ямабуси шли на смерть и ничего бы нам не рассказали. А моряки умирать не хотят! Ой, не хотят! А я уверен, сиятельный, что эти корабли пришли оттуда же, где готовится высадка войск против нас. Всю оставшуюся во мне кровь готов на это поставить.

Наполеон неспешно сел возле раненого.

— Смотри, мой генерал: место, где флот собирают, мы установим легко и быстро. А, если повезет, узнаем и сроки запланированного похода, и силы, которые там собирают. Моряки все в одной гавани варятся, все всё слышат. Главное, теперь ключик к каждому подобрать, найти слабое место — и выдоить каждого до донышка!

Прозвучало очень кровожадно.

— Значит так, Мэй. Со своими тайными жилищами в Хакате завязывай. Завтра же перебираешься в Дадзайфу. Вместе со всеми новыми пленниками. Получишь там все требуемые ресурсы для добычи информации. Но не смей опять свои делишки проворачивать! Просто добью тебя.

В тот же день Наполеону пришлось съездить в Хакату. Город гудел, обсуждая пережитое; особенно, на торговой площади, где развесили трупы налетчиков. Но гораздо громче гудел растревоженный и перепуганный городской совет, традиционно собиравшийся при храме Хакодзаки. «Первые люди» Хакаты вопили и кричали, вводя в смущение жрецов храма. Кто-то требовал «твердой рукой искоренить», кто-то считал, что город нуждается в обрядовом очищении.

А кто-то вообще не явился — Наполеон заметил, что пустовало пять или шесть мест. Теперь ему стало ясно, почему кроме него самого и Полукровки еще одной целью нападения стал купец Ёсихиса. Неведомые «они» хотели запугать торгашей. Чтобы понимали, что каждого может настигнуть рука мщения.

И ведь сработало! Все члены совета громко кричали и раздували щеки, но пока никто не рвался занять «освободившееся» место главы. Не самое спокойное место оказалось.

«Однако, — по-новому начал осмысливать генерал события минувшей ночи. — Если бы этим гадам удались все три покушения — то возник уже непреодолимый кризис. Южная армия потеряла бы не только меня, но и главного своего союзника — Хакату. Про остальных тогда уж и речь можно не вести. А ведь нет города — значит, нет всей производственной базы, без которой мои полки не смогут существовать. Дадзайфу в таком состоянии проживет недолго…».

Галдящий, вопящий совет, воняющий, при этом, страхом, начал вызывать у Наполеона острое чувство брезгливости. С одной стороны, это были нужные и, в общем, неплохие люди. Они искренне поддерживали его сторону… Но главнокомандующий не мог подавить в себе неприязнь к ним. И ведь буржуа всегда таковы. Во всех мирах и временах. Здесь, в Ниппоне, им даже потяжелее приходится, от чего и страхи, наполняющие их слабые души, помрачнее будут.

— Тоже хочется поскорее уйти отсюда и отмыться?

Наполеон скосил глаза: полуторарукий пират Мита Хаата оставил свое место позади советников и подошел к генералу. Глава ополчения по случаю официального визита даже вырядился понаряднее, но все эти просторные парчовые одеяния смотрелись на нем чужеродно. Кислая мина только дополняла общий портрет «Что я здесь делаю?».

— Желаешь присоединиться, полковник?

К главе ополчения так обращались все в Южной армии, хотя, официально Мита полковником не считался. Наверное, калечный пират был ближе к чину генерала, судя по количеству подчиненных ему людей. Но ему обращение «полковник» нравилось. Как будто, так южане считали его немного своим.

— В мытье — нет, но вот отойти куда-нибудь — с удовольствием.

Побег полководцев члены совета даже не заметили. Командиры вышли в небольшой парк вокруг храма. Помолчали.

— Если честно, генерал, я не совсем понимаю, зачем ты с ними возишься. Два десятка человек дерут глотки, вместо того, чтобы делом заниматься.

— Пойми их, Мита. Ты человек, который привык смотреть в лицо смерти. Они другие, им дорога спокойная жизнь. А сегодня смерть заглянула в их сердца. Им тяжело.

Пират всем своим видом показал, что не понимает, как это вообще можно жить, не глядя в лицо смерти. Сплюнул на какой-то особенно изысканный лист лотоса.

— Если бы только сегодня. Мне частенько приходится ходить к ним: войску то одно, то другое требуется. И всё через них. Так вот: каждый раз бессмысленная болтовня на полдня. Нет, люди они, конечно, деловые, им по полдня на пустое тратить недосуг. Но один-два бездельника всегда найдутся. И начинается! Они ж там все между собой грызутся, а вымещают на мне. И ведь знают же, что я без положенного мне не уйду! — Мита самодовольно пригладил плохо выбритую лысину. — Но нет, каждый раз на что-то надеются. Надеются на силу своих пустых слов. И каждый раз приходится брать их за горло…

Тут командир ополчения поймал на себе встревоженный взгляд Наполеона и поправился:

— В иносказательном смысле. Припираю их к стенке… Ну, то есть, не это. Ставлю их перед выбором, в котором выбора нет — вот! И мои ребята в итоге получают всё, что требуется. Так зачем, получается, вся эта трепотня была?

Звучало, как риторический вопрос, и «почтенный Ли Чжонму» лишь сочувственно покивал.

— Нет, ты чего молчишь, генерал? — рослый пират нагнулся к самому лицу Наполеона. — Мы ведь оба понимаем, что это не они… Это ты совет создал. Вот зачем?

— Зачем? — Наполеон сам ни разу не ставил себе вопрос так. — Мне… делу Южного двора нужна была поддержка этого города. Его людей. А эти торговцы — основа этого города. Они — его соль. Вот им я и предложил власть.

— Но я все равно не понимаю. Разве власть нужно предлагать всем? Разве нужно было устраивать всё так сложно?

— Всем — нет. Всем никогда ничего не достается. Таков закон бытия. А насчет «сложно»… Ну так, ты же видел их: все разные, у всех свои интересы. Необходимы правила — четкие, ясные и незыблемые — чтобы люди подчинялись им и не поубивали друг друга.

Мита отодвинулся от генерала в легком недоумении. Как же этот пират мог быть красноречив в своем молчании! Каждой частью своего тела он буквально кричал о своем несогласии: правила никому в этом мире не нужны и нужны быть не могут!

— Я понимаю, ты говоришь о законах, генерал. Законы нужны, чтобы подчинять. Но подчиняют не они — мы же оба это знаем. А в совете сидят люди и думают, что им власть дают законы. Они любят их, лелеют. Придумывают новые. Плетут целую сеть из законов и считают, что она их поддерживает и защищает, — левая (здоровая) рука пирата легла на рукоять меча. — Но это не законы их защищают… Ты ведь понимаешь, генерал? Когда-нибудь они закроются своим законом, надеясь, что он — надежный щит. А стрела пролетит сквозь него и даже не заметит. Понимаешь?

Наполеон понимал. А Мита уже разошелся и продолжал свою речь.

— И это не закон виноват. Это они виноваты. В том, что слепо верили в него. Как ты сказал? Незыблемые правила! Вот! Незыблемые. Как только начинаешь думать, что они незыблемые — тут всё и рушится. Понимаешь?

Тут хотелось возразить.

— Разве не незыблемость закона помогает одному человеку защититься от другого человека?

— С чего бы! А кто обеспечивает эту незыблемость, генерал? Разве не какой-то третий человек? — и снова рука красноречиво легла на рукоять. — Ну, хорошо, давай поиграем в твою игру. Вот есть он твой, незыблемый закон. Самый-пресамый незыблемый! И вдруг появился другой закон. Советников ведь тьма, каждый норовит лодку к своему причалу подвести. И эти законы один против другого стоит и жизни не дает. А оба они — незыблемые. Как быть? Или такая ситуация. Были в жизни людей одни обстоятельства. Придумали закон, чтобы решить проблему. А обстоятельства возьми, да и изменись.

Полуторарукий пират хитро прищурился.

— Вот был закон, чтобы Северный двор почитать… а тут ты, генерал, появился. С именем Го-Камеямы. Как же тут быть, если закон незыблемый?

«Ты смотри, каков демагог! — искренне восхитился Наполеон. — Не замечал я раньше за этим корсаром склонности к теоретизированию».

— Значит, считаешь, неправильно устроено в Хакате? — теперь уже он посмотрел на долговязого командира с прищуром.

— Неправильно, — твердо кивнул Мита. — Слишком много людей. Слишком много болтают и мало делают. Мало воли. Особенно, перед лицом опасности. А закон… Закон должен служить воле правящих. И никакой незыблемости. Чтобы всё в городе или стране хорошо и слаженно работало. Чтобы ни лишние люди, ни лишние законы этой работе не мешали.

«Складно говорит, — невольно восхитился Наполеон. — Эффективное управление. Республиканское народовластие — оно только в теории хорошо выглядит. А на деле — всё вкривь и вкось. Я сам успел насмотреться…».

А пират, будто, услышал эти мысли.

— Ты ведь тоже так считаешь, — то ли спросил, то ли заявил он.

Наполеон ничего не ответил. Ждал. Уже слишком много было сказано. Мита Хаата подошел к грани, за которой оставалось сделать только прямое предложение. Или прямую просьбу о поддержке.

— Дурацкие советники! — вдруг легко рассмеялся командир ополчения. — Влезли же в голову! Меня заболтали, а я тебя заболтал. Я ведь зачем тебя позвал: будут ли для Хакаты еще ружья? Я слышал, ты уже их самураям и князьям раздаешь?

«Не шагнул за грань. Вплотную подошел — и тут же в тень. Он еще и осторожный».

Наполеон понял, что решающий разговор состоится когда-нибудь потом. Хитрый пират Мита: и себя не подставил, и сиятельному «Ли Чжонму» дал время всё обдумать.

«Ну, что ж, полковник, давай сменим тему» — улыбнулся про себя генерал.

— Не раздаю, а продаю. Самураи нового полка ружья покупают, и весьма за дорого. Ты знаешь, что некоторые из них купили оружие за цену в сорок раз выше, чем платит твой нелюбимый совет для твоих воинов?

Мита присвистнул.

— Так что цени это, полковник!

— Сиятельный, ты разговор-то в сторону не уводи, — ощерился пират, что у него, видимо, означало улыбку. — Я ведь тебя о другом спросил. Ополчению ружья нужны.

— Странный ты, Мита, человек. Сколько раз ругал наши ружья. Я сам слышал. И дымят, и заряжаются медленно. А теперь просишь.

— Я и сейчас так считаю, — командир хакатцев нисколько не смутился. — Ружья эти — ничто в сравнении с луком. Только вот настоящих лучников в моей банде и сотня с трудом наберется. С таким количеством войн, что ты устраиваешь, сиятельный, новых учить совсем некогда. А ружье даже в кривых руках способно врага убивать — я уже убедился. Даже в доспехе. Так что нужны ружья.

— А сколько у тебя уже есть?

— 183. Я к каждому по два бойца приставил: первый день один овладевает премудростью, второй день — другой.

— Хорошооо… — протянул Наполеон, пытаясь пристроить ситуацию к своим планам. — Сделаем так: завтра с Ноконошимы тебе пришлют сразу 17 ружей. Так сказать, для ровного счета. Конечно, если совет всё оплатит. Но старым низким расценкам.

— Оплатит, — чрезмерно уверенным тоном сразу ответил пират.

— А потом я предлагаю тебе дать мне две сотни стрелков с ружьями… на месяцок.

— Зачем это?

— Рыбку половить, — улыбнулся Наполеон. — Найдем дело. Заодно посмотрю, как вы мушкетеров обучаете. А через месяц я тебе верну твоих людей и сразу выдам сто ружей дополнительно.

Его инженеры неустанно продолжали работу над усовершенствованием огнестрельного оружия. Они все-таки придумали, как сделать винтовой механизм — и разработали кремневый замок. Запасы кремня собирались всю весну. Имея их, Тадаши в своей мастерской уже начал выпуск новых ружей. Их потихоньку выдавали Дуболомам, а вот старые фитильные мушкеты начали продавать Щеголям и ополчению Хакаты.

Конечно, кремневки тоже не идеальны. Кремень дает осечку, ломается… Но всё равно, это намного удобнее фитиля. Оружие становится менее зависимым от погоды, стрелкам больше нет необходимости держать рядом открытый огонь. Кремневый замок сам создает пламя. Ружья стали более пригодны для тайных атак: дым и запах тлеющих фитилей их больше не выдает… До первого выстрела, разумеется. Наконец, кремневки экономичнее. Конечно, камни периодически необходимо заменять, но всё равно это меньший расходник, чем постоянно сгорающий фитиль. Тренировки показали, что даже скорострельность из кремневок пусть ненамного, но выше.

Другой важный плюс: с кремневым замком уже можно делать и пистолеты для кавалерии. У Наполеона было первых шесть штук. Беда в том, что все они делались штучно, а значит, очень медленно. В мастерской Тадаши под их изготовление необходимо собирать новую производственную линию, что весьма нескорый процесс. Так что, вряд ли, в ближайшие полгода или даже год удастся сделать полк Ариты огнестрельным. Для убойной каракольной стрельбы каждому всаднику нужно минимум два пистолета. А лучше четыре или шесть. А это — до пяти тысяч изделий. Страшно представить даже!

Радует, что железа пистолеты требуют намного меньше. Но, с другой стороны, где столько кремней взять? В общем, пока решили: как только заработает новая линия в оружейной мастерской (а на это пока даже рабочих рук не хватало), то первые пистолеты сделают для роты личной стражи сиятельного «Ли Чжонму». По одному на стража. Как показали недавние события — им они могут пригодиться.

— Ну, так что? — поторопил Наполеон задумавшегося командира ополчения.

— А ты точно вернешь мне все две сотни моих стрелков?

Генерал пожал плечами.

— Они же воины. Странно, что ты задаешь такой вопрос.

Мита вздохнул и послушно покивал головой: мол, виноват, ляпнул сдуру.

— Когда тебе они понадобятся?

— Через несколько дней. Я пришлю к тебе вестника заранее — просто пусть люди будут готовы. Раз уж у тебя мушкетеров больше, чем ружей, то отбери две сотни самых лучших.

Генерал и «полковник» поклонились друг другу, скрепляя соглашения.

— Обратно на совет не пойдешь? — на всякий случай уточнил Наполеон и увидел ожидаемый жест отрицания. — А я все-таки схожу. Мне у совета кое-что попросить нужно. Да и не мешает узнать, кто решится все-таки совет возглавить. Надо же мне понимать, с кем я дела в будущем буду вести.

И генерал максимально многозначительно посмотрел на Миту Хаату, давая понять, что первоначальный разговор он тоже помнит.

Глава 20

Переводчиком Гванук не работал уже давно — все-таки дву- и даже трехязыких в Южной армии теперь было в избытке. Но на этот раз комендант Дадзайфу Ли Сунмон вызвал именно его. И даже встретил на пороге штаба.

— Не хочу, чтобы лишние уши там присутствовали, — тихо сказал он, а лицо Ли Сунмона было таким тревожным, что у Гванука в животе невольно похолодело. — И перевод мне нужен максимально точный. Так что помоги, О.

Конечно, О поможет. Полковник с адъютантом прошли долгими коридорами в тихую неприметную комнату. В ней, кроме двух стражей из полка Стены, присутствовал только один человек. Судя, по внешнему виду — канонир. Грязный, оборванный и с как попало намотанной повязкой на левой ноге. Похоже, это один из немногих пушкарей-ниппонцев, таких на весь Собачий полк не больше десятка.

При виде больших начальников (Гванук тешил себя надеждой, что для простого канонира начальником является и он) тот попытался встать, но Ли Сунмон остановил беднягу жестом руки.

— Разгром, — в волнении, с трудом подбирая чосонские слова, заговорил пушкарь, даже не спрашивая дозволения. — Из всей батареи пятеро осталось… Коня добыли — я скакал вперед-вперед. Остальные — с остальными…

— Успокойся, — комендант уселся напротив канонира. — Говори на родном языке — твои слова переведут. Успокойся и расскажи всё с самого начала. В подробностях.

И вестник начал рассказывать.

— Войско четырех сюго шло на север страшно медленно. Мы-то думали, что всех станут задерживать наши пушки, но поверь, господин — мы двигались быстрее многих! Пехота Кикучи была самой медленной. Но главная беда в другом — среди князей сразу не было единства. То один сюго со всем своим войском встанет лагерем посреди дня, то другой. Канетомо Кикучи пытался заставить их идти, те не слушались. А время уходило. Они по разным вопросам спорили… ну, это мы от других слышали, господин. Говорят, особенно, Мицусада Сёни любил показать, как он независим от Кикучи. Отомо всегда оставался чуть в стороне. Мацуура был, наверное, единственный, кто Кикучи поддерживал… но и то до поры до времени.

Канонир перевел дыхание и на какое-то время уставился в никуда пустым взглядом.

— Первый замок мы очень легко взяли. И второй. И третий. Я не знаю, полковник Ли, нужно ли тут в подробностях рассказывать про штурмы? Всё было одинаково: наши пушки разбивали ворота, а потом туда входили войска четырех сюго. Настоящих сражений не было: каждый замок защищало по несколько сотен воинов. Но и добычи практически не было, все замки, как будто, кто вычистил…

— Вы слишком медленно шли, — понимающе кивнул Ли Сунмон. — Люди Оучи успевали вывезти ценности и увести нужные им войска.

— Воистину, — согласился пушкарь. — Каждый штурм превращался в драку за скудную добычу. Свои дрались со своими, после чего сюго устраивали споры еще на целый день. Многие князья пускались в погоню за беглецами, что увезли сокровища из замков. Иногда делали это против приказа командующего. Но так никого и не догнали… Я знаю, что мудрый Ли Чжонму запрещает во время войны грабить крестьян, которые служат вражеским даймё. Но это была другая война. Обозленные самураи, у которых добычи толком не было, грабили и сжигали всё, что встречалось им по пути. Разве что кроме монастырей. Постепенно мы забрались в самые горы, пушки еле пробирались по тропкам…

— А зачем ваш командующий выбрал такой путь?

— Наши князья шли за убегающими караванами с добычей. Ой!.. Я сейчас начинаю думать, господин, что это не мы выбирали путь. Это нас так вели люди Оучи! Манили добычей и вели туда, куда хотели.

Канонир потер ладонями измученное лицо.

— Там был четвертый замок — Хикосан. В сравнении с предыдущими — самый маленький. Но, поскольку стоял он на отвесных горах, то выглядел самым неприступным. К этому времени Сёни с Кикучи совершенно разругались. Главнокомандующий решил своего соперника наказать и не допустить к захвату крепости. Была у них все-таки надежда, что все богатства из предыдущих замков туда свезли. Отряды Тикуздена поставили позади, в самой долине — а та была на диво тесной. Вообще, Кикучи решил со всеми сюго не делиться. И поставил впереди только своих воинов, оттеснив силы князей Мацуура и Отомо. А потом велел нам стрелять…

Вестнику не хватало сил говорить долго и без пауз. В очередной раз, переведя дух, он продолжил.

— Если честно, запасы пороха у нас были уже не так велики. Наш ротавачана даже сказал Канетомо, что, если жечь его на каждом замке, можно не закончить поход. Ведь самые главные базы Оучи еще впереди, у побережья. Главнокомандующий велел ему заткнуться и делать свою работу. Мы легко выбили первые ворота на нижнем уровне, войска из Хиго двинулись на приступ, но неожиданно получили серьезный отпор. Оказывается, в этом замке сидел немаленький гарнизон. Кикучи сам повел своих воинов в новую атаку…

Канонир снова начал волноваться, вспоминая минувшее сражение.

— В это время из одного ущелья потекла настоящая река из воинов! Тысячи и тысячи! Эти Оучи, видимо, всё лето перевозили свои отряды с Хонсю. Они оставили без защиты прочие замки своей провинции и собрали всех в одном месте. А потом заманили нас туда, куда им было нужно… Эти тысячи сходу напали на отряды Сёни, теснившиеся внизу. У Мицусады сил было явно меньше, тем не менее, он принял бой, надеясь на скорую помощь. Только вот Канетомо Кикучи дрался у стен Хикосана. Ближе всех к схватке был Мацуура… но его воины не двигались. Никто не помогал отрядам изТикудзена.

Снова пауза.

— Видимо, сюго Мицусада понял, что его бросили и начал отводить свои силы на запад. Удивительно, но войска из низин их почти не преследовали. Вместо этого эти тысячи пошли к Хикосану. Теперь под ударом оказался Мацуура. Большая часть вражеского войска сцепилась с отрядами Хидзена, но не меньше тысячи двинулись прямо на нас! Мы, конечно, успели развернуть орудия. И даже дали пару картечных залпов. Но всего четыре пушки, полковник… Кикучи на дал нам время возвести полевые укрепления. Никакого прикрытия у нас не было. Все люди Мацуура сражались, Канетомо Кикучи уже понял, что за спиной у него проблемы и начал разворачивать отряды, но тех не хватало. Сёни… Он, собирал свои силы на склонах гор и, наверное, радовался, видя, что теперь избивают Мацуура. Ну и нашу батарею заодно.

Канонир наверняка сейчас вспоминал своих товарищей.

— Все пушки были захвачены. Ядра, картечные заряды, порох — всё. Мы дрались у орудий, и почти всех перебили. Хотя, я видел, что Оучи пытаются захватывать Псов в плен. Может быть, даже кого-то захватили — я не видел. Зато видел Отомо — они стояли не так и далеко. Никто на них не нападал… Но Отомо решили уйти. Они бы и ушли — да на них вдруг тоже навалился враг! Еще один большой отряд появился с востока. Эти воины расположились выше позиций Отомо и принялись засыпать тех стрелами. В это время наша батарея полностью пала, только нескольких человек спасли воины из Хиго — и главное войско Кикучи оказалось зажато с двух сторон под стенами Хикосана. После этого главнокомандующий дал сигнал отступать.

Вздох.

— Отомо только сильнее ускорились. Мацуура начали двигаться к центру. Отрядам Кикучи (и нам, пяти выжившим Псам) было труднее всего. Враги с двух сторон, поневоле к кому-то спиной придется повернуться. Но тут все-таки помог Мицусада Сёни: ударил по низинным отрядам, помог организовать прорыв — так Кикучи и большая часть войск Мацууры вырвались. Какое-то время Оучи нас преследовали, но затем оставили в покое. Всё-таки их было не так много. Вечером было совещание князей. Я слышал, что Канетомо хотел перевести дух, собраться с силами и ударить снова, но Сёни просто молча встал и ушел с совета. А утром увел все свои отряды. Отомо сразу бежали на восток, в свои земли… Кикучи и Мацуура отошли на юг, в самый большой из ранее захваченных замков. Главнокомандующий надеялся отсидеться там, надеялся, что трусы одумаются и вернутся, что подойдет помощь. Но через два дня стало известно, что Оучи идут всеми своими силами, что они уже близко — и Канетомо приказал отступать. Вот после этого я взял коня и устремился сюда.

Горевестник, наконец, окончательно замолчал.

— Просто потрясающе, — Ли Сунмон, словно бы, и не проникся ужасом момента. — Ты понимаешь, О, что там было?

— Разгром наших союзников, — мрачно ответил адъютант. — Мы не только не поставили под контроль северное побережье, но и лишились огромной армии. А это еще не высадились войска сёгуна.

— Да, ты прав, — Ли Сунмон слегка сбился, но ему очень хотелось донести свою мысль, и даже грядущая катастрофа не могла остановить его желание этой мыслью поделиться. — Но ты обратил внимание, как действовал генерал клана Оучи? Просто невероятно рискованно! Вот смотри, — он кинулся к столику, на котором стопкой стояли чашки, и принялся их раскладывать. — Это наши отряды. А вражеские — вокруг. Они разрозненные. Да, им удобнее атаковать. Но зато очень трудно прийти на помощь друг другу. Эта выигрышная позиция легко могла бы обернуться для них катастрофой! Просто, если бы наши сюго действовали организованно и если бы действовала разведка. Вот обнаружь они хоть один из спрятанных отрядов заранее — и всё! Вот так и так поставить заслоны с пушками, а всеми силами ударить по обнаруженной засаде. Судя по словам канонира, Оучи было не так уж и много. Канетомо мог просто разбить их по частям!

— А еще он мог не тащиться в горную ловушку за призрачной добычей, а действовать по изначальному плану, — вздохнул Гванук.

— Верно! — кивнул Ли Сунмон, моментально оценив мысль в своей голове. — Их генерал стянул все силы в горы, значит, замки на побережье никто не защищает. За два-три дня можно взять их все! Оучи просто вынуждены будут выйти на открытое место. А у наших сюго уже в руках все замки. Их генерал был бы обречен.

— Был бы, — повторил негромко Гванук, хотя, ему очень хотелось крикнуть это «бы» прямо в лицо Сунмону. — Полковник Ли, мы ведь не старинную битву разбираем. У нас сложилась опасная ситуация, а генерала…

— Да ладно, парень! — Ли Сунмон положил адъютант руку на плечо. — Всё не так ужасно! Конечно, поражение досадное. Но часть войск союзников идут сюда. Соединимся с ними — и у Оучи уже не будет против нас ни малейшего шанса.

«Отомо с Сёни уже сбежали, — промолчал в ответ Гванук. — Что-то я сильно сомневаюсь, что и остальные придут к нам».

Но он ошибся.

На следующий день с востока пришло разбитое войско четырех сюго. Вернее, всего двух: Отомо и Сёни окончательно бежали в свои владения. Полковники Армии Старого Владыки всей гурьбой высыпали на площадку восточной воротной башенки, чтобы оценить размеры катастрофы. В принципе, для двух князей выглядело не так ужасно: не менее пяти тысяч в строю. Конечно, выглядели самураи основательно потрепанными, но еще вполне боеспособными. Камоны Кикучи и Мацуура еще гордо трепетали над головами командиров.

— Неплохо, — кивал сам себе Ли Сунмон. — Гораздо лучше, чем я боялся. Хотя, конечно, уходило отсюда 13 тысяч…

Небольшой отряд всадников припустил к замку, тогда как прочие беглецы валились отдыхать прямо там, где стояли, не дойдя до Дадзайфу с десяток ли. Канетомо Кикучи въехал в распахнутые вороты и, презрев все незыблемые ритуалы, велел свести его с генералом Ли Чжонму.

— Но генерала нет… — ответил Гванук, привыкший, что про сиятельного всегда спрашивают у него.

— Он в Хакате? — уточнил князь, из последних сил сохраняя вежливость.

— Ннет, — еле выдавил из себя адъютант, взгляд Кикучи буровил так, что мозги плавились. — Главнокомандующий отбыл в море со всем флотом. Там… завершены переоборудования судов, и он хотел проверить новшества. В его отсутствие Южную армию возглавляет Ли Сунмон.

Гванук поспешно указал на полковника Стеновиков, лишь после этого выжигающий взгляд сместился в сторону. Канетомо Кикучи с недоверием оглядел очередного чосонского предводителя.

— Оучи нанесли нам поражение. Срочно нужны ваши пушки, нужно ударить по ним всей мощью.

— В Дадзайфу сейчас… нет пушек, — очень неохотно ответил Ли Сунмон.

Как Гванук его понимал! Как же неудачно совпало, что именно сейчас старый генерал завершил переоборудование всех кораблей ударной эскадры под пушки и решил проверить, как это работает в море. Как они хотели сохранить в тайне, что базовый замок Армии Старого Владыки осталась без поддержки артиллерии. Пушки возили тайно, несколько ночей, чтобы никто не догадался. А четыре сюго так всех подвели! Артиллерия сейчас, действительно, очень нужна — но именно сейчас ее нет.

— А ваши стрелки? — Канетомо Кикучи мрачнел на глазах, хотя, казалось бы, куда уже. — Ружья?

— Большая часть Дубового полка вместе с генералом, — сохраняя невозмутимость (и это ему очень тяжело давалось!) ответил Ли Сунмон. — В замке есть две роты стрелков.

Он, правда, не добавил, что, передав мушкетеров, старый генерал забрал с собой две роты гренадеров Головорезов. Прямо вместе с их командиром Звездой.

Главнокомандующий разбитой армии неожиданно замолчал, долго обдумывая услышанное, и разглядывая трещины на створках ворот.

— У тебя тут вообще армия есть? — слегка безнадежным голосом бросил он.

— Большая часть Южной армии в замке, — обретая уверенность в голосе, начал Ли Сунмон. — У нас здесь более четырех тысяч готовых к бою людей. Главнокомандующий, я считаю, что вместе у нас сил более чем достаточно. Судя по нашим данным, у Оучи войск не особо много. Мы можем сначала запереться в Дадзайфу (запасы позволяют), оценим силы врага, а потом либо измотаем их людей в бесплодных штурмах, либо (если они не решатся) сами выйдем в поле и дадим им бой на наших условиях…

— Нет, — как-то неожиданно глухо ответил Канетомо. — Так не пойдет. У вас ни пушек, ни ружей… Нет. Мне нужно защищать свои земли, если вдруг Оучи пойдут в мою провинцию…

— Главнокомандующий, это ошибка! — полковник Стены даже шагнул к сюго. — Сейчас надо не распылять силы, а наоборот собирать их в кулак. Поверь, Оучи не решатся пойти в Хиго, оставив нас за спиной. Они либо дадут нам здесь бой, либо отойдут в свои земли…

Канетомо Кикучи, скривившись, отмахнулся от слов полковника, словно, от жужжания назойливой мухи.

— Мои люди уходят домой, — отрубил сюго. — Все. Те, что служат в ваших… полках — тоже. Я забираю всех своих подданных.

— Твои подданные? — Ли Сунмон внезапно сузил глаза, заправил за пояс большие пальцы рук и раздвинул плечи. Наглость сюго, видимо, достала даже его. — В этом замке служат только подданные Южного двора. Здесь — только воины Армии Старого Владыки. Хочешь кого-то забрать? Ну, попробуй сделай это, князь!

Ли Сунмон моментально разжаловал Кикучи с «главнокомандующего» до «князя» и смотрел на него, не мигая. Готовый к любой реакции сюго. Опешивший Канетомо удивленно смотрел на чосонского выскочку, на полностью готовый к бою замок…

— Да пусть вас тут всех демоны сожрут! — рявкнул он, наконец, вскочил на коня, и умчался прочь.

— Надо же, — вздохнул ему вслед Гото Арита. — Я думал, он захочет сына с собой забрать. А он: «мои подданные»…

— Не любит он почему-то Мочитомо, — не оборачиваясь, ответил Ли Сунмон. — Постоянно в заложники отдает…

Войско Кикучи отправилось на юг практически сразу. Более тысячи бойцов Хисасе Мацууры какое-то время неуверенно топтались посреди крестьянских полей, а потом тоже двинулись в сторону родной провинции Хидзен. Этому в замке уже не удивились: как возникают настоящие проблемы, все ниппонские даймё бегут по своим углам.

Огромный и могучий союз из пяти провинций перестал существовать.

— И что мы теперь делать будем? — полковник Ким Ыльхва неуверенно оглядел весь штаб.

— Посмотрим, — пожал плечами Ли Сунмон. — Может, Оучи еще и не придут.

Глава 21

Оучи пришли через два дня.

Гванук, услышав глубокий звук тревожного набата, совершенно не удивился и не испугался. Наоборот, на сердце полегчало: наступила понятная ясность ближайшего будущего. Впереди враги, рядом — друзья. Первых надо по возможности бить, вторых — защищать. Это было намного понятнее и приятнее того, что ему поручили делать старый генерал с Полукровкой.

Быстро обувшись, накинув дурумаги, он кинулся искать Ли Сунмона. Тот был уже на облюбованной восточной башенке, равно как и почти все полковники.

— Что-то ты разомлел без генерала, О! — с непривычно широкой улыбкой поприветствовал он адъютанта. Кажется, и его, и всех вокруг только обрадовало появление врага. — При нем-то порасторопней носился.

И комендант быстро перешел к делу. Темная масса вражеской армии виднелась далеко на востоке, у самых предгорий. Понять ее размеры пока не представлялось возможным. Но у Южной армии имелись особые глаза и уши.

— Монгол, твои люди сосчитали их?

— Примерно, — кривоногий полковник Сук вышел немного вперед. — Их всадники еще вчера появились, вынюхивали всё в долине. Я думаю, выясняли: остались ли у нас Кикучи с Мацуурой. А когда поняли, то помчались назад, докладывать. А я на их пути тайные посты установил. Еще не все вернулись, но получается, что у Оучи от восьми до девяти тысяч. Все-таки наши сюго их ощутимо потрепали. Правда, побитых нет, все здоровые, оружие и доспехи справные. Видимо, раненых оставили позади. Самураев довольно много, наверное, около трети. Но не все конные. Да! — он вдруг спохватился. — Видели наши пушки! Их тащат сюда!

— Странно, — удивился комендант. — Неужели они уже научились ими пользоваться?

— У них могут быть наши пленные канониры, — напомнил Гванук.

— Ладно, разберемся, — отмахнулся Ли Сунмон. — Теперь посмотрим, что имеется у нас.

Началась привычная и отработанная рутина: каждый полковник вставал и называл точное число готовых к бою людей, а также раненых, больных, отсутствующих. Уточнял, как в его полку с оружием, боеприпасами. А комендант Ли Сунмон цифрами тайного языка заносил это всё на бумагу. Внизу, под столбиком чисел, вышло почти 4200 воинов. Замок был забит солдатами под завязку. Другое дело, что имеющаяся армия была малопригодна именно для обороны крепостей. Наибольшее число бойцов представлял практически слившийся воедино лучно-копейный полк Бамбука и Стены: 10 рот и 1400 обученных бойцов. А вот дальше были крохи. У Чхве Сука Монгола имелась только одна конная разведрота; от полка Пса осталось всего три большие мортиры и пара десятков канониров; по две роты Головорезов и Дуболомов и все — без командиров. Зато имелся полный полк Гото Ариты — шесть рот, 850 всадников. Всадников! Которых в осаде толком не используешь. И более тысячи Щеголей — семь рот новых, толком не обученных и в боях не проверенных солдат.

Гванук вдруг понял, что два полных полка из трех — полностью ниппонские. А, если учесть, что и в других подразделениях имелось немало местных рекрутов, то выходило, что в Южной армии (ну, той части, что осталась в Даздайфу) чуть ли не две трети ниппонцев!

Ли Сунмон долго рассматривал полученный список, переводил взгляд с него на план замка, потом обратно. Вздыхал.

— Послушай-ка, О! — окликнул он адъютанта. — Мне понадобится твоя помощь.

— Конечно, комендант! — радостно вскинулся Гванук.

— Поручаю тебе командование сводным полком Головорезов и Дуболомов.

— Что?

— Да ты не пугайся. Видишь, ситуация тяжелая. Сиятельный нас почти обезглавил, забрал и Чахуна, и Угиля. Ыльхве придется практически двумя полками командовать. Людей нет. А ты при штабе с самой высадки, в управлении боем участвовал, с огнестрельным оружием знаком хорошо. И к Головорезам особый подход имеешь.

— Но я же…

— Говорю тебе, не бойся. Ведь всего четыре роты. Хотя… — Ли Сунмон повернулся в другую сторону. — Канетомо Кикучи! Тебе нужно сразу после заседания штаба отобрать всех своих стрелков из ружей, определить для них командира — и передать в распоряжение О Гванука.

— Как⁈ — вспыхнувший командир Щеголей даже вскочил. — Почему? У меня на весь полк их меньше сотни!

— Почему? — переспросил Ли Сунмон, хмурясь, но взял себя в руки. — Полковник Кикучи! Ответом на твой вопрос является следующее: старший по званию дал тебе приказ! Это понятно? Но я объясню дополнительно, так как важно, чтобы все здесь понимали свои задачи. Для обороны очень нужны мушкетеры, но у нас их мало. Мы не сможем прикрыть ими все стены разом. Поэтому все мушкетеры и Головорезы станут нашим резервом. Адъютант О будет держать их наготове и вводить в бой там, где помощь ружейного огня станет наиболее необходимой. Это всем понятно?

Члены штаба молча кивнули.

После этого Ли Сунмон начал расставлять полки и роты по участкам обороны. Гванук обратил внимание, что Щеголей комендант поставил на северо-западе и севере, где новые укрепления были практически закончены.

«Самым слабым — самое надежное место» — догадался адъютант и увидел, что Ли Сунмон подзывает его к себе.

— Помнишь, где стоял резерв в прошлую осаду, О? — начал комендант. — Определи там место для каждой из своих рот. Перемежай Головорезов и стрелков. Достань из погребов запасы пороха и свинца и расставь поблизости от воинов. Но в безопасном месте! И караулы к ним приставь. Наметь путь к стенам во всех направлениях. Обговори это с ротавачанми, чтобы каждый отряд знал, куда бежать, и мог быстро прийти на помощь. Задача понятна?

Гванук кивнул, надеясь, что выглядит хоть вполовину также уверенно, как и остальные полковники. А потом кинулся исполнять, так как у Ли Сунмона оставалась еще куча дел.

…По счастью, у него (как и у всех защитников) оказалась еще и куча времени. Оучи хорошо помнили свою прошлую попытку захвата Дадзайфу, так что лезть под ядра и гранаты опасались. Практически весь первый день их войско медленно двигалось по большой дуге вокруг замка, обходя его с юга. Наблюдательные посты они поставили со всех сторон, а вот основная часть войска сдвинулась к самой середине долины.

— Так они и к Хакате подберутся, — заволновался Гванук. — Сунмон, ты не боишься, что они на город нападут?

— Не думаю. В прошлый раз мы уже показали их генералу, что не стоит к нам поворачиваться спиной. Даже если сейчас ими другой командует, то он должен знать о той войне. Но я был бы даже рад, если Оучи совершат такую глупость. Хаката уже гораздо лучше укреплена, там почти три тысячи ополчения. Ввяжись северяне в бой на окраине города, мы бы так их с заду прихлопнули! Такой бой закончится скорой победой.

Увы, командир войска Оучи не совершил подобной ошибки. Лишь разбил лагерь так, чтобы полностью перерезать сообщение между Хакатой и Дадзайфу.

А затем наступили два дня тишины. Ну, почти полной тишины. Небольшие отряды всадников в несколько сотен самураев выезжали к замку на расстояние выстрела, носились вокруг, метали стрелы за стены, в том числе, и горящие.

— Пушек боятся, — усмехался Ли Сунмон. — Провоцируют нас на стрельбу, проверяют, где они стоят.

— Так они скоро поймут, что у нас пушек нет.

— Наверное… — протянул комендант. — Рано или поздно.

— Надо их отвлечь! — вклинился Гото Арита. — Сунмон! Выпусти нас против этих! Чтобы не слишком зарывались.

Комендант кивнул. Вскоре конный полк Ариты атаковал один из отрядов Оучи. Две роты — копейная и лучная — вырвались из юго-западных ворот замка. Они сразу растянулись широкой линией с севера на юг, чтобы отрезать вражеские сотни от основного лагеря. А из восточных вышли еще две роты — и атаковали противника. Самураи Оучи боя не приняли, сразу начали отходить на крестьянские поля за рекой. Кто-то кого-то подстрелил, но пока особого перевеса не было заметно. Но роты Ариты постепенно сжимали клещи вокруг всадников с севера и рано или поздно их уничтожат. Если не стрелами, то копейным ударом.

— Смотрите! — раздалось сразу несколько голосов со стен, где стояли сотни зрителей схватки.

Сверху было неплохо видно, как забурлил лагерь Оучи, и острыми стрелами потянулись от него всадники. Сотни и сотни, может быть даже тысячи! Все — явно заранее готовые к бою.

— Ждали! — стукнул кулаком по бревну Ли Сунмон. — Хотели убедиться, что наши точно вышли — и атакуют! Сигнальте отход!

Охотник сам стал добычей. Гванук слышал, что на севере Чосона так случалось с теми, кто пытался выследить страшного зверя тигра. Пока человек шел по следу, полосатый зверь обходил его по кругу и заходил со спины.

Со стен Дадзайфу ревели трубы. Арита и его люди заметили, что в спину юго-западному отряду заходит троекратно превосходящая конная лава. Расстояние еще приличное, уйти от нее можно… Но вот успеть провести через узенькие ворота почти триста всадников не удастся.

Полковник-самурай это тоже понял, а потому бросил свои роты во всю прыть как раз на тот отряд, за которым изначально и началась охота. А те тоже перестали бежать: понимали, что надо задержать конницу Южной армии до подхода основных сил Оучи.

Всадники схлестнулись! Копейщики Ариты уже неплохо овладели таранным ударом и легко прошли сквозь редкий вражеский строй, снеся с коней несколько десятков противников. После чего началась рукопашная, в которой южане получили уже заметное преимущество.

Однако, враги не сдавались. Оучи дрались просто остервенело, потому что их помощь была всё ближе. Гванук и прочие не сразу заметили, что не меньше полусотни воинов Ариты всё это время в бою не участвовали. Они тщательно следили за приближением противника, а когда вражеская тысяча (это по меньшей мере!) подошла на расстояние выстрела, заголосили, зашумели и кинулись наутек. За ними, оставив недобитую вражескую разведку, устремились и остальные роты. Плотной тучей они неслись на юг, постепенно заворачивая к востоку, а потом и к северу, увлекая за собой преследователей.

Густой пыльный след поднимался в воздух, медленно оседал, образуя почти идеальную округлую линию, которая…

— О, ты видишь? — крикнул Ли Сунмон, хлопая адъютанта по плечу. — Понимаешь, куда он их ведет?

— Кажется… кажется, да, — ответил, прозревая, Гванук, мысленно проводя пыльную линию вперед.

— Ну⁈

— Понял!

— Так чего стоишь⁈

Кавалерия Южной армии уставала. Гото Арита устроил просто сумасшедшую скачку, которую лошади долго выдержать не могут. Правда, преследователям было еще тяжелее: они неслись наполовину в пыли, глотая ее. Разумеется, в такой гонке всегда появлялись лучшие и худшие. Плотный строй постепенно растягивался… и рано или поздно лучшие из преследователей доберутся до худших из беглецов.

Но Арита не сбавлял скорость. Криками, сигналами он подгонял своих ронинов, а те настегивали лошадей. Тем более, что цель была уже близка.

Точно также думали и самураи Оучи. Даже в облаках пыли они замечали болтающиеся впереди конские хвосты южан. Кто-то даже пускал стрелы на полном скаку. Ничего! Еще немного и в дело можно будет пустить не только луки, но и мечи!

Наверное, так думали воины Оучи, как вдруг слева от их растянувшегося строя, совсем близко грохнуло так, что испуганные лошади прянули в сторону. Ну… те, кто мог это сделать. Потому что за громом последовали клубы дыма, а потом злые свинцовые шершни принялись жались людей и животных.

Жалить насмерть.

— Третья, четвертая шеренга — огонь! — Гванук с пылающими щеками резко махнул мечом, и второй залп отправил новый рой шершней в вопящую массу людей и лошадей.

Конечно, боль и смерть всегда немного ужасали адъютанта О, но сейчас все его мысли занимало то, как ловко они всё обернули. Вот конный полк попал в ловушку хитрого командира Оучи. Но Арита нашел выход моментально: сначала увел преследователей за собой, а потом плавно, по дуге завернул их обратно к укреплениям. И они здесь, в замке, об этом догадались!

«Конечно, Ли Сунмон это увидел первым, — признавал Гванук. — Но я тоже всё понял! Понял и вовремя подвел Дуболомов к нужному месту. Подвел — и вот…».

Враги знали, что опасно находиться вблизи от укреплений. Два дня они осторожничали, гарцуя на предельной дистанции. Но сейчас, увлеченные преследованием (тем более, что противник был уже так близко!), запутанные пылевой завесой, пришли именно туда, куда их завел Гото Арита: к северо-восточной стене Дадзайфу. Две роты Дуболомов, сводный отряд мушкетеров-Щеголей — всего около трехсот стволов — первым же залпом выбили из седел более сотни самураев. Второй оказался не хуже.

— Перезаряжаем! — надсаживался Гванук. — Стрелять по готовности!

Но перепуганные Оучи уже прекратили преследование и изо всех сил мчались прочь от стен. Кто-то успел послать пулю вдогонку… Но большого урона эти выстрелы уже не нанесли.

Зато нанес Арита. По команде его ротавачан копейные роты развернулись и, даже не формируя строй, ринулись на замешкавшихся самураев. Было тех немного, они совершенно не оказали сопротивления — и это стало избиением. Всадники Ариты уже рвались добивать остальную конницу Оучи… но их лошади сильно устали от недавней гонки. А со стен замка настойчиво трубили отход.

Непобежденные роты спокойно вошли в восточные ворота, теперь их никто даже не пытался атаковать.

— Неплохо, — кивал Ли Сунмон, слушая отчеты командиров. — Менее сотни убитых и раненых против почти полутысячи их потерь. Надеюсь, генерал войска Оучи сделает выводы после этого.

Неизвестный генерал сделал выводы. И не те, на которые надеялись обороняющиеся. Неудачная стычка помогла ему окончательно понять, что у защитников замка нет пушек. Ведь не использовать их в этой ситуации было бы верхом глупости.

Генерал решил правильно, ибо три имеющиеся мортиры в обороне крепости были малоэффективны. Во-первых, их трудно двигать даже влево-вправо, а уж перемещать по замку — на такое могло уйти полдня. Большие ядра несли огромные разрушения, но на небольшой дистанции. А еще они не рикошетили. В общем, ядра мортиры хорошо ломали стены, но плохо убивали людей. С картечью еще хуже — запущенная вверх, она потом просыпалась на врагов обычным «дождем» из камней и кусков металла…

Так что в лагере Оучи решили совершенно правильно: замок можно штурмовать.

Забавно, но, первым делом, на следующее утро враги выволокли на взгорок четыре захваченные пушки. Лафетов у них не было (видимо, поломали в битве под Хикосаном), так что просто насыпали кучки земли и уложили орудия на них.

— Они что, собираются стрелять? — изумился Ли Сунмон.

По счастью, пушки молчали. То ли Оучи хотели так припугнуть обороняющихся, то ли — похвастаться. И не только пушками. За почти три дня «сидения» на месте ниппонцы наделали кучу лестниц, огромных деревянных щитов, даже подвижных дощатых навесов для защиты от стрел. Группы самураев, перемещая перед собой дощатые стены щитов, медленно продвигались вперед — искали ловушки, вкопанные колья, рассыпанные шипы. А следом, двигалась… какая-то необъятная масса непонятно чего. Вернее, ясно было, что это люди… Но выглядели они странно: сотни и сотни людей несли над головами связки веток, корзины или чем-то набитые мешки, некоторые просто тащили камни. Добравшись через длительное время до валов, эти люди стали выбегать из-под защиты щитов и засыпать рвы разным хламом.

И вот здесь защитники, наконец, ответили! Естественно, что нападающие, даже несмотря на численное превосходство, не могли засыпать ВЕСЬ ров. Они выбрали несколько участков — на западе, юге и востоке замка, куда и устремились колонны с хламом. Ли Сунмон предусмотрительно расставил своих лучников именно там. И теперь те начали бить врагов практически в упор. К огромному сожалению, среди носильщиков далеко не все оказались бойцами войска Оучи, нередко это была их обслуга или даже захваченные в плен местные крестьяне. Но лучники били всех — от этого зависела судьба замка.

Битва за рвы длилась долго. В ямы скидывали даже тела убитых. Медленно, но верно насыпи росли. Росли до тех пор, пока командиры Оучи не решили, что высота насыпей стала достаточной…

И начался штурм!

Глава 22

Поскольку заваливание рвов явно показало места предстоящей атаки, то и комендант замка сконцентрировал напротив них все силы. Даже стрелков Гванука забрали и распределили по ключевым точкам. В резерве остались лишь рота Дуболомов и рота Головорезов.

Ли Сунмон всё рассчитал правильно: враг собирался атаковать на западе, юге и юго-востоке. Самые высокие и укрепленные стены, где засели Щеголи, их, кажется, не интересовали. Гванук тоже весь свой интерес обратил на южную сторону, где, похоже, развивались главные события.

Оучи решили потрясти южан, нанеся им удар со многих сторон. Даже, несмотря на вчерашнюю неудачную конную стычку, их оставалось больше защитников в два с лишним раза. А потому генерал нападавших мог позволить себе распылить силы. Заревели трубы, загрохотали огромные барабаны, которые ниппонцы расставили возле трофейных пушек — и несколько колонн, размахивая оружием, ринулись на стены. Впереди шли асигару, пара тысяч самураев прикрывали их, обстреливая стены из луков.

«Как же тяжело им штурмовать… без пушек, без пороха» — вздохнул и усмехнулся одновременно адъютант О. И вдруг понял, что уже не мыслит войны без огнестрельного оружия: пушек, ружей, гранат, мин… Возможно, в будущем старый генерал вытащит из волшебной страны еще какое-то огнестрельное чудо.

А оно (огнестрельное чудо) как раз вступило в силу. Ружья палили без залпов: каждый Дуболом или Щеголь с ружьем должен был стрелять сразу, как замечал удобную цель. Изредка раздавались взрывы — Головорезы метали свои гранаты. Увы, их было совсем мало: роту размазали на доброй половине стен Дадзайфу. Но зато у бойцов Угиля теперь имелось побольше, чем по три шара на человека (все-таки полугодовая передышка дала свои плоды).

Оучи несли страшные потери! Расчет их генерала не оправдался. Была бы в замке всего тысяча — то ее бы не хватило сразу на все участки. Но четыре тысячи готовых к бою воинов могли прикрыть все стены полностью.

Кое-где нападавшие все-таки добрались до верха укреплений — и там начиналась рукопашная. Южная армия пока уверенно держала рубежи, но Гванук от нетерпения чуть ли не подпрыгивал: его тянуло в эту схватку! Хотелось принять участие в игре за жизнь против смерти! Снова почувствовать строй, надежный локоть рядом!

Увы, назначение адъютанта командиром резерва ставило крест на этих безответственных порывах. Пока О отирался неподалеку от командного пункта Ли Сунмона, который как раз в самую сечу не лез и держался на возвышении подле сигнальщиков и вестников.

Один такой как раз пробегал по открытой площадке, прямо к коменданту. Гванук внезапно узнал в нем одного из воинов Щегольского полка, невольно потянулся следом…

И успел услышать:

— Атака с севера… Никаких сигналов… Много сотен… лезут прямо в ров…

Ли Сунмон, мрачнея, слушал доклад. И вдруг заметил замеревшего позади командира резервов. Одновременное осознание страшной ошибки пронзило полковника и адъютанта.

— Ты⁈ Почему здесь? А ну, бегом, поднимай резерв!

Гванук только кивнул и кинулся к своим оставшимся двум ротам. Он даже не стал уточнять; внезапно ему и так всё стало ясно.

— Измена, — шептал он на бегу. — Измена… Как мы проглядели-то? Три явных удара на самых очевидных участках. И лишь один внезапный! И именно там, где стоят Щеголи. Сыновья и братья тех, кто нас уже бросили в этой войне! Демоны их раздери! Они точно знали! Спелись как-то. Договорились! Ну, почему мы их одних оставили, не перемешали с верными отрядами!

Завернув за угол, он увидел Головорезов.

— На ноги! За мной!

Уже на бегу заметил ротавачану Дуболомов, велел ему спешно брать двойной запас пороха и свинца и идти следом. Головорезы, позвякивая доспехами, довольно быстро догнали уже запыхавшегося «крошку-генерала», незаметно окружили с трех сторон и хмуро оглядывали каждый темный закоулок.

До северной окраины замка было шагов двести, но они дались Гвануку весьма тяжело. Звуки боя он услышал задолго. Обойдя линию складов, его отряд наткнулся на примерно полсотни бегущих куда-то самураев.

«Явно не Щеголи» — быстро определил Гванук чужаков, которые почему-то были практически без доспехов, и заорал в исступлении:

— В бой!

Здоровяки-гренадеры в один миг оставили его позади, с рычанием бросившись на врага. Те быстро вздели луки, но больше одного раза выстрелить не успели. Бой оказался яростным и коротким. Гванук успел вытащить из драки пару десятков Головорезов и потащил их за угол строения, чтобы прикрыть остальных.

Оттуда уже видно оборонительную линию. Зрелище перед Гвануком предстало печальное: деревянный участок стены захвачен врагами. На стене и под ней находилось уже более сотни ниппонцев. Мелькали камоны Оучи и их союзников, но острый глаз адъютанта выхватил и несколько приметных доспехов Щегольского полка.

«Перебежчики?» — щурился адъютант, пытаясь разобраться в ситуации. Пока было непонятно, потому что казалось, что кое-где в этой людской массе еще идет бой.

Гванук велел своим людям укрыться за зданием, чтобы, не привлекая внимания, дождаться всей роты. Но, с другой стороны, выбивать врага с укреплений нужно, как можно скорее. Все-таки к ним снизу поднимаются подкрепления. Если честно, уже сейчас врагов наверху было так много, что всего одной роты (даже Головорезов!) маловато для сокрушительного удара.

«Но Дуболомов ждать точно некогда!» — лихорадочно соображал Гванук, не находя идеального решения.

— Глянь-ка туда, командир! — бросил негромко ротавачана, протягивая руку влево.

От того, как легко и без подначивания он сказал «командир», у Гванука на сердце резко потеплело. «Командир» проследил за рукой: вдали, дальше к западу, на недостроенной каменной башенке кипел бой. Вернее, кипел вокруг нее, а с площадки нападающих активно поливали стрелами.

«Есть верные! — обрадовался юноша. — Держатся еще! Вот с ними мы точно сможем сбросить врага».

— Строй роту колонной — пробиваемся к башне! — коротко приказал он. — Отбиваем тамошних Щеголей и вместе атакуем северян… А! Еще оставь тут пару парней. Пусть встретят Дубовую роту и передадут приказ: найти удобную защищенную позицию и начать обстрел нападающих. Пусть пока действуют по своему усмотрению.

Покончившие с авангардом Оучи Головорезы кинулись вслед за своим маленьким «генералом». На этот раз Гванук не собирался оставаться в тылу и ревниво следил за тем, чтобы гренадеры его не обгоняли.

А под башней шла нешуточная схватка. Копейщики Щегольского смогли выстроить стену дощатых щитов и успешно сдерживали наседающих самураев. А сверху тех нашпиговывали стрелами лучники. И делали это успешно. Гванук опять обратил внимание, что нападающие почти не имели доспехов.

«Они же по стене карабкались! — осенило вдруг его. — Руками и ногами — ради внезапности. Вот и скинули то, что мешало… Ну, так поделом же им».

Закованные по самые брови Головорезы ворвались в самурайскую голоногую и голопузую толпу и принялись сеять смерть. Гванук и сам обагрил кровью свой меч, правда, не знал: насмерть завалил седого мечника или только ранил. Это бой, а не поединок. Видишь врага — бей. И беги дальше!

Обороняющиеся, завидев помощь, тоже усилили натиск. Раздались отрывистые команды: Щеголи опрокинули доски щитов и ринулись в наступление. Зажатые с двух сторон самураи тоже не сдавались. Копья, мечи, булавы — всё мелькало, гремело, стучало, смешиваясь с воплями боли и ярости.

Шлем наползал Гвануку на лицо, но даже поправить его не было времени. Только бей или отбивай. Чисто по звуку он понимал, что дерущиеся Щеголи уже близко. Но даже близко — это еще не здесь.

Просто здоровенный (и опять же, полуголый) самурай с двух рук из-за плеча рубанул по Гвануку какой-то страшной железякой. Нет, серьезно, этот тонкий изогнутый меч был, наверное, с рост самого здоровяка! И уж точно длиннее юного адъютанта. Гванук принял удар на свой меч, но просто не смог его сдержать. Оружную руку отбросило, а стальная полоса остатками сил ударила по доспеху. Даже этих остатков хватило, чтобы Гванук упал на колени. «Крошка-генерал» еще только восстанавливал равновесие, скрипя зубами от боли, а здоровенный меч уже взлетел ввысь для нового удара.

И тут хищное острие тати выглянуло из груди здоровяка. Голый самурай замер, выронил из рук великанский меч и завалился набок.

— Привет, О! –радостно выкрикнул нежданный спаситель.

Полковник Щеголей Мочитомо Кикучи.

Он спешно вытащил оружие из поверженного тела и выставил его перед собой.

— А мы тут вас уже заждались!

«Кикучи? — моментально покраснел Гванук. — Он… меня спас?».

Рука с мечом, и так безмерно уставшая от рубки, задрожала и едва не выронила оружие. По счастью, кругом было еще немало врагов, чтобы позволить себе страдать от стыда.

«Как-нибудь потом» — приказал себе Гванук, но прямо в глаза полковнику Щеголей не смотрел.

— Выводи и строй людей, полковник Кикучи, — крикнул он мужу своей тайной возлюбленной. — Будем очищать стену от врагов.

Мочитомо зычно прокричал команды на ниппонском. Гванук все-таки решился на важный вопрос:

— Было предательство?

Разгоряченный боем полковник вмиг осунулся.

— Да…

— Много?

— Не знаю. Может быть, сотня. Нападавшие точно знали, к какому участку стены надо выйти, куда лезть. Спелись, гады! И с кем? С подлыми Оучи!

Головорезы и Щеголи не успели подготовиться к атаке — широкой волной на них бросились самураи. Здесь было уже гораздо больше одоспешенных воинов — бой завязался не на шутку. В какой-то момент начало казаться, что придется отходить в башню уже всем…

Но тут в стороне раздался громоподобный ружейный залп!

…С Дуболомами стену зачистили довольно быстро. Отбили еще несколько групп Щеголей, которые не сдавались и продолжали бой. Ситуация в этом полку сложилась печальная: навскидку, без убитых, раненых и предателей, в строю оставалось не более половины от утреннего состава.

Тяжело далась Щегольскому полку их первая битва.

По счастью, сброшенные вниз Оучи на повторную атаку не решились и спешно отходили от стен, преследуемые свинцовыми пулями. Гванук принял решение оставить на стене мушкетеров — для поддержки потрепанного полка. В резерве теперь оставалась только одна рота. Головорезы собрали раненых и понесли их вглубь замка. Добравшись до командного пункта, Гванук выяснил, что после отхода северной группы нападавших, штурм прекратили и все остальные отряды Оучи.

Обе армии отошли на исходные позиции и принялись зализывать раны. Правда, Ли Сунмон своему воинству особого отдыха не дал: разделил оставшихся на ногах воинов на четыре группы и по очереди посылал вниз за стены: добивать раненых врагов и расчищать заваленные рвы. Чтобы на следующий штурм у Оучи прибавилось проблем.

Прошедший бой оказался тяжелым. За день Армия Старого Владыки потеряла более семисот человек. Львиная доля потерь пришлась на полк Щеголей. Но у северян погибшие исчислялись тысячами. Неудивительно, что весь следующий день они носа из лагеря не высовывали.

— Слушай, командир, — тот ротавачана Головорезов, что участвовал в отбивании стены, подошел к Гвануку и небрежно бросил. — А ты не заметил, что наши враги те захваченные пушки до сих пор не убрали?

Так началась операция по возвращению главного достояния Южной армии — ее артиллерии. Головорезы клялись, что легко вытащат пушки, самураи даже не проснутся. Ли Сунмон качал головой и подозревал засаду. Все-таки вражеский генерал показал себя опытным полководцем, способным на разные коварства. Сидели и думали долго, вынашивая самый надежный и безупречный план. Привлекли для него дополнительные силы. Но утереть нос Оучи жаждали все.

Гванук повел Головорезов в ночь лично — это право он не уступит никому. Да и сами гренадеры радовались, когда «крошка-генерал» был вместе с ними. Наверное, считали его чем-то вроде талисмана. Крались тихо и не зря: полковник Ли оказался прав, засада возле пушек была. Но несколько лучших разведчиков Монгола «учуяли» ее первыми. А потом… А потом, когда на тебя падает и взрывается добрая сотня бомб, уже мало желания остается на то, чтобы нападать на кого-то из засады.

Пока почти все Головорезы, выхватив свое оружие, кинулись на уцелевших врагов врукопашную, несколько человек под непосредственным руководством Гванука быстро обвязывали веревками отбитые орудия. Рядом уже стояли всадники Гото Ариты — по десятку на пушку. Каждый десяток попарно был увязан в общую упряжь. «Упакованные» пушки привязывали к основанию упряжи — и всадники бодрой рысью мчались к замку. Дорогу им освещали однополчане с факелами, стоявшие вдоль пути до Дадзайфу. Факелы они тоже запалили по сигналу. Громкому сигналу — взрыву нескольких сотен гранат.

— Отхоооодим! — протяжно закричал Гванук, когда последняя пушка, подскакивая на кочках понеслась «домой».

Из лагеря Оучи уже спешили подкрепления, и требовалось поскорее укрыться за валами и стенами замка. Головорезы были людьми, склонными увлекаться, когда дело доходило до схватки. Адъютанту приходилось лично кидаться в драку, чтобы заставить их выйти из боя.

— Бегом! В замок! — орал он практически в уши разгоряченным бойцам и все-таки смог заставить отступить вовремя практически всех.

Хотя, враги тоже не хотели отпускать дерзких южан просто так. Началась стрельба из луков, малоэффективная в ночи, попытки преследования. В этой ночной вылазке две роты Головорезов потеряли чуть ли не каждого десятого. Но спасение пушек перевешивало горечь потерь.

В Дадзайфу из-за этого царила такая радость, что местных канониров уговорили зарядить четыре «освобожденных» орудия и дать залп в сторону врага.

Просто так!

Наутро со стороны лагеря Оучи не было видно никаких движений.

— Расстроились! — посмеивались бойцы Южной армии.

Только через день гигантское осиное гнездо зашевелилось и выпустило осьминожьи щупальцы во все стороны. Большие отряды начали обходить Дадзайфу со всех сторон и возводить укрепленные посты на равном расстоянии друг от друга.

— В осаду берут, — вздохнул Ли Сунмон.

Все понимали, что за день-два эти крохотные крепостицы будут возведены, потом между ними прокопают рвы — и замок окажется в полной осаде. Даже внезапную вылазку совершить уже не получится. С одной стороны, Гванук знал, что в Дадзайфу собраны весьма приличные запасы пищи, вода тоже есть. Но с другой — в тесном замке сейчас жили четыре тысячи человек и почти тысяча лошадей. Впрочем… если совсем прижмет, то лошади как раз смогут решить проблему голода.

Отбитые пушки с трудом, но добивали до вражеских постов. Так что канониры начали артиллерийскую борьбу со строителями: за три-четыре залпа всей батареи воинов Оучи удавалось разогнать. Но в других местах крепостицы активно строились. Лафетов у Псов не было, так что тяжеленные стволы очень долго перетаскивали к новой позиции, устанавливали, пристреливались — после чего начиналось новое истребление построек. Это замедляло работу врага, он нес какие-то потери, но остановить возведение укреплений полностью четыре пушки не могли.

Ли Сунмон собрал штаб, чтобы решить: для кого осада станет большей проблемой? Для тех, кто остается внутри или окапывается снаружи.

— Поймите следующее, — начал он. — Сегодня-завтра мы еще может что-то предпринять. А после нам придется уже самим лезть на их укрепления и терять много людей. Либо сидеть и тихо подъедать запасы.

— Нельзя нам выступать, — убежденно заявил Ким Ыльхва. — В поле мы намного слабее, чем здесь. У нас уже каждый пятый убит или ранен. И это мы еще за стенами сидим! Нельзя.

— И что ты хочешь? — вскочил Арита. — Сидеть тут, пока не съедим весь рис, а потом всех лошадей? Осада к этому и приведет, и в итоге всё равно придется выходить в поле — слабым и голодным.

— Необязательно, — вырвалось у Гванука.

К нему повернулись. О замешкался, но встал и продолжил:

— Ли Сунмон ведь спросил у нас прямо: кому осада больше вреда нанесет? Мне кажется, Оучи сами себе хуже делают. Они не станут сильнее. Вряд ли, из их провинции смогут прийти сильные подкрепления. А вот к нам могут. Могут одуматься кто-нибудь из сбежавших сюго. Понимаю, мала вероятность, но все-таки. А вот почти наверняка вскоре к нам вернется наш генерал Ли Чжонму. С десятками пушек, сотнями стрелков. Плюс у него моряки… и ополчение Хакаты. Эта сила сможет статьрешающей. И я думаю, эта помощь придет быстрее, чем у нас кончатся запасы.

Удивительно, но возражений не было. Только вот и план Гванука также не был воплощен в жизнь.

Потому что уже следующей ночью из Хакаты прибыл вестник от полуторарукого пирата.

— Мой повелитель Мита Хаата, — начал посланник самого что ни на есть бандитского вида. — Желает под утро напасть на лагерь Оучи. И предлагает вам к нему присоединиться.

Глава 23

Черта с два разберешь с такого расстояния, что там выплыло из-за мыса! Наполеон старательно вглядывался в слепящее от солнечных бликов слегка волнующееся море и не мог понять. Тонкий обвод корпуса, чахлый парус… Но их ли это разведчики или какие-то местные рыбаки? Как же не хватает подзорной трубы!

— Мэй! — окликнул он своего начальника тайной службы. — Посмотри-ка ты: это не наша лодка?

Полукровка, для которого каждый день на качающейся палубе корабля был настоящей пыткой, послушно подошел к своему главнокомандующему. Да, он был здесь. На флагмане новой, уже второй, Ударной эскадры.

Потому что вся эта затея — его рук дело. Вернее, с него всё началось. Допросы и пытки пленных моряков дали свои плоды — Мэй Ёнми все-таки выяснил, когда и откуда сёгун Асикага собирается провести высадку войск. На самой южной оконечности огромного острова Хонсю находится крохотный островок Хикосима. Вот в узком и извилистом проливе между ними и собирается потихоньку огромный флот сегуна, где ютится пока в небольших рыбацких гаванях.

Словоохотливые моряки рассказали, что министры Асикаги на разных вервях заказали большие корабли — и в проливе только ждут, когда же те будут закончены. В окрестных замках собирается и армия вторжения. Пленники называли совершенно сумасшедшие числа — сорок тысяч самураев и асигару, хотя, другие были поскромнее и говорили о тридцати тысячах. Причем, говорили о них с каким-то страхом. Все эти люди были откуда-то «с востока». Как понял Наполеон из путанных объяснений, князья востока, которым служили эти воины, не особо-то и подчинялись сёгуну. Они тоже формального чтили больного императора Северной династии, но у всех у них имелся свой управитель. Который относился к Асикаге почти как к равному.

Выходило, что все эти войска пришли не по прямому приказу, а по приглашению. Что могло их заинтересовать в войне со сторонниками Южного двора? Скорее всего, банальный грабеж. Сёгун просто отдавал остров Тиндэй на разграбление восточным даймё.

«Надо будет об этом нашим сюго в красках рассказать» — оставил себе зарубку на память Наполеон.

…Когда Мэй выложил генералу свой доклад со всеми цифрами, у того ладони вспотели. План нарисовался моментально, но вот детали его обсуждали до глубокой ночи. И только с Мэем. Поскольку главной его составляющей стала тайна. Весь план знали лишь два человека. Все прочие (даже самые близкие и преданные) знали только то, что им полагалось сделать. И получали информацию только в тот момент, когда это делать было нужно. Пушки, запасы ядер и картечи, перевозили ночами и по чуть-чуть, чтобы сторонние глаза этого не заметили. А те, кто перевозили, были убеждены, что старый генерал хочет опробовать переоборудованные корабли в море. Так думали и моряки, которым пришлось неделю сколачивать наводные плоты-мишени. И все прочие участники похода думали также. Даже все полковники в Дадзайфу были уверены, что пушки им вернут не сегодня-завтра.

Лишь выбравшись в море (когда берег стал неприметной полоской вдали) Наполеон рассказал истинный план. И то (!) исключительно тем, кому о походе требовалось знать заранее. Мишени в море быстренько расстреляли (проверить стрельбу на море и впрямь было необходимо) после чего флот на всех веслах и парусах двинулся на север.

Эскадра собралась разношерстная: 19 надежных боевых кораблей Южной армии, плюс пара десятков небольших суденышек, которые Наполеон выпросил у города. Ударная эскадра везла более семисот Дуболомов (весь полк без двух рот), две сотни мушкетеров Хакаты, почти всех Псов-канониров и две роты Головорезов, которые крайне нужны в этом походе. Ну, и конечно, около тысячи моряков.

Офицеров здесь тоже хватало. Кроме очевидного Хван Сана, генерал вызвал из Дадзайфу и Звезду Угиля, и артиллериста Чахуна. Три полковника на полторы тысячи человек. И, конечно же, Белый Куй. Хотя, в первый же день на корабле Наполеон убедился, что разговоры про бывшего адмирала Ри Чинъёна — правда. Замкнутый и нелюдимый на берегу, на палубе корабля тот оживал. Ри оставался почти также молчалив, но постоянно что-то делал, за чем-то следил и отдавал короткие приказы морякам… которые беспрекословно их выполняли. После окончания стрельб по мишеням, Ри Чинъён перешел на кобуксон-«черепаху» и взял на себя руководство «мелким флотом».

До места добрались менее чем за сутки. Уже вскоре после рассвета слегка расползшаяся по морю эскадра добралась до пролива между Тиндэем и огромным островом Хонсю, который и был главной частью империи Ниппон. Пролив этот на карте выглядит зигзагообразно. Два крайних сегмента этого «зигзага» довольно широки, изобилуют мелкими островками, а вот серединка его весьма узка: где двадцать ли в ширину, а где и десять! Вот там и ожидалась переправа войск сегуна. Где-то там оно должно высадиться. Увы, место это слишком открытое и людное, никаких островов, и берега весьма ровные. Один кораблик еще можно укрыть, но целый флот…

Поэтому вместе с адмиралами (Наполеон уже смирился, что их двое) было принято решение укрыться на время сильно западнее — в узком, извилистом заливе Докай. Тут тоже селилось немало ниппонцев, но это, в основном, были простые рыбаки из «своей» провинции Бикудзен, которая принадлежала Сёни. А дальше к востоку начиналась густонаселенная территория Оучи, полная замков и даже маленьких прибрежных городков.

«Конечно, надолго мы даже в Докае не спрячемся, — понимал Наполеон. — Но Полукровка уверен, что высадка начнется в ближайшие дни».

В узкую часть пролива была послана самая быстрая «рыбацкая» лодка с надежными людьми главы тайной службы и двойным запасом весел. Она должна немедленно сообщить о начале переправы.

…Шел четвертый день ожиданий. В заливе постоянно появлялись какие-то маленькие лодочки, хотя, моряки Куя старались пресечь любое плавание среди местных. Но раньше каждый раз это оказывались особо дерзкие рыбаки.

— Ну, же, Мэй! — Наполеон нетерпеливо окликнул главу тайной службы, которые едва не свисал с борта мэнсона, вглядываясь в устье залива. — Видишь, кто это?

— Очень далеко, сиятельный, — как обычно, Полукровка сначала набивал цену. — Но там гребут в четыре пары весел. Это не рыбаки, мой генерал. Я уверен.

— Белый Куй! Срочно вывешивай знаки: экипажи на весла, паруса ставить!

— А если не началось еще? Вдруг они по другой причине плывут?

— Значит, обратно вёсла уберем! Лучше лишний раз поработать, зато быть готовым.

Время сейчас решало всё. Наполеон понимал, что никакой флот не сможет высадить 30–40 тысяч бойцов (да еще с лошадьми) за один раз. Скорее всего, высадка продлится даже не один день… Но только быстрота позволит им самим выбрать самый удачный момент. Застать врага в максимально неудобном положении.

— Начали! Начали! — разведчики тоже понимали важность времени и принялись орать издалека, надеясь, что их услышат.

— Выступаем! — бросил Наполеон команду Белому Кую и добавил. — По пути подбери людей с лодки.

Флот зашевелился, заворочался. Всюду пестрели сигнальные флаги, гудели дудки, стучали барабаны. Походный порядок обговорили заранее, но всё равно не обошлось без лишней толкотни и путаницы. И все-таки малоповоротливая туша Ударной эскадры начала медленно вытягиваться в несколько колонн, которые двинулись в пролив, набирая скорость.

— Вышли сразу большой группой! — торопливо делились сведениями выуженные на флагман разведчики. — Кораблей, наверное, тридцать! Несколько просто огромные! Все палубы полны воинов. Видимо, все утро, если не с ночи загружали, а потом пустили плотным строем. Там дальше, на расстоянии еще корабли были, но мы их уже не рассмотрели — поплыли к вам.

«Понятно, — кивал Наполеон. — Проявляют осторожность, сразу высаживают большую группу. В идеале бы, им сразу все корабли загрузить, но, видимо, это технически невозможно — нет в том проливчике таких вместительных гаваней. Наверное, и на нашей стороне сразу все они к берегу не пристанут…».

В отличие от суши, на море всё происходит очень медленно. Вот и место предстоящей схватки открывалось постепенно. Флот Южной армии выходил из-за поворота пролива, и ему неспешно открывалась панорама переправы войск сёгуна. Корабли двигались повсеместно, с большими интервалами и… как попало. Парусов практически не было, везде полагались на весла. Причем, Белый Куй быстро подметил, что ниппонцы плывут не к ближайшему берегу Тиндэя, а сдвигаются сильно к востоку, что заметно удлиняет их путь. Моряки быстро насчитали почти полсотни крупных кораблей. Штук пять-шесть и впрямь пугали своими размерами. Флагманский мэнсон был чуть ли не в два раза меньше них. Борта у гигантов очень высокие, даже не видно: есть ли люди на палубе.

— Вон тот и тот, — тыкал Белый Куй. — Обратно идут. И пустые. Смотри, как на волне подлетают!

«Значит, кто-то уже успел высадиться» — понял Наполеон.

И его это устраивало. Он не хотел полностью предотвратить высадку. Ведь в этом случае всё войско у сегуна сохранится. Идеально — разделить его людей. Одна небольшая часть попадет на Тиндэй (ими смогут заняться войска четырех сюго после того, как добьют Оучи), другая — окажется на воде в момент битвы. Ну, и сегуну пусть кто-то останется. Столько, чтобы уже не мечтать о новой высадке.

— Выдвигаемся сейчас, — решил он. — Куй, понимай флаги на перестроение. Вариант второй.

Еще в дни ожидания в заливе Докай со всеми капитанами обговорили порядок движения кораблей. Наполеон выдал каждому нарисованные схемы и проверил, как они всё запомнили — слава богу, времени на это хватило в избытке. Реальность всегда вносит свои коррективы: корабли путались, перекрывали дорогу друг другу, но все-таки — когда вся Ударная эскадра оказалась на виду у врага — она более-менее приняла боевое построение. На некоторых судах сёгуна их заметили, стало слышно тревожное гудение труб, равномерная переправа нарушилась, корабли принялись сбиваться в общую кучу.

Разумеется, после первых минут волнения, ниппонцы успокоились. Они увидели перед собой два десятка среднеразмерных судов, выстроившихся в неровную линию, на которых войск особо и не видно. За первой линией мельтешило что-то еще, но такое мелкое, что не стоит и внимания. Осмелевшие люди сёгуна начали плавно выдвигаться вперед (лишь несколько пустых кораблей спешили к берегу Хонсю, чтобы поскорее набрать побольше самураев и присоединиться к уничтожению нежданных врагов).

Этого и хотел Наполеон. Давид, выходя против Голиафа, надеется на то, что тот в своем презрении к мелкому противнику расслабится. Не надо собирать весь флот. Не надо думать над планом атаки. Просто идем вперед и крушим зарвавшихся «давидов».

«Они уже знают о пушках, — рассуждал генерал. — Но наверняка не понимают, что их можно использовать на море. Вряд ли, пираты с Цусимы рассказали им об этом, да и там пушек было крайне мало. А теперь…».

А теперь на врагов нацелились 32 пушки! По две на носу каждого корабля Ударной эскадры, кроме «черепах». Канониры уже попробовали стрелять в условиях качки — и не должны подвести. Да и море в проливе спокойное.

Ниппонцы уверенно шли на сближение, расходясь вширь. Тоже где-то 20–25 кораблей, только с неизмеримо большим числом войск — не меньше пяти тысяч. А для них это главное. В этих водах воевать умеют только абордажем.

— Но не сегодня, — усмехнулся Наполеон. — Сбавить ход!

Убедившись, что все корабли первой линии выровнялись, их палубы почти перестало качать, генерал коротко приказал «пли!» — и первый залп ударил по кораблям врага, до которых было еще метров двести. Канониры спешно перезарядили суда, и второй залп вышел почти в упор. Ядра вырывали куски досок в районе ватерлинии, крушили какие-то переборки внутри. В рядах сегуна началась сумятица, уже многие корабли получили пробоины, кто-то даже начал медленно тонуть. Крики, паника! Трубы надсадно звали на помощь остальной флот сёгуна!

Никто и не обратил внимания, как под завесой пушечного дыма в проходы между чосонскими кораблями первой линии ринулись мелкие юркие лодочки. Совсем небольшие, каждую уверенно двигали вперед шесть-восемь гребцов — это были Головорезы, по случаю морской битвы, снявшие с себя все доспехи и прикрывавшиеся закрепленными дощатыми щитами.

А еще эти лодки были наполнены горшками с порохом, смолой, маслом и всяким горючим хламом.

Брандеры.

Каждое суденышко, как голодный комар, жадно тянулось к тушам неповоротливых кораблей. Когда удавалось дотянуться, Головорез, стоявший на носу, быстро вколачивал в борт сегуновского судна острый крюк на веревке. Инерция движения резко разворачивала брандер, он тесно прижимал к жертве боком — и тут Головорез на корме вколачивал в борт второй крюк. После этого все гребцы прыгали в воду, а самый последний поджигал фитиль.

Более полуроты Головорезов отправились на эту рискованную атаку. Не всем удалось добраться до неповоротливых туш, и далеко не все смогли уплыть — самураи стреляют метко. Но вскоре, один за другим, над водой вспыхнули двенадцать взрывов. После чего одиннадцать ниппонских кораблей заполыхали.

— Стрелять по уцелевшим! — заорал Наполеон, и третьим залпом пушки стали добивать тех, кто остался на плаву.

В это время к общей свалке подтянулось еще не меньше десяти судов врага. Но после взрывов далеко не у всех осталось желание продолжать сражение. «Израненные» корабли пытались выползти из огненного ада, а вот те, кто посвежее, рвались отомстить за своих товарищей.

«Никакого ближнего боя! — наставлял Наполеон капитанов еще до сражения. — Маневрируйте, уклоняйтесь — и стреляйте! Некуда уходить — задирайте вёсла, чтобы подольше не подпускать врага и не дать ему высадиться на вашу палубу».

Так южане и поступали. Для маневров оставалось всё меньше возможностей, так что моряки, прячась за бортами, выставляли весла, как копья, и сдерживали наседающие корабли ниппонцев. А в это время мушкетеры Дубового полка уничтожали самураев из-за дощатых щитов, которых у них теперь было в изобилии. Время от времени раздавалась команда, судно Ударной эскадры поворачивалось к врагу носом, и две пушки в упор разряжались картечью.

Так удалось захватить пять совершенно целых кораблей.

Наконец, в проливе стало не с кем драться. Конечно, уничтожили далеко не всех, хорошо, если половину флота сёгуна. Но те, кто мог, улепетывали так, что весла гнулись. Море практически кипело от тонущих людей, но на них особого внимания не обращали.

— Идем к месту их высадки! — приказал Наполеон. — Надо же посмотреть, что там у них.

А на дальнем берегу, похоже, даже не оценили масштаб трагедии. С четырех кораблей продолжалась высадка. Несколько тысяч ниппонцев стояли совсем недалеко от берега.

Ну, за такое надо наказывать!

Пушечные корабли снова начали вытягиваться в боевую линию и, буквально одним залпом разнесли корабли на берегу, а вторым — ударили по пехоте. Перепуганные люди кинулись прочь от берега, в горы.

— Как думаешь, много их там? — спросил он мнение Угиля.

— Трудно оценить, — пожал тот плечами. — Может быть, тысяч пять. Или больше.

Расстрелянные корабли подцепили крюками и оттащили в море, пока те не набрали воды — чтобы люди сегуна даже плотов из обломков не смогли сделать. После этого Наполеон приказал возвращаться к месту схватки. Требовалось принять управление над захваченными кораблями, кроме того, нужно посмотреть: нет ли еще судов, не сильно пострадавших от ядер и поджогов, которые можно дотащить до своего берега и затем восстановить?

Пока южане этим занимались, к борту флагмана подошла «черепаха». Из люка кобуксона выглянул Ри Чинъен. Всё это время троица его кораблей с таранами носилась по окрестностям и топила своими острыми окованными носами всё, до чего могла дотянуться. На них, конечно, тоже охотились — все-таки корабли небольшие — но как захватить эту полностью закрытую «черепаху»?

— А вы знаете, что ниппонцы сбежали обратно в свой тесный проливчик, откуда выплыли утром? — невозмутимо поинтересовался Ри Чинъён у Куя и Наполеона.

Генерал в такое счастье не мог поверить! Укрылись в тех же гаванях?

«Они, наверное, думают, что под защитой береговых замков находятся в безопасности? — улыбнулся он. — Так придется их в этом разочаровать».

Глава 24

Гванук был крайне раздосадован. И самое печальное, не мог этого скрыть. Столько дней ждать старого генерала, дабы в красках рассказать, как Южная армия в одиночку выдержала натиск войска Оучи! А потом, вместе с ополчением Хакаты, они вообще прогнали северян прочь! Так вот… Столько ждать этого момента — и услышать от Ли Чжонму сразу после приветствия:

— Нападения сёгуна мы можем больше не опасаться.

Старик снова переплюнул их всех!

«Мы-то думали он в море стрельбами развлекается… Даже волновались, что шторм опять наши корабли погубил, — вздыхал Гванук. — А он уничтожил весь флот сегуна и немалую часть его огромной армии».

Да, это не какие-то девять тысяч Оучи — силы сёгуна оказались раза в три или в четыре больше! А у сиятельного с собой было чуть больше двух тысяч человек! И немалая часть из них — всего лишь моряки… расскажи кому — не поверят.

«Да я бы и сам не поверил, — опять вздохнул адъютант. — Но слишком уж часто генерал вытворяет подобное».

Рассказ его был короток, не перед адъютантом же ему отчитываться.

— А потом мы вошли в узкий пролив. Глупые ниппонцы решили, что в тесных гаванях будут защищены от нас. В первой же мы обнаружили шесть их транспортников. Куй выстроил полтора десятка наших пушечных кораблей на дистанции дальше полета стрелы — и Псы просто изрешетили врага. Двинулись дальше, но там уже всё поняли и попытались сбежать. Мы потопили три судна и одно захватили. Дальше подбили еще три, но те кое-как угребли от нас на север. Слишком далеко уходить я опасался, так что отдал приказ возвращаться к месту битвы. Собирать трофеи и возвращаться домой.

Великая победа. Ударная эскадра захватила семь кораблей разной степени целостности, в том числе, один огромный из недавно построенных. Хватало и иной добычи, но большая часть ее, конечно, утонула. В плен взяли более трехсот человек, но лишь потому, что Ли Чжонму приказал не увлекаться сбором пленников. Ибо непонятно, что с ними потом делать.

Сёгун лишился не менее чем половины своей армии. Как минимум 10 тысяч погибли или утонули в воде, несколько тысяч остались на берегу Тиндэя без возможности вернуться на Хонсю. А отряд сиятельного (у Гванука язык не поворачивался назвать это войском) потерял всего триста с лишним человек. Часть моряков, часть Дуболомов, но больше всего пало Головорезов. От последнего адъютанту О стало грустно: Чу Угиль теряет всё больше людей, а пополнять полк местными не хочет. Так, скоро гренадеров станет даже меньше, чем канониров.

А потом наступил черед Гванука делиться новостями. И внезапно он понял, что новостей-то у него много, да все они с неприятным душком (разве что кроме самой последней).

— Войско четырех сюго было разбито…

— Все четыре сюго нас бросили и разбежались по своим владениям…

— Войско Оучи осадило Дадзайфу…

Каждую из этих фраз пришлось долго пояснять, генерал цеплялся к каждому мало-мальскому факту. Радостное лицо его осунулось, лоб покрылся морщинами новых забот. Так что Гванук очень торопился перейти к радостным новостям:

— Большой штурм мы отбили… Две вылазки завершились нашим успехом… Даже захваченные пушки вернули… А потом ударили вместе с людьми из Хакаты. На рассвете. С двух сторон. Они и побежали. Лагерь опять нам достался (правда, на этот раз большую часть добычи одноглазый Мита забрал), а вот войско свое генерал Оучи большей частью успел спасти.

Известие о победе мало развеселило Ли Чжонму. Старик переспрашивал о деталях снова и снова. И больше всего его интересовало поведение союзников. Гванук об этом мало чего мог сказать. Единственное, он был свидетелем разговора с Кикучи-старшим — и в красках описал его предательство. Правда, нехотя, но вынужден был признать, что сын этого сюго остался верен Армии Старого Владыки и действовал весьма геройски…

— Либо я так чего-то и не понял в этих ниппонцах, — глядя в никуда, бросил задумчиво старый генерал. — Либо в этих даймё и сюго совершенно нет верности. Они много и громогласно говорят о чести, они вспарывают себе животы, не выполнив приказа своего сюзерена… Но, при этом, постоянно готовы изменять. Раз за разом. Ты, О, как считаешь?

Гванук был полностью согласен со своим господином. Ниппонцы (за редкими исключениями вроде Ариты) казались ему лживыми и неискренними. Но просто поддакнуть — это было как-то неправильно. Ли Чжонму всегда был против бессмысленной лести… Против любой лести.

— Мне кажется, они не сильно верят в идею Южного двора, — предположил он. — Им нужен конкретный император, которому им следует быть верными до конца. А ты, сиятельный, для них лишь чосонский генерал. Когда им выгодно — они тебе верны, когда невыгодно…

Адъютант развел руками.

— В твоих словах много верного, — кивнул Ли Чжонму. — Но это не объясняет всего. Я помню, что рассказывал о войне на Тиндэе Гото Арита. Также слышал о мятеже Ёсихиро Оучи. Всего двадцать лет назад эта верная власти семья пошла войной против сёгуна. Дело не только в нас. В Ниппоне постоянно кто-то кому-то изменяет. Предает. Бьет в спину. Только жесткая и сильная рука способна их усмирить. И длится такой мир, обычно, недолго…

Они помолчали.

— Ну, ничего! — хлопнул генерал себя по коленям. — Теперь, только они узнают о поражении — сразу прибегут к нам. Согнувши спины.

— И мы снова примем их? Как будто, ничего и не было⁈

Гванук смотрел на своего господина с такой болью в глазах, что тот невольно смутился.

— Но они нам очень нужны, — развел тот руками. — Выкорчевать эти систему самураев, даймё и сюго мне не под силу. Но… возможно, отдельных людей мы сможем наказать.

После этого Ли Чжонму стал ждать. Пушки торжественно вернули в Дадзайфу (правда, не все, половину так и оставили на кораблях Ударной эскадры), снова начали пополнять новобранцами поредевшие полки. Не все. Полк Щеголей, потерявший так много людей, просто сократили до пяти рот. У Кикучи даже забрали некоторое количество людей, кто добровольно захотел пополнить Дубовый полк. У Угиля всё еще оставалось четыре роты Головорезов, но теперь в каждой роте было едва-едва по сто человек. В общем, даже по штату Южная армия сократилась почти до пяти тысяч. А по факту в ней с трудом набиралось четыре.

Еще больше, чем армии, новобранцы требовались Ударной эскадре. Потерь моряки понесли немало, но главное — это захваченные корабли сегуна. Для управления ими южане нуждались в экипажах.

Ли Чжонму подумывал открыть вербовочные пункты не только в Хакате, где уже ощущалась нехватка людей, но и в подвластных провинциях… Но для этого нужно дождаться прихода сюго с повинной головой.

Которые всё не шли…

И тем не менее, в разгар осени первый из них появился. К общему удивлению, не ближайшие Сёни или Мацуура. И даже не получивший должность сюго из рук старого генерала Кикучи. Пришел тот, кого вообще не ждали.

Мотохиса Симадзу.

Таинственный хозяин всего юга Тиндэя. Глава клана, про который ходило много всяких слухов (местами, весьма жутких). Единственный сюго, который за почти полтора года войны умудрился не встать ни на одну из сторон.

— Удачно пришел, подлец! — искренне восхитился Ли Чжонму. — Так-то он был бы последним. Самым необласканным. Но сейчас для него идеальный момент: с одной стороны, сёгун разбит, и ясно видно, на чьей стороне сила. А все прочие сюго разбежались… И о чудо! Симадзу становится как бы первым!

И ведь как громко пришел Мотохиса! С большим отрядом в две тысячи воинов! С еще более огромным обозом.

— Дозволь служить делу Южного двора, генерал! Всеми моими провинциями! — обратился Симадзу к Ли Чжонму на официальной встрече. — Со мной — 2000 обученных самураев, половина пеших, половина — на конях. Я их всех готов сегодня же передать тебе, на любой срок! Распоряжайся ими, как тебе будет угодно. А, если появится у тебя враг, то по твоему зову придут еще 12 тысяч воинов юга!

Выглядело неплохо. Особенно, теперь, когда силы почти всех прочих сюго заметно прорежены целой серией сражений.

Кроме воинов, Мотохиса Симадзу задобрил главнокомандующего дарами. Почти весь его караван заполняли подарки для Армии Старого Владыки. И какие подарки! С юга привезли сотни гванов бронзы, железа, меди, большое количество кожи, ротанга, серы. Правитель юга прекрасно знал, чего хочет генерал Ли. Видимо, тщательно изучал потребности Южной армии. А еще понимал, что в условиях плохо развитой торговли полезные материалы ценнее даже серебра. Не всё можно купить, особенно, купить сразу.

Генерал Ли с удовольствием принял и людей, и подарки. Самураев разбил на несколько отрядов и отправил охранять Ноконошиму, Дадзайфу и Хакату. Самого главу Симадзу принял радушно, отдарился по мере сил. И даже вручил ему пять богато украшенных ружей (а ведь никто из сюго это оружие до сих пор не получал). Делал это старик публично, шумно и напоказ.

«Хочет, чтобы остальные наместники поскорее об этом услышали» — понимающей кивал Гванук.

Конечно, теперь-то они задумаются. Раньше Ли Чжонму зависел от них. Сюго могли не просто повиниться, но и торговаться об условиях сотрудничества. А теперь… Теперь у Южной армии есть другой, «хороший» сюго. И 12 000 воинов он обещал не только для войны против сёгуна. Гораздо легче направить эту свежую и сильную армию против нерадивых наместников!

Самым первым в Дадзайфу прискакал Мацуура, благо, жил недалеко. Прискакал, повинился — и генерал Ли его простил. Тем более, что и Южную армию квадратный самурай бросил последним. Когда все прочие разбежались, и дело выглядело совершенно проигранным.

А вот, когда заявились Сёни, Кикучи и (с большим опозданием) Отомо, главнокомандующий стал не столь милостив. Князей долгое время держали в ожидании, не принимали. В то же время, со всеми ними Полукровка и толстяк Ивата разыгрывали театр: приходили тайно и шептали о том, в каком гневе пребывал «чосонский старик», и как смягчилось его сердце при виде даров. Сюго тут же послали гонцов домой: собирать по закромам запасы металлов, а коли таких не найдется, то сойдут шелка и серебро.

Промучив трусов (или предателей?) некоторое время, Ли Чжонму вдруг принялся рассылать вестников в их земли к другим даймё. Даже не скрываясь. Очень скоро обделенные вниманием князья узнали, что старый генерал расспрашивает их подданных о том, как они к своим господам относятся, не обижали ли они, не притесняли? В общем, дураку понятно, что подумывает главнокомандующий и представитель Южного двора о том, не поменять ли ему наместников.

Отреагировали сюго на это по-разному. Мицусада Сёни тут же отправил сыновей домой, чтобы те собрали войско и разгромили тот отряд сёгуна, что успел переправиться на Тиндэй. Канетомо Кикучи тоже послал своего младшего (старший служил в Южной армии) и тоже собрать войска. Только те войска быстро обложили замки самых ненадежных даймё в его родной провинции, забрали у них серебро — и с этой огромной взяткой, сюго Кикучи все-таки пробился на прием к старому генералу и добился сохранения за собой поста.

А вот Чикааки Отомо… испугался чересчур сильно. Узнав о возможном смещении, он собрал своих людей и бежал на север. Ли Чжонму даже не расстроился. И не стал собирать новую армию сюго для наказания труса и предателя. Нет, он отправил послания каждому даймё в провинции Бунго: тот, кто привезет в Дадзайфу Чикааки Отомо, живого или мертвого, получит себе звание сюго всей провинции.

— В лучшем случае, они там перегрызутся между собой, в худшем — Отомо не сможет доверять своим подданным, — с улыбкой пояснил генерал Ли.

Такие же послания он отправил даймё, служившим клану Оучи. Но сам признавался: тут мало надежды, что они сработаtт.

«Но вдруг!» — возгласил он, завершая очередное письмо.

И принялся по новому передоговариваться с союзниками, которые так его подвели. Во-первых, в каждой провинции теперь устанавливался определенный налог в пользу Армии Старого Владыки. И платить его требовалось после сбора урожая (то есть, вот прямо сейчас!). Также каждая провинция передавала Южной армии по одному небольшому замку. И не только замок, но и землю, крестьян, необходимые для того, чтобы этот замок содержать. В каждый замок отправлялся символический гарнизон — буквально, полроты из конного полка Гото Ариты (но с правом добора до полной роты). В этих замках каждый полк Южной армии мог развернуть свой вербовочный пункт и безвозбранно нанимать людей для воинской службы.

Причем, генерал Ли подчеркивал, что всё это не распространяется на дом Симадзу. Замки в его провинциях не забирали, а от уплаты налога освободили на два года. И все прочие понимали: если возмутиться и не подчиниться воле Ли Чжонму, то клан Симадзу с радостью поддержит старого генерала со всеми своими силами.

Осень на Тиндэе выдалась на редкость «урожайная». В Дадзайфу шли караваны даров и налогов, приходили новобранцы. В Хакате и на Ноконошиме отливалось и ковалось новое оружие: сразу две партии бронзовых пушек, ружья во множестве. А позже стало известно и о новом оружии — пистолетах. Половина Ударной эскадры всё это время патрулировала пролив между Хонсю и Тиндэем и периодически обстреливала тамошние гавани. По счастью, новых попыток забросить самураев не было. Удивительно то, что сёгун Асикага даже не попытался вывезти тех, кому удалось переправиться. С другой стороны, и Сёни, при всём показном рвении, этот отряд истребить не смог. Мицусада лишь сообщил, что воины сёгуна, в количестве пяти-шести тысяч, разбиться не пожелали и ушли в провинцию Будзен, где, видимо, присоединились к Оучи.

С наступлением зимы, чтобы войско не застаивалось, а враг не расслаблялся, генерал Ли стал организовывать летучие отряды с одну-две тысячи человек (преимущественно, конных) из своих людей и отрядов союзников. У таких отрядов было не больше одной пушечной батареи, и задача у них была проста: захватить какой-нибудь одинокий замок на окраине владений Оучи или Отомо.

«Надо учить князей действовать согласованно, чтобы в следующий раз всё не вышло, как летом» — пояснял он цели таких походов. То, что походы совершались еще и ради грабежа, он не озвучивал.

А «следующий раз» обязательно должен состояться. Еще после заключения нового договора с сюго он объявил, что поход по «полному очищению Тиндэя» состоится, скорее всего, весной, «если не случится ничего внезапного».

— И в этом походе примут участие все! — добавил он грозно. — Горе будет тем, кто попробует отсидеться или покрыть себя позором бегства! Мы полностью освободим Тиндэй! Готовьте войска.

Это было очень хорошее время. После года с лишним непрерывных войн и сражений, владения Южного двора, наконец, получили чуть ли не полгода спокойной и сытой жизни. По крайней мере, в Дадзайфу она была именно спокойная и сытая. Сиятельный генерал Ли почти безвылазно находился на городской верфи, где пребывающие в недоумении корабелы строили странный, неправильный корабль. Они бы, возможно, даже отказались делать такую уродливую и несамостоятельную посудину, но… покуда всё, что предлагал делать Ли Чжонму, работало. И работало отлично!

В общем, все были рады этим месяцам тишины.

Кроме Гванука.

Спасший ему жизнь полковник Мочитомо Кикучи преисполнился дружеских чувств к адъютанту О и принялся зазывать его к себе в гости. Даже не подозревая, что этот самый адъютант каждый раз буквально умирает и воскресает при виде его жены.

«Что же ты делаешь со мной, Айдзомэ?» — стонал Гванук и прямиком от Кикучи шел к толстяку Даичи, просил дать ему новые стихи, чтобы найти, наконец, самые подходящие слова, которые могли бы выразить его чувства. О, стихи могли! Только они и могли…

Однажды он не выдержал и прочитал принцессе самое смелое пятистрочье, которое легко можно было назвать неприличным… Но ему требовалось выплеснуть накопившуюся сладостную боль. И что скрывать — накопившееся желание. Пусть услышит! Пусть обидится смертельно и велит ему убираться!

Прочитал и смолк, весь красный от стыда и ужаса от того, что только что произнес. Айдзомэ сидела у чайного столика. Уже на первой строчке страстной танки, она подняла руки и закрыла рукавами лицо… Гванук в страхе смотрел на укрывшуюся принцессу… а потом услышал негромкое:

Глава 25

Наполеон хорошо знал, что здесь новый год наступает не в конце декабря, а на заре весны. Но привыкнуть к этому никак не мог. Причем, такой традиции придерживаются здесь все страны: и Чосон, и Ниппон, и Мин-Китай. Как, наверное, и многие другие. Причем, в каждой стране новый год наступает в разное время. Да что там! Даже здесь, в Ниппоне, каждый новый года наступает в разное время! В прошлом году это был почти разгар зимы, а в этом — уже на явном ее закате. Прошлый год длился очень долго, и всё дело в том, что местные народы считают месяцы строго по фазам луны. У них тут 12 месяцев (как и у всех нормальных людей) только они заметно короче нормальных — 29–30 дней. А потому каждый четыре года они добавляют не високосный день, а целый високосный месяц. Прошлый год как раз таким и был.

Беда в том, что помимо отсутствия стабильного календаря внутри года, нет здесь и нормальной календарной системы. Каждый год, подобно дикарям, ниппонцы именуют по названию двенадцати священных животных и пяти стихий. Например, сейчас наступал год Металлического Быка, а прошлый — длинный — был годом Металлической Крысы. Причем, ниппонцы в этом двойном кодировании разбирались отлично! Скажи им, например, «это случилось в год Деревянной Козы» — и они отлично поймут, сколько лет назад это было! Наполеон же понять этого не мог. Только запомнить названия на пять-шесть лет в прошлое.

Конечно, была и другая система — в высшем обществе годы отсчитывали по девизам правления императоров. С тех пор, как в Ниппоне снова воцарился Северный Двор, девизом стало слово Оэй. Эпоха Оэй! Эпоха, которая длилась целых 27 лет! Это еще неплохо — предыдущая эпоха (генерал узнавал) длилась всего четыре года! Вот и как тут считать? На короткое время — еще более-менее, но глобально — это же невозможно.

В общем, местную календарную систему Наполеон всей душой ненавидел и мечтал уничтожить, как и мудреное иероглифическое письмо. Но ни то, ни другое сделать не получалось.

«Люди многие поколения живут в этом мире, среди своих переусложненных традиций. И ничего менять не хотят, — размышлял Наполеон. — Они слишком вросли в эту жизнь, с корнями…».

В общем, в любом случае новый год Металлического Быка или 28 год Оэй наступил на исходе зимы. Здесь, на теплом, южном Тиндэе так вообще уже начиналась весна. И, после неизбежных празднеств, главнокомандующий Армии Старого Владыки и «официальный представитель» Южного Двора призвал к себе всех сюго.

Всех пятерых. Дело в том, что помимо Мотохисы Симадзу у Южного двора появился сюго провинции Тикуго. После бегства и измены Отомо, провинция Бунго была утеряна, а вот Тикуго удалось сохранить (тем более, что вокруг находились земли союзников). Среди местных даймё (после ожесточенного «аукциона» подарками) победил клан Набэсима. Он не проявил особо выдающейся щедрости, зато был очень непопулярным в родной провинции. А значит, нуждался в защите Наполеона.

Операцией по изыманию средств у князей Тикуго снова занимались Даичи Ивата и Мэй Полукровка. Южная Армия изрядно разбогатела благодаря их деятельности, а провинция Тикуго с тех пор надежно вошла в зону ее контроля.

Все наместники прибыли в кратчайший срок. Наполеон встретил их в Дадзайфу, даже оставив на несколько дней работы на верфи (чертов эрзац-фрегат не получался, хоть тресни! Он уже держался на воде, но мореходные качества у судна оставались отвратительные! От чего мастера-корабелы лишь довольно посмеивались). В первый вечер генерал устроил для сюго роскошный пир, а на следующий собрал на совет.

— Цель наша близка, — начал Наполеон торжественно. — Семь провинций Тиндэя приняли истинную власть Южного двора. Семь из девяти… Я считаю, настало время покончить с недостойными владетелями Будзена и Бунго. Соберем все силы и опрокинем в море Оучи с Отомо вместе со всеми их прихвостнями! Я клянусь, все кто пойдут за мной, все то станут верно и, главное, храбро служить мне — получат богатейшие награды! Земли наших врагов, их замки, их богатства — достанутся вам, мои верные наместники!

Сюго сдержанно поддержали решительную речь — в Ниппоне не принято ярко выражать эмоции. Но Наполеону не нужны были особые таланты для того, чтобы прочесть алчный радостный блеск в глазах его подданных.

Да, именно его. Генерал намеренно в своей речи использовал слова «мой», «мне» — пусть сюго привыкают к тому, что служат именно генералу «Ли Чжонму». Фигуру старика-императора пора задвигать на задний план. А эту феодальную вольницу — пресекать. Управление империей в Ниппоне устроено из рук вон плохо. Кто сидел в конкретной провинции — тот и был ее фактическим хозяином. И чуть только центральная власть утрачивала силу — эти мелкие хозяева, как крысы разбегались по углам. За минувший год он лично столкнулся с этим неоднократно. Но подобное творится на Ниппоне повсеместно.

«Надо искоренять, — хмурился Наполеон. — Нужно прийти к системе исполнительной власти, полностью зависимой от центра. Потихоньку я уже это делаю: Набэсима и Мацуура получили власть из моих рук и будут покорны мне. С Кикучи, кажется, получилось не идеально. А вот древние кланы Симадзу, Сёни… Их сковырнуть будет трудновато».

Правда, генерал понимал, что и перебарщивать с этим нельзя. С Отомо он уже перегнул палку. Как только князь Чикааки решил, что его сместят — тут же кинулся в объятья врагов. Страшно представить, что будет, если так же «напугать» Симадзу. Сейчас этот клан равен по силе всем остальным сюго…

Наполеон понял, что сильно увлекся, пауза затягивалась и перешел к делу.

— Войну мы начнем в ближайшее время. Клан Оучи сильно потрепан в последних сражениях. Отомо лишились почти половины владений. Думаю, даже собрав все силы, каждый из них не сможет выставить более десяти тысяч воинов. Плюс, в их землях находятся несколько тысяч воинов сегуна. Иных пополнений в их землях нет. Корабли моей Ударной эскадры вместе судами дома Мацуура всю зиму патрулировали пролив между Тиндэем и Хонсю. Попыток высадки больших войск не было. Один раз наши корабли столкнулись с небольшим флотом Асикага… Но те быстро отступили. Если честно, сёгун минувшие месяцы совершенно бездействовал. Мне даже кажется, что он уже смирился с потерей Тиндэя. Что говорит о неизбежной победе истинного императора.

Ёсимоти Асикага минувшей зимой ушел в глухую оборону. Вёл себя, как слабак. Конечно, у этого имелись и минусы: морская торговля с остальным Ниппоном почти прекратилась, а в империю Мин зимой корабли старались не плавать. Но это переносимые трудности. Главное — сёгун боится! Видимо, он окончательно понял, что бессилен перед Южной армией: что на суше, что на море. Бессилен перед ее техническим и организационным превосходством.

«Теперь надо дожать» — понимал генерал.

— Дабы уровняться с силами, надлежит каждому сюго в ближайшее время привести к месту сбора по 5000 воинов, обученных и достойно вооруженных.

— Сиятельный! — с улыбкой поклонился Мотохиса Симадзу. — Но я же уже поклялся привести тебе намного больше людей! Хоть, в два раза, хоть, еще более! Не лишай меня этой чести, прошу!

Наполеон задумался.

— Хорошо. Значит, клан Симадзу приведет 10000 воинов, Кикучи и Набэсима — по 4000, а Сёни и Мацуура, как понесшие большие потери в прежних битвах — по 3000.

— Но почему, генерал? — не унимался Мотохиса. — Зачем брать меньше воинов, если можно больше?

— Потому что на войне этих воинов нужно кормить и содержать. Потому что, чем больше армия, тем она медленнее движется, тем сложнее ей преодолеть трудные места. А на Тиндэе трудных мест в изобилии! В общем, незачем брать больше воинов, если хватит и меньшего числа.

— А хватит ли? — хмуро бросил Кикучи.

— Хватит. И тебе прошлым летом хватало, князь. Да ты распорядиться своими силами не смог. В довершении, вашей армии будут приданы части Армии Старого Владыки: полк ниппонских стрелков, полк ниппонских всадников, а также восемь полевых пушек и две осадные мортиры.

Сюго оживились. Артиллерия, мушкетеры (в полку Щеголей уже на каждую роту приходилось по 40–50 ружей) и конница, умеющая воевать особым манером. Почти две тысячи новых воинов. Солдат. С таким кулаком уже можно разбивать лоб врагу.

— Но почему так мало? — жадность не позволила новичку Набэсиме промолчать. — Ведь в Армии Старого Владыки в несколько раз больше и воинов, и удивительных пушек!

— Потому что мои люди защищают Ноконошиму и Дадзайфу. Еще больше воинов и пушек требуется для контроля над проливом. Так что больше никак нельзя.

«Учитесь уже сами воевать!» — промолчал Наполеон, раздувая ноздри.

…Войска собирались крайне долго. О какой бы то ни было внезапности не могло идти и речи, Полукровка сразу махнул на это рукой. Но, с другой стороны, зачем таиться? Оучи и Отомо остались в тотальном одиночестве. Сёгун на помощь им не придет (а корабли в проливе усилили свою бдительность). Мэй даже предложил генералу написать письмо Чикааки Отомо. Что-то вроде «приди и покайся, может, прощу». Наполеон подумал и решил, что это излишне. Но главное: остальным надо показать, что предателям — никакого прощения.

Почти через месяц в округе собрались отряды пятерых сюго и их вассалов. Вместе с экспедиционным корпусом — около 26 тысяч. Огромная армия! Возглавил ее, к удивлению многих, Хисасе Мацуура. Кикучи свою репутацию замарал,Сёни в прошлой войне тоже повел себя не лучшим образом. Ну, а Симадзу, хоть, и привел самый большой корпус, но… такое доверие надо еще заслужить. А вот квадратный самурай все-таки кое-что для дела «Южного двора» сделал.

Новый главнокомандующий, конечно, чувствовал себя крайне неуверенно; Наполеон смог подбодрить его только одним:

«Помни: все части Армии Старого Владыки будут безусловно поддерживать тебя — в случае конфликта с другими сюго. Ну, конечно, если ты не начнешь приказывать совершенную глупость».

Задачу перед новой коалиционной армией он поставил великую, но конкретную: полностью очистить остров Тиндэй от сторонников Северного двора и сёгуна. Если кто сдается добровольно — предельно обеспечить их покорность. Если же сопротивляются — дозволялись любые крайности. Можно устраивать публичные казни, разграбление замков и даже их полное или частичное разрушение.

«Но разрушай с умом, — наставлял Наполеон квадратного самурая. — Сохраняй цепочку стратегически важных замков на пути следования войска — чтобы поддерживать связь с нами. Оставляй в них крепкие гарнизоны. А вот войско не разделяй, держи его в кулаке, даже если враги окажутся в разных местах. Не кидайся на всех сразу, бей по очереди. Планомерно, неспешно дави врага. И держи меня в курсе».

Мацуура кивал, старательно запоминая. Чувствовалось, что советы генерала «Ли Чжонму» для него очень важны. Ведь, если он победит там, где опростоволосился Кикучи, то это поднимет славу его дома на немыслимые высоты.

Огромное войско ушло на восток. И начало действовать именно так, как Наполеон и учил — очень медленно. Отчеты от Мацууры или от адъютанта приходили раз в пять дней, а то и реже, но событийной составляющей в них было немного. Однако, Наполеон знал, хотя бы, что новое войско сюго не разбито.

Несколько замков в землях Оучи сдались без боя, пару взяли штурмом. Вражеский князь уводил все силы на север, к побережью. Какой-то даймё попытался сражаться, но, поняв, с какими силами столкнулся, быстро отступил. Через месяц адъютант О передал информацию о том, что, вроде бы, войско Отомо пришло в Будзен на соединение с прочими врагами. Сам он его не видел, но местные жители сообщали.

Время тянулось еще и еще. Войска Южного двора продвигались успешно, правда, медленно. Добычи с севера тоже не приходило, но тут Наполеон не удивлялся: всю добычу сюго решительно делили между собой.

«Бог с ними, — усмехался „Ли Чжонму“. — Зато провиант не просят. Кормят себя сами. А что медленно… Так у меня тут и своих дел невпроворот».

В Хакате, наконец, окончательно оснастили недофрегат с остроносым корпусом и килем. Судно с местными ассиметричными реечными парусами смотрелось странно. Но (когда его отбуксировали из гавани) по морю ходило уже неплохо, волну держало отлично, и даже боковой ветер не мешал ему передвигаться. В Хакате вообще шла такая бурная и кипучая деятельность, что постоянно отвлекала внимание главнокомандующего. Правда, производство во многих отраслях начало затихать — опять не хватало сырья. Запасы, полученные после «грабежа» наместников, иссякли, а новые получить трудно.

Дело в том, что блокада мешала торговле с остальным Ниппоном: поэтому город сильно затоваривался, тогда как важного сырья не хватало. Выручала империя Мин, куда с приближением лета поездки стали совершаться всё чаще и чаще. Но тут были свои нюансы. Во-первых, это далеко и долго. Пираты с островов тоже никуда не делись, а они готовы грабить не только жителей континента, но и своих. Но самая главная трудность — сами китайские торговцы. Они любили продавать свои товары. А вот покупать чужие — нет. Особенно, если подобное делалось в самой империи. Мин нуждалась в серебре и золоте, в редких экзотических вещах, которые не водились в империи, но не в шелках, посуде, одежде. Что ж… экзотические «вещи» в городе имелись… но почти все они шли на оснащение Армии Старого Владыки.

В общем, бурно развивающейся экономике Хакаты негде было себя реализовать. Единственным рынком для городских купцов оставался юг и восток Тиндэя, особо не затронутый войной. Но этого мало.

«Честно говоря, всего Ниппона мало, — вздыхал Наполеон. — На редкость бедная страна. Прослойку буржуа старательно притесняют и не дают развиться. Огромные массы крестьян держат в вечном полуголодном состоянии, чтобы содержать не менее огромные массы самураев. А всё, что удается произвести вопреки этим препонам — уничтожается в постоянных междоусобных войнах. Кто-то с кем-то вечно грызется. Как они уже сами себя не уничтожили?».

Конечно, генерал думал, как изменить эту ситуацию. Дать свободу и привилегии местным городам, поддержать их полезными законами. Пример Хакаты показал, что это дает резкий толчок к развитию. Затем подавить вольницу даймё. Жестко и решительно! Вообще, в идеале нужно ликвидировать систему феодального управления страной, ввести централизованную администрацию. А бесчисленное самурайство постепенно заменить государственной армией.

Это всё безумно дорого. И вызовет страшное сопротивление всей местной элиты. Без надёжной опоры провернуть это не получится даже с пушками и ружьями.

«Еще бы! — усмехнулся сам над собой Наполеон. — Уже второй год на исходе, а я всё топчусь на одном острове».

Топтался не он один. К исходу второго месяца от Мацууры пришла радостная весть: враг прижат к побережью! Бежать ему некуда. Потом пришла еще весть: он и не бежит. Враги объединились, подле большого замка собрались все силы Оучи, Отомо и недобитые отряды сёгуна. Главнокомандующий войска сюго писал, что для победы очень нужна помощь. Нужны ружья и пушки. Иначе обе армии практически уничтожат друг друга.

Письмо Наполеона выбесило.

«У него более 20 тысяч! У него есть ружья и пушки! Что это за генерал такой, который боится воевать!!!».

Но подумал и понял, что на самом деле его больше всего устроит, если два этих воинства и впрямь уничтожат друг друга полностью. И даже неважно, кто победит. Уцелевших северян ликвидирует Армия Старого Владыки. А потом… Потом можно будет перестраивать Тиндэй с чистого листа.

— Кажется, ты чувствуешь это, квадратный самурай, — улыбнулся генерал, глядя на письмо с французской тайнописью.

Никаких пушек и ружей он не послал. Велел идти и побеждать. Воевать с умом — тогда не придется терять много воинов. И через десять дней получил новое послание.

«Сиятельный, мы решили отойти от вражеского лагеря. Заняли перевал в горах и крепкий замок на нем. Наша конница бдительно следит за врагом. Но остальные сюго не хотят идти в бой без твоей поддержки. Я опасаюсь, что они не подчинятся моему приказу. И тогда неминуемо второе поражение. А этого моя честь не перенесет».

Разорванная бумага в сердцах полетела в огонь.

«Придется ехать самому».

Глава 26

«Новая любовь… Пробивается робко…»

Гванук не жил, а летал. Вся война, вся кровь скрылись для него в тумане, он не видел их. К чести сказать, настоящей войны на севере почти не было, а крови (по мнению того же Ариты) проливалось постыдно мало. Но Гванук не видел и того, что имелось. Изо дня в день он просыпался и отходил ко сну, повторяя пятистрочье, будто, молитву. ЕЁ пятистрочье.

Она любит его! Она сама это сказала, почти не скрывая! В пяти коротких строках Айдзомэ сумела поведать ему о своей несчастной судьбе, о браке, лишившем ее и свободы и возможности любить. Но он — именно он — смог пробудить в ней это великое чувство.

«Пробиваются робко разноцветные крылья…».

Это было еще приятнее, чем осознать, что принцесса любит его. Он дарит ей крылья, он помог снова увидеть жизнь яркой и разноцветной.

«А я ведь только об этом и мечтаю, — закрыв глаза, думал О. — Сделать ее счастливой».

На этот раз Гванук просился в поход сам. Ведь Она, его принцесса, тоже оправлялась на войну вместе с мужем. У огромной армии и обоз был огромный. А значит, будет возможность видеть ее. Может быть, перекинуться иной раз парой слов.

Генерал Ли, конечно, не отказал своему адъютанту, тем более, что у того имелся богатый опыт выстраивания отношений между сюго и полками Южной армии… Ох, не те отношения выстраивал на этот раз Гванук! Ему, конечно, из раза в раз стыдно было смотреть в глаза младшего Кикучи. Ведь он посмел любить жену человека, который спас его в бою! Звучало, действительно, некрасиво, а сам Мочитомо оставался невероятно слеп ко всему, что происходило за его спиной. Но каждый раз, едва Гванук встречался со своей принцессой… Едва ловил ее обещающий взгляд, вдыхал запах волос — то напрочь забывал о стыде.

«Ради такого… Ради ее полуночной улыбки — я и душу продам!» — так говорил юноша себе, не признаваясь, конечно, что делает это и для себя…

Неуверенность и малодушие Мацууры, который не решился на битву и увел всё войско с побережья, пришлись Гвануку по душе. Потому что… потому что, с одной стороны, адъютант стал больше бояться смерти. Нет, не смерти самой по себе, но… но ведь она разлучит его с принцессой!

А самое главное, войско сюго встало у большого старого замка на перевале. Айдзомэ поселилась в покоях одного из дворцов, а большая часть войск оставалась снаружи. Мочитомо теперь совсем мало времени уделял своей жене, ведь ему приходилось оставаться со своим полком. А влюбленные…

Как много нашлось в старом замке укромных неприметных уголков! Гванук называл их не иначе как «местами счастья». Сколько всего он нашептал девушке в этих закутках… Сколько преступлений совершил.

И не раскаивался ни в чём!

Огромное войско отдыхало вокруг замка уже который день. Где-то на севере так же бездействовала бессчетная толпа вооруженных северян. Похоже, что за проливом точно так же ничего не делал и сёгун.

Какое счастливое время для любви!

Сегодня Гванук снова договорился о встрече с Айдзомэ. С утра он выбрался в горы, нарвал свежих цветов, тайно протащил их в замок — чтобы порадовать свою любимую. Здание, в котором он жил, крышами почти вплотную сходилось с крышей дворца, где поселилась его принцесса. Только та была заметно выше, требовалось ухватиться за край и забраться на лакированную черепицу. Зато там Гванук заранее нашел удобное место, где разобрал часть крыши, и теперь легко мог проникать под нее. Над вторым этажом дворца скрывалось целое пустое помещение! Да, пыльное и грязное, но зато здесь никого не было… разве что, кроме трусливых крыс.

Здесь он и его принцесса могли быть самими собой.

Обычно, юноша приходил задолго до урочного часа. Чтобы ждать, любимую, мечтать обнять ее. Томиться! Ему нравилась эта волнительная боль ожидания. А сегодня, как назло, опаздывал. И боль от мысли, что сейчас Айдзомэ его ждет — оказалась на редкость неприятной. Гванук суетливо разбирал черепицы в старом месте, поспешно запрыгнул внутрь, даже не заложив за собой дыру — лишь бы его принцесса не грустила долго…

Только вот ее не было.

«Все-таки успел раньше!» — с облегчением улыбнулся О и принялся радостно ждать.

Айдзомэ не появлялась. Гванук принялся бесцельно бродить по захламленному чердаку, стараясь не скрипеть досками. Не случилось ли с ней чего? Или они все-таки разминулись. Или…

— А это еще что?

В дальнем углу обнаружилась маленькая дверца. Адъютант ее раньше не видел, наверное, была завалена всяким хламом. А сегодня — вот она. На виду. Весь разом напрягшись, Гванук приблизился к ней и подвинул. Низенькая — в половину его роста! — дверь не поехала в сторону. Но чуть покосилась. Тогда он потянул за край — и она открылась, поворачиваясь на ременных петлях. Внутри царил почти полный мрак, но за порогом юноша заметил несколько ступенек, уходящих вниз.

Какой-то тайный путь? Гванук резко побледнел: а если за их тайными встречами кто-то наблюдал? А если не только наблюдал…

— Айдзомэ? — севшим голосом прошептал он. Хотел позвать, но испугался. Вдруг неизвестные схватили ее?

«Мы же во вражеском замке! — с ужасом осознал он. — Тут полно тайных мест, в которых могут скрываться враги!».

Выхватив кинжал, он кинулся внутрь. Почти сразу оступился в непроглядной темноте и загрохотал по ступеням. Кинжал вылетел, укатился куда-то с глухим звоном. Юноша торопливо поднялся и, уже тщательно ощупывая рукой стенку, а ногами — новые ступеньки — осторожно двинулся на помощь похищенной принцессе.

Лестница вскоре перешла в коридор. Низкий, тесный, он был проложен прямо в стене! Настоящий тайный ход. Поворот — и тьма резко наполнилась светом. Через несколько вдохов Гванук понял, что преувеличил освещенность. Тоненькие лучи света пробивались сквозь щели в заколоченных досками окошках. Глянув в эти щели, адъютант увидел далеко внизу знакомую улочку замка.

«Это я к Тигровому дворцу иду!» — догадался он.

Эту галерею ему и раньше доводилось видеть. Снаружи. Тогда Гванук подумал, что она построена для лучников на случай обороны. Только вот во время захвата замка с нее никто стрельбу не вел.

Удвоив осторожность, О пошел дальше. Снова сгустилась тьма — он оказался во дворце. И почти сразу стали слышны голоса. Слишком тихие, слишком глухие — не узнать, не разобрать. Но точно мужские.

«Похитители? Но во дворце⁈».

Тигровый дворец стал резиденцией для всего руководства войска сюго. Кроме полковников и ротавачан Армии Старого Владыки. Офицеры Ли Чжонму обычно жили рядом с войсками.

Гванук замирал после каждого шага, вслушиваясь и пытаясь понять, кто говорил. Наконец, он оказался в длинной комнате, прорезанной узкими вертикальными полосками теплого, красноватого света — в стене стояла решетка. Боясь выдать себя даже звуками дыхания, Гванук приблизился — и увидел внизу зал. А в нем… в нем оказались не похитители, а все сюго!

— … же видно, Хисасе. Ты просто боишься проиграть. Больше всего боишься!

Гванук узнал голос князя Симадзу. И обращался тот к квадратному самураю Мацууре.

— Как ты смеешь! — Мацуура был полон гнева и даже схватился за рукоять тати.

— Успокойся, главнокомандующий! — Симадзу произнес этот титул насмешливо. Значит, прочие сюго тоже явно на его стороне, раз он так смел. — Забудь об этикете. Сейчас мы говорим о гораздо более важных вещах. Ты взял груз, который твоя спина не выдержит и боишься сломать себе хребет. Я не желаю тебя обидеть, Хисасе, и лишь говорю то, что есть. Твой род издревле издревле поставлял крепких даймё, удачливых пиратов. Но не более. Ты же стал сюго, а ныне возглавил всё войско Тиндэя. Конечно, ты боишься проиграть и обрушить всё…

Гванук не мог разглядеть лицо Мацууры, но молчание того было совершенно подавленным.

— Каждый, кто сидит перед тобой, достоин твоего звания в гораздо более высшей степени. Наши кланы вершили судьбу этого острова многие века… Даже, когда здесь еще не было великой империи… Но не подумай, мы не хотим отнимать у тебя власть. Я привел сюда Сёни и Кикучи, чтобы помочь тебе. Ведь есть способ не проигрывать битву.

— Какой?

— Не проводить ее.

Повисла долгая пауза. Гванук забыл, как дышать. Происходящее внизу напугало его так, что он забыл обо всем.

— Ты подбиваешь меня на измену, Мотохиса? — прошипел Мацуура.

— Измену? — это уже князь Сёни. — Разве служба истинному правящему императору может быть изменой?

Тут потрясенный Мацуура все-таки пришел в себя и явственно усмехнулся.

— А я думал, что все вы признали истинным Южный двор и принесли клятву верности Го-Камеяме, — нарочито громко провозгласил квадратный самурай. — И сдается мне, что сейчас не лучшее время для того, чтобы забыть об этих клятвах. Почти весь остров подчиняется Южному двору, войско императора утоплено в проливе, а сёгун ничего не делает для защиты чести своего императора!

— Ты ошибаешься, Хисасе, — улыбка Симадзу была узкой, как режущая кромка клинка. — И я привел сюда наших братьев, чтобы объяснить тебе твою ошибку. В проливе утонуло вовсе не войско сёгуна. Этот чосонский старикашка даже не подозревает, что потопил врагов Ёсимоти Асикага. Все воины на кораблях были вызваны из округа Канто, которым управляет Мотиудзи. Главный соперник Ёсимоти. Глупый Ли Чжонму только сделал сёгуна сильнее. И даже не затронул его армию.

— А где же его армия? — голос Мацууры совершенно утратил уверенность.

— Ты еще не понял? — улыбнулся Симадзу. — Мы — его армия.

Гванук не ужаснулся. В отличие от квадратного самурая, он знал ответ уже несколько вдохов назад. Но кровь всё равно отлила от лица.

— Как видишь, сёгун эти месяцы не бездействовал. Он обратился к нам за помощью. И мы ответили. В принципе, эта война уже закончена. Там, внизу лагерем стоят не менее 15 тысяч Оучи. Здесь у меня и наших братьев, — Симадзу указал на Сёни с Кикучи. — Более десяти тысяч. Твой же отряд, и без того малый, сильно поредел в боях. Нам не нужен этот разговор, Хисасе. Я пришел сюда только потому, что хочу помочь тебе. Помочь исправить ошибку.

— Мы все клялись… — плечи Мацууры поникли. — Мы воевали за Южный двор. За Ли Чжонму… Что нас ждет в итоге, после всего этого?

— Это хороший вопрос, Хисасе, — кивнул Симадзу. — Сначала скажу, что ждет тебя в случае отказа. Смерть. А твоему роду грозят позор и разорение. А вот, если ты одумаешься… Конечно, в главном выигрыше останется старик Морими Оучи с племянниками. Клан Оучи окончательно выйдет из опалы. Но мы тоже кое-что можем. Если всё сделать правильно, то у нас — у Сёни, Кикучи и у нас с тобой — будут чудо-ружья. Пушки, гранаты и эти короткие штуки… Мы заполучим их, наши люди уже умеют пользоваться дивным оружием старого Ли Чжонму! И его мы поднесем сёгуну и императору Сёко. Поверь, за такой подарок Асикага нас щедро вознаградит. В итоге даже Оучи не получат столько выгод. С новым оружием, которое будет в наших руках, сёгун возродит единство страны. Мы покончим с дикими эмиси на севере, войдем в Чосон и разрушим его до основания! Даже империя Мин станет считаться с нами! Ниппон встанет во главе мира!..

Гванук осел на пол. Он начал медленно отползать от решетки. Максимально тихо, хотя, руки и ноги его дрожали. Дрожали от ужаса напополам с гневом.

«Измена… Снова измена!».

Он не стал дожидаться окончания разговора, и так было ясно, что Мацуура перейдет на их сторону. Предаст в очередной раз. Он! Которого генерал Ли спас из плена! Пошел на все риски и главным условием перемирия с Сёни поставил именно его свободу.

Хотелось выломать решетку, кинуться на предателей — прямо сверху, как какой-нибудь убийца-синоби. И кромсать! Кромсать! Кромсать! Да только кинжал где-то потерялся. Но самое главное — надо предупредить.

— Предупредить наших… — одними губами отдавал себе приказ адъютант Армии Старого Владыки. — Добраться до Ариты и Кикучи. Рассказать всё полковникам… И помочь спасти.

Подразделения их Армии стояли к северу от замка. Получается, как раз между войсками Оучи и… предателями.

— Великий Тангун! — простонал он. — За что ты так испытываешь нас?

«Ничего, — прикусил он губу. — Есть же Псы. Есть восемь, демоны их побери, пушек! Мы ударим резко и внезапно! Разнесем вхлам ворота. Так по ним ударим, что еще посмотрим, кто тут слабее! Два полка, почти две тысячи… Две тысячи обученных людей генерала Ли. Мы проложим себе путь сталью и порохом! Выложим дорогу их трупами. Пушки, конечно, придется оставить… Но солдаты выберутся. Мы воссоединимся со всей армией — и предатели еще…».

Его спина уперлась во что-то. Что-то мягкое и податливое. Что-то, чего за его спиной быть не должно.

— Мой защитник, — мягкий воркующий шепоток. — Я ждала тебя… Как ты сюда забрался?

Гванук стремительно обернулся.

— Айдзомэ? Любимая, что ты тут… Умоляю, будь тише. Там… О боги, там такое…

— Что, милый? — принцесса сильно запылилась, пробираясь тайными ходами за своим защитником. Даже покрытое белилами лицо, на котором сияла по-детски наивная улыбка.

— Любовь моя! Всё ужасно. Они… Сюго предали нас. Снова предали!

Девушка округлила глаза.

— Ты не веришь? Я сам всё слышал, милая, поверь мне!

— О, что ты, я, конечно, верю, мой герой, — принцесса снова улыбнулась своей черной улыбкой, наклонилась к юноше и заботливо погладила его по щеке. — Просто… я это и так знаю.

Язык во рту стал тяжелым и твердым. Он забил весь рот Гванука, не давай вдохнуть воздух. Руки слабо шарили по груди, они бы разодрали ее, чтобы впустить хоть немного воздуха. Да сил совсем не было.

— Знаешь? — наконец, выдавил он.

— Да, мой ненаглядный, — не убирая приклеенную улыбку с лица, кивнула Айдзомэ. — Мой защитник. Знаю.

Она промедлила, старательно вглядываясь в малейшие перемены на покрытом ужасом лице адъютанта. Жадно вглядываясь. И добавила:

— Я это сама создала.

Гванук буквально вколотил кулак в рот, чтобы не заорать от ужаса.

— Я больше года следила за вашей Южной армией. Говорила, с кем надо, сообщала, что надо. Всё могло завершиться еще раньше и успешней, но твой чосонский старик пережил нападение. Однако, теперь всё закончится. Вы обречены.

— Ты… — непроницаемая темнота заливала глаза юноши. Она, словно, исторгалась из чернёной улыбки Айдзомэ. Вытекала пугающими волнами, обволакивала всё вокруг. — Ты предала нас?

Принцесса слегка отшатнулась, испуганно округлила глаза и даже в ужасе приложила ладони к щекам.

— Нет!.. Нет-нет-нет, мой любимый! Я никогда не предавала вас. Я всегда была против вас. С рождения, — она снова наклонилась к измученному любовнику. — Но что с тобой? На тебе же лица нет! Почему ты не радуешься? Ведь ты сам столько раз говорил, что моё счастье — самое главное для тебя. Или ты мне лгал? Почему ты не рад, Гванук, ведь я счастлива!

Последнюю фразу она уже не шептала, а выкрикнула в полный голос, выпрямившись и раскинув руки. Где-то внизу что-то грохнуло, чьи-то ноги дробно затопали, но Гвануку уже было всё равно, что их слышат. Он смотрел в лицо принцессы — самое прекрасное лицо на этом свете — видел жуткую искреннюю радость… И желал ослепнуть.

— Мало же стоят твои слова… мой защитник. Даже такого слабого испытания ты не выдержал. Может, ты уже и не любишь меня? Забыл все свои клятвы? Погоди… Может быть, ты даже убить меня хочешь? Так, возьми.

Из рукава ее кимоно внезапно появился кинжал. Его кинжал. Принцесса взяла оружие в две руки и с церемонным поклоном протянула.

— Возьми и убей меня, О Гванук.

В запале юноша потянулся к кинжалу, схватил… и согнулся от рыданий. Он так любил ее… Так любил, а она всё погубила!

— Но почему?

Айдзомэ резко замерла. Руки её застыли на разных уровнях, кисти изысканно выгнуты — как будто, она окаменела посреди танца.

— Почему? Ах да, ну, откуда тебе знать, мой защитник? Ты ведь даже имени моего не удосужился узнать.

— Что? Я знаю твоё имя, Айдзомэ.

— Оучи Айдзомэ. Старшая дочь Мотиё Оучи. Внучка Ёсихиро.

Глава 27

Даже безграничное горе дало на миг трещину — Гванук вздрогнул. О старом владыке клана Оучи, который едва не сверг сегуна, он слышал многое.

— Глупый, маленький, милый мальчик, — почти пропела девушка. — Ты совсем ничего не понимаешь. Вы все ничего не понимаете. Оучи призваны править Тиндэем. Моему деду это почти удалось, но он захотел большего. Его брату пришлось годы прожить в унижении, покуда сила клана не стала прежней. Я едва вошла в пору, когда меня продали первенцу Кикучи. И я пошла, не сомневаясь ни на миг. Два года у меня ушло на завоевание этого гордеца, два года я настраивала сына против отца. Но преуспела, тот даже отправил наследника в заложники клану Асо. Всё шло что так, как должно. И тут появились вы. Словно, морские демоны. Ворвались, нашумели. Порушили всё…

Айдзомэ уже не говорила, она шипела, а руки ее, словно, тянулись к его шее. Гванук внезапно испытал мистический ужас, ладонь его невольно стиснула кинжал… Но теперь у него уже не было сил даже поднять руку.

— Однако, Оучи отступают, но не сдаются никогда. Вы оказались настолько странные. Настолько непохожи на всех прочих, что вас необходимо было понять. Изучить вашу силу и вашу слабость. Стоило провести с тобой всего несколько вечеров, мой милый, чтобы понять секрет: это не порох и не пушки, а всего один человек. Как жаль, что покушение сорвалось. Пришлось идти долгим путем. Убедить мужа пойти к вам на службу, научиться быть такими, как вы. Убедить его держать тебя поближе и терпеть…

Гванук дернулся, как от пощечины.

— Но теперь вам приходит конец. Все князья приползут на коленях к нашему дому. И принесут ваши удивительные ружья и пушки.

В это время топот ног стал совсем громкий. Самураи сюго-заговорщиков, наконец, нашли путь в комнату с решеткой и ворвались в нее с мечами наголо. Гванук зарычал в ярости и, наконец, пустил в ход свой кинжал. Короткий клинок пару раз злобно звякнул о пластины доспехов, прежде чем, юношу повалили и скрутили.

Никто не предупредит полки.

…Он не знал, сколько времени прошло: день, сутки или все десять дней. В яму для преступников его не посадили, а заперли в каком-то чулане с крепкими стенками. Рядом стояла чашка с водой (которую он давно опустошил), так что никто к нему не приходил ни с едой, ни с питьем. Гадить приходилось в одном из углов, так что воняло в темнице непереносимо.

Когда дверь отперли, внутрь хлынул свет — Гванук даже зажмурился от боли в глазах. И вздрогнул, услышав ее холодный голос:

— Вставай, защитник. Пойдешь со мной.

— Госпожа, я все-таки не уверен, что стоит…

— Я желаю, чтобы он сам это увидел! — в голосе Айдзомэ сквозила такая властность, что пленник поежился.

Стражники деловито связали ему руки и повели вслед за принцессой. Гванук опустил глаза, ибо видеть ее, даже одну только ее спину, даже после всего случившегося — для него было нестерпимо больно.

Замок буквально кишел самураями. Айдзомэ уверенно вела своих сопровождающих всё в тот же тигровый дворец. Несколько коридоров, переходов — и они снова оказались в комнате под потолком главного зала с решеткой вместо стены.

— Нравится мне здесь, — мило улыбнулась девушка. — Место приятных воспоминаний. Быстро закройте ему рот.

Стражи сноровисто запихали Гвануку в рот какую-то тряпку; глубоко, пока он не стал давиться. А потом другим лоскутом обмотали лицо, чтобы кляп нельзя было выплюнуть. Юноша завопил, зарычал, но смог выдавить из себя лишь еле слышное, глухое мычание. Не обращая внимание на возмущение, руки пленнику растянули и привязали к каким-то деревянным стропилам.

Гванук, полуподвешенный, оказался прямо напротив решетки. С трудом, но он видел хорошо освещенный зал. Видел, как распахиваются двери, и в них входит… Ли Чжонму! Гванук задергался, замычал, даже попытался изо всех сил пнуть решетку — но ноги не дотягивались. А шума в людном зале было гораздо больше, жалкое мычание сверху не расслышать. Только заметив, с каким наслаждением любуется на него Айдзомэ, он сразу сник и затих.

— Приветствую тебя, генерал! — это был голос Хисасе Мацууры. Видимо, главнокомандующий сидел вне поля зрения пленника.

Гванук с ужасом ждал продолжения. Генерала Ли сопровождали шестеро воинов из роты Монгола, у каждого, помимо меча, за поясом пистолет… Но в зале стоят, по меньшей мере, два десятка самураев. У каждого — крест Симадзу над головой (видимо, южный князь Мацууре не очень-то доверял).

Никаких шансов, если князья захотят убить старика.

— Мне не очень понравилось твое последнее письмо, сюго, — без предисловий начал Ли Чжонму. — Почему ты отказываешься идти в бой против Оучи? У тебя ведь такие силы!

— Прости, сиятельный, но силы мои не так, чтобы велики, — голос Мацууры был отталкивающе жалостливым, чуть ли не плаксивым. — В нескольких штурмах мы потеряли немало людей. Гарнизоны оставили в семи замках. А враг свежий, отдохнувший. И им некуда бежать — они будут драться яростно и до конца.

— А вам что мешает драться до конца?.. Воины! — сиятельный не смог скрыть презрения; самураи в зале недовольно зашевелились.

— Я ведь писал тебе, господин, что прочие сюго могут не пойти в бой, если не будут уверены в победе. А, если они не пойдут в бой — то и я проиграю. Вместе с твоими верными двумя полками. А ведь надо всего-ничего: дать нам помощь, господин. Даже не надо войск, просто нужно побольше порохового оружия.

Наполеон промолчал.

— Хотите оружия? — наконец, сцедил он слова.

— Да, господин. Если ты хочешь победы, дай мне ружья и пушки.

— И сколько же?

— Я хочу тысячу ружей и… ну, хотя бы, еще десять пушек. Пушки, конечно, нужны с твоими людьми. Только они могут из них стрелять.

— Ясно…

— Не скупись, господин! — Мацуура явно старался чересчур. — Тебе ведь это немного стоит. А зачем нам рисковать предстоящим сражением, если можно победить наверняка. Дай мне оружие — и вскоре я сам приеду к тебе с вестями о победе!

— Что ж, — генерал Ли думал долго. — В целом, ты прав. Очень важно уже окончательно добить этих Оучи. Не тот случай, когда надо экономить… Да. Ты меня убедил. Завтра же отправлюсь в Дадзайфу и распоряжусь отправить вам помощь. Да и людей пришлю.

— Людей? — Мацуура растерялся лишь на миг. — Да, так тоже очень хорошо! Дубовых или Стеновых. Они нам сильно помогут. Господин, а много ли с тобой охраны?

— Рота.

— Нет, это слишком мало. Вокруг в горах бродит много врагов. Нужна хорошая охрана.

— Ладно, возьму с собой пару рот из полка Ариты.

— Нет!

Ли Чжонму удивленно воззрился на командующего.

— Господин, твои полки — самая боеспособная часть нашей армии. Не лишай меня их. Я дам тебе в дорогу тысячу конных самураев. Они проводят тебя до Дадзайфу, а потом будут охранять оружие по пути назад.

Генерал Ли согласно кивнул.

«Нет! — вопил Гванук. — Не соглашайся! Это ловушка, сиятельный! Ну, взгляни наверх, заметь меня!».

Увы. Его вопли душила тряпка во рту. Старик ничего не слышал и спокойно покинул зал.

— Как печально, — Айдзомэ подошла к юноше, глухие крики которого уже перешли в еле слышные рыдания. — Чосонский старикашка скоро уедет, и Симадзу с Мацуурой отправятся подчинять ваши полки. Это будет нетрудно. Поверь, мой супруг с радостью перестанет притворяться, что служит выдуманному Го-Камеяме. Потом сюда привезут ружья и пушки — и мы перебьем тех ваших воинов, что прибудут с оружием. А после, вместе с моим кланом Оучи, все вместе князья добьют то, что осталось.

Принцесса присела так, чтобы поймать взгляд Гванука.

— Не переживай, мой милый. Ты проживешь еще достаточно долго. Я очень хочу, чтобы ты увидел это.

Пленника развязали и отвели в прежнюю каморку. На этот раз ему дали поесть и ведро для отхожих дел. И снова он потерял ход времени, находясь в кромешной темноте. Отличное место для того, чтобы ковыряться в своих душевных раз. Гванук успел тысячу раз проклясть себя за то, что поверил словам лживой принцессы. Его мир треснул и раскололся, в нем не осталось ничего, за что стоило бы цепляться.

«Но есть и другие, — твердил он себе в самые тягостные мгновения. — Им тоже скоро придется очень плохо… В том числе, и по моей вине…».

Это было самой ужасной мыслью. Когда в голове юноше стихли страдания по растоптанной любви, нахлынули новые. Ведь это, прежде всего, он сам раскрывал шпионке все важные тайны. Никто, не знал сиятельного генерала Ли так, как он. И только он мог поведать своей любимой самое сокровенное.

Он погубил всё и не знал, как исправить хоть что-то.

…– Выходи! — дверь открылась, правда, на этот раз свет не ослепил пленника. Значит, снаружи ночь.

Гванук встал. Вернее, попытался, но отекшие ноги его не послушались.

— Быстро! — стражники не стали церемониться, схватили адъютанта за шиворот и выволокли из провонявшей темницы.

Так его и тащили по коридорам до самой цели. На этот раз — не в комнату с решеткой и не в большой зал приемов. Гванук узнал личные покои главнокомандующего. Квадратный самурай сидел на почетном возвышении в полном доспехе, разве что без шлема. Пленника бросили на пол прямо у входа. Гванук подобрал ноги и уселся по-монгольски, непочтительно откинувшись спиной на стенку. Ему было плевать на этикет.

— Дерьмово выглядишь… — хмуро бросил Мацуура и продолжил молчать.

Гванук тоже ничего не говорил и даже закрыл глаза.

— Мне сказали, что ты уже знаком со сложившейся ситуацией… — как-то неуверенно заговорил наконец предатель и снова задумался. — А, ладно! У нас случились неприятности…

— Очень рад этому, — мрачно бросил пленник.

— Смолкни, несчастный, — даже не разозлился Мацуура. — Воины из конного и пехотного полка нам покорились. Канониров-то мы всех повязали, им веры нет. А вот своим, особенно, стрелкам — доверяли. И, как оказалось, зря. Этой ночью некоторые из них предали нас…

— Предали предателей — как смешно! — натужно расхохотался Гванук. Мацуура махнул рукой — и один из стражей тяжелой ногой пнул адъютанта О прямо в лицо. Смех захлебнулся.

— Я велел тебе смолкнуть, — тяжело произнес сюго. — И слушать. В общем… некоторые из них смогли сбежать. Хоть, погоня и послана… Думаю, они доберутся до генерала Ли. И всё ему расскажут. Нам придется идти войной на него. Ради ружей и пушек. Много погибнет храбрых воинов по обе стороны, О. И ты погибнешь одним из первых.

Снова пауза. Гванук не понимал, к чему клонит князь. Новости услышать он был рад, теперь Армию Старого Владыки врасплох не возьмут — это уже радость…

— Не улыбайся! — с усмешкой бросил Мацуура (видимо, Гванук обнажил свои эмоции). — Ли Чжонму и его людям победы не видать. Слишком большая сила против него поднялась, даже пушки не помогут. Но я не хочу лишних смертей. Мне нужно только чудо-оружие старого генерала… Скажи, ты хочешь жить?

Гванук совершенно не дорожил своей конченной жизнью. И едва не выплюнул эти слова командующему в лицо. Но адъютант Армии помнил главное: есть и другие.

«Он хочет меня как-то использовать, — моментально догадался юноша. — Надо ему подыграть. Только не переусердствовать».

— Хочу… Но генерала Ли предавать не стану.

— А предавать не надо, О! — оживился Мацуура. — Я хочу просто обменять его жизнь и жизни его людей на оружие. Мне их жизни без надобности. Но я точно перебью всех за пушки и ружья. Понимаешь? Веришь?

Гванук дважды кивнул.

— Я хочу, чтобы ты поехал в Дадзайфу и передал старику мое предложение. Пусть отдаст мне всё пороховое оружие. И убирается со своими людьми в ваш проклятый Чосон. Только ты очень постарайся его убедить, О! Он знает тебя и любит. Доверяет тебе. Не надо врать. Расскажи ему всю правду. Что здесь собралось уже тридцать тысяч воинов, а мы соберем и еще. Скажи, что все объединились против него, и у его крошечной армии нет шанса. Но я помню его доброту и готов помочь ему спастись. Пусть пришлет мне всё оружие — вот сюда, в этот замок. И тогда я его отпущу.

«Вот где обман! — озарило Гванука. — Привезти СЮДА. Они хотят, чтобы я внушил генералу мысль, что всё войско предателей остаётся на месте. Чтобы мой господин, получивший сведения об измене, расслабился. А, между тем, войско сюго придет быстро. Ну, не в самом же деле, Мацуура надеется, что генерал Ли просто отдаст всё оружие…».

— Я пойду, — кивнул Гванук. — Я хочу оказаться подле моего господина и вернуться в Чосон. Уйти с вашей проклятой земли!

…Гванука собрали и отправили в Дадзайфу уже этой ночью. В сопровождение выделили сотню самураев, которые бдительно следили за своим подопечным. Ехали спешно, видно, что воинам дали приказ торопиться. И только к утру пленник рассмотрел, кто командовал отрядом — Мочитомо Кикучи.

Муж Айдзомэ.

— Испугался? — ощерился полковник. — Не трясись, убивать тебя не стану. Мне надо оправдаться за разбежавшийся полк. Так что доставлю до самого Дадзайфу. Но если ты дашь мне хоть крохотный повод…

Кикучи подвел коня к лошади пленника и сжал стальными пальцами его лицо.

— Я буду рвать тебя на части по кускам, — сын сюго замер на месте, вглядываясь в глаза Гванука. — За твои поганые мысли об Айдзомэ. За то, что приходилось улыбаться тебе в лицо… Да как ты вообще подумать мог, что такая женщина посмотрит на тебя — жалкого чосонского выродка? А уж тем более полюбит!

— Твоя жена была очень убедительна… — прохрипел Гванук.

Ему внезапно полегчало. Исчезло давящее чувство вины перед обманутым мужем. Во-первых, Айдзомэ сама коварно его обманывала. И, оказывается, Кикучи всё знал. Знал! И изображал друга и верного слугу генерала Ли. Какая мерзкая семейка!

— Что ты хочешь этим сказать?

Гванук ничего не ответил. Ему было плевать, что подумает Кикучи. А еще — очень хотелось добраться живым до старого генерала. Повиниться и предупредить.

«А там уже можно и умереть».

Они ехали, практически не останавливаясь, лишь сменяя заводных лошадей. Так что на следующий день уже вышли к долине Хакаты.

— Похоже, маленький гаденыш, ты еще поживешь… Какое-то время, — с улыбкой, но разочарованно протянул Кикучи. — Но помни: я не оставляю надежды свидеться с тобой и выпустить твои кишки… Доведем тебя до замка и отпустим. Надеюсь, ты хорошо запомнил слова господина Мацууры и сможешь спасти никчемные жизни своих людей.

Гванук не слушал Мочитомо.

«Мы ехали очень быстро, — старательно рассуждал он, насколько мог в своем состоянии. — Явно, хотели не отстать сильно от беглецов. Получается, даже, если всё их войско выступило сразу за нами, то оно всё равно сильно отстало. И появится не раньше, чем завтра…».

Это надо сообщить генералу Ли в первую очередь. Остальное он и так уже знает. Наверное…

Замок Дадзайфу был виден издали. И сразу показался Гвануку каким-то странным. Он долго не мог понять, в чем дело, но остро чувствовал какое-то отсутствие жизни. Как? Сам не понимал. Был день, а значит, никакое освещение в замке не требовалось. Настало лето, значит, и жаровни могли не дымить. Но всё равно отсутствие людей чувствовалось. Остановившись в трех сотнях шагов от рва, Кикучи послал вперед десяток самураев. Те долго кружили вокруг, потом забрались на стены — и в недоумении вернулись к командиру.

— Там пусто. Совсем.

Полковник (хотя, какой он теперь полковник!) повернулся к пленнику.

— Что ты об этом знаешь?

— Не больше, чем вы, — усмехнулся Гванук. — Отпустите меня здесь или повезете в Хакату?

Кикучи размышлял долго. Потом отобрал самых свежих воинов и послал их назад, чтобы те сообщили о новых странных известиях. А остальной отряд повел дальше: через Микасу к югу, в обход каменистой гряды, а потом — строго на запад. Дорога наезженная — последние полтора года по ней постоянно ходят войска и караваны. И сразу, едва вывернув из-за поворота, Гванук заметил на ней нечто новое и странное — какие-то сооружения. Он разглядел вкопанные бревна, перекладины, там что-то шевелилось. Адъютант О догадался первым, но через несколько шагов начали возмущенно гудеть и сопровождавшие его охранники.

С перекладин на веревках свисали мертвые самураи. В одежде, в доспехах, так что сразу можно было понять, что это люди Симадзу и Кикучи. Те самые, что отправились сопровождать генерала Ли.

Вкопанные столбы тянулись всё дальше и дальше в сторону Хакаты. И, даже не пересчитывая, Гванук догадывался, что на этой дороге висит ровно тысяча покойников.

Глава 28

Гванук едва сдержался, чтобы не запрокинуть голову и не расхохотаться. Но волна ярости среди его пленителей набухала такая сильная, что было ясно: сначала прибьют, а потом подумают, зачем это сделали. Адъютанту же теперь с особой силой хотелось добраться живым до старого генерала. Потому что самураи в петлях висели уже явно не первый день, и следы разложения на них стали вполне заметны.

«Это что же получается?» — задался Гванук вопросом, ответа на который не смог найти.

Так как за его спиной вдруг что-то громко грохнуло, породив целую волну криков боли, ржания. Пахнуло гарью.

Граната!

А на дороге почти одновременно взорвались еще несколько гранат. Гванук, вжимаясь в лошадь, увидел, как отовсюду — из любого мелкого укрытия, заборчика, сарая — стали выскакивать огромные, закованные в сталь, бойцы; довольно крупный отряд появился впереди на дороге…

— … рошку не зацепите! — услышал он отголоски команд.

Самураи толком не успели оправиться от взрывов, многие зажимали раны или вообще падали с перепуганных лошадей. Одни хватались по привычке за луки; другие, понимая, что стрелы тут уже не помогут, выхватывали из ножен мечи. Были и те, кто пытался развернуть коней и мчать назад, но дорога уже входила на обжитые и застроенные селянами земли, все пространство в разных направлениях пересекали каменные заборы или густые кустарники, высаженные в ряд. А Головорезы (а это были именно они!) уже сбегались из укрытий, перекрывали дорогу, пытаясь не дать уйти быстрым всадникам.

В нескольких местах завязались схватки. Самураи имели преимущество, будучи, верхом, но среди них годных в бою осталось меньше половины, тогда как Головорезов вокруг было уже сотни две. Гванук тихонько сполз с лошади, но держал ее за повод, чтобы животное защищало его своим телом. Незаметно он подобрал легкую катану, выдернув ее из уже застывших пальцев мертвого самурая.

Ниппонцы сгрудились вокруг своего предводителя, многие также спешивались, прикрываясь лошадьми. А вот сам Кикучи даже приподнялся на стременах, что-то выглядывая.

— Угиль! — зарычал он, перекрикивая шум боя. — Вижу тебя, труса! Выходи на бой со мной, коли ты настоящий командир! Выходи, трус!

«Что за чушь, — изумился Гванук. — Идет бой. Какие тут могут быть поединки? И какой настоящий командир бросит руководство боем ради поединка…».

Увы, он плохо знал Звезду. Тигромедведь, конечно, слушал наставления генерала Ли, но внутри него всегда сидел зверь, жаждущий боя и славы.

— Всем стоять! — прогрохотало издалека.

Головорезы замерли и отступили на несколько шагов.

Угиль шел. Действительно, странно, что он шагал к Кикучи откуда-то издалека. Несмотря на свои полковничьи регалии, Чу Угиль всегда дрался в первых рядах. Рослые гренадеры расступились, и в тот же миг Гвануку всё стало ясно: Звезда шел, прихрамывая, левая рука его была плотно примотана к туловищу, а по щеке со шрамом будто теркой прошлись.

— Нельзя! — завопил адъютант О, забыв о плане оставаться незаметным. — Он же ранен! Какой тут может быть поединок⁈

Он кинулся к другу, но самураи его перехватили и отбросили назад.

— Молчи, О! — рыкнул Угиль. — Я этого мелкого предателя одной рукой уработаю… Даже, если он с коня не слезет.

Это Звезда ловко ввернул. Кикучи все-таки устыдился и спешился. Взял свой тяжелый тати в обе руки и плавными шагами двинулся к тигромедведю. Тот держал свой хвандо опущенным. Однако, когда холодная сталь змеиным броском метнулась к горлу Звезды, рука его резко взметнулась, и широкий клинок парировал удар. Даже одной лапы полковника Головорезов хватило, чтобы остановить тати врага. Но с трудом.

Кикучи отошел, но тут подшагнул вперед иразразился серией сильных ударов. Угиль успевал везде. Но все-таки, под напором ниппонца шагнул назад, скривившись от боли. Почуяв слабость, Мочимото усилил напор. О, он был хорош! Видно, что княжеского сына бою на мечах учили настоящие мастера.

«Держись, Угиль! — мысленно молился Гванук. — Арита ведь научил тебя всем ниппонским уловкам!».

И уловки не срабатывали. Тигромедведь, действительно, научился у своего друга-соперника читать бой. Нигде Кикучи не смог застать чосонского полковника врасплох. Но полковник-предатель не сбавлял свой напор. Осознав, что раны сильно донимают Звезду, предатель бил снова и снова, стараясь не столько поразить соперника, сколько утомить, заставить двигаться. Он бил и бил в хвандо, надеясь отсушить единственную рабочую руку Угиля.

Последний ушел в глухую оборону. Конечно, Чу Угиль мог надеяться на то, что от такой долгой и яростной атаки Кикучи утомится, но все видели, что Звезда устает сильнее. «Только обороняющийся проиграет; рано или поздно, но проиграет» — это простую истину боя Гванук знал отлично. И вот уже тати первый раз лязгнул по доспеху тигромедведя. Вот он обрушился на его латное плечо. Угиль поднял руку с хвандо повыше, защищая самое важное — голову. Он тяжело дышал, его движения стали медленнее… Тут-то Кикучи резко перевел клинок вниз и глубоко всадил его в открывшееся бедро. То самое проклятое бедро Звезды!

Чу Угиль зарычал от страшной боли. Кровь стремительно заливала его штанину. Неловко отмахнувшись, тигромедведь потерял равновесие и мешком завалился на спину. Хвандо выскользнул из ослабевших пальцев.

Кикучи облегченно выдохнул.

— Ну, вот и всё.

Он шагну вперед, картинно крутанул клинком, беря тати обратным хватом, чтобы воткнуть меч в открытое горло поверженного врага.

— Нет.

И из груди Мочитомо Кикучи вылезло окровавленное острие легкой катаны.

Забытый всеми О Гванук с подобранным вражеским мечом тихо рванул к двум сражающимся полковникам, нарушая святое пространство поединка — и всадил катану в спину врага. Кикучи еще только начал заваливаться, а адъютант уже вынул меч, встал над тяжело дышащим Угилем, выставил оружие перед собой и заорал в исступлении:

— Убейте их всех! Никаких поединков! Просто валите!

Головорезы волной нахлынули на несколько уцелевших десятков самураев и в короткий срок перебили их всех.

«К демонам благородство, — Гванук холодно смотрел на избиение. — Они все должны сдохнуть».

…Колонна из пары сотен гренадеров, спеша изо всех сил, шла к Хакате, вдоль развешанных мертвых самураев. Шли молча. Не особо хотелось говорить, когда рядом, на самодельных носилках умирал их легендарный полковник. Рану Чу Угиля плотно замотали, но кровотечение остановить не удавалось. Опытные воины понимали, что будет, если на ноге перебить важную вену. У Звезды кровь отлила от лица, он потерял сознание, но еще дышал.

Быстрее! Быстрее! Может, лекари еще успеют залатать рану — и полковника удастся спасти.

Гванук шел рядом с носилками. Конечно, очень хотелось схватить какого-нибудь коня, коих после боя немало бродило по округе, и во всю прыть нестись к генералу! Предупредить! Но он не мог оставить Звезду в таком состоянии. Это было выше его сил. Тем более, что пара Головорезов это сделали вместо него и мчались сейчас в город, чтобы сообщить о новой стычке. И спасенном адъютанте.

Именно поэтому встреча Гванука с Ли Чжонму состоялась раньше, чем ожидал первый. Целая кавалькада всадников заполонила дорогу, и впереди бодрой рысью скакал главнокомандующий. Не доезжая до Головорезов, он довольно бодро спешился. Подошел к Гвануку, тяжко вздохнул — и вдруг крепко обнял юношу.

— Слава богу! — прошептал он на тайном языке, так что слышал только Гванук.

После повернулся к носилкам.

— Лекари! Быстрее! — махнул он нескольким городским целителям, которых привез с собой.

Головорезы тихонько опустили носилки с Угилем на землю — и лекари занялись свежей раной.

— Пойдем, — Ли Чжонму повлек юношу за собой. — Мы тут уже ничем не сможем помочь. Разве что помолимся в пути.

Гванук вывернул локоть из руки старого генерала.

— Нет. Сначала выслушай меня, господин.

И принялся рассказывать всё без утайки. Как обманула его подлая женщина, с черной коварной улыбкой; как слепо он верил ей, мечтая о невозможной любви; как, выведав у него главные тайны, враги нацелили нож на сердце сиятельного Ли Чжонму; как потом сюго предали своего господина, а он, Гванук, не смог предупредить. И теперь — исключительно по его вине — всё пропало.

— Я всему виной, сиятельный, — рассказ вновь распалил застывшее было сердце юноши, он снова пережил всю испытанную боль, отчего говорить ему стало очень тяжело. — Я пришел сюда только для того, чтобы сказать: не верь Мацууре! Войско сюго наверняка идет за мной следом. И, скорее всего, уже завтра оно будет здесь. Может быть, вместе с Оучи и их союзниками. А теперь убей меня. Казни за постыдную слабость. Я недостоин даже сражаться и умереть рядом с тобой.

Ли Чжонму растерянно остановился. Совершенно неуместная улыбка начала растягиваться на его лице, но он подавил ее.

— О… Мальчик мой. Во-первых… никто умирать не будет. А во-вторых, не кори так себя. Ничего непоправимого ты не сделал. Что за нами следят — это было неизбежно. Не от тебя, так от кого-нибудь другого, наши тайны выведали б. Ведь не такие уж это и тайны… Особо не скроешь.

Он снова настойчиво взял растерянного адъютанта под локоть.

— Что же касаемо измены сюго… То она не стала для меня новостью. Когда их войско по неясным причинам отступило перед не особо сильным врагом — я уже заподозрил неладное и стал предпринимать меры. А когда поехал на встречу к Мацууре, меня уже прямо предупредили.

— Кто? — замер на месте Гванук.

— Не поверишь! Садака Рюдодзю. Правая рука Мацууры… Я бы и сам не поверил. Но он мне доступно объяснил мотивы своего поступка. Говоря поэтически: квадратный самурай разбил ему сердце. Он обожал своего господина… я, конечно, подразумеваю обожание в нормальном смысле. Когда мы спасли Мацууру из плена, Садака проникся к нам искренней благодарностью. Он убежден, что и его господин Мацуура должен испытывать не меньшую благодарность. А тот замыслил измену. И Садака написал мне подробное письмо, в котором изменил клятве верности Мацууре, раскрыл его план и добавил, что после этого сам уйдет из жизни…

Ли Чжонму сделал несколько шагов в задумчивом молчании.

— Странные они тут, О… То раздражают, то вызывают восхищение. Невозможный народ — никаких сил нет.

Он вздохнул, но продолжил с нарочитой бодростью.

— Из письма я понял, что наши сюго смотрят на ситуацию не так глубоко, как твоя шпионка. Им не я был нужен, а как раз ружья и пушки. И, пообещав их, я выторговал себе и жизнь, и — главное — время!

«Верно, — вспомнил Гванук беседу заговорщиков. — Они все хотели наше оружие, чтобы вымолить милость у сегуна. Симадзу так и говорил… — юноша озадаченно встал. — А, может быть, Мацуура меня сюда отправил втайне от Симадзу? Чтобы самому захватить пушки и обойти южного князя?».

То, что враги уже обманывают друг друга и норовят обокрасть, внушило ему некоторую надежду.

— А как ты распорядился полученным временем, господин?

— Ты скоро это сам увидишь, О! — рассмеялся старый генерал. — Главное — наши моряки взяли на абордаж все корабли Мацууры, а войска — захватили его главный замок. Еще до того, как я вернулся. Захватили и сравняли с землей — чтобы познал гаденыш цену измены. Всё самое ценное вывезли в Хакату: и оттуда, и из Дадзайфу.

— Почему в Хакату?

— По ряду причин. Город усиленно готовится к обороне, все мастерские работают круглые сутки! Кстати, ты же не знаешь! Наш полуторарукий друг Мита Хаата разогнал совет и стал единоличным правителем города. А я его в этом поддержал. Мы за эти дни о многом договорились…

Они сели, наконец, на лошадей и поехали в город.

— Потом наша Армия вместе с хакатцами «встретили» тысячу самураев, что «сопровождали» меня, — Ли Чжонму кивнул на очередной висящий труп, мимо которого проезжала кавалькада. — Сделали всё отлично, правда, Угиль в своем боевом угаре получил аж несколько ран. Неопасных. Я велел ему оставаться в тылу, заниматься перевозками в гавани, а он, оказывается, опять полез на самый передний край. Болван! — с горечью в голосе выругался старый генерал. — Так и не понял, что значит быть полковником…

Дальше какое-то время все ехали в скорбном молчании. Главнокомандующий любил тигромедведя. Он возвысил того из самых низов и гордился тем, какого талантливого командира нашел и воспитал. Но воспитал не до конца; Чу Угиль так и остался лихим рубакой, для которого яростный бой был важнее разумного управление полком.

— Он был жив, — попытался утешить его Гванук. — Лекари обязательно его подлатают… Звезда еще принесет тебе отрубленные головы предателей-сюго, сиятельный!

— Нет, — коротко бросил Ли Чжонму, а рука его стиснула повод до хруста в суставах.

Гванук не знал, что на это сказать. А через несколько бодрых лошадиных шагов даже думать об этом забыл. Они с генералом Ли миновали очередную группу строений окраинной части Хакаты — и вдруг Гванук оказался перед свежим пустырем (здесь явно снесли не один десяток хибар), а за пустым пространством находилась внушительная стена!

Огромная земляная насыпь, выполненная в виде углов-реданов. Не особо высокая, где-то в полтора человеческих роста, но основательная, невероятно толстая, даже издалека это было заметно. На вершине насыпи установили деревянные платформы, укрытые корзинами с землей, из-за которых выглядывали жерла пушек.

— Видел бы ты свое лицо, О! — Ли Чжонму даже слегка повеселел. — Ты ведь не был в городе уже давно. Три месяца идет стройка. Мы окружили ядро Хакаты, восточную и центральную часть, со всеми важнейшими храмами, мастерскими и пристанями. Не везде она такая… завершенная, но главное направление сходу не возьмешь.

Старик наклонился к адъютанту.

— И главное — об этом сюрпризе мало кому из наших врагов известно.

— Мы уничтожим их, — с жуткой улыбкой на лице прорычал Гванук. — Перебьем их всех!

Улыбка медленно сошла с лица Ли Чжонму. Он ничего не ответил, только ударил коня пятками, понукая его к открывающимся воротам.

Внутри город кишел, как муравейник. Всюду просто толпы людей! Новый правитель города Мита Хаата развернул кипучую деятельность. За стены загнали практически всех жителей окрестностей. И не просто загнал: тысячи крестьян и горожан сбивались в отряды, которых прямо сейчас спешно наставляли в азах боевой науки.

— Разграбление владений Мацууры дало нашему пирату требуемые ресурсы. Есть оружие, чтобы вооружить каждого, а запасов риса хватит на многие месяцы осады. У Миты Хааты уже около десяти тысяч воинов.

— Крестьян? — скептически уточнил Гванук.

— На стене и крестьянин с копьем — вполне себе воин… С моря тоже угрозы нет. В гавани 20 кораблей Ударной эскадры, мы захватили полтора десятка судов Мацууры, часть я отдал городу.

Адъютант О завороженно наблюдал за толпами вооруженных людей. Даже конницу разглядел.

— Погодите… Арита⁈

Это точно он! Полковник-самурай куда-то вел конные роты… которые, по словам Мацууры, перешли на сторону сюго.

— Сиятельный, мне сказали, что из полков Ариты и Щеголей бежало всего несколько десятков…

— Правильно, — кивнул генерал Ли. — Я бы на их месте сказал тебе точно так же. Но это неправда. Из Конного полка вернулось почти шесть сотен. Щеголи — это и впрямь предали. Но даже от них к нам вернулось полторы сотни — практически рота.

Сердце бешено заколотилось в груди Гванука.

— Ну, теперь-то я точно знаю, что сюго обречены, сиятельный! Мы им точно покажем! Они обломают зубы об Хакату, а потом наша Армия уничтожит их всех!

— Нет.

Ли Чжонму остановил коня.

— Послушай, О. Я не хочу держать тебя в неведении. Да, сюго обломают зубы, это верно. Но всего остального не будет.

— Но почему?

— Потому что Армия Старого Владыки не будет принимать в этом участия. Мы уходим.

— Из Хакаты?

— Из Ниппона.

Глава 29

Штаб пирата Миты Хааты, который тот организовал по примеру южан, находился в неизменном месте — на подворье храма Хакодзаки. Здесь толпилось немало вооруженного народа, кто-то постоянно вбегал и выбегал с поручениями. Ли Чжонму с приближенными пропустили сразу же.

— Радуйся, правитель! — крикнул старый генерал издалека. — У меня вести, которые ты так долго ждал. Кажется, предатели появятся здесь не позже, чем завтра.

Полуторарукий пират оторвался от бумаг и с любопытством посмотрел на стоявшего рядом с генералом адъютанта.

— Так мальчишка ухитрился выжить? Это хороший знак, Ли. И что враги идут — отлично! Мы уже готовы.

— А у тебя новости имеются?

— Угадал, генерал. Ики ответил! — правитель города протянул Ли Чжонму сложенную гармошкой бумагу. — С острова пообещали прийти не менее двадцати вольных кораблей. Вокоу готовы драться за добычу. Думаю, часть из них я уговорю остаться в городе.

— А Цусима?

— Цусима молчит, — хмуро ответил Мита, но продолжил с улыбкой. — И это твоя вина, старик! Они до сих пор не могут восстановить свой флот.

Два предводителя сошлись у большого стола.

— У нас всё в силе? — вздернув бровь, спросил пират-правитель.

— Как договаривались, — кивнул Ли Чжонму. — Пушки уже расставлены. Несколько рот стоят у стен.

— Так тому и быть! — Мита Хаата хлопнул ладонью. — Пойду на стены, посмотрю, что у нас еще не готово.

— Господин, — тихо, почти шепотом, Гванук заставил себя задать вопрос. — Неужели мы их бросим? Перед таким врагом!

— Не бросим. Мы им поможем, О. Но всё равно уйдем.

— Но почему?

— Потому что эта страна не стоит таких усилий, мальчик мой. Я устал ждать удара в спину. Если честно, подобные мысли зрели во мне давно. Поход князей против Оучи — это был последний шанс Ниппону. Если бы хоть на этот раз, в выигрышной ситуации, они нашли в себе силы сохранить верность — то можно было попытаться… Но ты сам видел, что вышло.

Гванук сглотнул. Он видел гораздо больше, чем ему хотелось.

— В общем, приняв решение, я прямо поговорил с Митой. И он меня понял. И даже согласился поддержать… в обмен на поддержку его переворота. В тот же день городской совет свергли. Пока я ездил на север, наш пират с Ли Сунмоном разграбили владения Мацууры, усилили укрепление города. Не делай страдальческие глаза — Мита убежден, что отстоит город!

— Один против всех? Против всего Ниппона?

— Мы говорили с ним об этом… Хаката имеет хорошие ресурсы для обороны. Взять с суши ее нелегко, море тоже находится в руках города. Измором не возьмешь. Но, конечно, долгая изнурительная война их погубит. Нужно думать. Может быть, выторговать соглашение с сёгуном, в котором Хаката займет достойное место. Или же…

Ли Чжонму выдержал паузу, приблизился к адъютанту и незаметно показал глазами на дальнюю беседку, стоявшую посреди зеленых деревьев.

— Видишь изысканного мужчину в прекрасных одеяниях? Ему еще прислуживают.

Гванук всмотрелся и кивнул.

— Это, — генерал Ли перешел на заговорщический шепот. — Цунеацу!

Юноша пожал плечами, имя ничего не говорило ему.

— Ты не знаешь? Цунеацу — сын Го-Камеямы, законный наследник Южного двора. Будущий император.

— Настоящий⁈ — Гванук выпучил глаза от изумления.

Ли Чжонму помолчал.

— Да какая разница… Наследный принц прибыл в Хакату несколько дней назад, чтобы поднять здесь камон своей семьи.

«Несколько дней назад, — задумался Гванук. — Как удачно».

— Да, — старый генерал, как будто, согласился с мыслями своего помощника. — Прибыл на корабле, и теперь-то наши предатели точно выступают против истинного императора. Если раньше они только из-за одних моих слов готовы были принести клятвы, то теперь… В общем, у Миты имеются возможности. Думаю, он ими распорядится с умом.

— Так, может быть, и нам…

— Нет. Не хочу снова в это втягиваться. Губить за этого павлина тысячи чужих и своих людей, чтобы потом уже он вонзил мне кинжал в спину. По этому пути я больше не пойду.

…Враг, действительно, прибыл на следующий день. С горных дорог в долину спустились многие тысячи. Правда, сначала они уперлись в Дадзайфу. Опустевший замок манил их. Хоть, и ясно было, что раз южане ушли, то и всё ценное забрали, но сюго не могли не проверить. Огромное войско без толку стояло под стенами замка, пока не были исследованы все закрома Дадзайфу. Разумеется, даже пригоршни пороха им там найти не удалось.

— Представляю себе разочарование Мацууры и прочих, — старый генерал слушал доклад с улыбкой.

Конные разведчики Чхве Сука Монгола внимательно следили за врагом, постоянно посылая вестников в Хакату. Единственная радостная новость — Дадзайфу задержал врага, и до вечера войска сюго не успеют добраться до города. А вот нерадостные…

— Сколько их? — сухо спросил Ли Чжонму у Монгола, покрытого потом и грязью.

— Много, — сухо бросил тот. — Трудно сосчитать, сиятельный, у каждого по-разному выходит. Предлагаю считать, что их двадцать тысяч.

— Все собрались… — простонал Ли Чжонму.

— Да нет. Никто из моих ребят не видел камонов Оучи или Отомо.

— Значит, там только предатели? Всех, кого смогли, собрали. Ну, что ж… Мита, слышишь, они уже начинают грызться! Мацуура с Симадзу хотят наших ружей и пушек только себе. Видимо, уже завтра они придут за ними. И будут спешить, пока Оучи не появился…

— Это нам на руку, — пират лениво похлопывал своим топором по бедру. — Еще бы знать, куда точно они ударят.

— Завтра они увидят виселицы с тысячей самураев, коих мы предали позорной смерти…

— Которой все они заслуживают! — злобно прорычал Гото Арита.

— Верно, — генерал Ли не обиделся, что его перебили. — Поверь, в приступе гнева они придут ровно по этой дорожке…

— Понятно! — Мита хищно осклабился. — Там их и встретим.

Главнокомандующий оказался совершенно прав. Его пророческому дару можно было только порадоваться, но утро омрачилось печальной новостью: полковник Чу Угиль не пережил ночь. Головорезы осиротели.

Прощай, Звезда…

Силы сторонников Южного двора с рассвета готовились к битве. Даже бессчетные тысячи перепуганных крестьян и горожан вывели к стенам. Перед ними в роскошных одеяниях на изысканном вороном жеребце провезли принца Цунеацу, который старательно вдохновлял всех на бой за правое дело.

Выходило у него хреново.

«Потому что самозванец? — задался вопросом Гванук. — Или опального принца никогда этому не учили?».

И вдруг неожиданно согласился со своим господином: да какая разница…

Среди многих тысяч воинов Миты Хааты, кстати, почти не было солдат генерала Ли. Оказывается, уже несколько дней вся Армия Старого Владыки грузилась на корабли. И не только она, в трюмы Ударной эскадры и трофейных кораблей загружалось всё самое ценное. На стенах стояли 24 пушки с канонирами, пара рот Дуболомов. А внизу — пять сотен всадников Ариты.

— У меня к тебе дело, О, — Ли Чжонму поманил к себе адъютанта. — Мы с Митой договорились, что я помогу ему пережить первый — самый опасный — штурм пушками и ружьями. Однако потом я всех заберу на корабли. Но, сам понимаешь, ситуация может повернуться по-разному. И придется пушкарям укатывать орудия под ударом прорвавшегося врага… Я для прикрытия поставил конницу. Но нужна еще и пехота. Головорезы нужны. А у них, видишь, что случилось… Возьми две сотни для прикрытия артиллерии, О! Возглавь их.

На этот раз Гванук уже не испугался. Он вообще, кажется, разучился и пугаться, и удивляться. Ну… почти. Так что адъютант молча кивнул и пошел к мрачным Головорезам. Две неполные роты — меньше двухсот гренадеров. Они строй не держали, стояли понуро, толпой. Кто-то бросил «крошке-генералу» робкую улыбку, кто-то упорно смотрел в землю.

— Сегодня у нас поминки! — неожиданно звонко выкрикнул О. — Сегодня наш друг и командир Чу Угиль уходит к своим предкам. Надо достойно проводить его, чтобы предки гордились своей Звездой… Как считаете, тысячи трупов предателей для этого хватит⁈

Головорезы вскинулись.

— Хватит тысячи самураев, я вас спрашиваю?

— Нет! — кровожадно заорали бойцы. — Звезда достоин большего!

— Значит, убьем больше! — Гванук выхватил свой меч. — Устроим полковнику достойные поминки!

— Да! — на этот раз две сотни глоток орали в едином порыве.

Гванук изучил позиции, разбил своих людей на отряды, так, чтобы они прикрывали все батареи, но находились в относительной близости друг от друга. Каждая группа знала место командующего и сигналы для всех команд. На стену взошли все две сотни.

«Сегодня никаких резервов, — решил юноша. — Всадники Ариты наш резерв. А у нас — поминки».

И те не заставили себя ждать. Сиятельный Ли Чжонму часто говорил, что командовать сотней легко — надо только глотку луженую иметь. А вот управлять десятью тысячами — уже искусство. У предателей, говорят, было двадцать тысяч воинов. И особым искусством там никто не обладал. Взбешенные повешенными самураями, передовые отряды княжьего войска сходу ринулись на город в желании резать всех встречных…

И наткнулись на стену.

А потом на них обрушился ливень стрел, свинца, картечи и ядер. Сотни тел покрыли пустырь перед стеной прежде, чем враги догадались бежать. Головорезы почти никак не поучаствовали в этом побоище, так что их первый успех не устраивал.

«Погодите еще» — криво усмехнулся Гванук и оказался совершенно прав.

Враги стали накапливаться за дистанцией пушечного выстрела (научились уже). Они не скрывались, хотели, чтобы сторонники старого генерала видели, как их много. Чтобы утратили силу духа. А потом, видимо, посовещавшись, двинулись на штурм. И впереди пустили свою главную силу — мушкетеров.

У них имелось более трехсот ружей и восемь пушек. Из пушек стрелять было некому, а вот ружейной стрельбой владел целый полк Щеголей. Они (даже без убитого полковника Кикучи) старались выглядеть, как настоящая армия. Держались правильного строя, впереди выставили дощатые щиты, за которыми скрывались мушкетеры, усиленные несколькими сотнями лучников. Позади шли копейщики, готовые прикрыть стрелков.

— Нда, — почесал лоб Ли Чжонму. — Повторять за нами они научились, но понимания огневого боя у них нет.

— Что ты имеешь в виду, сиятельный? — не понял Гванук.

— А ты не видишь? Надо твоим образованием заняться. Эти сюго думают, что раз у нас Дуболомы — сильнейшая часть армии, то и у них мушкетеры такими же станут.

— Но ведь так и есть. Они, конечно, похуже обучены…

— Да нет же, О! Всякий род войск хорош для своего места. Я ведь как создавал нынешних Дуболомов? Для полевого сражения и против местных армий. Тех, что с копьями и луками. А они ведут своих на нашу стену! Посмотри, они тут, как на ладони. И самое главное — эти щиты не остановят ни пулю, ни ядро.

Гванук поразился, как не заметил этого сам. Сюго-предатели надеялись снести защитников стен ружейной стрельбой, а потом послать на стены многие тысячи пехоты. Но теперь это выглядело таким глупым планом!

Враги медленно подходили к стене. Они дали уже пару залпов по укреплениям и оказались всего в пятидесяти шагах, когда Ли Чжонму дал отмашку. Грянул гром — и упали новые сотни врагов. Псы и Дуболомы спешно перезаряжались, а мысли Гванука хаотично забегали.

«У нас максимум один залп… Пока эти болваны не поймут, что обречены. А потом будет поздно!».

Едва только канониры выпустили по предателям второй залп картечи, Гванук вскочил, воздел хвандо над головой и, срывая голос, заорал:

— В атаку!!!

Стоявший рядом Головорез радостно вскинул над головой белое полотнище, на котором тайными знаками волшебной страны было выведено «Звезда» — «Еtoile». В тот же миг две сотни вопящих гренадеров перевалили через стену и по крутому покатому склону ринулись вниз. Кто-то съезжал на заду, кто-то почти бежал, рискуя сломать себе шею.

— Что? Нет! — запоздало кричал генерал Ли, но было уже поздно.

— Не стрелять! — успел старик передать команду, да добавил серию страшных ругательств на тайном языке.

Гренадеры спустились вниз и помчались на врага, не дожидаясь отстающих. Редкие самураи выпускали в них стрелы, но в целом, в их отряде царил такой сумбур, что они не были готовы организовать достойный отпор. Самые первые Головорезы метнули во врага гранаты, а потом выхватывали клинки и неслись рубить головы.

— Поминкииии! — завывал Гванук, тяжело дыша.

Он, конечно, отстал от многих, но намерен был успеть напоить кровью свой меч, пока его товарищи не перебили всех врагов. «Мушкетерский полк» предателей сильно поредел, но в передовом отряде все еще оставалось раза в три больше живых противников.

«Вот и отлично! — рычал адъютант. — Нам почти столько и надо!».

Едва отряды сошлись, и стрельба стала невозможной, Головорезы стали просто уничтожать врага. Некоторые отчаянные самураи еще пытались дать отпор, но большая часть отряда бросилась назад.

— Нет! — надсаживался Гванук, размахивая окровавленным хвандо. — Не уйдете!

И гренадеры кинулись преследовать. Бегущие умирают еще вернее, чем те, кто сражается. Главное, дыхание не сбить. О выцеливал спину очередного врага и срезал того одним ударом. Он уже отомстил за Чу Угиля и понимал, что мстит за себя. За свою погубленную жизнь. Но на нее никаких поминок не хватит.

«Вот бы так бежать и бежать, убивая предателей. До самой смерти. Плевать, что она будет совсем скоро. Отличная смерть!».

Но есть и другие…

Проклятье! Гванук, словно, прозрел. Он ясно увидел, как впереди, скрытые убегающими горе-мушкетерами, разворачиваются сотни и тысячи новых, свежих врагов. По счастью, конницы не видно, видимо, сюго-предатели решили, что для штурма стен кони не понадобятся.

— Стоять!!! Назад!!! Отходим!!! — принялся орать Гванук сошедшим с ума Головорезам.

Чтобы командовать сотней, достаточно иметь луженую глотку… Глотка у мелкого адъютанта была не особо луженая, но, по счастью, несколько Головорезов услышали его приказ и подхватили. Гренадеры остановились в последний момент — свежий враг был совсем близко и яростно атаковал с развевающимися за спинами разноцветными камонами. Те, у кого оставались с собой гранаты, метнули их в ряды предателей, и под этой дымовой завесой Головорезы кинулись к стенам. Увы, свежий враг бежал быстрее уставшего, дистанция неуклонно сокращалась. Накатывающая лавина уже начала захватывать самых медленных.

«Обидно, — расстроился Гванук. — Неужели и нас порубят, как трусов?».

Он уже начал было разворачиваться, чтобы встретить смерть грудью, как вдруг над его головой загрохотал гром. Они были уже вблизи стен — и Псы с Дуболомами поддержали своих товарищей. Старый генерал опять всех спасает.

Предатели откатились к постройкам за пустырем, попрятались в них и принялись стрелять из луков.

«Проклятье! Луки тут всё пространство простреливают. Сейчас начнем карабкаться по стенам — нас и перебьют…».

— Все на землю! — снова заорал он, чувствуя, что голос его почти умер. Объяснять не было никаких сил, и он добавил лишь. — Делай, как я.

Упав на пропахшую потом грязь, он пополз к трупам мушкетеров-предателей, выволок из-под тел дощатый щит и выставил его перед собой. Головорезы поняли план и быстро нашли себе подходящий инвентарь. Группы по пять-десять человек составляли целые сегменты деревянных стенок и под этим прикрытием начали карабкаться на стены. Многие подбирали даже брошенные ружья предателей.

Ли Чжонму лично отхлестал Гванука по щекам.

— Идиот! Истеричка! — таким разъяренным генерала Ли редко когда видели. — Зачем? Мне не нужны потери! Особенно, сейчас!

Головорезы потеряли почти четверть, хотя, уничтожили врагов раз в десять-двенадцать больше. Умом адъютант понимал правоту генерала, но виноватым себя все равно не чувствовал. По крайней мере, не перед стариком.

Головорезов с позором согнали со стены и велели уйти в глубокий резерв. Однако, это был не конец боя. Предатели с остервенением лезли на стены трижды. Они пробовали прорваться на других участках, так что полк Звезды продолжал свои «поминки». Уже ближе к вечеру натиск все-таки ослаб, княжеское войско, глухо рыча, отходило на восток.

— Настало и наше время, — объявил Ли Чжонму.

Со стен начали осторожно скатывать пушки. Дуболомы и Головорезы помогали Псам, так что до темноты все орудия погрузили на суда Ударной эскадры. Стрелки Дубового полка цепочкой подходили к телегам и складывали на них свои ружья. А потом спокойно шли к кораблям.

Мита Хаата стоял рядом с генералом и старательно подсчитывал оружие.

— Пороха на одну войну тебе хватит, — потер подбородок Ли Чжонму. — Ну, а там и сам наделаешь. Мастеров я многих забрал, но не всех. Мельницы, опять же, стоят. И мастерские. Всё, что нужно — у тебя есть, Мита.

Тот молча кивнул.

Гванук был так впечатлен, что не удержался от вопроса, когда пират-правитель отошел.

— Почему Дуболомы оставили ружья, сиятельный?

Генерал Ли бросил на помощника мрачный взгляд — он всё еще злился на него.

— Такова была наша договоренность с Митой. Он позволяет мне забрать всё, что нужно мне, а я оставляю ему еще 600 ружей.

— 600⁈

— Не переживай! За последние полгода я перевооружил весь Дубовый полк. Теперь у них кремневые ружья. А эти, фитильные… Толстяка Ивату, конечно, удар разбил, он планировал на них озолотиться. Но мне нужнее люди и ресурсы Хакаты. Да и городу поможем. Теперь у Миты почти полторы тысячи стволов — он любой штурм отобьет.

Полуторарукий пират снова отошел от телег с ружьями.

— Генерал, но ты же сделаешь, что обещал?

— Конечно, Мита. Как и договаривались: сначала мы пойдем на юг. У них земля под ногами будет гореть!

…Последними на корабли грузились всадники Ариты. Самураи и ронины прощались со своими конями, некоторые — до слез. Увы, корабли Ударной эскадры могли вместить менее сотни лошадей — и это всё были лошади разведроты Монгола.

Эту ночь вся Армия Старого Владыки провела на кораблях. У ранним утром, едва только небо засерело, и стало видно морские дороги — три десятка кораблей распустили паруса, намочили весла и неспешно вышли из Хакатского залива. Даже уродца с узким корпусом выволокли на большую воду.

Ли Чжонму ушел.

Эпилог

— Крошка-генерал! Крошка-генерал! — вопили Головорезы.

Два десятка рук вздымали над головами неведомо где раздобытый дощатый щит, на котором сидел адъютант О. Бывший адъютант. Юный Гванук не радовался, не улыбался оказанной чести, но глаза его подозрительно сверкали. То, что происходящее творилось на фоне полыхающего замка, придавало происходящему особую инфернальность.

Наполеон вздохнул. Еще одна ненужная победа. Впрочем, как ненужная? Он пообещал помочь лысому пирату, увлекшемуся диктаторскими идеями. Прежде, чем покинуть Ниппон, он решил посетить южные провинции Тиндэя — Сацума и Осуми. Две провинции клана Симадзу.

Посетить и устроить погром. Это лишит сюго-предателей уверенности в будущем. Симадзу просто обязан будет бросить осаду Хакаты и защитить свои владения. Да и остальные князья начнут гадать: чьи земли станут следующей жертвой?

Всё это, вкупе с поддержкой пиратов-вокоу, с розыгрышем карты принца Цунеацу — могло привести к тому, что Хаката отобьется. По крайней мере, Наполеону было приятно так думать.

Но имелась у него и личная причина нанести визит на юг Тиндэя. Гванук объяснил ему, что сердцем заговора предателей был именно глава дома Симадзу. Продался сёгуну сам и остальных соблазнил. Генерал решил, что надо отплатить князю максимально! О, Тиндэй хорошо запомнит «старика Ли Чжонму» и то, как он поступает с предателями.

Ударная эскадра уже через два дня после ухода из Хакаты вошла в залив Кинко, вокруг которого и располагаются обе провинции. Армия Старого Владыки стремительно перемещалась с берега на берег, атаковала сразу в нескольких местах. Владения Симадзу были отнюдь не беззащитные, в замках хватало самураев и вообще вооруженных людей, но они ничего не могли противопоставить ярости тех, кто чувствовал себя преданными. Налетчики, экономя порох, захватывали замки, усадьбы, крупные поселения — и жгли всё без разбора. Грабили мало — все корабли были уже забиты до отказа, поэтому покушались лишь на что-то невероятно ценное, ну и, пожалуй, свежие продукты.

Головорезы в этих десантах снова находились на острие атаки. Конечно, такого безумия, как при обороне Хакаты, больше не случалось. Гванук стал действовать разумнее, он не искал смерти, хотя, авантюрность выходок сохранялось. Да иного этот полк и не мог принять. Все мстили людям Симадзу, но осиротевшие гренадеры мстили вдвойне. И хотели, чтобы их Звезда с Той Стороны смотрел на них и гордился. Вот и сегодня Головорезы забрались на стену замка в таком месте, откуда никто врагов не ждал. А для этого им понадобились всего лишь веревки и крючья. Даже пушки не пришлось использовать.

Вот после этого штурма все четыре роты гренадеров (в которых осталось всего три сотни человек) собрались в круг и провозгласили мальчишку своим полковником. Наполеон и сам не знал, кем заменить Угиля — слишком уж уникальным был он и уникальным был его отряд. Поднять кого-то из ротавачан? Возможно, но никто из них еще не был готов к такой роли…

«Да, ладно! Звезда и сам оказался к ней не очень готов» — грустно усмехнулся генерал.

И вот, Головорезы избавили его от проблемы выбора. Поставили над собой Гванука сами. Совсем еще мальчишку. Сколько ему лет-то? Возможно, семнадцать, хотя, внешне тот на них не выглядит. Маленький старательный тихоня. Впрочем, нет. На дощатом щите восседал совсем другой О Гванук. Настолько другой, что в голову Наполеона приходили разные нелогичные мысли: уж не переселился ли лихой рубака Чу Угиль в тело мальчишки? Недаром и Головорезы это чувствуют.

«А что? — осадил он свой собственный скепсис. — Я же вселился по неведомой воле в тело этого корейского старика. Почему бы еще не случиться чему-то подобному?».

Хотя, конечно, всё это мистическая ерунда. Новый Гванук родился благодаря недавнему плену и жене молодого Кикучи. Проклятая баба взяла неопытного мальчишку в оборот, скрутила, поломала и выбросила, получив то, что хотела.

«А я это проморгал».

Наполеон, действительно, винил себя в том, что не предостерег вовремя своего адъютанта. Конечно, тогда ему и в голову не могло прийти что-то подобное. Генерал не задумывался, что главнокомандующему нужно заниматься и такими вот вопросами. Шутки о влюбленности Гванука в принцессу по армии гуляли, но кто бы воспринял их серьезно? Да еще ТАК серьезно…

Душа парня переломана. Там, в Хакате, он практически искал смерти. Хотя, одновременно, продолжал служить. Ему, Наполеону. Их общему делу.

Кажется, со времени возвращения О уже сделал выбор. И вроде бы, это выбор в пользу жизни. Но что им теперь движет? Чувство долга — это хорошо. Но для целого человека, у которого впереди вся жизнь, одного чувства долга мало. Нужно что-то еще.

«Может быть, боевое братство?».

Возможно. По крайней мере, все эти дни О жил заботами о Головорезах. Их обеспечением и, как ни странно, их славой. Пытался заменить Чу Угиля. Не ради должности, это точно.

А ради чего?

Вообще, Наполеона сильно покоробили сегодняшние «выборы полковника». Не из-за личности, а сами по себе. В его армии такого быть не должно. И повтора подобной практики он впредь не допустит. Но сегодня остановить Головорезов не решился. Во-первых, остатки гренадеров вполне могли пойти и на конфликт. Даже против всей остальной Армии Старого Владыки. Но во-вторых (и в-главных) из-за самого паренька. Гвануку сейчас очень нужно быть при деле. И видеть, что целая толпа суровых воинов в нем нуждается.

«Хотя бы, пока. Что будет дальше — еще посмотрим. Впереди у нас — море неясности. А от Угилева полка остались жалкие крохи. Может быть, расформирую его. Или придам поротно к другим полкам» — Наполеон понимал, что на сегодня это не самые насущные вопросы.

А есть и насущные.

Грабеж владений дома Симадзу слегка отсрочил их. Вся армия — от полковников до рядовых — наслаждалась справедливой местью. Но с нею надо заканчивать. Уже неделю горят местные замки, размер пожарищ и не думает затухать, так что сам сюго Симадзу не может это игнорировать. А стало быть, скоро его войска вернутся домой.

Конечно, сильно подмывало остаться и дать подлецу бой! Наказать уже полностью. Наполеон был уверен, что в удобном месте и на своих условиях он легко разобьет вдвое большее войско. Но зачем? На Ниппоне уже поставил жирный крест, стало быть, зачем на него тратить ресурсы? Верным союзникам он помог, а дальше пусть эти безумные люди разбираются сами.

Настала пора уходить.

На сбор всех десантов ушло еще два дня. Ударная эскадра собралась в укромном месте залива (выходить в большое море без конкретной цели моряки не хотели), после чего главнокомандующий созвал всех командиров. В тесной каюте недофрегата расселись полковники Ли Сунмон, Хван Сан, пушкарь Сон Чахун, Ким Ыльхва, Гото Арита, Чхве Сук Монгол, а также Белый Куй, Мэй Полукровка и казначей Даичи Ивата. Место Чу Угиля пустовало. Гванук по привычке разместился чуть сбоку и позади от генерала.

— Ну, уж нет! — улыбнулся Наполеон. — Коли принял на себя полк — так иди и садись, где положено.

Самый юный полковник (даже Хван Сан был старше его лет на пять-семь) побагровел от смущения и бочком протиснулся к месту Звезды. Сел и уставился себе в ноги. Трогательная мизансцена слегка разрядила обстановку, но разговор предстоял тяжелый.

— Я знаю, что вы думаете, — генерал решил сходу взять быка за рога. — Вы думаете, что мы проиграли и бежали с поля битвы. Более того, кто-то из вас думает, что мы могли победить…

— А разве нет? — обе ладони Гото Ариты сжались в кулаки.

— Ну да… — Наполеон согласился, но так, что самурай-полковник смутился. — В принципе, мы могли победить под Хакатой. Потеряв множество людей и ресурсов. Если нам дадут время оправиться, то мы победим еще раз. И еще. Может быть, мы бы побеждали всегда — до тех самых пор, пока весь Ниппон окончательно не истощится и не вымрет от этой бесконечной войны. Поймите! Как раз оставшись в этой стране, Армия Старого Владыки и проиграла бы. Не на поле боя. А в принципе. Потому что корень всех бед Ниппона — это ее верхушка. Даймё и сюго, не желающие созидать. Кланы клещами впились в свои уделы, вытягивают из них все соки — и непрерывно интригуют друг против друга. Победить, перехитрить, оттяпать кусочек — вот всё, чем они живут. Никто не хочет изменить, улучшить жизнь. Все хотят лишь стать сильнее прочих, чтобы занять лучшее место в этой худшей жизни. А страна, и без того нищая, становится только беднее.

Наполеон вздохнул.

— Я прошу прощения, если обижаю ниппонцев за этим столом. Но эта страна выглядит обреченной. Система власти разрушительна, но она проникла в самые глубины общества. Все чтут божественного императора, однако никто ему не подчиняется. Я два года смотрел на это, и у меня нет рецепта, как изменить сложившуюся систему. Мне кажется, здесь должна пройти не одна сотня лет, пока вольница даймё сойдет на нет. Но не будет ли тогда уже слишком поздно для этой страны?

Генерал встал и навис над столом.

— Вот что я имею вам сообщить по поводу ваших мыслей: уехав оттуда, мы спаслись. А значит — выиграли. Сейчас у меня под рукой самая опытная и лучше всех вооруженная армия в мире. Ни у кого нет такого оружия, и никто в таком совершенстве не умеет им пользоваться. У меня есть надежный и крепкий флот, который организован лучше любых других. У меня на борту почти тысяча мастеров, которые способны в короткий срок развернуть любое необходимое нашей армии производство. Литье пушек, изготовление ружей, ковка доспехов, копий и мечей, изготовление седел, производство пороха, постройка кораблей и даже укреплений. У нас есть всё. После недавних грабежей, у нас есть неплохой запас серебра на первое время.

Вспомните, как мы начинали, высадившись на Цусиму после шторма. Да даже вспомните времена Цусимы! Поверьте, те 19 тысяч из Трех Армий даже близко не стояли с пятью тысячами, что у нас есть сегодня. Если бы случилось чудо, и Армия Старого Владыки могла бы встать на поле против Трех Армий, то мы сегодняшние разгромили бы нас же вчерашних почти без потерь.

За столом послышались довольные смешки.

— Победа была бы там, где стоял ты, сиятельный! — воскликнул толстяк Ивата.

— Даичи, неужели ты еще не запомнил, что лесть мне не требуется? Во главе Трех Армий я проиграл бы даже тебе.

Легкая перепалка слегка оживила штаб. Да и в целом, Наполеон видел, что его слова потихоньку проникают в головы людей. Поднимают их дух.

— Мы с большой пользой провели эти годы. На Цусиме, а после на Тиндэе создали непобедимое войско. Конечно, кого-то потеряли… Но и приобрели немало новых верных и надежных людей. И с этим ресурсом мы теперь отправимся прочь от неблагодарного Ниппона! Я больше не допущу своей ошибки и начну строить совершенно новый мир, в котором не будет жадных и ненадежных князей! Всё будет так, как я считаю правильным!

Командиры Армии Старого Владыки согласно закивали. И только Гванук немного хмурился. И первым подал голос:

— Так куда же мы направляемся?

Конец второй книги

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог