Дело о смятом валете [Энтони Бучер] (doc) читать онлайн

Энтони Баучер
Дело о смятом валете

Посвящается Филлис Уайт, наконец

Лица, события и учреждения (за исключением армии США и департамента полиции Лос-Анджелеса), упоминаемые в этом романе, полностью вымышлены и не имеют связи с реальными людьми или событиями.

Действующие лица

Хамфри Гарнетт – учёный-химик на покое
Кей Гарнетт – его дочь
Артур Уиллоу – его шурин
Уилл Хардинг – его ассистент по лаборатории
Камилла Саллис – его протеже
Полковник Теодор Рэнд (армия США, в отставке) – его друг
Ричард Винтон – киноактёр, помолвленный с Кей Гарнетт
Макс Фаррингтон – адвокат
Морис Уорринер – хранитель музея
Детектив лейтенант Э. Джексон – из полиции Лос-Анджелеса
Фергюс О’Брин – частный сыщик

ПРОЛОГ

I
Le Pendu

Это был поистине вопрос жизни и смерти, а о собственной смерти думать было неприятно. Очевидно, теперь следовало отправить телеграмму. Возможно, всё начнётся только через несколько дней, но телеграмму нужно отправить сейчас.
Он оторвался от разложенного не до конца пасьянса (всё равно бубновый валет был безнадежно заперт – и этот факт, учитывая намечавшееся, его иронически радовал) и медленно прошёлся по комнате, обдумывая точные фразы.
Сейчас в кабинете он был один. За окном виднелись холмы Вердаго1, спокойные и красивые под зимним солнцем. Но здесь он был один – среди странно расставленной библиотеки, таинственных химических заметок, столика для четверных шахмат2 и великолепной коллекции игральных карт. «Подходящее место действия», – подумал он в характерном для себя духе.
Он задержался перед картиной на стене – изысканной репродукцией одной из серебряно-золотых карт таро, расписанных для Карла VI3. Они всегда зачаровывали его, эти карты таро – древние символы тёмной мистики, ныне слегка замаравшиеся в азартных играх, но всё ещё сильные своим старым, суровым смыслом. Они соответствовали его плану – смелой, фантастичной игре отчаянной значимости.
Теперь пора. Он быстро подошёл к телефону, пока из головы не ускользнула безупречная формула, набрал оператора и заказал «Вестерн Юнион».
– Хочу отправить телеграмму, – сказал он, – полковнику Теодору Рэнду. – Он продиктовал имя и добавил адрес в нью-йоркском пригороде.
– И какой текст? – спросил ровный голос.
– ПРИЕЗЖАЙТЕ В ЛОС-АНДЖЕЛЕС НЕМЕДЛЕННО ТЧК. – Он говорил медленно и чётко. – САМОЛЁТОМ ЕСЛИ НЕОБХОДИМО ТЧК.
– Вам не нужно диктовать слово ТЧК, – механически прервал его голос. – Теперь пунктуация бесплатна.
– Всё равно отправьте так, – улыбнулся он. – Мне нравится такой эффект.
– Хорошо, если хотите. Будет считаться за отдельное слово. Это весь текст?
– Нет. – Он продолжил ещё резче: – Добавьте это: ВЫ МОЖЕТЕ СТАТЬ НЕОЦЕНИМЫМ СВИДЕТЕЛЕМ НА ДОЗНАНИИ ПО МОЕМУ ТЕЛУ ТЧК. – Голос выразил совершенно непрофессиональное удивление. – СЛЕДИТЕ ЗА ГЕКТОРОМ – Г, Е, К, Т, О, Р – ВНИМАТЕЛЬНО. – Он добавил подпись и повесил трубку, не удосужившись выслушать ответ.
Вернувшись к картине на стене, он ненадолго позволил себе удовлетворённо улыбнуться. Странное предзнаменование благословляло его телеграмму – карта таро, известная как «Le Pendu»... «Повешенный».

II
Артур Уиллоу раскладывает пасьянс

Артур Уиллоу был наименее умным человеком в доме Гарнетта. Все признавали это, включая самого Уиллоу. Некоторым такое положение дел нравилось – например, Кей, любившей его как брата её матери и даже не вспоминавшей, что именно отсутствие у него ума убило её мать. Другие относились к этому не так хорошо – например, верховный повелитель дома, Хамфри Гарнетт собственной персоной, которому прощение и забвение были всегда столь же чужды, сколь ошибка в шахматной партии.
Любили его или ненавидели, но Уиллоу всегда болезненно ощущал свою глупость. Он был неуместен в этой комнате с её образцами изобретательности – шкафом, полным редких игральных карт, письменным столом, забитым химическими формулами, столиком, специально построенным для загадочной тайны – четверных шахмат. Поэтому он ненавязчиво уселся в угол и раскладывал пасьянс.
В семействе Гарнеттов обожали пасьянсы. В любой комнате можно было наткнуться на низкий столик и пару-тройку затёртых колод, доступных всем желавшим придумать задачу под аккомпанемент шелестящего картона. Но Артур Уиллоу не проявлял ума даже в выборе пасьянсов. Там, где другие выбирали «Зодиак», «Салический закон» или «Ниверне» (сложные, многоступенчатые, требующие двух или более колод и спланированной последовательности действий, столь же сложной, как шахматная задача), Уиллоу довольствовался одной колодой и «Косынкой» или «Кэнфилдом», терпя неудачу даже в них столь неизменно, что это жестоко огорчило бы любого, всерьёз претендовавшего на изобретательный ум.
Вероятно, именно эти два взаимосвязанных фактора – преданность пасьянсу и отсутствие сообразительности – заставили Артура Уиллоу остро осознать надвигающееся убийство.
Сам бы он не стал выражаться столь резко. Просто в доме было напряжение, настолько мощное напряжение, что оно неизбежно могло быть снято только резким и мгновенным насилием.
Впервые он заметил это днём. Устав от «Кэнфилда», Артур Уиллоу решил попробовать «Косынку». Он только что разложил стопки карт, как к телефону прошёл его зять. В угол Хамфри Гарнетт не заглядывал. Уиллоу подумал, что людям удаётся смотреть мимо него; он мог бы совершить изящное убийство в переполненной комнате, а затем двадцать человек поклялись бы, что не видели его там. На мгновение он удивился, что подумал о такой странной вещи, как убийство, затем пожал плечами, и его усталые старые руки раскинули четыре карты поперёк.
Даже в том, как Хамфри Гарнетт подошёл к телефону, чувствовалось что-то напористое и решительное. Его собранные мускулы не допускали лишних движений. Диск щёлкал резко и регулярно, подобно винтовочным выстрелам.
– Офис доктора Уайта, – услышал Уиллоу.
Последовала пауза, Уиллоу судорожно передвинул пару карт. Затем его мысли прервал энергичный голос зятя.
– Уайт? Говорит Гарнетт. Предоставляю еженедельный отчёт. Я пока что жив, и, слава Богу, мне это нравится. – Он раскатисто и грубо засмеялся. – Увидимся на твоих похоронах, мой милый запугивающий шарлатан.
Резко повесив трубку, он набрал другой номер.
– О'Брин? – Последовала пауза. – Это вы, О'Брин? Составили для меня отчёт? – Похоже, на другом конце провода прозвучал вопрос. – Чёрт возьми, парень, что ты за детектив, что не можешь узнать голос по телефону? Это Гарнетт. Продолжайте.
Некоторое время он молчал. Точнее, не произносил никаких слов; до Уиллоу время от времени доносилось сдержанно-радостное ворчание, а однажды – взрыв торжествующего смеха.
– Отлично, – проговорил, наконец, Гарнетт. – Хороший парень. Рад, что связался с вами. Заходите как-нибудь повидать нас – в качестве друга Кей, конечно. Ни слова об этом. Тем временем пошлите мне копию этого и ваш счёт. И не стоит быть слишком скромным в запросах. Поистине, за это переплатить невозможно.
Он повесил трубку и вскинул свои жилистые руки широким жестом злобного ликования. Потом он увидел Уиллоу. Тихий старик слегка съёжился. Он чувствовал, что приближается теперь.
Гарнетт медленно подошёл к столу, удовлетворённо потирая волосатое запястье другой, ещё более волосатой рукой.
– Не бойтесь, Артур, – произнёс он со странно резкой вежливостью. – Я не собираюсь вас мучить. Я не собираюсь смеяться над вашей ничтожной бестолковостью. Не собираюсь вышучивать за то, что вы положили восьмёрку на десятку. Даже не буду упоминать автомобили или гидранты.
Броня Уиллоу была тонкой. От последних слов он вздрогнул (кровь и вода... тогда они смешались, и кровь стала жидкой, как вода... кровь Алисии, текущая тонкой струйкой...). Он безнадежно пытался прийти в себя, передвинув раздражающую восьмёрку.
– Конечно, – с натянутой шутливостью размышлял вслух Гарнетт, – нам придётся подождать, пока не приедет Рэнд. Раньше мы от этого ублюдка не избавимся; мы с полковником должны сыграть в четверные шахматы, и вы будете немного полезны, мой дорогой Артур, с вашей... Но простите меня. Я не хотел тратить свои оскорбления на вас. Сейчас меня ждёт игра покрупнее.
Эти слова он проговорил легко, но Уиллоу ощутил в их небрежном звучании скрытую угрозу.
– Что вы думаете о Ричарде Винтоне? – резко спросил Гарнетт, иронически выделяя каждый слог этого имени.
Уиллоу мысленно представил молодого англичанина, но тот был не один. Рядом стояла яркая, рыжеволосая девушка, и они глядели друг на друга.
– Кей любит его, – просто ответил он.
– Любит, Артур? В самом деле? Как я недооценивал вас, Артур! Вы действительно интереснейший собеседник.
Старик в замешательстве смотрел вслед Гарнетту. Замечание было разумное и очевидное; скрытого в нём юмора он уловить не мог. Почему отцу чувства дочери представляются столь невероятно комичными?
Гарнетт ушёл, но в комнате всё ещё резонировал его смех. И, прислушиваясь к нему, Уиллоу начал понимать. Этот смех был далёк от комического.
Столь странный, столь бессмысленный и столь (по крайней мере, для Уиллоу) нервный эпизод заставил старика внимательнее наблюдать за Ричардом Винтоном. До сих пор он не слишком замечал молодого британского актёра. В прошлом он внимательно наблюдал за людьми и их причудами, обсуждая их затем с Алисией, для которой всё человеческое таило в себе очарование; но теперь...
Он знал, что Винтон помолвлен с Кей Гарнетт, что он часто останавливается в этом доме (для него даже отведена особая комната) и что Хамфри Гарнетт, по крайней мере, до сих пор, всегда наслаждался его обществом как человека равного умом. Он смутно припомнил, что отец юноши, носивший какой-то британский титул, был, вроде бы, приятелем Гарнетта в Вашингтоне в годы войны. Впрочем, Винтон не был для него ничем иным, кроме как милым молодым человеком, строившим себе репутацию экранного подростка.
Теперь молодой британец стал казаться ему важнее. Стоило отвлечься от карт, чтобы послушать, что может сказать он – или ему.
Этим случайным мыслям Артур Уиллоу предавался на солнечной веранде. Кабинет для него ещё звенел гортанным смехом Гарнетта; на открытом воздухе было легче. И, возможно, из-за этих мыслей он, оставшись незамеченным, прислушался к Кей и Винтону, проходивших мимо по пути от гаража к дому.
– Я думала, Ричард, о том, что ты сказал мне прошлой ночью, – произнесла Кей своим чистым юным голосом.
– Да? – Болезненная неуверенность прозвучала в этом одном оборванном слоге.
– Я... Знаешь, дорогой, глупо было бы говорить, что мне это неважно. Конечно, важно. Всё, что касается тебя, важно, ужасно важно. – Голос её стих, вслед за ним и шаги.
– Понимаю, – пробормотал Винтон так тихо, что Уиллоу едва его расслышал.
– Но было бы так же глупо утверждать, что это имеет для нас какое-то значение. Я люблю тебя, и если ты хочешь говорить мне такое... ну, это просто доказывает, как сильно ты меня любишь. Так что спасибо, дорогой... и... это всё.
Они молча ушли, а Уиллоу вернулся к пасьянсу и своим мыслям. Винтон казался ему всё более важной фигурой; теперь в нём была даже Тайна. Уиллоу мысленно написал это слово с большой буквы. Она придавала всему мелодраматизм и добавляла перчика в эту новую игру, развлекавшую его.
Следующий ход в игре сделал Уилл Хардинг – бледный, светловолосый, серьёзный юноша, помогавший Гарнетту в лаборатории. Он вышел на крыльцо вскоре после того, как затихли голоса, и мог бы даже увидеть уходящую пару. Конечно, если бы сосредоточился на них.
Отрывисто, словно принуждая себя к этому, он проговорил:
– Мистер Уиллоу...
Чёрная семёрка на красную восьмёрку.
– Да?
Надо задействовать запасную стопку.
– Что вы знаете о Ричарде Винтоне?
Уиллоу подумал, что именно это называется «выдать себя», но с беззаботным видом проговорил:
– Полагаю, не больше вашего.
И он изложил то немногое, что знал.
– Вы думаете, что с ним... вы знаете, о чём я... всё в порядке?
– Да.
В слабом голосе молодого человека прозвучала тревога.
– Мы действительно мало знаем о нём, не так ли? И вы столько слышали об актёрах и обо всём, что происходит в колонии...
– Если Кей доверяет ему, полагаю, что можем и мы. Но почему это вас так тревожит, Уилл?
– Ну, я просто имею в виду... В конце концов, он здесь так часто, и он собирается... Я просто не мог не задаться вопросом.
Эти слова были настолько подозрительно неопределёнными, что Уиллоу оторвался от пасьянса. На мгновение он заметил, что молодой техник, чьей спокойной эффективности он всегда так завидовал, смотрит на тропинку, по которой ушли влюблённые, и в его серых глазах застыло что-то очень похожее на ярость. Но лишь на мгновение. Затем тот повернулся и посмотрел на Уиллоу так мирно и обыденно, что старик едва ли мог доверять столь недолгому воспоминанию.
Но воспоминание осталось, и когда через несколько минут на крыльце показался последний член семейства Гарнеттов, он не смог удержаться от новых изысканий. Эта измученная заботами, но всё ещё мрачно красивая девушка звалась Камилла Саллис, и с ней в уме Уиллоу не было связано ни фактов, ни чувств, ничего, кроме тупого негодования по поводу её присутствия здесь. Кто она такая, откуда приехала, почему жила с ними и называла Гарнетта «дядей Хамфри» (хотя Уиллоу знал, что у этого человека, кроме дочери Кей, родственников в живых не осталось) – всё это было неясно.
Она улыбнулась ему – характерной для неё улыбкой, сочетавшей трагедию и весёлость.
– Хотите подушку от качелей, мистер Уиллоу? Этот стул выглядит ужасно твёрдым.
– Нет, спасибо, – неловко пробормотал он. Одна из самых ярких черт этой девушки. Она хочет быть с ним намного приятнее, чем он может ей позволить.
– Вы не против, если я разделю с вами лучи солнца?
– Нет. – Он подождал минуту-другую, пока она, по-кошачьи растягивая гибкое тело, располагалась в шезлонге. И, когда она как будто задремала, задал вопрос: – А насколько хорошо, мисс Саллис, вы знаете Ричарда Винтона?
Она резко села, покраснела и почти что испугалась, слишком растерянная, чтобы хоть что-то сказать. Он сожалел об этом, поскольку, заговорив, она полностью вернула самообладание.
– Довольно неплохо, – спокойно произнесла она. – В конце концов, мистер Уиллоу, он же принадлежит Кей.
Раздражённый Уиллоу вернулся к картам. Но не успел он приняться за новую стопку, как Камилла Саллис добавила с тихим, непонятным для него весельем:
– А что вы думаете обо мне как блондинке?
Бреясь перед обедом заветной опасной бритвой, подаренной ему Алисией на день рождения за неделю до аварии, он обдумывал все эти мелочи. В этом доме он давно испытывал ужас; тут ничего нового нет. Но ему всегда казалось, что угроза направлена против него. Он смертельно (даже – играя с этим словом – бессмертно) боялся Хамфри Гарнетта. Он знал, насколько Гарнетт ненавидит его за несчастный случай с Алисой (а был ли это несчастный случай? Если бы он не пытался хвастливо водить машину, зная, что ему нужны новые очки...), и боялся надвигающейся мести. Теперь облегчением было знать, что вражда Гарнетта, по крайней мере, пока, направлена на иной объект.
Он испытывал маленькое, дрожащее удовольствие. На какое-то время он освободится от деспотического давления Гарнетта. Он может думать свои мысли и строить свои планы, нравятся они Хамфри Гарнетту или нет. И вполне логично, что они ему не понравятся.
Да, эта внезапная угроза имела свои преимущества. Дым удушает и доставляет неприятные ощущения, но и создаёт завесу. Кроме того, это доставляло ему непривычное удовольствие, развлекало его. За время небольшой передышки он обнаружил, что куда интереснее разбирать и систематизировать факты и эмоции, чем переживать из-за того, что туз заперт королём (как почти всегда получалось).
«В общем, – думал он, – мне надо собрать небольшую коллекцию для следователя... если до этого дойдёт». Эта мысль была настолько абсурдной и в то же время (поскольку даже в его тихой жизни были болезненные, когда на них нажимаешь, точки) так пугающе правдоподобной, что его старая рука задрожала как раз достаточно, чтобы произвести лёгкий порез.

III
Хамфри Гарнетт толкует притчу

За обедом разговор в основном шёл об игре в карты. В этом не было ничего необычного; интересы Хамфри Гарнетта неизбежно влияли на дом, в котором он господствовал. Но даже Артур Уиллоу, несмотря на необычайно обострившееся восприятие окружающего, не осознавал, сколь глубоко знание игральных карт будет влиять на всю их жизнь в последующие дни.
Воспринимали все они карты по-разному. Кей, как ребёнок, любила их за красоту или странность внешнего вида. Отношение Уиллоу тоже было в чём-то абстрактно эстетическим, а Камиллу Саллис заботили более глубокие оккультные смыслы, стоявшие за переставшими служить предметом общего внимания рисунками на картах. Уилл Хардинг рассматривал карты практически, в качестве инструментов для отдыха, и высоко ценил их как помощника в своей работе.
Лишь Ричард Винтон, единственный из собравшихся, разделял интерес хозяина к более научным и сложным для понимания аспектам истории карт; а это, к сожалению, и было темой сегодняшнего разговора. Предположительно, из уважения к их гостю за обедом – измождённому, сутулому старому джентльмену по фамилии Уорринер, чью личность Уиллоу определить в точности не смог, но, похоже, тот имел какое-то профессиональное отношение к игральным картам – хранил коллекцию в музее или вроде того.
По крайней мере, присутствие этой странной личности, оставившей еду почти нетронутой и питавшейся в основном нюхательным табаком, принимаемым между блюдами, помогло ненадолго рассеять напряжённую атмосферу. Возникла лишь одна неловкая ситуация, и её виновником послужил сам хранитель.
– Вы всё ещё работаете в профессии, мистер Гарнетт? – спросил он, главным образом, по-видимому, чтобы прекратить жаркие споры между хозяином и Винтоном относительно приоритета немецкого или итальянского рисунка на рубашках карт – споры, бурлившие, насколько помнилось Уиллоу, с самого появления Винтона в доме.
Гарнетт недоумённо нахмурился.
– Ну да. Можно сказать, что так, сэр.
– Можно ли поинтересоваться характером ваших теперешних исследований?
– А можно и не интересоваться.
Семья привыкла к столь резким ответам, но Уиллоу опасался, как бы их пожилой гость не почувствовал себя (и вполне справедливо) обиженным. Однако тот просто улыбнулся и, подчеркнув это слово, так что оно прозвучало слегка нелепо, спросил:
– Тайна?
– Тайна, – коротко отрезал Гарнетт.
– И слишком большая, если позволите. – В голосе Уилла Хардинга звучала необъяснимая нотка негодования. Быть может, он сожалел, что секретность скрывала его роль в этих исследованиях – каковы бы они ни были?
– И как, – продолжал старый исследователь, – вы храните свои смертельно опасные тайны от недостойно любопытных? Запираете их, подобно Скупости Фауста4, в своём огромном сундуке?
– Я вполне способен защитить себя. – Слова были обычны, но в голосе Гарнетта звучала скрытая угроза. Уиллоу с тревогой ощутил, что человек, от которого защитится Гарнетт, уже не сможет больше никого обеспокоить.
Остальная часть беседы состояла в основном из обсуждения таких вопросов, как происхождение карт и шахмат, особенно затрагивая Ричарда Броума, Исаака фон Меккенена и другие славные имена рисовальщиков карт. Это, конечно, означало, что Гарнетт, Винтон и Уорринер многословно вещали, а остальные почтительно ели и слушали. Всё это Уиллоу казалось очень остроумным, научным, впечатляющим – и скучным.
К общему облегчению обед завершился, и мужчины, по неизменной вечерней привычке, удалились в кабинет. Кей решила обсудить дела по дому с приходящей кухаркой, а Камилла Саллис, словно ужин не слишком её соблазнил, предалась вокальным занятиям. Уиллоу неохотно признавал, что её голос хорош – мрачное, грудное контральто. «Дымчатое», постарался найти он точное словцо и невольно вздрогнул, вспомнив, каким недавно представлял назначение дыма.
Старый хранитель извинился, что не может присоединиться к остальным в кабинете. Оказалось, что у него назначен визит к другому известному коллекционеру в Беверли-Хиллс, и он должен идти, хотя хозяин уговаривал его остаться и сыграть в винт – странный русский вариант бриджа, который Гарнетт всегда находил куда более тонким, чем американская версия. (Здесь Уиллоу судить не мог; карточная наука ускользала от него. Из всех игр наслаждался он одним рамми5; зачёрпывание приятной пухлой пригоршни давало ему определённое чувство силы и компенсации).
Уорринер тоже явно не принадлежал к разряду игроков.
– Мой дорогой сэр, – объяснил он, – я никогда не касаюсь игральных карт, только ради наслаждения их видом. «В тесной конуре», – продолжил он цитатой со своей табакерки, – «несметные богатства»6. Совершенство сложенной колоды, да; но красота, беспорядочно рассеянная в бессмысленной игре – нет, мой дорогой сэр, нет.
Теперь, когда четверо мужчин – Гарнетт, Винтон, Уилл Хардинг и сам Уиллоу – собрались в кабинете, ненормальное, иррациональное напряжение вновь дало о себе знать. «Это пролог», – почти невольно думал Уиллоу, – «пролог к чему-то тяжёлому и ужасному». Он раскладывал карты (вновь вернувшись к «косынке») с чрезмерным и болезненным обдумыванием. «Я должен наблюдать за этими людьми, как будто никогда их до сих пор не видел – как будто это новые лица, которых я должен определить».
Он посмотрел на своего шурина. Сильное тело Хамфри Гарнетта склонилось над огромной доской из ста шестидесяти квадратов, а его длинные руки поправляли шахматные фигуры. В дополнение к обычным белым и чёрным здесь были красные и зелёные – полный набор каждых. Короткие пальцы Гарнетта с удивительной нежностью касались изысканных резных фигурок.
Рука Ричарда Винтона отпустила его очаровательные волнистые волосы и потянулась к зелёному слону.
– Будет здорово, – размышлял он, любуясь замысловатыми очертаниями фигурки, – вновь сыграть в четверные шахматы. – В его насыщенном голосе слегка отдавался тот британский акцент, что порой так впечатляет голливудских продюсеров. Уиллоу подумал, что в случае Винтона это действительно сослужило ему хорошую службу. – У меня не было такой возможности с тех пор, как умер отец.
Гарнетт откинул свои взлохмаченные волосы назад и поднял глаза.
– Мы пару раз неплохо сыграли с сэром Эдвардом. Надеюсь, вы продолжите семейную традицию, Ричард. И найдёте в полковнике Рэнде достойного оппонента.
Ричард Винтон улыбнулся.
– Что-то вроде двойной семейной традиции, сэр, не так ли? Я имею в виду, что вскоре смогу назвать вас отцом.
Гарнетт не спеша поправил белого ферзя.
– В шахматах, – сказал он, – можно с уверенностью рассчитывать свои ходы, при условии, что нет недооценки противника. Но в других играх – например, карточных – случай играет ведущую роль. А, Уилл?
Сухой молодой человек с редкими волосами песочного цвета и в очках без оправы (Уиллоу подумал, как хорошо его характеризует это краткое описание – если бы только не было того мига на крыльце...) оторвал взгляд от увесистого немецкого труда по химии.
– Что, мистер Гарнетт?
Гарнетт массировал короткими пальцами свой твёрдый подбородок.
– Я просто выразил через маленькое скромное иносказание, Уилл, что Ричард не может быть уверен в женитьбе на Кей, пока брак не состоится. Как вы полагаете?
– Думаю, это так, – ровным безнадежным голосом проговорил Уилл Хардинг и вернулся к книге.
Но Гарнетт уже двинулся вперёд, и остановить его было невозможно. Он повернулся к зятю.
– Как вы думаете, Артур? Что служит истинным символом жизни – шахматы или карты?
Артур Уиллоу помолчал, определяясь, какую красную девятку переложить, но не столько ради этого действия, сколько чтобы успеть скрыть свой тайный интерес к этой беседе. Он знал, что какую девятку ни возьмёт, она окажется не той. Всегда так бывает. Его бесполезные белые руки отказались от игры в терпеливость и заколебались в воздухе, пока он подыскивал подходящие слова, чтобы ответить.
– Трудно сказать, Хамфри, – оказалось лучшим, что он мог сказать. – Как вы знаете, мне никогда не удавалось овладеть даже простыми шахматами, не говоря об этой сложной игре вчетвером. Нет, боюсь, я не могу судить о вашей аналогии. – Это были слова. На самом деле он боялся судить об этой аналогии – боялся цели, которая могла стоять за словесной атакой Гарнетта на Винтона.
Хамфри Гарнетт громко рассмеялся. Даже в смехе его было что-то волосатое.
– Одно я скажу вам, Артур. Вы честны. Вы ни на что не годитесь и признаёте это. Вы не можете заработать ни цента, не можете сыграть ни во что, не способны сказать фразу, которую стоило бы послушать. Конечно, вы можете разложить пасьянс, если ходы простые и задействована только одна колода; и, помнится, одно время я думал, что вы умеете водить машину.
На сей раз в смехе Гарнетта прозвучало что-то большее, чем обычная злоба. Артур Уиллоу вздрогнул и погрузился в свою пустоту. На какое-то мгновение он потерял даже способность искоса наблюдать. Он видел только тот угол улицы. Разбитое стекло, кровь, вода, льющаяся из сломанного гидранта, смывая всё вокруг – всё, кроме воспоминаний. Он видел Алисию, лежавшую так неподвижно, словно она исполняла какой-то странный спектакль вроде тех, что они устраивали в сарае по две булавки за вход. Он лежал рядом с Алисией – своей сестрой, женой Гарнетта, – думал о том сарае и гадал, мёртв ли и он.
Но он, конечно, мёртв не был. Он и не мог умереть. Он мог сделать только одно, и Гарнетт презирал бы его больше, чем когда-либо, знай он, чем было то единственное. Уиллоу медленно переложил не ту красную девятку и снова переключил внимание на остальных.
Гарнетт всё ещё говорил.
– Можно, например, сочинить очень милую притчу, – объяснял он смуглому молодому актёру, – на основе пинокля. Знаете эту игру?
Винтон изящно покачал головой.
– К сожалению, нет. Она всегда заставляет меня представлять пожилых и пузатых режиссёров.
– В этой игре есть браки, – продолжал Гарнетт. – То есть, король и королева одной масти. И кажется моральным и похвальным, что вы получаете очки за что-то столь достойное, как брак. Но куда более выгоден другой вид спаривания. Пинокль – это королева... и валет. Понимаете?
– Не уверен, – пожал плечами Винтон.
– Валет бубён, – подчеркнул Гарнетт.
Повисло молчание. Уилл Хардинг читал про странную новую теорию атомных структур, Ричард Винтон слонялся вдоль книжных полок, изучая их, а Хамфри Гарнетт наносил последние штрихи на огромный шахматный столик. Артур Уиллоу тихо наблюдал за всем этим – и, кстати, ещё раз проиграл в «косынку».
Затем в кабинет вошли две девушки. С их приходом, как показалось Уиллоу, странно составленное окружение Хамфри Гарнетта вновь приобрело полноту. Кей Гарнетт, такая милая дочь такого жестокого отца, была в высшей степени юной – юной, рыжеволосой и живой. Она двигалась по душной комнате с грацией, больше подходившей теннисному корту или высокогорной тропе.
– Пора вам всем уходить, – весело произнесла она. – Хочу видеть, что отец соблюдает расписание. – Она подошла к Ричарду Винтону и прямо взяла молодого актёра за руку.
Другая девушка стояла в дверном проёме, держа стакан. Камилла Саллис была на несколько лет старше и на несколько дюймов выше, чем Кей. На контрасте с яркой спутницей она казалась измученной и почти угрюмой.
– Я принесла вам стаканчик на ночь, дядя Хамфри, – тихо сказала она. – Думаю, всё как надо. Скотч и вода безо льда.
– В душе вы истинный британец, сэр, – заметил Винтон.
Гарнетт благодарно улыбнулся девушке и взял стакал.
– Хорошо, джентльмены. Слово моей дочери здесь закон – особенно когда оно подкреплено доктором Уайтом. Можете удалиться. Я мирно выпью последний стаканчик и пойду на боковую. Мы готовы к завтрашнему эксперименту, Уилл? Если его не отложит приезд полковника Рэнда, конечно.
Молодой лаборант убирал в футляр свои очки без оправы.
– Всё готово, мистер Гарнетт. Спокойной ночи, сэр. – Он кивнул всем присутствующим.
– Спокойной ночи, Уилл, – пробормотала Кей Гарнетт. Но он вышел, ничего не ответив ей.
Гарнетт ещё раз оглядел шахматный столик.
– Слава Богу, Рэнд приезжает! – воскликнул он, протянув вперёд длинные руки. – Уже шесть месяцев в этом доме есть, кроме меня, ещё двое умеющих играть в четверные шахматы, и, наконец, появляется четвёртый. Себе я возьму зелёные, – мечтательно продолжал он. – Они выглядят причудливее всего. Вы возьмёте красные, Ричард – цвет юности, силы и энергии. Белые подойдут Уиллоу – бедному, бледному, трудолюбивому кролику. И чёрные остаются полковнику Рэнду. Так и должно быть. Ему всегда нравился чёрный цвет.
– А мне нет. – Кей слегка вздрогнула. – Такой зловещий цвет – смерть, траур и всё такое.
– Приметы не тревожат меня, – рассмеялся Гарнетт. – Я узнал, что их можно изменить, если вы достаточно сильны для этого. А я силён. Теперь, наконец, меня ждут четверные шахматы, и лишь смерть может удержать от этого.
– Прошу вас, дядя Хамфри, не шутите так. – Низкий голос Камиллы Саллис пульсировал.
– А что, моя дорогая, заставляет тебя думать, что я шучу? – спокойно спросил Гарнетт.
Саллис вышла из комнаты, и Артур Уиллоу, ненавязчиво пожелав всем доброй ночи, выскользнул вслед за ней. Если он дождётся Кей и Винтона, они могут ощутить, что должны поговорить с ним, а он знал, что они хотят побыть одни. Но в холле он обнаружил, что Винтон последовал за ним.
Он удивлённо оглянулся. Молодой актёр держал листок бумаги, на котором было что-то напечатано. Он изо всех сил старался не улыбаться.
– Нашёл это под вашим балконом, сэр, – с уважением произнёс Винтон. – Должно быть, вылетел. Я подумал, возможно, вы не хотите, чтобы ещё кто-нибудь это видел.
Уиллоу с недоверчивым ужасом смотрел на листок.
– Вы прочитали, Ричард?
– Не мог не заметить имя. Оно не столь уж неизвестное. – Под осторожной британской сдержанностью таилось неловкое замешательство. – Но я обещаю уважать вашу тайну.
На мгновение Артур Уиллоу постиг скрытую ярость, на мгновение мелькнувшую в глазах Уилла Хардинга. Он подумал, не выглядел ли и он сейчас столь же резко изменившимся. Это никуда не годится. Он смущённо подумал, что там, где есть огонь, должен быть и дым – дым, скрывающий блеск огня. Он засмеялся (и этот шум пронзительно зазвенел в его ушах), пробормотал неуклюжие слова благодарности и тихонько поднялся по лестнице.
В своей комнате он почувствовал себя лучше. Теперь забавно было думать, что даже у него может найтись мотив, пусть и такой фантастически изощрённый. Но людей убивали за знание того, что знать было нельзя.
«Да, сеть вокруг Ричарда Винтона жестоко затягивается», – думал он. Сформулировав это, он улыбнулся, но вскоре улыбка исчезла. Он начинал слабо улавливать другую сеть странного принуждения, ту, что наброшена на Артура Уиллоу.

IV
Полковник Рэнд перечитывает телеграмму

Аккуратная маленькая стюардесса коллекционировала занятных пассажиров. Поэтому ей и понравился полковник Теодор Рэнд (находился на службе Соединённых Штатов, ныне в отставку). Он был высок и хорошо сложен, плечи его выглядели пухлыми, но могли и не быть такими. Волосы были почти седыми, а усы навощены. Даже глядя в окно на пустынные равнины Среднего Запада, он умудрялся выглядеть внушительным, властным и даже немного помпезным. Короче говоря, он выглядел так похоже на рисунок Питера Арно7, что она забавлялась, размышляя, хмыкал ли он так же грозно, как персонажи этих рисунков.
Полковник внушительно нахмурился и полез в нагрудный карман. Его длинные пальцы вытащили сложенный лист жёлтой бумаги. Он внимательно прочитал:
«ПРИЕЗЖАЙТЕ В ЛОС-АНДЖЕЛЕС НЕМЕДЛЕННО ТЧК САМОЛЁТОМ ЕСЛИ НЕОБХОДИМО ТЧК ВЫ МОЖЕТЕ СТАТЬ НЕОЦЕНИМЫМ СВИДЕТЕЛЕМ НА ДОЗНАНИИ ПО МОЕМУ ТЕЛУ ТЧК СЛЕДИТЕ ЗА ГЕКТОРОМ ВНИМАТЕЛЬНО».
Полковник Рэнд понятия не имел, сколько уже раз он перечитывал это послание с тех пор, как получил его. Он жил на покое, на приличную пенсию; у него не было причин не потакать странной прихоти друга. Но весь военный опыт не подготовил его к срочному приглашению на дознание, подписанному будущей жертвой.
И кто, во имя всего святого, Гектор? Это имя ни в каком отношении ничего не значило для Рэнда. Полковник яростно посмотрел на телеграмму, затем медленно и крайне решительно хмыкнул, к большой радости маленькой стюардессы.
Он вновь посмотрел на подпись. Вот что было невероятным. С этим человеком невозможно было связать смерть, тем более, столь спокойное её приятие. Но там, написанное буквами столь же чёткими и ясными, как сам этот человек, стояло его имя:
ХАМФРИ ГАРНЕТТ

Дело

I
Полковник Рэнд берёт такси

В аэропорту Бёрбанк8 полковник Рэнд взял такси. Этот день был одним из тех ярких, невероятных образцов июня посреди января, что оправдывают авторов текстов для песен и круглогодично работающие клубы даже в глазах самых трезвомыслящих. Старый солдат откинулся на кожаное сиденье с напряжённым удовлетворением, не слишком, несмотря на озадачивающе зловещую телеграмму, представляя, что ждёт его в конце пути.
Затем, без всякого предупреждения, какой-то голос заорал: «Вы-ы-ы-ыверни меня наизнанку».
– Прошу прощения, сэр! – воскликнул полковник.
– Что стряслось, дружище? – поинтересовался водитель, чьи слова почти заглушал голос, описывавший свои дальнейшие перемещения как «вверх ногами и кругом».
– Кто-то, – веско заметил полковник Рэнд, – похоже, сравнивает меня с чёртовым вихрем.
– Ах, это. – Водитель выглядел разочарованным. – Это радио.
Полковник ощетинился.
– Друг мой, несмотря на свой возраст, я достаточно осведомлён о чудесах современной науки, чтобы осознавать этот факт. Но что мне с ним делать?
– Там есть ручка, – равнодушно произнёс водитель, переключив своё внимание на дорожные проблемы.
Редко когда полковник Рэнд хмыкал с более злобной искренностью. Внимательно осмотрев салон, он отыскал ручку оскорбительного чуда науки. Теперь аденоидный голос сравнивал себя с выброшенной перчаткой, что показалось полковнику недопустимым оскорблением столь достойного предмета одежды. Он схватил ручку и повернул её.
Она сломалась.
Так начался кошмар. В каком-то смысле, это было хорошо. Без этого безумного начала суровая весть, ждавшая вскоре полковника Рэнда, ранила бы его гораздо сильнее. Как бы то ни было, всё происходящее обратилось в некую безумную фантазию. Песня, гудевшая теперь на максимальной (и весьма значительной) громкости, по-видимому, вдохновила водителя. Он вложился в работу со свежими силами. Дорожное движение, даже южно-калифорнийское, перестало для него что-либо значить. Похоже, им овладело представление, что все углы так же закруглены, как повороты на автостраде. Полковник Рэнд, швыряемый из одного конца сиденья в другой, был уже близок к бегству из своего столь воинственного экипажа, поскольку это положение постоянно напоминало ему о том, что он перевернул неведомого певца вверх ногами и наизнанку. И полковник Рэнд искренне желал тому подобного финала.
Даже узкие извилистые улочки, ведущие к светлым холмам Лос-Фелис9, не слишком влияли на скорость такси. Резкое торможение у дома Гарнеттов водитель воплотил непревзойдённым рывком, повалившим многострадального полковника на пол и, в то же время, заставившим юную жертву аденоидов объявить, что с его цыпочкой всё жарче некуда.
Дверь такси открылась, и полковник Рэнд поднял приведённую в боевую готовностью голову с седыми усами, блестящими на сюрреалистически пурпурном лице, дабы сообщить водителю всё, что о нём думает, – план, задержавший бы его попадание в дом как минимум на пятнадцать минут. Но вместо водителя он обнаружил перед собой того, кто был, вероятно, самым крупным полицейским во всём Лос-Анджелесе.
– И что вы тут собрались делать? – потребовал тот. Пока полковник тяжело отдувался, полицейский повторил вопрос, пытаясь криком заглушить певца, и прибавил несколько ярких слов, редко встречавшихся даже во впечатляющем словарном запасе Рэнда.
Трудно сохранять достоинство, валяясь на полу такси. В таких обстоятельствах пострадает даже врождённое величие отставного офицера.
– Я приехал повидать мистера Хамфри Гарнетта, – с предельно военными нотками в голове заявил полковник и выпрямился в полный рост.
Однако рост полковника Гарнетта относился к тем факторам, что никогда не приходили в голову проектировщикам лос-анджелесских такси. Полковник рухнул на сиденье так резко, что задняя часть его туловища пострадала не меньше, чем его достоинство.
– В этот час – и уже пьян, – заметил полицейский.
Лицо Рэнда побагровело ещё сильнее, и он начал брызгать слюной.
– И в вашем возрасте, сэр, – укоризненно добавил полицейский.
– И моя цыпочка тоже горяча, – заключил певец.
К собственному удовлетворению Рэнд так и не смог вспомнить, как выбрался из этого такси. Он осознавал смутные детали этого процесса, в том числе удар лбом о дверь, потерю шляпы и объятия полицейского, воспринявшего всё это, по-видимому, гораздо спокойнее ввиду наличия теории о пьянстве. Следующий ясный миг настал, когда Рэнд поднялся по ступенькам дома.
Теперь эстрадный певец хоть и не затих, но удалился куда-то назад. Рэнд подумал, что кошмар проходит, хотя его и раздражало, что этот полицейский сопровождает его в дом, всё ещё что-то подозревая. Дом, на первый взгляд, показался ему маленьким для человека с состоянием Гарнетта, но он вспомнил ненависть своего друга к притворству и, как тот выражался, «показухе». Несмотря на ту тревожную телеграмму, здорово будет снова увидеть старого друга. Может быть, поиграть в четверные шахматы и повидать маленькую Кей. Хотя она, должно быть, уже юная леди вполне подобающих размеров. Он улыбнулся с тихим, вернувшимся к нему удовлетворением.
– Эй, дружище!
Он повернулся к таксисту. Кошмар ещё не закончился.
– С вас два с половиной бакса.
Он отсчитал точную сумму, демонстративно не оставив возможности для чаевых, и взял сумку, которую презрительно протянул таксист.
Полицейский с жалостью посмотрел на него.
– Вы даже пытались лишить бедного работягу заслуженных денег!
Полковник Рэнд решил, что пора занять твёрдую позицию в этом вопросе.
– Офицер, – проговорил он, – не знаю, какие странные соображения вы, по-видимому, составили на мой счёт, но заверяю вас, что они неверны. Ни одно из них. Я, сэр, порядочный гражданин, налогоплательщик и отставной военнослужащий этой страны.
– Отлично, генерал, – ухмыльнулся полицейский, но эта ухмылка не обнадёживала.
– Более того, я гость мистера Хамфри Гарнетта.
Полицейский приосанился. Рэнд был крупным мужчиной, но почувствовал себя маленьким рядом с этой тушей в форме.
– А хотите знать, что я думаю о вас, вашем такси, вашем радио и ваших усах? – В этом служебном всплеске ярости было что-то знакомое. В тот момент Рэнд не смог это понять, но позже отождествил с выходками на экране некоего Эдгара Кеннеди10. – Я думаю, что вы долбанулись, и полагаю, что вы пьяны, и если не опровергнете это, то я буду держать вас подальше от этой двери до конца этого прекрасного летнего дня.
Полковник был чужд возмущению. Он избрал достойное молчание. Тихонько полез в нагрудный карман, извлёк телеграмму, развернул её и передал полицейскому.
Простое прочтение этих двадцати пяти слов как будто сильно уменьшило того в росте. Он посмотрел на полковника со смесью уважения, трепета и недоверия.
– Следуйте за мной, – резко произнёс он и направился в дом.
Полковнику Рэнду показалось чрезвычайно странным, что полицейский не позвонил, а просто вошёл. Ещё страннее было то, что в коридоре у двери стоял второй полицейский.
– Ждите здесь, – сказал полицейский номер один и исчез.
Полковник Рэнд открыл портсигар и взял сигару. Ему пришла в голову нелепая мысль, что в романах люди при подобной неразберихе всегда «выбирают» сигару. Он задался вопросом, как они это делают и почему же они покупали те сигары, которые не выберут.
Как только он зажёг спичку, заговорил второй полицейский.
– Убери, папаша, – произнёс он и погрузился в молчание.
Рэнд с сожалением задул огонёк.
– Облечён недолгим мелким авторитетом, – буркнул он, раздражённый этой бессмысленной назойливостью. Но стоял, усиленно жуя незажжённую сигару, так же молча, как и его спутник в униформе. Через несколько мгновений вновь появился полицейский номер один.
– Лейтенант говорит, чтобы вы сразу входили, – объявил он. – Вот сюда.
Происходящее оставалось кошмаром, но его характер изменился. Первая часть была безумна и комична, даже нанося немалый ущерб достоинству. Но во второй фазе царила холодная серьёзность.
Рэнд последовал за первым полицейским в комнату, которую узнал с первого взгляда, хотя никогда раньше не видел её. Она должна была быть кабинетом Хамфри Гарнетта. Она в точности походила на кабинет любого дома, где когда-либо жил Гарнетт. В ней был странный набор книг, поначалу казавшийся таким случайным, а затем поражавший полным, хотя и таинственным, отражением характера их владельца. Конечно же, были заваленный письменный стол и огромный шкаф, где хранилась бесценная коллекция игральных карт. И ещё – изысканно инкрустированный столик, выполненный специально для четверных шахмат.
Рэнда охватила пугающая уверенность, что желанная партия в четверные шахматы уже никогда не состоится.

II
Лейтенант Джексон сообщает об убийстве

Полковник Рэнд оглядел комнату мгновенно. Теперь он смотрел на двоих находившихся там мужчин. В одном, несмотря на гражданское платье, он сразу узнал лейтенанта, о котором говорил полицейский номер один. И, очевидно, лейтенанта полиции. Он был молод и крепок, но были в нём профессиональная прямота и резкость, безошибочно его определявшие.
Другой мужчина был так же молод и столь же очевиден. Рэнду он не понравился с первого взгляда. Тот типаж, который он презирал. Слишком красивый, слишком хорошо одетый, слишком непринуждённый. Пожалуй, желание играть честно заставляло полковника признать, что это был парень хоть куда, но было в нём что-то артистическое, то есть мужчине не подобающее.
Молодой лейтенант при появлении Рэнда поднял глаза и кивнул, а затем вновь повернулся к объекту недовольства полковника.
– Я хотел бы поговорить с вами ещё раз, мистер Винтон. Не подождёте снаружи с остальными? – Он говорил достаточно вежливо, но Рэнд чувствовал, что эта внешняя вежливость не скрывает стоящей за ней суровой эффективности.
– Всегда к вашим услугам, лейтенант, – любезно согласился Винтон. – Всё, что я могу сделать для мисс Гарнетт – думаю, вы понимаете. Звучит как вежливая формула, но значит немало. Увидимся позже. – Он улыбнулся и повернулся к выходу.
Теперь Рэнд разглядел этого человека получше. Внезапно он понял, что это не просто антипатия к типажу. Тогда он неиспользовал имя Винтон; но это был тот самый человек, гнилой с самого начала. Свою непроизвольную реакцию полковник попытался подавить слишком поздно. И боялся, что это ему не удалось.
Номер Один проследовал за Винтоном из комнаты. Как только они ушли, лейтенант спросил:
– Вы знаете этого человека?
Хранить тайну было незачем. Рэнд уже с ужасным замиранием сердца подозревал причину присутствия лейтенанта, и теперь любой факт мог быть значим.
– Да, я знаю его. Чёрт бы его побрал, – признал он.
– Займёмся этим через минуту. – Лейтенант отодвинул несколько бумаг и взял заточенный карандаш. – Присядете, сэр? Меня зовут Джексон – лейтенант сыскного отдела. А вы?
– Рэнд. Теодор. Полковник. Армии Соединённых Штатов. В отставке. – Полковник говорил резко и чётко, а полицейский записывал.
– Вы приехали по приглашению Хамфри Гарнетта?
– Да.
– Эта телеграмма... – Он потрогал жёлтый листок, который передал ему Номер Один. – Вы получили её... когда?
– Три дня назад.
– Сегодня понедельник. Воскресенье... Суббота... То есть в прошлую пятницу?
– Да.
– Как вы поступили?
– Отправил телеграмму с извещением о своём прибытии и выехал, как только смог.
– Зачем?
– Разве это не очевидно? Он был моим другом. Он нуждался во мне. – Рэнд говорил с лаконичной искренностью.
– Но, несмотря на всю странность сообщения, вы не предприняли никаких шагов, чтобы его проверить?
– Зачем?
– Вы проделали путь через весь континент ради того, что вполне могло оказаться мистификацией?
– Честно говоря, лейтенант, меня это не заботило. Меня до смерти тошнило от растительности в пригороде Нью-Йорка – особенно с тех пор, как мои садоводческие усилия указали мне, что расти там ничто не способно. Так что какая разница? Это сообщение обещало нечто интересное, будь то правда или шутка. И окажись это просто посещением старого друга, я был бы не против.
– Хм. – Джексон с минуту помолчал, а затем, по-видимому, признал, по крайней мере, пока, добросовестность поспешного приезда полковника. – И кто этот Гектор?
– Честно говоря, понятия не имею.
– А кто тот человек, что только что вышел из этой комнаты?
К этому моменту полковник уже восстановил всё своё ранее поставленное под угрозу достоинство. И задействовал его при разговоре.
– Молодой человек, – произнёс он, – вы уже задали немало вопросов. Теперь я задам два. Первый: могу я закурить? – Он, не дожидаясь ответа, раскурил сигару и продолжал между спасительными затяжками: – Второй: ради всего святого, что вообще происходит?
Сочувственная серьёзность на лице молодого лейтенанта ответила на этот вопрос без слов. Рэнд отмахнулся сигарой от бесполезных фраз и почти минуту молча сидел и курил.
– Итак, Гарнетт мёртв, – наконец, проговорил он. – Не буду ничего говорить. Это очень много значит для меня, и я не могу выразить, что чувствую. Я для этого не создан, и не стоит пытаться. – Вновь молчание, а затем с неожиданной оперативностью полковник наклонился вперёд, грозно хмыкнул и спросил: – Убийство?
– Думаю, что да.
– Естественно, иначе бы вас тут не было. Он... они уже...
– Он в морге, сэр. – Лейтенант говорил с бережным уважением.
– Не повезло. Он был хорошим парнем. Что ж, лейтенант, теперь я в вашем распоряжении. Сообщите, что считаете нужным, и задавайте вопросы.
– Мне особо нечего сказать, полковник Рэнд. Случай простой, и надеюсь, что ваше появление сделает его ещё проще. Расскажу как можно короче. Понимаете, это один из тех случаев, когда сами обстоятельства упрощают расследование. Вы, наверное, знаете, что ваш друг не любил, чтобы слуги жили дома. У него была приходящая ежедневно кухарка и пара филиппинцев, раз в неделю убиравших дом. Так что прошлым вечером в доме не было никого, кроме семьи и гостей. Сегодня утром все двери были заперты изнутри, и нет причин подозревать какие-то сложные фокусы с запертой комнатой. Итак, это сужает круг до пяти человек в доме – дочь Гарнетта Кей, его шурин Артур Уиллоу, его помощник, молодой человек по имени Хардинг, и двое гостей, Винтон, которого вы уже видели, и мисс Саллис. Каков статус этой девицы Саллис в семье, я понять не смог. Винтон более-менее постоянный член семьи, у него даже есть своя комната. Он жених Кей Гарнетт.
Полковник Рэнд вздрогнул. Джексон мгновение изучал его, а затем продолжил:
– Мистер Гарнетт после ухода остальных оставался в кабинете. Все они разошлись поодиночке, и любой из них мог вернуться к нему – хотя, естественно, все они это отрицают и доказывают обратное. Перед их уходом эта девица Саллис принесла ему на ночь виски с содовой, которое он отложил, чтобы выпить позже. Выпил он только половину. Но этого было достаточно.
– Отравление?
– Да. Гидроцианид – или синильная кислота, как её обычно называют. Смерть почти мгновенная. Но он сумел оставить нам ключ – впервые за весь свой опыт я столкнулся с подобным. И ещё не уверен, что это может означать. Видимо, умирая, он намеренно смял одну игральную карту.
Рэнд с величавым рвением подался вперёд.
– Если моя догадка окажется верной, сэр, то моё прибытие действительно поможет упростить дело. Был ли это бубновый валет?
Джексон резко посмотрел на него.
– Именно так.
– И как вы это объясняете, лейтенант?
– Я вам уже сказал, что не совсем понимаю. Если я что-либо помню о гадании, то раньше это значило белокурого молодого человека, но в нашем списке такой только один, и он не слишком подходит. Потом один человек в офисе коронера рассказывал про детективный роман, который недавно читал, там был бубновый валет, и это означало каламбур на чьё-то имя по-французски. Не вижу, как оно нам поможет.
– Плюньте на вашего коронера и его детективы. Заверяю вас, лейтенант, что бубновый валет означает смуглого молодого человека, а смуглый плут в деле есть.
– Продолжайте, полковник, – заинтересовался Джексон.
Рэнд откинулся на спинку кресла и для начала насладился сигарой.
– Пять лет назад, сэр, я на кунардовском11 корабле возвращался домой из Англии. Человек я сухопутный, и океанские плавания всегда представлялись мне лишь прискорбной необходимостью. Единственное моё возражение против мировой войны, последней, где я участвовал, заключалось, несмотря на все хныканья пацифистов, в том, что нам ради неё пришлось пересечь океан. Поэтому вместо того, чтобы любоваться предполагаемыми морскими красотами, я проводил время в курительной за картами. Там была куча мужчин, в основном британцев. Я встречал кое-кого из них в лондонских клубах, и они мне понравились. Среди них был парень по имени Лоуренс Мэсси. Похоже, о нём никто ничего не знал, но кое-кто уже с ним встречался, и мы приняли его в свои ряды. – Рэнд, несмотря на нетерпение лейтенанта, вновь обратился к своей сигаре. – Думаю, – продолжил он, – что это Мэсси предложил нам пинокль. Не уверен. Никто из нас не имел в нём опыта – собственно говоря, он никогда не казался мне джентльменской игрой; но все мы устали от покера и бриджа, а пинокль оказался интересным и сложным, как только мы в нём разобрались; действительно первоклассная игра, с замечательным балансом случая и умения. Мэсси выигрывал по полной. Сначала мы думали, что просто потому, что лучше знал эту игру и мог играть до действительно удачных моментов, так что мы восхищались его ловкостью. Потом старый Вантадж – ну, знаете, сэр Герберт – из Военного министерства – заметил, что Мэсси столько выигрывает из-за двойного пинокля. В его руку как будто неизбежно попадали по две пиковых дамы и два бубновых валета. Так вот, лейтенант, буду краток. Уловка была тухлая, и, честно говоря, я так в ней и не разобрался. Знаю, что это была ловкость рук. Конечно, после этого никто из нас не стал бы с ним разговаривать. Но он уже сорвал куш, и это, похоже, его не беспокоило. Простого пренебрежения, однако, было недостаточно, чтобы удовлетворить старого Вантаджа. У этого типа было порочное чувство юмора, и он дал ему волю Началось с того, что он просто поминал бубнового валета, как только Мэсси находился в пределах слышимости. Затем Вантадж проскользнул к каюте Мэсси и прибил к двери бубнового валета. Стюарту потребовалось немало усилий, чтобы отодрать его. Затем старик подкупил бармена. Тот наклеил на стакан бубнового валета, и каждый напиток Мэсси получал именно в этом стакане. Но парень чертовски бодро это воспринял. Отдаю ему должное. Он был мошенник, но мужества ему хватало. И он отомстил старому Вантаджу на бале-маскараде. Вантадж собрал десятку подержанных колод и обзавёлся бубновыми валетами. Соорудил из них что-то вроде ожерелья и задумал нацепить его на костюм Мэсси, как только тот появится, чтобы все подумали, что это часть его наряда, и спросили его об этом. Но отважный негодяй, чёрт подери, явился на маскарад в костюме бубнового валета. И, будь я проклят, я восхищался им за это.
Когда полковник с недвусмысленной ухмылкой умолк, Джексон вставил:
– Я так понимаю, этот Лоуренс Мэсси и есть наш Ричард Винтон?
– Именно, сэр.
– Вы уверены, что это... не просто сходство?
– Лейтенант, поклянусь в любом суде на ваш выбор, что Мэсси и Винтон – один и тот же человек.
– Знал ли об этом Хамфри Гарнетт?
– Этого не могу вам сказать. Конечно, он знал историю Мэсси, я её рассказывал при нём, наверное, десяток раз. Но понятия не имею, признал ли он Винтона.
– Значит, вы не знали, что он собирается жениться на Гарнетт?
– Я ни разу не видел его с тех пор. Я знал, что малютка Кей помолвлена – найти подходящий подарок для старого холостяка трудная задача. Но имя Ричард Винтон мне, естественно, ничего не говорило.
Лейтенант Джексон поднялся с недвусмысленно официальным видом.
– Думаю, на данный момент это всё, полковник Рэнд. Излишне уточнять, что мы ещё о многом поговорим позже. – Он взглянул на свои записи и добавил: – Кстати, когда, говорите, вы прибыли в Лос-Анджелес?
– Самолётом, приземлившимся в аэропорту Бёрбанка около часа назад. – Рэнд улыбнулся при мысли, что его безобидные перемещения теперь подвергнутся официальной проверке.
– Благодарю, полковник. Теперь, когда с этим покончено, полагаю, что вы, конечно, хотите увидеть семью. Попросите человека в дверях, он покажет вам, где они все. И спасибо вам, сэр, я очень признателен за вашу информацию, решительно чувствую, что эта беседа может стать самой важной для дела.
Полковник Рэнд покинул кабинет в дурном настроении. Не сказал ли он слишком много? Прошлое не приговор; молодой человек вполне мог измениться к лучшему за эти пять лет. И если малютка Кей любит его...
Он пожал плечами, грозно хмыкнул и отправился на поиски членов семейства.

III
Валета бубен берут в плен

Полицейский номер два пантомимой указал на нужную дверь.
Полковник Рэнд, всё ещё размышляя о правильности своих действий, собирался войти, когда пронзительный голос внутри комнаты заставил его остановиться.
– Говорю вам, я боюсь, – кричал голос. – Я знаю, все вы думаете, что я ни на что не годен. Он тоже так думал. И был прав, даже если сам не знал об этом... Но от этого я не меньше боюсь смерти.
Рэнд узнал этот голос, наполненный ужасом. Бедный, бесполезный старый Уиллоу. Прихлебатель при зяте. Но обычно он был так тих и ненавязчив. Что могло вызвать у него столь дикое проявление страха? Полковник осторожно открыл дверь.
Внимание всех в комнате было так приковано к Артуру Уиллоу, что приход Рэнда остался незамеченным. Этот невнятный человечек сидел в большом кресле с яркой обивкой, при обычных условиях полностью затмившим бы его. Но сейчас ужас, полностью охвативший его лицо и голос, ненадолго сделал его самым живым объектом в комнате.
– Всё было хорошо, когда он был жив, – продолжал Уиллоу. – Я знал, что из-за всех вас он ничего не сможет сделать. И вообще я думал, что он со мной покончил. Я думал, что он хотел чего-то другого. Но теперь он мёртв, а я ошибался, и ничто его не остановит. Мы умрём все вместе – Хамфри, Алисия и я. И у нас будут собственные любовь, ненависть и смерть.
Кей Гарнетт тихо склонилась над ним. Она недавно плакала, и её голос ещё дрожал.
– Пожалуйста, дядя Артур. Не волнуйся так. Тебе пора вздремнуть. Лучше отдохни.
– Нет! Нет! Я не хочу отдыхать. Поймите, я могу поспать, но ему от этого будет намного легче.
– Пошли, старина. – Это был тот отважный гадёныш, Мэсси, Винтон или как он там себя называл. – Не берите так близко к сердцу. Знаете, нам всем нужно собраться с силами. – Да, он изменился, в Винтоне появились сила и искренность, каких Рэнд никогда не замечал в Мэсси.
Второй молодой человек, находившийся в комнате (незнакомый Рэнду – должно быть, это ассистент по лаборатории, Хардинг, упомянутый лейтенантом) листал толстую книгу, пытаясь не видеть болезненную сцену. Бедный Уиллоу продолжал что-то бормотать.
Затем смуглая девушка (Рэнд предположил, что это и есть таинственная мисс Саллис) мягко приблизилась к креслу старика.
– Прошу вас, – нежно проговорила она. Её голос был насыщенным, хриплым и сладкозвучным. – Пожалуйста. Таким вы бы не понравились Алисии.
Артур Уиллоу умолк.
– Нет. Конечно. Простите. – Он походил на отруганного маленького мальчика. Затем он недоуменно поднял глаза. – Почему вы говорите об Алисии? Что вы о ней знаете? А что мы знаем о вас? Кто вы вообще такая?
Прежде чем девушка ответила, Кей заметила полковника Рэнда. Она быстро пересекла комнату и бросилась в его объятия.
– Дядя Тедди! Ой, как хорошо! Как хорошо!
Она, всплакнув немного, целовала его, смеялась оттого, что навощёные усы её щекотали, и вновь плакала. Старый солдат прижал её к себе и был счастлив.
Малютка Кей, Господь её благослови, выросла именно такой, какой он надеялся её увидкть. Свежая, милая, ясная и живая. Такая, как её мать, Алисия, но с добавлением той простой лёгкости, что была не совсем свойственна юным леди, когда он и Алисия были... ну, друзьями. Она встретила Хамфри Гарнетта, и дело дальше не зашло.
Он погладил ярко-рыжие волосы Кэт и неуклюже поцеловал её в макушку. Она, полуулыбаясь, подняла глаза и взмахнула головой, словно пытаясь стряхнуть слёзы. Полковник неловко вытащил из нагрудного кармана аккуратный белый носовой платок и вытер её зелёные и голубые разом глаза. Затем, автоматически вспомнив прошлое, он поднёс ткань к её носику.
Она нервно засмеялась.
– Теперь я большая девочка, дядя Тедди. Меня беспокоит необходимость припудрить нос, а не высморкаться.
Рэнд нахмурился; это вынужденное веселье было печальнее слёз.
– Но сейчас меня и пудра не тревожит, – продолжала она. – Я так рада, что вы приехали. Вы мне нужны. – Она повернулась к комнате. – Вам лучше присоединиться к семье. Мы жаждем услышать, что же милый молодой лейтенант думает о... – её голос слегка дрогнул, – обо всём этом. Он всё утро задавал нам вопросы, пока мы не начали шататься – у нас даже не было времени подумать. Всё это не кажется реальным даже наполовину. Это не может быть правдой. Просто не может. – Она оборвала свой монолог и перешла к роли хозяйки. – Конечно, вы знаете дядю Артура.
– Разумеется. Как дела, Уиллоу? – Полковник крепко ухватился за слабую руку. Так жаль, что брат Алисии в такой степени оказался тем, кого молодые люди называют пролётчиком. И всё же он был в своём роде приятным парнем. Чертовски странно, что с ним случился такой припадок истерии...
– Мисс Саллис – полковник Рэнд. Камилла была протеже отца. – Вообразил ли что-то Рэнд, или в голосе Кей прозвучал какой-то резкий оттенок – почти что недоброжелательность, совершенно чуждая её природе? Он отвесил молодой леди формальный поклон, заметив про себя, что она определённо привлекательна, хотя на контрасте с Кей выглядит несколько полномасштабной и искусственной. Тонкие нотки экзотического аромата усиливали эффект. Он понял, что вновь, уже более пристально, её рассматривает. Да, несмотря на искусный макияж, в лице её была трагедия.
– А это Уилл Хардинг, папин помощник в лаборатории. – Тихий молодой человек отложил увесистый том в сторону и вежливо поднялся. Рукопожатие было хорошее – крепкое, без лишнего напора. Рэнд предположил, что и сам этот человек таков же.
– А это Ричард Винтон, мой жених. Ты наверняка слышал, как я вспоминала дядю Тедди, Ричард. – Англичанин не показал и виду, что узнаёт Рэнда, и тот последовал его примеру. Он даже взял его руку с теплотой, необходимой ради маленькой Кей.
Представления закончились, и говорить, по-видимому, было больше не о чем. Очевидно, никто не хотел упоминать одну исключительно важнюу тему, но и не мог придумать ничего другого, достойного упоминания вместо неё. Несмотря на почти истерические усилия Кэт, время было не для светской беседы.
Рэнд, неудобно усевшись в углу, внезапно вспомнил, что лейтенант взял себе его телеграмму, и решил заняться проверкой, помнит ли её текст. Одна фраза беспокоила его. «СЛЕДИТЕ ЗА ГЕКТОРОМ ВНИМАТЕЛЬНО». Он оглядел затихшую комнату. Артур Уиллоу, Уилл Хардинг, Ричард Винтон – который из них?.. Ему захотелось резко выпалить эту фразу; должно быть, она важна.
Тишина нависала всё тяжелее. Уиллоу взял колоду карт и бесшумно раскладывал пасьянс на маленьком столике рядом. Хардинг вернулся к своей громоздкой книге. Уинтон держал руку невесты, тайком её утешая. Девица Саллис напевала себе под нос нечто неразличимое и незначительное. В комнату с безразличным весельем вливались лучи солнца.
Рэнд осознал, что его сигара, оставшись в пренебрежении, погасла; его нёбо не выдержало бы повторной раскурки. С раздражением он швырнул обидчику-сигару в большую медную пепельницу, стоявшую в нескольких футах от него. Цель была слишком хорошо намечена. Раздался грохот, и пепельница вместе с пеплом полетели на пол.
Все напряглись. Походило на то, словно кто-то рыгнул посередине минуты молчания в День перемирия12. Рэнд выругался. Всё с ним происходившее превращало эту трагедию в фарс. Затем он увидел свой шанс. Все они были настороже – нервы на пределе. Он вскочил и заорал:
– Хорошо. Хватит. Кто такой Гектор?
И ничего не произошло. Совсем ничего. Никакой реакции, кроме явного недоумения. Если кто-то и знал что-то подозрительное, то был гением скрытности.
Кей уставилась на него так, словно он внезапно помешался.
– Дядя Тедди! – укоризненно воскликнула она.
Прежде чем он мог объясниться, открылась дверь. Появились официальные лица – лейтенант, первый полицейский, второй полицейский. Джексон резкими шагами пересёл комнату по направлению к Винтону – этому драматическому движению несколько помешала попавшаяся под ноги пепельница. Но, споткнувшись, он быстро пришёл в себя и проговорил:
– Боюсь, нам придётся забрать вас с собой, Винтон.
Кей тихонько заплакала. Она встала, прижав бледную руку ко рту и задрожав. Артур Уиллоу оторвался от пасьянса, бросив: «Это бесполезно», и вернулся к игре.
Рэнд подошёл к лейтенанту. В конце концов, чёрт подери, этот тип был женихом Кей.
– Послушайте, сэр, – сказал он. – Просто потому, что я сказал вам, что я...
– Могу я спросить, полковник, что же это было? – поинтересовался Винтон.
– Не только поэтому, полковник Рэнд, – вмешался Джексон. – Видите ли, на стекле только его отпечатки пальцев. И это ещё не всё.
Винтон пожал плечами.
– Понимаю ваше положение, лейтенант, – не без доверительности проговорил он. – При столь очевидных обстоятельствах, полагаю, я бы произвёл такой же арест. Бесполезно уверять вас, что вы ошибаетесь. Но это так, и вы убедитесь в этом, если продолжите расследование. А пока я иду с вами.
Рэнд смотрел на него в полном восхищении. Это была та же великолепная бравада, что и на том маскараде – когда, как напомнил себе Рэнд, этот человек был несомненно виновен. Но в парне было и хорошее – по крайней мере, храбрость, а это может значит многое. Он поймал себя на мысли, что искренне надеется на невиновность этого малого на сей раз.

IV
Призывается Фергюс

Несколько часов спустя, когда превосходный обед, приготовленный приходящей кухаркой, был проглочен безмолвным собранием, полковник Рэнд расположился рядом с Кей на солнечной веранде. В яркой зелени холмов, раскинувшихся перед ними, он находил утешение.
– «Откуда придёт помощь моя...»13 – пробормотал он.
– Он не может быть виновен, – настаивала Кей. – Даже если его отпечатки пальцев найдут везде в комнате, неважно. Я знала всё это про лайнер и бубнового валета. Он сказал мне два дня назад, и мне было всё равно. Неважно, кем был Ричард. Сейчас он успешный актёр, честный и чистый. Конечно, я не знаю, что мог подумать отец, но, в любом случае, он не знал этого, значит, не мог этой картой иметь в виду Ричарда, правда же?
Рэнд успокаивающе улыбнулся и похлопал её по холодной руке.
– Конечно, Кей. Конечно.
– Кей! – В дверях стояла Камилла Саллис. – Тут один человек хочет повидать тебя. Говорит, что его послал Ричард.
Кей выпрямилась, с трудом пытаясь прийти в себя.
– О. Спасибо, Камилла. Пожалуйста, попроси его прийти сюда. Тут ясно и свежо, мне здесь лучше, чем дома.
Через мгновение на веранде появился маленький, гладкий человечек. Он был одет со скромной элегантностью и всем своим видом являл ловкую работоспособность.
– Мисс Гарнетт? – спросил он.
– Да, – поколебавшись, ответила Кей.
– Меня зовут Фаррингтон – Макс Фаррингтон. Вы, может быть, слышали обо мне от мистера Винтона. Я его адвокат.
– О. Конечно. Мне надо было подумать, что стоит связаться с вами, но с отцом... Всё это случилось так внезапно. Хочется что-то сделать для Ричарда, но я просто не могу об этом ясно подумать.
– Понимаю, мисс Гарнетт. Мистер Винтон позвонил мне из участка. Мы немного поговорили, и он попросил, чтобы я встретился с вами. Если мы можем поговорить наедине...
Рэнд привстал, но рука Кей удержала его.
– Прошу прощения, – проговорила она. – Полковник Рэнд, мистер Фаррингтон. Полковник Рэнд был самым близким другом моего отца. Я бы хотела, чтобы он присутствовал при нашем разговоре.
Рэнд просветлел. Приятно было ощутить, что он нужен столь дорогой ему девушке. Он широким жестом протянул адвокату портсигар.
– Простите. Совсем не курю. Трата ценной энергии. Но буду рад, если вы останетесь, полковник. Вы, военные, видите дело насквозь – без всякой мишуры – как хорошие присяжные. Вы осведомлены о положении дел?
Рэнд кивнул. Он ещё не составил мнения об этом учтиво бдительном человеке и, не сделав пока что этого, не собирался давать никаких словесных обязательств.
– Очень хорошо. – Фаррингтон сел, осторожно поглядывая на складки своих брюк. – Похоже, полиция уверена, что они поймали того, кого нужно. Насколько я понимаю, все мы в равной степени убеждены, что это не так. И если дело дойдёт до суда, я буду просить своего клиента прямо заявить о своей невиновности. Это неизбежно; я не хочу ставить под удар его репутацию с помощью каких-то фальшивых обоснований невиновости по причине безумия или другой подобной ерунды. И, должно быть, я добьюсь оправдательного приговора. Но тем времени газеты сделают свою работу. Заметный, идущий к славе актёр, арестованный за убийство отца собственной невесты – таким материалом не стоит пренебрегать. Они обязаны вытянуть из этой истории всё. Поэтому мы... да, мы хотим чего-то большего, чем просто оправдательный вердикт.
– Вы имеете в виду, сэр, что вы... то есть, что мы хотим вне всяких сомнений доказать не только невиновность Ричарда Винтона, но и виновность кого-то ещё?
– В точности. Вы правы, полковник. Что я говорил о военных? Прямой подход к делу, всегда. Мы хотим доказать, что виновен кто-то другой. Далее, полиция, похоже, полностью удовлетворена тем, что дело закрыто. Они не будут расследовать дальше. И подобная работа не в сфере юристов; я буду защищать его, если он предстанет перед судом, но предпочёл бы, чтобы этого никогда не происходило. Нам, мисс Гарнетт, нужен сыщик; а человек, которого я всегда посылаю для подобной работы, в данный момент лежит в больнице после рабочих беспорядков. Какое беззаконие, – пробормотал юрист. – В этом всё дело. Просто потому, что эти люди обнаружили, что Ларри докладывал об их деятельности управляющему компанией... И ведь он точно так же делал свою работу, как они свою...
Рэнд хмыкнул. При всем его консерватизме использование шпионов в гражданских делал никогда не казалось ему приличным делом. Он несколько усомнился в этом эсквайрообразном субъекте.
– Но что вы от нас хотите? – спросила Кей.
Фаррингтон отогнал свою ненависть к людям труда.
– Собственно, мистер Винтон предложил, чтобы мы с вами – и вы, конечно, тоже, полковник – посоветовались и выбрали какого-то частного сыщика, который бы взялся за это дело. Репутацию большинства из них я знаю и могу дать вам совет. Некоторые из них, само собой, этим заниматься не будут; они слишком тесно связаны с полицией и не настроены разрушать официальное мнение о деле. Другие...
– Фергюс! – вскричала Кей.
– Прошу прощения, мисс Гарнетт...
– Фергюс О'Брин.
– И кто это?
– Вы говорите, что нужен кто-то непредубеждённый, свежий и не связанный с полицией? Почему бы не Фергюс?
– Простите, но разве этот Фергюс – детектив?
– Конечно. У него лицензия, офис и всё такое. Это безумный ирландец, очень молодой, но умный, как все они. Я ходила в школу с его сестрой, – добавила она, как будто это всё объясняло.
– Не знаю... – начал Фаррингтон.
– В словах мисс Гарнетт что-то есть, Фаррингтон, – прервал его полковник Рэнд. – Молодой человек, начинающий свою карьеру, может оказаться куда успешнее в разрушении предвзятых представлений, нежели кто-то более старый и опытный. По крайней мере, можно поговорить с этим парнем и посмотреть, насколько он обещающе выглядит.
– Конечно, раз этого хочет мисс Гарнетт. Что касается меня и моего клиента, я бы предпочёл...
– Тогда решено. – Кей встала. – Сейчас же позвоню Фергюсу. Пойдём, дядя Тедди. Можешь взять вторую трубку и послушать, как Фергюс звучит.
Полковник Рэнд чувствовал себя неловко, стоя, приложив трубку к уху, будто подслушивающий. Тогда он ещё понятия не имел, как знакома станет ему эта роль к моменту, когда он узнает правду о смерти Хамфри Гарнетта.
Он услышал, как Кей набрала номер, а затем пронзительный голос объявил:
– Сыскное агенство О'Брина.
– Могу я поговорить с мистером О'Брином?
– Минутку. Посмотрю, на месте ли он.
Пауза, затем более низкий голос, подозрительно похожий на первый, но в новом регистре.
– Говорит О'Брин.
– Фергюс!
– Кей, милая! Как ты себя чувствуешь в столь чудесный день?
– Фергюс... – запнулась она, – я хочу, чтобы ты немедленно приехал сюда. Это ужасно важно.
Поколебавшись, он ответил:
– Ты говоришь за себя?
– Да. – Она была озадачена. – Что ты имеешь в виду?
– Просто подумал... Но неважно. Слушай. Мне надо через час увидеться с миссис Риттенталь и сообщить ей, кто отравил её дорогого ицибици Мин-Тоя. Приехать смогу позже... Скажем, к обеду.
– Пожалуйста, Фергюс. Сейчас. Это... это профессиональное дело, – добавила она.
– В таком случае, дорогая, ничто бы не могло обрадовать меня больше. Моя деловая совесть удовлетворена, и Фергюс из Красной ветви14 едет спасать тебя. В любом случае, я и не хотел видеть миссис Риттенталь. Понимаешь, это был её муж, а не хотел бы я обвинить его.
– Тогда ты приедешь?
– Конечно. Но в чём дело? Твой голос звучит так, будто ты сейчас сорвёшься на крик.
– Пока никаких вопросов, Фергюс. Прошу тебя. – Её голос действительно опасно дрожал. – Расскажу, когда ты приедешь.
– И это будет, – твёрдо произнёс он, – примерно через одиннадцать взмахов хвоста ягнёнка. – Пока!
Рэнд повесил трубку. Он уже приготовил своё мнение.

V
Фергюс берётся за дело

Полковник никогда до тех пор не видел сыщика в обтягивающей жёлтой рубашке-поло. В самом деле, идея была нехороша. Худощавое лицо молодого человека делалось ещё острее и резко контрастировало с огненно-рыжими волосами – оттенка столь яркого, что Рэнд задумался, имеет ли Кей после этого право называться рыжей. Впрочем, подумалось полковнику, это Южная Калифорния. Если кто-нибудь преуспеет в создании в Лос-Анджелесе фашистской организацией, знаком членства в ней, вне всякого сомнения, будет рубашка-поло.
Рэнд ответил на звонок в дверь, узрел это красно-жёлтое привидение, прислонившееся к косяку, и услышал, как оно объявляет, добавляя к своему свежему современному голосу древних гэльских труб:
– О'Брин к мисс Гарнетт.
Затем при технической поддержке Фарринтона состоялось краткое обсуждение квалификации молодого человека.
Она выглядела довольно благоприятной. Частным сыском он занимался шесть месяцев. Откровенно признался, что это его первое дело об убийстве; но имелись впечатляющие отзывы клиентов, удовлетворённых его решениями в делах по нескольким грабежам и одному поджогу. Рэнду особенно понравился рассказ, как молодой человек незаконными средствами поймал в ловушку крайне отвратительного шантажиста.
Фаррингтон выглядел очень довольным – даже более, чем ожидал Рэнд.
– Конечно, – проговорил адвокат, – мне нет нужды выражать словами, насколько я желаю вам удачи. Это не только ваша удача – но и моя, и моего клиента, и, конечно, этой юной леди. Чувствую, что спокойно могу оставить дело в ваших руках; за мной залог и прочие вопросы. – И с бодрой вежливостью он попрощался.
Фергюс слез с кресла и начал тихо, но быстро расхаживать по комнате.
– А теперь смотри, Кей, – начал он. – Нет смысла говорить, как мне жало, что это произошло. Знаю, как это ударило по тебе, и знаю, что ударит ещё сильнее, если ты найдёшь время подумать обо всём этом. Но нам надо быть абсолютно безличными – а это чертовски многого требует от ирландца. Я должен забыть, что ты проводила выходные с моей сестрой. Должен забыть, как ты учила танцевать меня вальс и как я устроил первую твою поездку на американских горках. Короче, я должен быть серьёзен и несентиментален – и ты тоже.
Кей удалось слегка улыбнуться.
– Хорошо, Фергюс. Я буду стараться. Знаешь, это нелегко.
– Не знаю, дорогая. – Он резко остановился. – Посмотри на меня, на этого толстого дурака. Я начинаю своё безличное поведение с того, что называю клиентку «дорогая». Даже «Кей» – и то опасно. Буду придерживаться «мисс Гарнетт». Профессионально. И, кстати, если мой темп беспокоит тебя, просто попроси меня прекратить.
– Пока всё в порядке.
– Хорошо. Понимаешь, тут две причины. Это помогает мне думать и иногда заставляет людей так нервничвть, что они говорят вещи, которых не имели в виду. Теперь перейдём к вопросам. Я знаю... полагаю, что для тебя сегодня было уже достаточно, но должен во всём разобраться.
– Давай... мистер О'Брин.
– Благодарю... мисс Гарнетт. А теперь расскажи мне, прежде всего, о твоём отце – что это был за парень... в смысле... ну, расскажи мне о нём.
– Ты никогда не встречался с ним?
– Я... – Мгновение Фергюс казался не таким самоуверенным. – Нет, не могу сказать, что это так.
– Я просто подумала... Я так часто была у тебя дома, и Морин приходила сюда.
Фергюс, по-видимому, испытывал неловкость.
– Ну, я говорил с ним по телефону – но едва ли как знакомый.
Рэнд наклонился вперёд.
– Значит, как профессионал?
– Да, примерно так, но... Слушайте. Кто ведёт расследование? Я полагаю, что буду припекать других, а не меня будут припекать. И я хочу знать, каким был Хамфри Гарнетт на самом деле, а не каким он звучал, отдавая приказания по телефону. Вперёд... мисс Гарнетт. Расскажи мне об этом.
– Думаю, полковник Рэнд может сделать это лучше меня. Понимаешь, для меня отец был просто... ну, просто мой отец. В смысле, он был нежный и хороший, и... я не знаю; я всегда думала, что он в чём-то чудесный.
Фергюс развернулся к полковнику Рэнду.
– А он был?
– Кем?
– Кем-то чудесным.
Рэнд фыркнул.
– Чёрт возьми, молодой человек, вам следовало бы знать, что мужчина так о другом мужчине не думает. Мне нравится Гарнетт. Больше, чем кто-либо ещё, кого я знал. Это всё, что я могу сказать.
– Когда вы познакомились?
– Точно не знаю. Сложно сказать; кажется, что близких ты знал всегда. Рискну предположить, что примерно в 1910 году. Я познакомился с ним через мать этой юной леди – тогда Алисию Уиллоу. Мы подружились, а затем поссорились. Я увиделся с ним только перед самой войной – нас свела работа. Было глупо таить давнюю обиду, и мы просто вернулись к старой дружбе. К тому времени он был женат на Алисии, родилась Кей. Я был фактически членом семьи, пока Гарнетт лет восемь назад не переехал сюда. С тех пор я видел его пару раз в год, когда он приезжал на восток.
– Минуточку, полковник, – прервал его Фергюс жестом, похожим на диктора радио, пресекающего аплодисменты в студии. – В этом вашем кратком заявлении много чего есть. А теперь вопросы. Почему вы поссорились с Гарнеттом?
– Не понимаю, сэр, почему это вас заботит.
Фергюс пожал плечами.
– Проклятие неофициальности. Никаких полномочий, никакой власти. Если бы я был полицейским, я бы сейчас запугал вас – имей я хоть какое-то представление, как запугивают. Это просто не в моём характере. Сладость и свет, вот я кто. Всё в порядке, полковник, это не моя забота. Я даже не буду это больше упоминать. А теперь, после того, как вы поссорились из-за Алисии Уиллоу...
Рэнд энергично стукнул по подлокотнику.
– Чёрт подери, сэр, вы хотите...
Фергюс вновь призвал его жестом к молчанию.
– Ведь мы не можем обсуждать это, сэр? Я обещал никогда про это не упоминать.
Рэнд притих. Он неохотно признал, что, несмотря на жёлтую рубашку-поло, молодой человек обладал некоторой проницательностью.
– Продолжайте, – проворчал он.
– Вы говорите, что вам сблизила работа. Что за работа?
– Я был прикреплён к Генеральному штабу. Гарнетт проводил исследования в области химического оружия. Мы оба находились в Вашингтоне.
– Понимаю. Когда Гарнетт ушёл с правительственной службы?
– Сразу после войны. Мы тогда опять чуть не поссорились. Он внезапно проникся каким-то туманным гуманизмом слабаков. Чувствовал, что проделанная им работа была недолжной, и он должен отныне посвятить себя делу мира. – В голосе Рэнда звучала насмешка.
– Минуточку, полковник. Что не так с миром? Я полностью за, хоть я и ирландец. Хорошая драчка шилейлами15 – это одно, но бомбы и газ – совсем другое. Не понимаю, с чего бы мои прекрасные рыжие волосы надо разнести в клочья, освобождая мир для плутократии.
Рэнд печально покачал головой.
– Когда я был молод, мы так не думали. Возможно, потому, что тогда на войне всё ещё сохранялись какие-то остатки славы. Мы ещё думали о Гранте, Шермане и Ли – хоть он и был мятежником, о плюмажах, кавалерийских атаках и славе. Люди умирали, но умирали с честью – и целыми. Возможно, вас, молодых людей, это сейчас ужасает. Не знаю.
– И что – возвращаясь к нашим заблудшим баранам – сделал Гарнетт для мира? Идеалистический пацифизм звучит немного непохоже на то, что я о нём слышал.
– Провёл десять лет высокооплачиваемым специалистом в нескольких больших химических компаниях, а затем удалился на покой. Могу добавить, что службу дела мира он нашёл куда более выгодной.
– Дядя Тедди!
– Я не критикую твоего отца, дорогая. Просто сомневаюсь в его гуманистических мотивах. Возможно, я ему льщу.
– Эти регулярные поездки на восток – в чём была их причина? – возобновил расспросы Фергюс
– Точно не знаю. Он занимался кое-какими частными изысканиями – надо было занять свой превосходный ум. Поездки, вероятно, были связаны с этими делами, но он никогда мне о них не рассказывал.
– При такой близости, как между вами, никогда не рассказывал?
– Мистер О'Брин, вы молоды. Когда мужчины молоды, они разделяют все амбиции друг друга. Рассказывают обо всех своих новейших надеждах и задумках, возможно, воплощают их вместе. Мы с Гарнеттом были такими. Но дружба стариков иная. Они курят вместе, вместе пьют, вместе играют в карты, шахматы и гольф; но рассказывают они друг другу новейшие версии старейших баек из курительной комнаты. Они уважают частную жизнь друг друга. Это удобнее – и достойнее.
Фергюс почесал в затылке и вновь прошёлся по комнате.
– Никогда об этом не задумывался. Насчёт молодых людей вы правы. Мы отрекаемся от всего. Но, возможно, стоит сохранять своё самое сокровенное при себе. В этом есть смысл. Но, по крайней мере, вы можете сказать мне, каким человеком был Гарнетт?
– У него, сэр, был самый типичнейший мужской ум, какой я только знал. Одновременно жёсткий и запутанный, сильный и тонкий. Он мог получать равное удовольствие от покорения горы, решения уравнения, ловли рыбы, разработки нового эндшпиля или – прости, Кей – занятий любовью с красивой женщиной. И всё это он делал очень хорошо.
– Каков был его нрав?
– Энергичный. Хороший или плохой, но энергичный. Он любил людей и ненавидел их. Я ни разу не видел, чтобы он просто терпел человека – разве что Артура Уиллоу. Если он что-то делал, ему этого очень хотелось. Он никогда не поддавался капризам. Всегда шёл неуклонно по прямой.
– Вы бы назвали его терпимым человеком?
– Нет, – просто ответил Рэнд.
– Начинаю представлять его, – проговорил Фергюс. – Жаль, что я никогда не встречался с ним, хотя, полагаю, он вполне мог бы решиться вышвырнуть меня из дома. Морин примерно то же сказала мне, когда навещала тебя, Кей.
– Я думала, мистер О'Брин, что вы избрали вариант «мисс Гарнетт»?
– Мда. Слишком много проблем. Давай я буду звать тебя просто «клиент». Это легко, но всё же вполне формально. Ну, почти формально.
– Очень хорошо... сыщик. – Она с трудом постаралась улыбнуться.

VI
Фергюс выслушивает факты

– Хорошо. – Фергюс провёл в воздухе резкую линию, словно что-то подытоживая. – Это предыстория. Отлично. С этим всё. Теперь перейдём к фактам дела.
– Не знаю, как... – неуверенно начала Кей.
– Смотри. Мы займёмся ими, как сказано в театральных программках, в порядке их появления на сцене. Так будет проще. И постарайся смотреть на них как на факты, а не... не слишком переживать их.
– Попытаюсь.
– Ох ты моя милая... Происходило ли до вчерашнего дня что-нибудь, что могло бы дать нам отправную точку?
– Телеграмма, – предложил Рэнд и начал объяснять.
В какой-то момент Фергюс остановил его.
– И лейтенант взял его. Показалась полезной. Что ж, я его не виню. Не знаете, проверял он её отправку?
– Я спросил его, прежде чем он увёз Винтона. Он проверил по телефону. Отправлена с этого телефонного аппарата и учтена в счёте. Помимо того, как-либо определить отправителя было невозможно.
– Можете вспомнить, как точно выглядело сообщение?
– Да. Нет нужды говорить, что оно меня озадачило, и я его множество раз перечитывал. Оно гласило: «ПРИЕЗЖАЙТЕ В ЛОС-АНДЖЕЛЕС НЕМЕДЛЕННО ТЧК САМОЛЁТОМ ЕСЛИ НЕОБХОДИМО ТЧК ВЫ МОЖЕТЕ СТАТЬ НЕОЦЕНИМЫМ СВИДЕТЕЛЕМ НА ДОЗНАНИИ ПО МОЕМУ ТЕЛУ ТЧК СЛЕДИТЕ ЗА ГЕКТОРОМ ВНИМАТЕЛЬНО». И было подписано: ХАМФРИ ГАРНЕТТ.
– Хм-м. Как вам кажется, похоже на то, как выразился бы мистер Гарнетт?
– Сложно сказать. В телеграмме всё похоже выглядит. Но я бы сказал, что это, вероятно, от него. Он прям, энергичен и слегка загадочен. Я бы скорее ожидал, что он подпишется просто ГАРНЕТТ, но иногда он использовал полное имя.
– Так вот почему ты задал тот забавный вопрос, – вставила Кей.
– Какой забавный вопрос, клиент?
– Он внезапно крикнул: «Кто такой Гектор?» Я не знала, что и подумать.
– Очень хорошо. И кто же, во имя сыновей Уснеха16, Гектор?
– Понятия не имею.
– А вы, сэр?
– Мне это ничего не говорит, – покачал головой Рэнд.
– В любом случае, кто бы ни был Гектор, эта телеграмма, похоже, значит, что мистер Гарнетт ожидал покушения на свою жизнь, причём удачного. Вы бы всё равно скоро сюда приехали, полковник Рэнд?
– Да. Жизнь на востоке, увы, уже наскучила мне, и я сказал Гарнетту, что где-то через месяц приеду. Вот почему эта внезапная срочность так меня удивила.
– «ВЫ МОЖЕТЕ СТАТЬ НЕОЦЕНИМЫМ СВИДЕТЕЛЕМ», – повторил Фергюс. – Каким образом, если бы вы прибыли уже после совершения преступления? Или он не ожидал его до вашего приезда?
– Я смог бы объяснить бубнового валета, – предположил Рэнд.
– Бубнового валета?
– Скомканного валета. – И Рэнд вновь пересказал историю «Кунардера», старого Вантаджа и Лоуренса Мэсси.
Молодой ирландец слушал с живым интересом. Когда рассказ закончился, он с несчастным видом хмыкнул.
– Так вы всё это знали. А я так стойко отстаивал свою профессиональную честь, и ради чего? Даже не ради Гекубы17.
– Я не понимаю, Фергюс.
– Вот что я имел в виду, клиент. Я почти что обошёл это, когда ты спросила меня, встречал ли я когда-нибудь твоего отца. Понимаешь, дело, которое он мне поручил, было связано с Ричардом Винтоном.
Кей ахнула.
– Ты имеешь в виду, что сказал ему...
– Тихо там. Вспомни, я чертовски много лет не видал тебя. Морин говорила мне, что ты помолвлена, но я не помнил, как зовут этого человека. Я знаю лишь то, что твой отец позвонил в мой офис, сказал, что слышал обо мне от тебя как о многообещающем молодом человеке – на что я скромно заверил его, что это явное преуменьшение, – и велел мне узнать всё, что я смогу, об актёре, именующим себя Ричард Винтон и претендующем на то, что он сын сэра Эдварда Винтона. Я не задавал никаких вопросов – сама знаешь, так нам положено: Вся Работа Строго Конфиденциальна. Я просто пошёл и проверил тут в городе, что мог, от его профессиональных контактов – откопал несколько мутных деятелей, которые знали его когда-то; связался с другими источниками в Нью-Йорке и Лондоне. Твой отец велел не жалеть расходов. Как бы то ни было, общий итог: сын сэра Эдварда Винтона воюет в Испании – тело его консерватора-отца, должно быть, вертится как штопор – и недавно объявлен пропавшим без вести; и этот Винтон ранее звал себя Лоуренсом Мэсси и имел репутацию не слишком честного игрока.
– Вы слышали ту историю о Мэсси и бубновом валете? – спросил Рэнд.
– Нет. Этого сюжета в моих данных не было, и это меня озадачивает. Ведь если бубновый валет действительно намекал на Винтона, откуда Гарнетт знал – если только не соединил вашу историю и мою... – Он резко прервался. – Но, в конце концов, наша цель – спасти Винтона, если возможно, а не затягивать на нём верёвку. Давайте вернёмся к телеграмме. Могли бы вы оказаться неоценимым каким-то иным образом?
– Насколько я знаю, нет.
– Хорошо. Обратимся к реконструкции событий. За три дня до преступления отправлена эта телеграмма. Сегодня понедельник. Тогда была пятница. Теперь, клиент, когда ты узнала секреты из прошлого своего жениха?
Кей колебалась.
– Тоже в пятницу. Ричард показал мне ролик своей последней картины. Потом мы поехали к холмам и припарковались. Была чудесная ночь... Вдруг он сказал: «Дорогая, я не могу так больше продолжать. Если ты собираешься выйти за меня замуж, то должна знать обо мне всё.
– И он сказал тебе?
– Сказал, что Винтон – это не его настоящее имя, что он не сын старого лондонского друга отца и что он был картёжником на океанских лайнерах. Он пытался рассказать мне и подробности, но я не хотела больше ничего слышать. Я знаю его уже почти год. И знаю, что сейчас он прекрасен так, как только может желать любая девушка. Знать, что он так сильно изменился, ставтем, кем он есть – ну, это только заставило меня полюбить его ещё крепче.
Она проговорила всё это очень просто. Рэнд пристально наблюдал за ней; она любит его – невозможно в этом сомневаться. И с этого момента он решил сделать всё, что было в его силах, чтобы помочь ей и этому странному молодому ирландцу в их попытках перехитрить полицию.
Фергюс переварил её рассказ и был готов задавать новые вопросы.
– Твой отец проявлял какие-то признаки недовольства Винтоном?
– Нет. Они хорошо ладили. Понимаешь, Ричард очень хороший шахматист и интересуется загадками и картами, как и отец... интересовался. Они были очень близки по духу.
Эти детали укрепляли решимость Рэнда. Артист тот молодой человек или нет, но, похоже, у него очень хорошая умственная подготовка.
– Хорошо, – заметил Фергюс. – Теперь перейдём к собственно преступлению...
Рэнд со всех сторон слышал так много упоминаний о преступлении, что был уже несколько сбит с толку. Теперь, наконец, он мог услышать прямой и простой отчёт обо всём выясненном.
Сводилось это к следующему: Гарнетт всегда завтракал в семь часов, чтобы посвятить остаток утра своим пока что таинственным лабораторным изысканиям. Приходящая кухарка появлялась не раньше восьми, поэтому Кей готовила ранний завтрак для отца и его помощника, а остальные ели позже, когда хотели. В это утро она встала в половине седьмого и принялась за дело. Хардинг появился в кухне в семь, и она обслужила его, задаваясь вопросом, что, ради всего святого, могло случиться с её обычно пунктуальным отцом. Примерно через четверть часа она пошла в комнату Гарнетта. На кровати не спали.
– И это тебя обеспокоило? – спросил Фергюс.
– Нет, не слишком. Понимаешь, такое уже было раньше. Он всегда оставался в кабинете после того, как мы все уходили спать. Доктор Уайт говорил, что ему следует ложиться пораньше, но иногда он настолько увлекался какой-нибудь проблемой, что часами сидел над ней и, в конце концов, засыпал прямо в кабинете.
– Ты имеешь в виду, что он работал ночами сам, помимо того времени, которое проводил днём с Хардингом?
– Наверное. Я не уверена. Иногда это была не работа, просто... просто изобретательность, понимаешь? – Она слегка улыбнулась. – Помню, однажды он пытался составить пасьянс из пяти колод. До этого он раскладывал «Императрицу Индии» четырьмя, но хотел чего-то большего. Утром я пришла и нашла его спящим. Я даже не могла попасть в комнату. Карты валялись повсюду.
– Вспоминаю, – кивнул Рэнд. – Гарнетт писал мне об этом. Назвал одним из немногих умственных поражений за свою жизнь.
– Итак, на этот раз, – продолжал Фергюс, – ты решила сразу заглянуть в кабинет?
– Да. – Кей на мгновение запнулась. – Я заглянула в кабинет...
Хамфри Гарнетт был там. Свет всё ещё горел, и он лежал лицом вниз на полу посреди комнаты. В нескольких дюймах от его вытянутой правой руки валялась скомканная игральная карта. На руках были чёрные перчатки.
– Зачем, ради всего святого, – вновь прервал её Фергюс, – человеку, чтобы быть убитым, надевать перчатки? Чёрный – заманчивое предложение для ожидаемого траура, но всё же...
– О, в этом нет ничего удивительного. Оставаясь так в одиночестве, он часто просматривал свою коллекцию игральных карт. Некоторые из них очень редкие, и с ними нужно обращаться осторожно, чтобы поддерживать их в хорошем состоянии. Он планировал оставить их музею. Поэтому носил перчатки каждый раз, когда до них дотрагивался.
– Он был в этих перчатках, когда ты пожелала ему доброй ночи?
Кей задумалась.
– Нет. Думаю, могу поклясться, что не был. Ведь он играл с моими волосами, целуя меня на ночь, и, уверена, я бы заметила.
– Тогда смотри, клиент. Это дело об отпечатках пальцев. Лейтенант определённо сказал, что нашёл на стакане только отпечатки твоего жениха?
И вновь она погрузилась в раздумья.
– Думаю, да.
– Да, – кивнул Рэнд. – Он заявил вполне чётко – кажется, это была главная причина ареста.
Фергюс зашагал энергичнее.
– Но если твой отец был без перчаток, когда ты уходила, то он должен был взять стакан голыми пальцами. Кроме того, должны быть отпечатки мисс Саллис, если его принесла она.
Кей с радостным удивлением вскинула глаза.
– Но... Да, это так! То есть ты имеешь в виду?
– Я понял, что происходит что-то нелепое, как только услышал про те отпечатки. Сейчас, когда о них столько говорят и пишут, человек должен быть чертовски глуп, чтобы оставить их настолько на виду.
– Ты думаешь...
– Мы просто придержим это на будущее. Продолжай.
Естественно, Кей была напугана. Она знала, что у её отца что-то с сердцем (небольшой расспрос со стороны Фергюса прояснил, что это аневризма аорты), и с ужасом, без всяких причин осознала, что он мёртв. Она подошла к нему и коснулась тела. Оно было холодным. Затем она увидела, что его лицо искажено, почувствовала запах горького миндаля и поняла, что произошло.
Тогда она упала в обморок. Должно быть, сперва она вскрикнула, не помня этого, потому что к ней бросился Уилл Хардинг. Он привёл её в чувство и напомнил, что их первый долг – вызвать полицию. Дожидаясь, она разбудила остальных и дала всем кофе. Ей было чем заняться, и времени подумать не оставалось.
– И как, – спросил Фергюс, – они отреагировали, когда ты сообщила им новость?
– Дай подумать... Я была слишком ошеломлена, чтобы что-то заметить. Камилла казалась более поражённой, чем остальные. Дядя Артур, главным образом, перепугался – не знаю, почему. Ричард был так добр, он словно придавал мне силы.
– Продолжай, клиент.
Рассказывать было больше не о чем. Приехала полиция, и люди от коронера, и фотографы, и эксперты по отпечаткам пальцев, и репортёры, и все-все-все. Для Кей всё это стало путаным кошмаром. Она сказала им то же, что сейчас сообщила Фергюсу, и они задавали вопросы, и все расспрашивали всех, а потом пришёл дядя Тедди, а Ричарда вдруг арестовали. Вот и всё.
Пока она говорила, Фергюс растянулся в кресле. Теперь он снова зашагал.
– Вижу, у них есть веские доводы против вашего Ричарда. Думаю, они понимают мотив примерно так: он знал, что скоро здесь появится полковник Рэнд и, как только увидит его, раскроет его прошлое. Если бы ваш отец узнал, кем он был, он бы запретил брак и лишил тебя наследства. Как вы полагаете, полковник?
– Безусловно, да. Гарнетт не терпел никакого обмана или нечестности. Он так высоко ценил умственную силу и ловкость, что ненавидел любые попытки обойтись без них. И всё же, молодой человек, согласно вашим словам Гарнетту уже всё было известно.
– Я доложил ему только вчера. Возможно, у него ещё не было удачной возможности поговорить с Винтоном. Но даже в этом случае нужно было действовать, прежде чем Гарнетт мог что-нибудь поспешно предпринять. В любом случае, от него надо было избавиться как можно скорее.
– Пожалуйста! – резко выдохнула Кей.
– Ну-ка, клиент. Не смотри на меня так. Я просто говорю то, что должен думать Джексон. В абстрактном смысле это довольно хорошее решение, но недостаточно хорошее. Оставляет слишком много необъяснённого. Откуда твой отец узнал о предполагаемых убийственных намерениях Винтона за четыре дня – еще до того, как убедился, что этот человек самозванец? Почему он ничего не сделал для их предупреждения? Почему на том бокале нет больше никаких отпечатков? И кто такой Гектор? Когда мы ответим на эти четыре вопроса, то будем на пути к возврату твоего Ричарда в твои любящие объятия.
– О, если бы ты только смог!
– Он сможет, Кей. – Рэнд постепенно привязывался к этому дерзкому молодому человеку. Он внушал полковнику некое вынужденное уважение.
– Благодарю, сэр. А теперь ещё один вопрос, прежде чем я выйду и начну расследование. Что тебе известно о завещании отца? Помимо музея, который получает коллекцию карт. Сомневаюсь, что это поможет нам с мотивом, если только ты не видела здесь каких-нибудь зловещих кураторов, крадущихся, сжимая редкое и смертоносное оружие.
– Но так и есть! – чуть не рассмеялась Кей.
– Что?
– Я видела зловещего куратора. Только он был не зловещий, а просто весёлый. Его зовут Уорринер, и он обедал здесь вчера вечером. Ой! – Она прервалась, слегка ошеломлённая.
– Что случилось?
– Отцу он так понравился, что отец снова пригласил его сюда сегодня вечером. Я не знаю, как с ним связаться...
– Тебе не о чем беспокоиться, – услужливо проговорил Рэнд. – Он увидит газеты и не захочет вмешиваться.
– Хотел бы я, чтобы он захотел, – размышлял Фергюс. – Мне пригодился бы эксперт по игральным картам, который расскажет о бубновых валетах и всём таком. Но, может быть, я смогу найти что-нибудь в библиотеке Гарнетта. Теперь вернёмся к завещанию, клиент...
– Прости. Но совсем не могу помочь. Отец никогда не говорил при мне о своих делах. У него были мысли о месте женщины... понимаешь. – Полковник вставил своё хмыканье. – Боюсь, что у дяди Тедди они тоже есть. Тебе стоит спросить дядю Артура – он может знать. Или, скорее, Уилл.
– Хорошо. А теперь держи подбородок выше, клиент, а глаза пусть просветлеют, как твои волосы. О'Брин намерен раскрыть своё первое дело об убийстве.

VII
Уилл Хардинг говорит о мире

– Если вы не возражаете, полковник, – проговорил Фергюс, – я бы хотел, чтобы вы пошли со мной. Я не хочу утомлять Кей, а вы, так сказать, придаёте авторитет. Кроме того, позже мне может понадобиться свидетель сказанного.
Полковник Рэнд с радостью сопроводил его. Он начинал осознавать, что у этого уверенного в себе молодого человека есть некий талант, и было любопытно посмотреть его за работой.
Уилла Хардинга они застали в лаборатории, построенной в задней части дома и сообщающейся с остальным зданием дверью в конце длинного центрального зала. Очевидно, помощник считал своим долгом продолжать изыскания покойного нанимателя; или же чистый труд был формой освобождения от нервного напряжения в доме.
– Мистер Хардинг, – начал Рэнд, – простите, что прерываем вашу работу. Но это мистер О'Брин, расследующий по поручению Кей смерть Гарнетта. Уверен, что вы поможете нам, хотя бы ради неё, очистить имя мистера Винтона.
Полковник подумал, что это вежливый способ начать разговор. Он понимал, что обстоятельства таковы, что освобождение Винтона почти неизбежно повлечёт обвинение Хардинга, Уиллоу или мисс Саллис, но надеялся, что они будут слишком обеспокоены, чтобы осознать этот факт. Все они, конечно, спасают убийцу.
Уилл Хардинг криво улыбнулся.
– Уверен, что очень хочу очистить доброе имя Винтона, раз этого хочет Кей. Прошу вас, садитесь; но эта лаборатория строилась не для бесед на общие темы.
Рэнд оглядел большую просторную комнату. Массивные химические аппараты ничего для него не значили; не меньше сообщила бы ему атрибутика алхимика. Его внимание вновь обратилось к вопросам молодого сыщика.
Сначала они коснулись темы обнаружения тела. Здесь не было ничего нового; рассказ Хардинга вполне сочетался со словами Кей. Затем Фернюс начал:
– Послушайте. Эти исследования здесь – в этой лаборатории... Не могли бы вы сказать, о чём они вообще?
– С радостью. Насколько смогу. С тех пор, как я переехал сюда, к мистеру Гарнетту, года три назад, мы работаем над алексифармацевтическим газом.
Фергюс жестом остановил его.
– Погодите-ка минутку. Помните, что мы не учёные. Над каким газом вы работотаете?
– Алексифармацевтическим. Проще говоря, выступающим как антидот. Идея мистера Гаретта заключалась в том, чтобы удвоить защиту гражданского населения против газовых атак. Мало того, что все были бы оснащены противогазами, но в центральных стратегических точках были бы помещены бомбы с нашим концентрированным газом. Их можно задействовать даже в частных домах. Когда происходит атака, эти бомбы можно взорвать, и наш газ в воздухе нейтрализовал бы действие отравляющего газа.
Теперь на лице Хардинга появилось нетерпение. Его слова были ясны, но голос полон пылкости. Он обрёл личность, характер, которого ему обычно недоставало.
– Действительно прекрасная идея, – продолжал он. – Так редко можно увидеть глубокий научный ум – как у мистера Гарнетта, посвятивший себя делу мира. Но это было трудной задачей. Мы ещё не вполне её разрешили. При атаке возможно очень многое, и всё это надо учесть.
– С точки зрения военного-праткика, – фыркнул Рэнд, – это пустая трата времени.
На мгновеие Хардинг пришёл в ужас.
– Трата времени – спасение жизней беззащитных граждан! Защита женщин и детей от буйства мародёров! Полковник Рэнд!
– Хардинг прав, – вставил Фергюс. – Что вы имеете в виду, полковник?
– Война против гражданских лиц, – спокойно разъяснил Рэнд, – абсурдна.
– Абсурдна? – пренебрежительно бросил молодой ассистент. – И это самое сильное слово, какое вы можете найти для подобных злодеяния?
– Нет, нет, нет, молодой человек. Оставьте ваш гуманистический угол зрения; в этом schrecklichkeit18, как его называло во время войны германское командование, нет практического смысла. Они узнали то, что всегда было известно любому порядочному военному стратегу. Кампании запугивания бессмысленны. Над врагом не достигается никакого реального преимущество, а в ваших рядах возникает серьёзное недовольство. Это не годится.
– Я знаю всё это, сэр, – вмешался Уилл с нетерпеливым рвением, лишь частично сдерживаемым уважением к опыту пожилого человека. – Это совершенно верно на бумаге, и, осмелюсь сказать, может даже сработать. Но оно всё же делается, каким бы нечестным ни было.
– Посмотрите на баскские земли, – добавил Фергюс. – Посмотрите на Барселону.
– Нечестным, что за ерунда! – взорвался Рэнд. – Это полнейшая глупость. Франко – чертовски плохой тактик. Вся эта затяжная испанская война лишь доказывает, что терроризм не имеет военной ценности. Всё это можно назвать рабочим лабораторным экспериментом; будь теория террора верна, правые за шесть месяцев одержали бы решительную победу. Они этого не сделали, и теория опровергнута раз и навсегда.
Уилл Хардинг закусил губу.
– Боюсь, сэр, я не могу разделить ваше абстрактное видение вопроса. Для меня человеческие жизни – не булавки на карте. Но вы назвали Франко чертовски плохим тактиком; я не буду говорить, что я ещё думаю о нём. Но, вопреки всей мировой военной теории, всегда будут чертовски плохие тактики, и мы должны быть защищены от них. Здесь я и появляюсь, – просто добавил он.
– Мистер Хардинг, мне нравится любой, кто стоек в своих убеждениях. Убеждения эти я могу считать ошибочными и никуда не годными, но такого человека уважаю. Я уважаю вас, сэр, и прибавляю к этому уважению болезненный страх, – и его голос внезапно постарел, – что вы, возможно, правы.
– Полковник! – Хардинга поразил этот внезапный поворот.
– Я и моё поколение офицеров измучены, – продолжал Рэнд, обращаясь скорее к самому себе, чем к молодым людям. – Возможно, мы последние представители нашей расы, постигшие войну той славной наукой, какой она была. Низшие дикари просто дерутся. Племя, у которого мужчин больше, или они сильнее, должно победить; об умении тут речь не идёт. Но один из первых признаков развития цивилизации – развитие военной стратегии. Рассмотрим, к примеру, зулусов прошлого столетия, с их умелыми действиями и тщательно спланированными кампаниями. Численность и сила для цивилизованного государства становятся относительно неважны. Врага можно не только победить, но и перехитрить. Вспомните походы Александра Македонского. Вспомните Велизария при Даре19 или вторжение Карла XII в Данию20. А теперь? Теперь мы возвращаемся к бушменам и игоротам21. Сила и численность превыше всего – только не людей, а самолётов, бомб, газов. И когда одна ветвь цивилизации засохла, может ли дерево... – Он замолчал, едва ли не устыдившись сам себя. Эта мысль мучала его уже несколько месяцев, но он никогда не собирался произносить её вслух. Чтобы скрыть замешательство, он необычайно сочно хмыкнул.
Все эти теоретические споры, по-видимому, слишком далеко для Фергюса увели тему разговора.
– Насколько хорошо вы продвигались в своих исследованиях? – спросил он.
Хардинг оторвался от обдумывания размышлений Рэнда.
– В таких делах не знашеь заранее. Могли бы сидеть ещё годы; мог бы сегодня произойти счастливый случай, который бы всё решил. Лично я думаю, что мы справились бы с проблемой ещё через полгода.
– И как, по-вашему, можете ли вы теперь заниматься ей самостоятельно?
– Не знаю, – с сожалением признал Хардинг. – Надеюсь, что да. Она для меня значит так много... нет, не только честь и слава, но сама идея. Я буду чертовски стараться справиться. И, быть может, смогу. Хотя это будет трудно без мистера Гарнетта.
– Понимаете, что я имею в виду, да? Что, если – знаю, что это звучит по-оппенгеймовски22, но надо рассматривать такую возможность – если кто-либо – колоритно злобные Иностранные Державы или ещё кто-то – захочет положить конец вашим изысканиям, они не остановятся на убийстве одного мистера Гарнетта. Вы всё же можете продолжать?
– Надеюсь, что так.
– Хорошо. Что вы имели в виду, когда только что упоминали, что расскажете об исследованиях, насколько сможете? Мистер Гарнетт делал ещё какую-то работу без вас?
– Да. Но я совершенно не представляю, в чём она состояла. Знаю, что он работал здесь после моего ухода. Иногда он даже говорил мне отдохнуть денёк, пока он трудится один. Но об этом сейчас не могу сообщить вам ничего определённого. Позже, если хотите, можно посмотреть вместе его бумаги; я смогу лучше вас определить, есть ли там какие-то заметки, не связанные с нашей общей работой.
– Благодарю. Буду рад, если вы это сделаете. Не могли бы вы сказать, известны ли вам условия завещания мистера Гарнетта?
– Не вполне. Я знаю, что он составил его три года назад, вскоре после моего приезда сюда, поскольку был одним из свидетелей; но никогда его не видел. Впрочем, припоминаю, что он обычно хранил его точную копию в своём столе. Я наткнулся на неё однажды, когда искал заметки. Увидел, что это такое, и сумел сдержать любопытство; но думаю, что помню, где он его хранил.
Рэнд подумал, что завещание должно как следует прояснить вопрос мотива, а эта копия сэкономит время расследования. К такой возможности следовало отнестись внимательно.
Хардинг провёл их по коридору в кабинет. Пока он рылся в столе, Рэнд меланхолично оглядывал комнату, столь наполненную личностью его покойного друга. Фергюс беспокойно расхаживал туда-сюда.
Внезапно молодой сыщик остановился перед полкой, на которой были аккуратно сложены несколько колод карт. Очевидно, они не были частью коллекции, хранившейся в большом стальном сейфе, а использовались для практических нужд – карты были сильно вытерты и выглядели современными по оформлению. Фергюс повернулся к Хардингу.
– Пока его не нашли, погодите минутку. Вы помните того вальта бубён – и почему серьёзные поклонники карт всегда говорят «валета»? – который лежал рядом с мистером Гарнеттом?
– Конечно.
– Тогда посмотрите. Полагаю, полиция забрала его с собой, но можете ли вы сказать, из которой он колоды?
Хардинг оглядел их.
– Думаю, что из этой. – Он указал на одну, с узором их необычно скрещенных флажков на рубажке.
– Звёзды и решётки, – с удивлённым интересом пробормотал Рэнд.
Фергюс изучил колоду. Она была не перетасована, а всё ещё разложена по мастям. Он отложил трефы, червы и пики и взял бубны.
– Туз, – проговорил он. – Мой старик – ирландец, игравший в карты – всегда называл эту карту «граф О'Корк». «Это худший туз и самая бедная карта в колоде, – говаривал он, – «а граф О'Корк – самый бедный дворянин во всей Ирландии». Забавно, что у нкоторых карт такие названия.
– Я знавал моряка, – вставил Рэнд, – который звал четвёрку треф Столбиками Кровати Дьявола. Понятия не имею, почему.
– Вы выглядите чеховским персонажем, полковник, – рассмеялся Фергюс. – Король бубен... Дама бубен... Десятка бубен... Вы правы, мистер Хардинг. Вальта нет. – Он выглядел куда более воодушевлённым, чем можно было ждать от столь простого открытия.
Указав колоду, Хардинг сразу же вернулся к столу. Теперь он подошёл к ним с листком бумаги.
– Вот, пожалуйста.
– Минуточку, сперва вот что. Эти карты... вы не помните, были ли они так сложены, когда вы нашли мистера Гарнетта?
– Думаю, да. Не могу сказать наверняка.
– Я имею в вилу, что если колода была рассыпана – раскидана вокруг, вы бы наверняка это заметили, не так ли?
– Ну да, должен был бы. Я особенно замечаю как раз то, насколько в порядке комната. – Эти вопросы, похоже, слегка озадачили Хардинга.
Внимание Фергюса внезапно вернулось к завещанию.
– Прекрасный простой документик. Он начинается с нескольких научных институтов – пожертвования на конкретные работы. Это не слишком нам помогает. Дальше коллекция карт – отходит мемориальному музею Джеймса Т. Уэзерби в Провиденсе, штат Род-Айленд. Никогда о таком не слышал.
– Мистер Гарнетт просто обожал его, – объяснил Хардинг. – Он говорил, что тамошняя коллекция лучше, чем у Компании игральных карт Соединённых Штатов23, а у него самого было очень много образцов, заполнивших бы пробелы в музейной экспозиции.
– Благодарю. Но это не слишком нам помогает. Теперь личная часть. Хм-м... Десять тысяч Артуру Уиллоу. Неплохо. А вам, полковник, библиотека и столик с принадлежностями для четверных шахмат.
– Хорошо, – грубовато бросил Рэнд и на мгновение отвернулся.
– А Кей, конечно, наследует всё остальное. Много ли это?
– Должен сказать, – ответил Хардинг, – что это целое состояние. – В голове его послышалась странная нотка сожаления. – И это всё?
– Да, с концами.
Лаборант выглядел удручённым.
– Я надеялся, – проговорил он, – что мистер Гарнетт предоставит мне возможность продолжить его... нашу работу.
– Я не виню вас, Хардинг. Что бы ни говорил полковник, как военный-практик, я, как обычный еловек, за вас. Замечательная идея этот газ, и хотелось бы, чтобы вы его получили.
– На самом деле это не так уж важно – в смысле, завещание. Думаю, один из фондов мне поможет.
– Хорошо. Такое намерение стоит того, чтобы его оценили. – Фергюс сложил копию завещания и сунул себе в карман. – Конечно, мы свяжемся с юристом Гарнетта, чтобы уточнить, есть ли в оригинале какие-то приписки или, возможно, даже новое завещание; но уже с этим можно что-то делать дальше. Спасибо, Хардинг. И, если вы нас простите – пойдёмте, полковник. Думаю, следующая наша остановка – Артур Уиллоу.
Рэнд медленно вышел из комнаты, оглянувшись на множество полок с книгами. Хорошо, что друг его вспомнил.

VIII
Артур Уиллоу бесполезен

Артура Уиллоу они нашли в его комнате наверху.
Подходя к двери, Рэнд мог поклясться, что слышит щёлканье клавиш пишущей машинки, но, когда они вошли в комнату, там не было и следа её. Полковник был озадачен. В такое время самые незначительные детали кажутся важными. Обманывает ли его обычно столт острый слух, или с пишущей машинкой можно спутать какой-то другой звук?
Комната Уиллоу была приятна, опрятна, как у женщины и залита солнцем. Пока Фергюс объяснял своё появление, Рэнд подошёл к окну и взглянул на прекрасные холмы Лос-Фелис, зеленеющие даже зимой. Великолепная местность для прогулок; надо её исследовать. За окном был небольшой балкончик с детской кроваткой. Там, как он предположил, обычно и подрёмывал Уиллоу.
– Итак, вы понимаете, – говорил Фергюс, – всё, что вы скажете, чтобы помочь нам, стало бы великим благом для Кей. Возьмём, к примеру, все эти запертые двери. Вы хорошо знаете дом – как вам кажется, мог ли кто-нибудь проникнуть извне?
Артур Уиллоу бесцельно возился с колодой карт.
– Я понимаю, что, как вы сказали, большим благом для Кей было бы, сумей вы доказать, что кто-то извне вошёл в этот дом прошлой ночью; но сомневаюсь, что сказанное мной могло бы вам как-то помочь. Прежде всего, Хамфри в последний год вел крайне уединённый образ жизни. За исключением поездок на восток, он не виделся практически ни с кем из не живущих в доме. Кроме Винтона, конечно. Не могу представить никого извне, кого можно было бы хоть как-то заподозрить.
– Никому не дано знать всю жизнь другого человека, мистер Уиллоу, – возразил Фергюс. – У него могли иметься другие контакты; нельзя быть настолько уверенным.
– Прошу прощения, мистер О'Брин, но я могу быть уверен. Сегодня утром, как вам уже говорили, все двери были заперты изнутри. Я порядочный человек, сэр, даже если больше ничего во мне и нет. – Он горько улыбнулся. – Я решил проверить это, как только Кей рассказа мне о случившемся. Так что либо Кей или Уилл Хардинг стараются покрыть убийцу – что нелепо, либо этот человек никогда не покидал дом, если, конечно, вы не один из тех невероятных сыщиков, что совершают чудеса с запертыми дверями.
– Чудеса – не мой профиль, мистер Уиллоу, но посмотрите. Предположим, это был кто-то, кого мистер Гарнетт хотел видеть наедине. Гарнетт впускает его после ухода семьи. Они совещаются. Мистер Х кладёт яд в его стакан. Гарнетт выпускает его, запирает за ним дверь, возвращается в кабинет и выпивает отраву. Разве это невозможно?
Уиллоу жестом указал на окно.
– Видите этот балкон, мистер О'Брин? Заметьте, он выходит на переднюю дверь. Я сидел там прошлой ночью и думал о... впрочем, просто медитировал. Я был там до полуночи, если не позже, и никто не входил и не выходил. Думаю, медицинские данные покажут, что Хамфри к тому времени был уже мёртв.
– Как насчёт задней двери?
– Там нет колокольчика. Чтобы привлечь внимание Хамфри, вашему невероятному мистеру Х пришлось бы устроить шум и перебудить весь дом.
– Но, предположим, кто-то должен был прийти в назначенное время? Тогда мистер Гарнетт просто пошёл бы туда и впустил его.
Уиллоу машинально тасовал карты своими тонкими белыми руками.
– Возможность я допускаю. Но, пока вы не найдёте никаких указаний на личностью вашего мистера Х, думаю, вы можете не обращать на неё внимания. – И он начал раскладывать «Кэнфилд».
Фергюс на мгновение остановился.
– Значит, вы думаете, что убийца – один из тех, кто находится в этом доме?
– Или находился.
– Что вы имеете в виду? – Он со свежими силами возобновил свою прогулку.
– Имею в виду, что человека с самым сильным мотивом здесь больше нет.
– Самым сильным мотивом... Тогда вы знаете, у кого ещё есть мотивы, пусть и не такие сильные?
– Пожалуйста, прекратите эту жуткую ходьбу туда-сюда, мистер О'Брин. Не знаю я.
– Простите, мне так лучше думается. Совсем не знаете?
– Конечно, мне ничего неизвестно о мисс Саллис. Она приехала с Хамфри после одной из его поездок на восток, когда я был... болен. Впрочем, никто из нас о ней ничего не знает.
– Саллис... Саллис... Чёрт возьми, я недавно слышал это имя где-то ещё. – Он мгновение помолчал и резко повернулся. – А как насчёт вас?
– Меня, мистер О'Брин?
– Чего вы боитесь? Почему утром с вами случилась истерика? Короче, мистер Уиллоу, что вас гложет?
Карты выскользнули из дрожащих пальцев Уиллоу.
– Хорошо. Я скажу вам, что «меня гложет». Ваша дурацкая сленговая фраза здесь уместна. Оно гложет меня – пожирает, если вам угодно. Грызёт, как что-то фантастическое, ужасное и... – Он сдержал себя и с пугающей простотой заявил: – Я боюсь Хамфри.
Рэнд уставился на дрожащего человечка.
– Не будьте ослом, милый мой. Гарнетт мёртв.
– Вот этого я и боюсь. Теперь его ненависть может стать куда сильнее. А он меня ненавидел. Думаю, он держал меня здесь, только чтобы мучать меня – постоянно вспоминать про машины, и гидранты, и несчастные случаи, и... – его слабый голос почти сорвался, – Алисию.
– Чушь, Уиллоу. Вы не виноваты в смерти Алисии. Такая авария на скользкой дороге может произойти с каждым.
– Не знаю, полковник. Это было так... так в моём духе. Сделать всё неправильно. Может быть, я всё-таки виноват. Но это совсем не важно – виноват ли я на самом деле. Хамфри думал, что это так, и ненавидел меня. На какое-то мгновение мне показалось, что всё переименилось. Но теперь его ненависть свободна от его тела, свободна вернуться ко мне, и я боюсь. – Он наклонился, чтобы поднять карты, бормоча под нос, как литанию24: – Боюсь... Боюсь... Боюсь...
Фергюс отвернулся с жестом, ясно говорившим, мол, чёрт со всем этим. Но, когда Рэнд и сыщик подошли к двери, Артур Уиллоу выпрямился. По-видимому, он пришёл в себя и заговорил ясно.
– Хорошо, господа. Я вам в точности объясню, почему так боюсь. Не хочу, чтобы надо мной хихикали, как над хныкающим слабаком. У меня есть хорошая причина; я предвидел это убийство.
Фергюс обернулся.
– Вы знали, что оно должно случиться?
– Если точнее, господа, я предвидел убийство – но не его жертву. – И Уиллоу стал излагал все накопившиеся за предыдущий день мелкие подробности, из которых он вывел теорию, что жизни Ричарда Винтона угрожает опасность.
– Я ошибался, – заключил он. – Абсурдно ошибался. Теперь я это вижу. Винтон жив, хоть и в тюрьме, а Хамфри Гарнетт мёртв. Но когда я думаю о власти, которой наделила его смерть, а...
Рэнд дружелюбно похлопал старика по трясущимся плечам.
– Вы выберетесь из этого, Уиллоу. Будьте сильным. Мы будем достойны Алисии – мы оба.
Артур Уиллоу странно посмотрел на него.
– Именно это и сказала та темноволосая девушка, – пробормотал он.

IX
Камилла Саллис вспоминает мотив

– И что вы там узнали? – спросил Рэнд сыщика, когда они спускались по лестнице.
Фергюс покачал головой.
– Сам не вполне понимаю. Странная ненависть Гарнетта к Уиллоу даёт нам ещё один мотив – возможно. И эта любопытная история про вчерашний день и истинно-ложное предчувствие Уиллоу. Но я не знаю...
Камиллу Саллис они застали на солнечной веранде. Она сидела к ним спиной, и сложно было сказать наверняка, но Рэнду показалось, что она вытерла слёзы, заслышав их приближающиеся шаги. Он не мог понять эту девушку; она казалась больше чем кто-либо ещё, почти что больше чем Кей, потрясённой смертью Хамфри Гарнетта. Как будто это была последняя и самая тяжкая из её печалей. «Но почему?» – задавался он вопросом. У неё были молодость, красота и странное, экзотическое очарование; почему же она избрала в жизни настолько трагическую роль?
– Мисс Саллис, – проговорил он, – это мистер О'Брин. Несомненно, Кей говорила вам о нём.
Она встала и с полу-улыбкой взглянула на них.
– Конечно. Буду рада помочь.
Она выглядела готовой откровенно ответить на все вопросы, и Рэнд полагал, что молодой сыщик сразу откликнется на это предложение. Вместо этого тот встал и пристально глядел на неё, пока тишина не стала неловкой.
– Прошу прощения, мистер О'Брин, – мягко проговорила Камилла, – но что это за пантомима? Любовь с первого взгляда?
– Нет, – отмахнулся от подколки Фергюс. – По крайней мере, не буду возражать против первой части фразы...
– Мистер О'Брин! При полковнике!
– Но дело в том, – продолжил он, как будто его и не прерывали, – что это не первый взгляд.
Она драматично вытянула руку перед своим приятно округлым бюстом и вздохнула так, как способны лишь контральто.
– Вам известно моё прошлое? – пробормотала она. – А вы выглядите таким милым молодым человеком.
– Не понимаю, – помотал головой Фергюс. – Прошлое, которое я имею в виду, вполне респектабельное – даже немного слишком. Но смотрите. Вы поёте, верно?
– Ну, да...
– Я ощущал, что ваше имя мне знакомо, но не был уверен, пока вы не заговорили. Тот концерт Морин заставил меня...
– Ах, это. Ужасно было, правда? Но ведь считается, что девушки из клубов всегда помогают Многообещающим Молодым Артистам.
Фергюс ухмыльнулся.
– Когда Морин сказала мне, что это была контральто, я ожидал что-то вроде Шуман-Хайнк25, а вместо этого вы. Я был потрясён единственный раз за время работы Морин в клубе; то ваше чёрное вечерное платье спасло меня от еженедельной поездки в «Фоли-Бурлеск».
– Надеюсь, – добавила Камилла, улыбаясь скромно побагровевшему лицу полковника, – что вы хоть немного заметили и мой голос.
– О да. Вы были хороши – хотя кое-кто знает, что я скорее бы послушал хорошее мощное «придите, верные»26, чем те панихиды, которые вы пели.
– Благодарю, мистер О'Брин. Возможно, вы когда-нибудь научите меня этому... как вы его назвали?
– «Придите, верные». Видите ли...
На мгновение Рэнд испугался, что Фергюс даст краткую вокальную демонстрацию, но Камилла оборвала его.
– Я запомню, – поспешно проговорила она. – А разве вам не следует кое-что помнить, мистер О'Брин?
– Что же?
– Ну, что вы сыщик, а я, по-видимому, подозреваемая. Не должны мы что-то с этим делать?
Она изящно присела на плетеный шезлонг и жестом пригласила джентльменов садиться. Рэнд принял предложение, а Фергюс указал, что предпочитает стоят.
– Очень хорошо, как вам угодно. – Она занялась сигаретой в длинном мундштуке. – Теперь, боюсь, вы станете задавать мне вопросы. Я думала так усердно, как только могла, и не могу вспомнить ничего о смерти дяди Хамфри, что могло бы показаться вам полезным. Пошла спать, как только мы оставили его, и сразу заснула. Но, возможно, если вы станете задавать вопросы, я могу знать что-то, про что я даже не знаю, что я это знаю – если вам удалось уловить мою мысль.
Фергюс, по-видимому, оправился от своего временного интереса к Камилле как Женщине, и всё его внимание вернулось к Саллис как Подозреваемой.
– Отлично, – произнёс он, на мгновение прервав ходьбу. – Я буду задавать вопросы. Кто вы?
– Не понимаю вас.
– Я спросил, простым и понятным американским языком, кто вы?
– Но я – Камилла Саллис. Разве вы не помните? Полковник Рэнд только что представил нас, а вы ходили на концерт с Морин. И это напоминает мне, если мы задаём вопросы, что надо спросить: кто такая Морин? Она симпатичная?
– Прошу вас, мисс Саллис. – В его голосе зазвучала непривычно авторитетная нотка. – Морин – моя сестра, и не будем играть в игрушки. Все, с кем я разговаривал до сих пор, признали, что не имеют ни малейшего представления, кто вы, почему вы здесь и каковы были ваши взаимоотношения с Хамфри Гарнеттом. Теперь я хотел бы, чтобы вы нам это рассказали.
Камилла рассмеялась. В смехе её звучала лёгкая горечь.
– И это всё? Я была его протеже.
– Что это означает?
– Год назад я пела в ночном клубе в Вашингтоне. Нет, боюсь, «ночной клуб» – слишком лестно. Точность сыска требует назвать его пивнушкой. А за пение не платили так хорошо, если тоже не отстегивать процент на напитки.
– Девушка класса «Б», – отметил Фергюс.
– Точно. Прошу вас, не удивляйтесь, полковник Рэнд. В конце концов... Ну, дядя Хамфри однажды вечером зашёл туда и был сильно впечатлён моим голосом. Подумал, что тот слишком хорош для такого места.
– Он был прав, – неохотно признал Фергюс. – Но я бы хотел услышать вас в свете факелов.
– Он подумал, что у меня должна быть возможность настоящей карьеры, и предложил помощь. Сначала я отнеслась к этому с подозрением – как и любая девушка, но, наконец, он убедил меня в своей искренности. Я приехала сюда с ним, и он платил за мои уроки у Кардуччини. Думаю, я уже почти готова по-настоящему стартовать.
– И всё это из любви к искусству и вашему прекрасному голосу?
– Мистер О'Брин!
– Прошу вас, мисс Саллис. Не начинайте. В любую минуту я жду, что вы скажете: «Моя мать была леди».
– Она и была, знаете ли, – улыбнулась Камилла.
– Так-то лучше. В конце концов, ночной клуб – не женский монастырь. Вы знаете жизнь – про аистов, про капусту и про всё такое. И вы знаете, что в своём загадочном смысле вы чертовски привлекательная девушка. А Хамфри Гарнетт не был евнухом.
На сей раз она рассмеялась уже громко.
– Подозреваю, мистер О'Брин, что вы в своём столь фантастическом стиле делаете мне комплимент. Его довольно сложно распознать, но постараюсь быть благодарной.
– Продолжайте.
– Всё в порядке. Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду; не буду притворяться невинной. Но, клянусь, между дядей Хамфри и мной ничего такого не было. Не могу вам это объяснить или доказать; вам придётся мне поверить. Но это было бы невозможно. Мы... мы так по-разному относились друг к другу.
– Если вы так говорите... – Фергюс выглядел убеждённым лишь наполовину.
– Я не удивляюсь, что у вас возникло некое подозрение. Я знаю, что он было и у Кей, и даже у бедного старого мистера Уиллоу. Но это действительно всё, что было.
– Вам нравится Артур Уиллоу?
– Да. Полагаю, что так. Он такой... такой беспомощный. Чувствует, что никогда ничего не может сделать хорошо. Он потерпел крах в бизнесе... пытался однажды писать... даже в шахматы с дядей Хамфри играть не мог. Но он так добр к Кей и был так добр к своей сестре – в смысле, мне говорили, что он был к ней добр. И разве это ничего не значит в жизни – просто быть добрым к людям?
– А он отвечает на вашу привязанность? – Фергюс проигнорировал философский подход к делу.
Камилла пожала плечами.
– По вашему тону могу судить, что вам известно – это не так. Он просто не понимает. Думает, что мы с дядей Хамфри... ну, что я заняла место Алисии. Если бы он только знал, как ужасно ошибается...
– Так. Давайте зайдём с другой стороны. Хотел ли, по-вашему, кто-то в этом доме убить мистера Гаретта?
– Честно говоря, мистер О'Брин, нет. Я знаю, что для меня странно такое говорть, если я так любила дядю Хамфри, но я не вижу в нём логичной жертвы. Нет никаких причин его убивать – разве что, конечно, это не был Ричард Винтон. Он бы куда больше был склонен стать убийцей.
– Вы имеете в виду, что Винтон – тип убийцы, если такой действительно существует?
– Не Винтон. Нет. Дядя Хамфри. Я не очень ясно выражаюсь, правда? Но я и чувствую себя не очень ясно. Имела в виду, что его сложному, развитому уму было бы удобно придумать идеальный план и воплотить его в жизнь. И он мог ненавидеть людей – мистера Уиллу, например.
– Но вы не можете найти причину, по которой его убили?
– Нет, я... – Камилла резко оборвала фразу, и тёмная тень страха пробежала по её усталому лицу. – Причин нет вовсе, – медленно продолжила она, – если только...
– Если только что?
– Это возможно. Я про это не думала. Но теперь вижу. Это запутанно, ужасно и фантастично, но всё же возможно. И это будет моя вина...
– Что вы имеете в виду, мисс Саллис?
– Камилла! Ты... ты что-то знаешь? – В дверном проёме стояла Кей, а рядом с ней – Уилл Хардинг, похожий на верного и слегка сбитого с толку пса.
Камилла не повернула головы. Она смотрела прямо на покрасневшее небо на западе, и закатное солнце преобразило своим сиянием её лицо. Жёсткие черты на мгновение исчезли, а с ними и таинственная горечь; остался только странный взгляд, полный благородного сострадания.
– Ничего подобного, Кей, – мягко проговорила она.
– Но если ты что-нибудь знаешь, Камилла, то должна нам рассказать. Должна!
– Да, мисс Саллис. Если вы можете нам помочь...
Наконец, Камилла повернулась к ним.
– Я хотела бы поговорить с вами вновь, – сказала она Фергюсу. – Но позвольте мне сперва поспать. Не знаю... – И она медленно прошла в дом.
– Какой странный образ действий, – нерешительно заметила Кей. – Никогда не могла понять Камиллу.
– Не думаю, что когда-нибудь сможешь, – сказал Фергюс. – Вы двое слишком разные.
– Что бы ты ни имел под этим в виду... Я пришла сказать тебе, что обед почти готов, если хочешь помыть посуду или что-то в этом роде. – Она замолчала и одним взглядом адресовалась к Хардингу.
– Простите, – коротко произнёс он и последовал за Камиллой.
– Итак, сыщик. Я хотела поговорить с тобой наедине. Расскажи, прошу тебя.
– Ну, ну. Не ожидай чудес, клиент. Я не могу просто поговорить с тремя людьми – пятью, включая вас обоих, а затем встать и ужасным голосом объявить: «Ты еси человек, сотворивший сие!» Я должен подумать об этом – разобраться; не могу ринуться в бой сходу.
Она улыбнулась – умоляюще и настойчиво.
– Но, Фергюс, дорогой... ох, да... ладно, сыщик... ты мне ничего не можешь сказать?
Он молча встал перед ней.
– Сказать я могу тебе вот что: отпечатки пальцев и смятый валет – утки, и я могу это доказать. Поимка твоего Ричарда была целью плана в той же мере, что и убийство твоего отца. И я практически уверен, – держись, клиент... – что автор плана составил его в этом доме. – Он проигнорировал тихий вздох ужаса Кей и продолжал: – Это всё усложняет. И значит, что правда может поразить тебя не меньше, чем арест Ричарда. Итак, дело вот в чём – ты всё ещё хочет, чтобы я продолжал? Я имею в виду, что есть большая вероятность, что простое доказательство подлога обелит Ричарда, даже если не пытаться доказать, кто это сделал на самом деле. Я много слышал о лейтенанте Джексоне. Он умён и честен; мы могли бы, вероятно, убедить его, что улики дутые. Итак, я спрашиваю вас, клиент, прямо: мне продолжать?
Кей серьёзно посмотрела на меня.
– Ты имеешь в виду, что это должен быть...
– Один из вас? Да, – кивнул Фергюс.
– Должна ли я... – Она вздрогнула от бремени ответственности. – Что ты думаешь, дядя Тедди?
Полковник Рэнд обнял тонкие плечи девушки. Медленно хмыкнув, он проговорил:
– Решать тебе, моя дорогая. Я могу сказать лишь одно – мистер О'Брин выглядит проницательным, а правда есть правда. Возможно, когда-нибудь она восторжествует, но помощь человеческого разума никогда ей не вредила. Вот и всё, – резко закончил он.
Кей решительно кивнула.
– Хорошо, сыщик. Тебе решать. Но меня беспокоит ещё одно.
– Что же, клиент?
Её голос был серьёзным.
– Ты много читал, в книгах, рассказах и всяком таком, про... – Она поколебалась. – Ну, говорят, что... – Она медленно набралась мужества и выпалила: – ...что убийцы не останавливаются.
Рэнд крепче сжал её руку. Он об этом не подумал. Конечно, это так. Жить здесь, в доме, где один из обитателей должен быть убийцей... Он улыбнулся и солгал:
– Нелепая мысль, Кей, дорогая моя. Убийца обычно слишком испуган, чтобы ещё когда-либо задуматься о новом преступлении. Это просто необходимый сюжетный приём, чтобы поддерживать напряжение через сотню страниц после первого убийства.
Фергюс нахмурился.
– С этой теорией, полковник Рэнд, я не согласен – слишком много примеров противного, но, думаю, в этом деле вы правы. Я держу в уме две возможности – пока у меня нет фактов, необходимых, чтобы выяснить, какая из них верна. Но, в любом случае, Кей не подвергается ни малейшей опасности. Собственно говоря, я поставлю на кон свою репутацию начинающего эксперта по убийствам, заявив, что это дело с одним убийством.
Рэнд не мог определиться, искренен молодой человек или просто пытается успокоить. Но он ощущал, что Кей дрожит. Возможно, дело заключалось просто в том, что солнце село.

X
Полковник Рэнд исследует таро

Рэнд подумал, что внезапно охватившие его опасения могут развеяться, если он решит, как говорила Кей, «помыть посуду или что-то в этом роде». Он был прав. Это действительно помогло, но, вновь спустившись вниз, он не пошёл прямо в столовую. Вместо этого он направился в кабинет.
Он не мог избавиться от чувства, что ключ ко всей трагической проблеме здесь, в этой комнате, где умер Хамфри Гарнетт, комнате, которая всё ещё несла на себе отпечаток его энергичной личности. Полковник не мог бы сам объяснить, что именно искал. Ему просто хотелось немного побыть там, в смущённой надежде, что некимстранным образом он узнает то, что нужно узнать в этой комнате.
Всё было знакомым. Никаких новых познаний нельзя было почерпнуть ни из книг, ни из больших шахмат, ни из шкафчика с игральными картами. Более того, и этот последний, и химические заметки на столе требовали, как он понял, куда больших технических познаний, нежели у него, чтобы прояснить все их секреты.
Полковик Рэнд пощупал свои вощёные усы и назвал себя полным идиотом за то, что поддался столь смутному желанию. Как будто простая пустая комната могла сообщить ему всё мрачную правду. Решив выйти из кабинета, он остановился перед картиной на стене.
Она была незнакомой. Должно быть, Гарнетт приобрёл её недавно, а Рэнд, в прошлый раз находясь в комнате, не заметил. Это была прекрасная репродукция изысканной миниатюры, напоминавшей игральную карту, но более ничем не походившей на карты, знакомые Рэнду.
Яркими, позолоченными и посеребрёнными красками она изображала то, что могло бы быть беседкой из зелёных ветвей, но, вне всякого сомнения, служило чем-то вроде импровизированной виселицы. С верхней ветви свисал повешенный за правую ногу человек. Волосы его от сильной встряски упали вниз, а из рук выпадали мешки с деньгами. Левая нога выгнулась, придавая всему телу форму свастики. Всё это производило впечатление заумной геометрической шутки, сыгранной с равнодушным трупом. Снизу серебряная подпись гласила:
LE PENDU
– А, – произнёс сухой голос позади Рэнда. – Вижу, что вы оценили Повешенного. – И за этим суждением последовало тихое чихание.
Рэнд обернулся и увидел совершенно незнакомого человека – измождённого, сутулого и немало потрёпанного старика (на вид добрыми пятнадцатью годами старше самого полковника), который в знак приветствия улыбнулся тусклой улыбкой учёного и продолжил свою речь.
– Конечно, вы узнали серию таро, нарисованных – полагаю, в 1392 году – для Карла VI? Исключительно прекрасное оформление. Для некоторых Повешенный – самая зловещая из всех карт таро, даже более, чем его непосредственный предшественник в колоде, Смерть – типичный образчик которой перед вами.
Он протянул табакерку, на которой был изображён и покрыт эмалью скелет, водящий косой по полю, усеянному сломанными головами, руками и ногами. Над ним стояла римская цифра XIII.
– Что до меня, – продолжал старик, – боюсь, что нахожу самой зловещей Maison Dieu27 – быть может, всего лишь в силу её кажущейся бессмысленности.
Рэнд уставился на незваного гостя.
– Есть что-то столь экономное в скелетной разреженности Смерти, – сухо продолжал старик. Неизбежно приходят в голову речи Виндиче: «Ужель трудился шелкопряд, чтоб этим всё кончилось? Для этого ль собой ты жертвовала?»28
Это для полковника было уже слишком. Он испустил одно из величайших хмыканий за свою выдающуюся карьеру на этом поприще, продолжив его речью, в которой, главным образом, интересовался, кто, чёрт возьми, этот тип, кем, чёрт возьми, он себя считает, что, чёрт возьми, он здесь делает, откуда, чёрт возьми, он приехал, и какого чёрта он туда не вернётся. Надо признать, что в этих сатанинских отсылках присутствовало некоторое однообразие, но полковник был слишком встревожен, чтобы беспокоиться о тонких нюансах стиля. То, что эта возмутительная личность явилась болтать о скелетной разреженности смерти в то самое место, где не более двадцати четырёх часов назад умер ближайший друг Рэнда, было уже слишком.
Прежде чем его тирада кончилась, в комнату вошли Кей и Фергюс. Незнакомец с беспомощным видом повернулся к Кей.
– Мисс Гарнетт, умоляю вас. Защитите меня от этого безумца.
Полковник побагровел. Такси и полиция были ничто на фоне этого безобразия.
– Действительно, безумец! Моя дорогая Кей, если ты не уважаешь память отца настолько, что позволяешь этой заразе...
– Позвольте мне объяснить, мисс Гарнетт. Я явился по приглашению вашего отца, чтобы продолжить изучение его замечательной коллекции. На мой стук никто не ответил, но, заметив приоткрытую дверь, я позволил себе войти. Я заметил этого... ах... джентльмена, поглощённого созерцанием здесь репродукции таро, и позволил себе несколько замечаний по этому поводу. После этого он повернулся ко мне, и я искренне убеждён, что, если бы вы не вошли, мне были бы нанесены телесные повреждения.
Рэнд начал понимать положение дел. Он взглянул на Кей. Несмотря на тяжёлую атмосферу этого дома смерти, она изо всех сил пыталась подавить нервный смешок. Фергюс открыто отвернулся. Рэнд осознал, что они двое, должно быть, казались изящно нелепыми, престарелыми петухами, клюющими друг друга яростными словами. Он рассмеялся и обнял Кей.
– Прости, моя дорогая. У нас есть о чём беспокоиться без этих глупых перерывов. Представь меня джентльмену, и забудем этот эпизод.
Кей благодарно улыбнулась.
– Мистер Уорринер – полковник Рэнд, мистер О'Брин. Мистер Уорринер, – пояснила она, – знаток карт. Естетсвенно, его заинтересовала отцовская коллекция.
Гнев Уорринера улёгся так же быстро, как полковничий.
– «Знаток», боюсь, слишком лестный для меня термин. Я просто храню коллекцию игральных карт мемориального музея Джеймса Т. Уэзерби в Провиденсе.
Когда двое стариков обменялись рукопожатием, полковника Рэнда обеспокоил какой-то странный, улетучивающийся из памяти нюанс. Что-то он должен был знать об этом человеке.
– Вы давно знакомы с Гарнеттом?
– До вчерашнего вечера – лишь по переписке. Он знал нашу коллекцию ещё до того, как я занял этот пост. Именно тогда он решил нам после смерти оставить свою. Мы в переписке всегда шутили, что я единственный человек, у которого есть мотив его убить. – Куратор издал одну пронзительную высокую ноту, должно быть, являвшую собой смех, и извлёк табакерку. – Надеюсь, я не доставил неудобств, мисс Гарнетт, – продолжал он. – Я полагал, что меня ждут. Где ваш отец?
Кей на мгновение недоверчиво уставилась на него. Она пыталась заговорить, но слова словно прилипли к нёбу.
– Я пришла позвать вас к обеду, – выговорила она и выбежала из комнаты.
Фергюс запер за ней дверь.
– Прошу прощения, сэр, – сказал он, – но, боюсь, вы вляпались в это дело.
Уорринер в замешательстве захлопнул табакерку, так и не воспользовавшись ею.
– Я не понимаю.
– Хамфри Гарнетт был убит прошлой ночью.
– Так что вы понимаете, Уорринер, – прибавил полковник, – отчего ваша шутка не удалась.
Куратор постучал по скелету странно гибким и молодым указательным пальцем.
– Мне очень жаль, – просто пробормотал он. – Смерть всегда нежелательна для друзей, как бы её ни приветствовал сам человек. – И он мягко, монотонно продолжил: «Мы горевать перестаём, утратив закрепощённость нашу у судьбы, нет, умирать перестаём мы, умирая...»29
Последовало недолгое молчание, но всё необычное возбуждало любопытство О'Брина.
– Шекспир? – резко спросил он. – Не могу припомнить.
– Шекспир! – Уорринер чуть не выпрямился. – Это, молодой человек, Джон Уэбстер. Любой дурак может цитировать Шекспира, но только утончённый вкус способен насладиться прелестями его младших современников. Идём обедать?
Фергюс последовал за ним, на сей раз слегка смущённый. Рэнд колебался. Он не мог ясно разобраться в своих мыслях. Несомненно, именно завещание в пользу музея должно быть той деталью, что он пытается связать с престарелым хранителем; конечно, он никогда раньше не видел этого человека и даже ничего на него похожего. Но его дразнящая память никак не могла удовлетвориться. Было что-то ещё, о чём ему следовало подумать.

XI
Разговоры за обедом

Совершенно очевидно, что все, собравшиеся за обеденным столом, помнили о мрачном завтраке, и каждый готовился наполнить поток беседы, который блестел бы на поверхности, не затрагивая тёмных мыслей, сидевших глубоко во всех них.
Главный вклад внёс Фергюс; он действовал с ловкостью, вовсе не выглядевшей навязчивой и весело болтал обо всём от забавных анекдотов из своего сыскного опыта до шумных ирландских сказок из репертуара его отца. «Какое облегчение», – подумал Рэнд, – «слышать подобные истории с подлинным акцентом».
Остальные постепенно расслабились. Кей раздражала Фергюса легендами об его беспокойном детстве, услышанными от Морин. Полковник Рэнд привнёс увлекательные подробности великих ударов военной стратегии. Даже тихий Уилл Хардинг проявил себя в неожиданной роли знатока лимериков, испытывавшего некоторые трудности в демонстрации сокровищ своей коллекции в смешанной компании. Камилла, вдохновившись подобным поворотом разговора, выступила с удивительной сагой о своих встречах в ночном клубе.
Морис Уорринер тоже почувствовал желательность Общей Беседы и добавил в неё увлекательные обрывки знаний о картах, украшенные забытыми цитатами из елизаветинских авторов. Лишь Артур Уиллоу хранил молчание. Он больше не впадал в истерику, но страх всё ещё угрюмо витал над ним.
Дважды, однако, эта искусно украшенная поверхность опасно истончалась. Один раз Уорринер описывал странные, необычные игральные карты, время от времени выпускавшиеся в образовательных целях.
Уилл Хардинг был явно заинтересован.
– Как вы думаете, они действительно ценные, сэр?
– Зависит от многого, молодой человек. Некоторые из ранних образцов – например, то удивительное издание Томаса Мурнера 1509 года30 – достаточно редки, но большинство поздних...
– Нет. я имею в виду педагогическую ценность. Можно ли в самом деле учить с их помощью?
– Судя по известным мне примерам, я бы на них не полагался. Помню, например, солдатскую колоду для пикета31, разработанную для обучения французов лёгким английским фразам. Бубновый туз, если мне не изменяет память, гласил: «Le plus qu'il m'est possible – Больше, нежели возможно для меня». Едва ли это имеет то, что вы называете педагогической ценностью. – Старик остановился, посмотрел на позабытую еду и потянулся за оснащённой смертью табакеркой. – Вы очень серьёзный молодой человек, не правда ли, мистер Хардинг? – резко спросил он.
– Что вы имеете в виду, сэр?
– Вы привержены серьёзным ценностям. Идёте по прямой. – Куратор аккуратно зажал понюшку между большим и указательным пальцами. – Должно быть, для вас стало почти облегчением идти по этой прямой линии исследования – одному.
Если бледный человек может побледнеть, то Уиллу Хардингу тогда это удалось.
– Вы имеете в виду, – медленно проговорил он, – что я могу... могу радоваться смерти мистера Гарнетта? Думаете, я не испытываю тошноты и опустошения оттого, что его нет рядом в лаборатории? Думаете, слава, полученная в результате наших исследований, будет что-то значить для меня, если он не сможет разделить её рядом со мной? – Он говорил с тихим напряжением, пугавшим куда больше любой вспышки.
– Я нашёл! – внезапно воскликнул Фергюс.
Хардинг умолк.
– Что нашли?
– Лимерик, который превосходит ваш последний. Он начинается так: «Жил-был старик из Бомбея...» – Фергюс остановился и оглядел сидевших за столом. – Вообще, Хардинг, я, пожалуй, расскажу его тебе позже. – Но лимерик уже выполнил свою задачу. Чары рухнули.
Второй раз тщательно равнодушная атмосфера оказалась нарушена во время рассказа Саллис. За обедом имелось вино, и Камилла им не пренебрегала. В её рассказе ощущался здоровый перчик – широкая сердечность, рассеивающая мысли о смерти. Даже учёный хранитель, по-видимому, испытывал удовольствие.
Только Артур Уиллоу сидел мрачный и недовольный. Наконец, он заговорил, как раз вовремя, чтобы убить всю суть эпизода с участием пьяного, но анонимного сенатора и жены литовского атташе.
– Моя дорогая мисс Саллис, я давно полагал, что испытаю облегчение, если узнаю что-нибудь из вашего прошлого. Боюсь, – чопорно прибавил он, – что это не так.
Камилла отказалась принять упрёк всерьёз.
– Но, мистер Уиллоу, я рассказала вам только о самых достойных аспектах моей Долгой и Многообразной Карьеры. Если бы я поведала про то местечко с восточной стороны, вас бы это в самом деле потрясло. Лоуренс всегда называл его «Лебедем», так там всё было широкомасштабно.
– Лоуренс? – Фергюс ухватился за необъяснённую деталь.
Темноволосая девушка, похоже, удивилась сама себе.
– Это твоя вина, Кей. Не следовало подавать вино. Виски – пожалуйста, даже джин; но вино развязывает мне язык. Хорошо, раз уж я всё равно это сказала: Лоуренс Мэсси.
Рэнд выпрямился даже сильнее обычного.
– Лоуренс Мэсси! Но, моя дорогая юная леди, это же...
– Да. Я знаю. Ричард Винтон.
На мгновение обед прервался. Все сидящие за столом с изумлением смотрели на девушку – все, кроме Мориса Уорринера, очевидно, совершенно неспособного оценить всю опасность брошенной в разговор бомбы.
– Не начинайте задавать вопросы, – продолжала Камилла. – Говорить совсем не о чем. Его Тёмное Прошлое было секретом, но сегодня о нём пишут все газеты.
– То есть вы знали о старом Вантадже и о «Кунардере» – и о валете бубён?
– Да. Это всегда была одна из его любимых историй. Кстати, странным было, полковник Рэнд, услышать ваше имя – вот так.
– Моё имя? – Рэнд был озадачен. – Но как же...
– Я имею в виду, когда позже я столько слушала, как Кей говорит о вас. Я всё думала, что же случится, когда вы сюда приедете и узнаете его. Конечно, этого могло бы и не случиться; люди не всегда вспоминают.
– Насколько хорошо вы его знали? – Это произнёс Фергюс.
Камилла пощупала бокал.
– Я часто его видела. Он был в неплохих отношениях с моей соседкой по комнате. Когда он звонил, та не всегда была дома. Это всё.
– Я знаю, – тихо проговорила Кей. – Он... он рассказал мне всё это.
– В самом деле? – улыбнулась Камилла. – И это очень странно, ведь он, собственно говоря, так и не узнал меня.
Кей закусила губу. Полковник Рэнд нежно коснулся под столом её руки. Он понял. У кого-то есть гордость.
– Но как это могло получиться? – интересовался Фергюс. – Не думаю, что вас так легко забыть.
– Вспомните, это было несколько лет назад. Во-первых, я тогда была блондинкой. Во-вторых... ну, я была молода. Это играет роль.
Рэнд видел, как с губ Фергюса готова сорваться галантная ирландская речь, но профессиональный интерес оттеснил её.
– Это вы и хотели нам сказать?
Камилла, однако, чувствовала, что сказала уже слишком много.
– Это вы и хотели знать? – лёгким тоном возразила она и погрузилась в молчание.
Но Артура Уиллоу всё ещё мучил рассказ о её шокирующем прошлом.
– Моя дорогая Кей, – запротестовал он, – то, что твой отец подверг тебя подобному...
– Тихо, – вмешался Уорринер, наблюдавший за этой сценой с безличным весельем. – Допустим, она что-то совершила – что бы она ни совершила. Но это было в другой стране, и, кроме того, распутница сгинула32.
– Не уверена, – задумчиво пробормотала Камилла, – что мне нравится этот перелом.

XII
Полковник Рэнд – не джентльмен

Послеобеденные часы полковник Рэнд нашёл неудовлетворительными. Кей, измученная и нервная, извинилась перед собравшимися и отправилась отдохнуть. Девица Саллис испарилась, даже не извинившись. Пятеро мужчин, соблюдая семейные традиции даже в этот вечер, удалились в кабинет.
Там Фергюс принялся расспрашивать Мориса Уорринера о технических аспектах игральных карт в целом и знаменитой коллекции Гарнетта в частности, а Рэнд, решив, что может доверить Фергюсу отделение зерна от плевел во всех этих учёных деталях, завлёк Уилла Хардинга играть в шахматы. Артур Уиллоу, само собой, сидел в углу и раскладывал пасьянс. Рэнду подумалось, что тот заметно постарел даже по сравнению с утром; его бледные руки дрожали и с трудом раскладывали карты.
Несмотря на болезненную сцену за ужином, Хардинг находился в отличной форме. Он проявил то, что Рэнду показалось поистине исключительным для столь молодого человека умом шахматиста. Неудивительно, что Гарнетт держал его при себе, даже безотносительно его возможной ценности как ассистента. Если в других случаях, не считая фанатично восторженного пацифизма, он держался сухо и нелюдимо, то как соперник по шахматам неизбежно завоёвывал внимание и уважение. Рэнд, сам будучи превосходным игроком, лишь с большим трудом смог, наконец, загнать его в тупик.
Он оторвался от поглощавшего его занятия и увидел, что над столом склонился Фергюс.
– Не хотел прерывать игру, – проговорил молодой сыщик. – Но Уорринер ушёл – сказал, что у него встреча где-то, а мне нужно чем-то заняться. Итак, Хардинг, если вы хотите просмотреть вместе со мной те записи и поглядеть, что из них можно вытащить…
Хардинг вновь обратился в туповато эффективного ассистента.
– Буду рад, О’Брин.
– Хотите послушать, полковник?
Но Рэнд вновь решил, что предпочтёт попозже краткий пересказ. Сигара прохладным вечером принесёт куда больше пользы. Двое оставшихся повернулись к столу и обнаружили, что тот уже занят. Как всегда незамеченный, Артур Уиллоу забросил свой солитер и примостился там, корябая что-то на листке бумаги.
Как только молодые люди подошли к нему, он встал.
– Стол ваш, господа. Я закончил.
Выходивший из комнаты Рэнд уловил в голосе старика встревожившую его резкую нотку.
Холмы оказались столь прекрасны для прогулок, сколь он и ожидал. Гуляющему там доставалась вся красота далёких огней города без его шума, подавляющего вблизи. Имелись лунный свет и свежий ветерок. Молодого человека могли охватить сентиментальные чувства; для Рэнда ночь просто выглядела идеальной для физических и душевных упражнений.
«Ватсон», – флегматично размышлял он, – «всегда должен иметь собственные соображения о деле, хотя бы для того, чтобы блистательный сыщик мог их опровергнуть». Итак, гуляя среди ночной сладости, он курил и обдумывал возможности.
Возможность, насколько было известно, имелась у всех обитателей дома. Мотив мог что-то сузить. Конечно, Винтон – но его надо исключить ради Кей. Сама Кей – полный абсурд, несмотря на наследство. Мисс Саллис – он признал, что не вполне убеждён в невинности её отношений с Гарнеттом. Но что она имеет от его смерти? Разве что приписка к старому завещанию… И, кроме того, о какой возможности она почти что рассказала О’Брину? Да, смуглая девица в некотором, пока необъяснённом смысле играет важную роль в этом деле.
«Для Уилла Хардинга», – продолжал он свою цепочку мыслей, – «смерть Гарнетта значит только потерю хорошей работы. Для Артура Уиллоу…» – Рэнд запнулся. Десять тысяч долларов дали бы тому большую независимость – быть может, первую за всю жизнь. И если он так боялся Гарнетта…
Нет, оставалось ещё слишком много вопросов. Нельзя было быть уверенным; нельзя указать на одну точку из всего множества со словами: «Вот. Это жизненно важно». И он честно признал, что понятия не имеет, в чём суть двух определённых возможностей Фергюса и почему они должны препятствовать новому убийству.
Полковник неохотно перестал ломать голову и развернулся обратно. Дорожки, по которым он шёл, были пустынны; долгие прогулки по холмам не так уж популярны в городе, столь перенасыщенном автомобилями. Но сейчас он видел на тропинке впереди себя фигуру – высокую, до боли знакомую фигуру. Рэнд ускорил свой и без того быстрый шаг.
Когда полковник приблизился, фигура повернулась и обнаружила престарелый аристократизм Мориса Уорринера.
– Добрый вечер, полковник Рэнд, – улыбнулся он. – Тоже ищете красот вечернего воздуха?
– Кажется, вам они помогают, Уорринер. Я даже не узнал вас со спины, такая хорошая осанка. – Но, как только полковник заговорил, плечи Уорринера вновь привычно сгорбились. – Сигару? – Рэнд извлёк портсигар.
– Благодарю, нет. Боюсь, что даже пороки мои архаичны. Курение кажется плоским по сравнению с острым возбуждением, приносимым понюшкой табаку.
Некоторое время оба старика шли молча.
– Я думал, у вас вечером встреча, – рискнул Рэнд.
– Именно, сэр. Так и было. Но вечер в доме Гарнетта странно встревожил меня. «Как спичка вспыхнул! Этот порох может воспламенить вот так же и дворец»33. Мне захотелось немного поразмышлять. Полагаю, в том же причина и ваших поисков вечернего утешения?
– Честно говоря, да, Уорринер.
– И пришли ли вы, полковник, к каким-либо выводам?
– Пришёл к выводу, сэр, что тут чёрт знает к скольким выводам надо приходить. У нас нет фактов и слишком много полу-фактов. Мы должны двигаться наощупь полу-зрячими, а, вопреки пословице, у одноглазого человека куда меньше шансов постичь истину, чем у слепого.
– Возможно, вы недооцениваете себя, полковник. Позволю себе перефразировать: «Ведь правда обликом своим странна – открывшись, всё ж невидима она»34.
– А ваши размышления, сэр, были более успешными?
Куратор замедлил шаг.
– Понимаю, полковник, что говорил за обедом вне общего правила. Но я кое-что знаю об учёных и других исследователях. И когда этот серьёзный молодой человек так сосредоточенно рассуждал на столь тривиальную тему, я внезапно понял возможный мотив, который, боюсь, не примет во внимание полиция. Мне не следовало говорить это там; теперь я это понимаю. Но, чем больше я думаю об этом деле, тем больше этот мотив кажется мне правдоподобным.
– Вздор, сэр. Хардинг – прекрасный молодой человек. Возможно, скучноватый, но преданный Гарнетту и его работе.
– Нет в человеке преданности более сильной, чем преданность славе. Говорят, что самосохранение – первый закон природы, но человек должен ощущать бессмертие в опьяняющем алкоголе славы. Всякий, кто живёт на земле, жаждет возвышаться над остальными в великолепии одиночества и победоносно катить по Персеполису.
– Персеполис? – Намёк ускользнул от Рэнда.
– Вы наверняка помните, как великий завоеватель Тамерлан говорил своим сподвижникам в момент славы: «Не правда ль, сладко быть царем, Техелл? Узумхазан и Теридам, не правда ль, всего на свете слаще быть царём и с торжеством вступать в свой град Персеполь?»35 Тамерлан помог Хосрову достичь славы и власти, а затем неизбежно погубил и вытеснил своего хозяина. Так же и с Хардингом и Гарнеттом.
Рэнд задумался.
– Это дело не для присяжных, – практично заметил он.
– Нет. Поэтому я и говорю вам. Безумие марловианских стихов едва ли прояснило бы это дело двенадцати добрым людям, ищущим истину. Прошу прощения, полковник, что вторгаюсь своим воображением в вашу практичность, и желаю вам доброй ночи. Постараюсь успеть на столь задержанную встречу.
И тут сознание Рэнда внезапно пронзила идея.
– Подождите минуту, сэр. Я никогда не уделял внимания игральным картам, но только что подумал кое о чём, что интересует меня как военного. Возможно, вы мне поможете?
– С радостью, сэр. – Уорринер нетерпеливо остановился.
– Игральные карты, изготовленные для Конфедеративных Штатов Америки, то есть карты с флагом Конфедерации на них, имеют ценность?
– Решительно имеют. Их было изготовлено не так много, а большинство из них потеряно или уничтожено. Безусловно, это объект коллекционирования. Но почему вы?..
– Мне кажется, они есть среди моих разнообразных военных трофеев. Специализируюсь я, конечно, на огнестрельном оружии, но есть и кое-какие другие ценности. Все эти разговоры о картах заставили меня задуматься.
– Когда вы вернётесь домой, сэр, окажите мне услугу, прислав их описание. Буду рад сообщить вам всё, что могу. А теперь должен пожелать доброй ночи. И помните о Персеполе.
Высокая, измождённая фигура растворилась в вечерней тьме. Как только шаги стихли, послышалось слабое чихание.
Как заметил даже Уорринер, полковник Рэнд был в высшей степени практичным человеком, но обнаружил, что и его практичность серьёзно встревожена правдоподобием рассуждений куратора. Он вспомнил тот чёрный миг своей военной карьеры, когда его обошли повышением. Да, человек может совершить убийство, чтобы с триумфом проехать по городу с тем странным названием.
Рэнд пожал плечами и направился к дому.
Приблизившись, он услышал голоса на террасе. Подслушивание – худшее дело для джентльмена и офицера, даже отставного; но он подошёл ближе, поскольку один из голосов звуча странно. Он не мог не задуматься, как остро все они нуждаются в постороннем; голос незнакомца, разговаривающего с Кей, слишком искушал.
– …Ещё до того, как вы встретили его, – говорил голос. – Боюсь, вы знали, хотя я так старался это скрыть.
– Да, – мягко ответила Кей. – Знала. И была не слишком рада.
– Ведь ваше счастье – всё, чего я когда-либо хотел. Кей, дорогая, я бы не заговорил даже сейчас. Возможно, это несправедливо. Но мы не можем быть уверены… во всём этом. Ради вас я надеюсь, что он невиновен, но, даже если так, нельзя ждать наверняка, что он выйдет на свободу. Против него всё равно могут возбудить дело. И я хочу, чтобы вы знали, что… что я здесь. Ради всего, что вам будет угодно.
– Это мило с вашей стороны. – Её голос что-то слегка туманило. – Но почему вам пришлось так долго ждать? Скажи вы хоть словечко хотя бы год назад… Но глупо думать об этом сейчас. Всё… всё это только делает меня сильнее. Понимаете, дорогой мой, теперь я ещё больше – его. И очень сильно его люблю.
Голос странного человека стеснительно прерывался.
– Я не должен был говорить ни слова. Но я не мог… Ладно. – По-видимому, он вернул себе самообладание. – Как-нибудь мы его вытащим.
Полковник Рэнд молча выругался. Незнакомый голос, как же! Теперь он узнал его – Уилла Хардинга. Просто до сих пор душевное волнение искажало его обычную спокойную точность. Рэнд мысленно, сильно и метко дал себе пощёчину. Подслушивать этого беднягу, признающегося Кей в безнадежной любви! Кто же не полюбит её – дочь Алисии?
Полковник закурил новую сигару, особенно громко хмыкнул и присоединился к паре на веранде.
При данных обстоятельствах разговор вышел натянутым и неловким. С неизбежной быстротой группа распалась. Хардинг вернулся в кабинет продолжать совместные с Фергюсом труды, а Кей и Рэнд медленно поднялись в свои комнаты.
Она почти что рыдала, целуя на ночь старика.
– Прошлым вечером, – бормотала она, – я желала доброй ночи отцу, а сейчас… Но хотя бы ты здесь, дядя Тедди; я могу на тебя положиться. Не покидай меня, прошу. Никогда не покидай.
Глубоко тронутый, Рэнд удалился в отведённую ему комнату. Но невольное подслушивание, столь адски игравшее с его совестью джентльмена, этой ночью ещё не было кончено. Направившись по коридору в ванную комнату облачённым в заказной малиновый халат, служившей одной из ярких особенностей его в остальном суровых вкусов, он увидел, как в дверь одной из спален стучит Камилла Саллис.
Он был всё ещё незнаком с домом и не мог быть уверен, чья это комната, за исключением того, что это точно не Кей – он только что видел, куда та входила. Но, лёжа в тёплой ванне обильно намыленным, он беспокойно задумался небольшой проблемой. Затем его осенило: это единственная из спален, кроме его собственной, куда он в тот день заходил. Кроме того, Фергюс и Хардинг, скорее всего, были ещё в кабинете. Да, в соответствии с процессом исключения, девица Саллис нанесла тайный визит Артуру Уиллоу. Он напомнил себе, что «тайна» здесь – не очень справедливое слово. В её поведении не было ничего скрытного.
И всё же в ванне он задержался надолго. Раздражающее происшествие, учитывая явную враждебность, проявленную Уиллоу к девушке. Наконец, он вышел из ванной, потушив свет, и тут же скрылся в убежище тёмного дверного проёма. Камилла Саллис выходила из той самой спальни, куда вошла.
Коридор оказался хорошим резонатором.
– Спасибо, дорогая моя, – мог расслышать Рэнд. Перепутать тонкий голос Артура Уиллоу было невозможно. – Вы действительно сделали меня очень счастливым – возможно, переменили весь ход моей жизни. А теперь, узнав вашу тайну, я открою вам свою. Да, Камилла, я скажу вам. – Его голос наполняла странная смесь гордости и стыда. – Я Гектор Принн.
– Нет! – В её сочном голосе прозвучало недоверие. – Вы? Как здорово! – Она рассмеялась горловым смехом – самым счастливым смехом, какой до сих пор слышал в её устах Рэнд.
– Именно так! Теперь мы квиты, не так ли? – И Артур Уиллоу медленно и нежно поцеловал смуглую девушку.

XIII
Полковник Рэнд слышит шум в ночи

Сон был очень путаный. В нём присутствовали некая банши36 в жёлтой рубашке-поло и валет бубён, укравший не только бульон (позже Рэнду было стыдно вспоминать, как возмутительно рифмовало его подсознание), но и самого повара, а ещё человек, одной ногой висевший на виселице, а другой отдававшей нацистское приветствие. Затем банши и повар, к тому времени также обзаведшийся жёлтой рубашкой-поло (украшенной безе), решили, что полковника следует также повесить. Поэтому они взяли длинную верёвку, скрученную из нитей сухого льда, и обвязали вокруг его правой ноги. Ему это очень не нравилось, но его продолжали вздёргивать. Кровь пурпурными потоками прихлынула к его голове, а ступню слегка закололо иголочками, и она начала мёрзнуть. Бубновый валет схватил в правую руку свою алебарду и принялся колотить ей по всем предметам поблизости. В тот момент, когда нога полковника коснулась железной верхней перекладины виселицы, алебарда валета разбила стакан с виски и синильной кислотой вместо льда.
Тут полковник проснулся. Его задрогшая правая нога высовывалась из-под одеяла, прижимаясь к металлическому каркасу кровати. Голова свисала вниз, так что к ней приливала кровь. Он устроился поудобнее и усмехнулся. Кошмар был справедливым наказанием для того, кто так долго не мог разместиться как следует в обычной кровати.
Но его весёлая ухмылка начала исчезать. Он медленно осознавать, что не всё было частью сна. В его просыпающихся ушах всё ещё звенел звук бьющегося стекла. И где-то вдалеке раздавался стук, который уже нельзя было приписать злобному бубновому валету, бешено размахивающему алебардой.
Рэнд вдруг окончательно проснулся. Источник звука он определить не мог, но тот продолжался, нерегулярно, но постоянно. Он выскользнул из постели и надел малиновый халат. У того были большие карманы – достаточно большие для тяжёлого (и несколько устаревшего) армейского револьвера, извлечённого полковником из чемодана.
Выйдя в верхний коридор, он понял, что звук доносится снизу. Здесь всё было тихо; снизу что-то продолжало стучать. Его сознание с наслаждением повторяло ту древнюю шотландскую молитву, что с таким удовольствием любил цитировать майор Камерон: «От чуда и юда, и леших оттуда, и тех, кто СТУЧИТ во тьме, о Господи, сохрани нас!»37
Он спустился по лестнице с лёгкостью и ловкостью, несвойственными человеку его возраста и осанки. Внизу свет горел только в одном месте – в кабинете. Там он на мгновение задержался. Но стук шёл не из этой комнаты; там слышался только тихий шёпот – Фергюс и Хардинг всё ещё обсуждали записи Гарнетта.
Нет, шум шёл откуда-то дальше по коридору. Он стал красться на цыпочках, крепко сжимая в руке револьвер. Это снова напоминало старые добрые времена службы. Его сердце качало напряжённый красный поток крови со скоростью, которая, он был уверен, до чёртиков перепугала бы его врача. Он будто слышал возражения доктора Хагедорна: «Но в вашем возрасте, полковник…» Сейчас у него не было возраста. Его долгом было исследовать проблемы.
Он остановился перед закрытой дверью лаборатории. Это – и он ощутил, что его натренированные нервы трепещут, как не трепетали уже много лет – было то самое место. Звуки настойчиво продолжались, как будто злоумышленник намеренно заявлял о своём присутствии. Затем, пока Рэнд ждал, вновь раздался звон разбитого стекла.
Пальцы Рэнда легко пробежались по дверному косяку. Он удовлетворённо кивнул сам себе. Дверь открылась наружу, замок был защёлкнут не до конца. Он бесшумно приотворил её. Нога его проскользнула между дверью и рамой. Он решительно вытащил из кармана револьвер, держа его наготове.
Затем его нога распахнула дверь настежь, в то время как он страстно шептал: «Чёрт возьми, сэр, я вас накрыл!»
Луч фонарика попал прямо в центр распахнувшегося дверного проёма. Рэнд заметил эту уловку, но был готов к ней. Луч должен был ослепить его, поэтому он отошёл в сторону и позволил ноге делать свою работу. Выстрела он не боялся; этот тип не рискнул бы разбудить домочадцев.
Вспышка вновь погасла. Удары прекратились; вокруг остались лишь тьма и тишина. Рэнд колебался. Он не был уверен в следующем шаге.
И этот шаг сделал его противник. В полутьме полковник увидел, как длинное высокое тело проскальзывает через дверной проём. Он бросился вперёд и схватил его. Если бы он мог зажать этого типа и позвать Фергюса, то отбросил бы револьвер в сторону; но на таком близком расстоянии это было опасно – оружие слишком легко можно было направить против него.
По ходу напряжённой борьбы рука Рэнда нащупала фонарик этого типа. Было слишком темно, чтобы различить его лицо. Он мог лишь заключить, что это было тело молодого и гибкого человека – ловкого бойца, которого (как с внезапной болью осознал Рэнд) не беспокоили никакие угрызения совести.
Его постаревшие, хоть и военные, чресла зашлись от боли, но он старался держаться. «Общее состояние, сэр», – бурчал он про себя, – «вот и всё». Мгновение он удерживал незваного гостя своими жёсткими мускулистыми руками. Но состояние его противника нельзя было недооценивать, к тому же у молодого человека было дополнительное преимущество в виде нарушенного чувства чести.
Именно оно и победило. На мгновение агонии Рэнд ослабил свою с трудом достигнутую хватку. Через секунду тот человек исчез. Всё ещё задыхаясь, Рэнд нащупал револьвер. Теперь можно рискнуть. Но, как только его рука схватилась за оружие, он почувствовал резкий сильный удар по черепу.
Одного удара хватило.

XIV
Фергюс извиняется

Полковник Рэнд проснулся и обнаружил, что комнату ярко заливает своими лучами солнце, а с краю его кровати весело устроился Фергюс О’Брин. Рубашка-поло выглядела желтее, чем когда-либо до тех пор.
– Полде-ень, – сообщил Фергюс.
Полковник еще не до конца проснулся.
– Но вчера вечером я не был пьян, – слабо возразил он.
Фергюс только через пару секунд понял, в чём смысл такого приветствия.
– О, вы имеете в виду голову. Должно быть, чертовски мучительно. Простите.
Рэнд дрожащими пальцами коснулся своей головы, внутри которой что-то колотилось. Он ничего не мог вспомнить, пока не нащупал повязку. Затем в память медленно вернулись нечто, стучавшее в ночи, и дверь лаборатории. А потом пришли смутные воспоминания о людях, склонившихся над ним, и долгой путаной шумихе.
– Проклятый мерзавец сбежал? – потребовал он, не теряя слабой надежды на отрицательный ответ.
– Сбежал, – кивнул Фергюс. – Но не раньше, чем навестил кабинет. Думаю, всё это дело в лаборатории преследовало целью выманить нас с Хардингом из кабинета. Он провёл там немало времени, пока мы возились с вами.
– Он был силён, – с неохотным восхищением вздохнул полковник, слегка коснувшись лба.
Фергюс замахал худой ногой, напоминая смущённого школьника.
– Надеюсь, вы не в обиде, мой верный Ватсон. Но это был я.
– Вы?
– О’Брин собственной персоной. Мы с Хардингом услышали в коридоре всю эту драку. Для вооружения я смог раздобыть только медную пепельницу, так что взял её. Увидел в его руке что-то, напоминавшее пистолет, и ударил. И это были вы.
Мгновение полковник выбирал между гневом и весельем. Веселье победило.
– Чертовски хорошо напомнило, что я на пенсии. Это урок мне, О’Брин, и я благодарен.
– Я надеялся, что вы это так и воспримете, – улыбнулся в ответ Фергюс.
Рэнд вновь посерьёзнел.
– Этот человек прошлой ночью – вы не знаете, кто он?
– Ни малейшего понятия. Все в доме всех видели. Кроме, может быть, Саллис – та была одна. Кей зашла пожелать Уиллоу спокойной ночи, а Хардинг был со мной.
– Мистер О’Брин, быть может, я и стар, но хотя бы память моя ещё достаточно остра, чтобы отличить мужское тело от женского на столь близком расстоянии. Уверяю вас, наш злоумышленник не был Саллис.
– Тогда это был кто-то извне. Но кто и зачем…
– Он что-нибудь унёс?
– Хардинг проверил. Ничто не пропало. Единственное, что ему могло понадобиться, лежало в кармане Хардинга – но я объясню позже. Сейчас вам пора позавтракать.
– Ещё одно – Кей…
– Она в порядке. С ней прошлым вечером ничего не случилось – не считая того, что она упала в обморок, увидев там вас. Естественно, это потрясло её – после всего, через что она прошла.
Рэнд вновь почувствовал приступ головной боли.
– Она пришла в себя. Я благодарен за эту повязку.
– Эту? Но это не Кей – это Саллис. Она была сама нежность и «леди с лампой»38. Знаете, – задумчиво добавил он, – в этой девушке что-то есть.
– Она ещё не поделилась с вами той своей мыслью?
– Нет. Утром я её ещё не видел. Но не знаю, понадобится ли там она теперь. Видите ли, – и вновь зазвучали древние гэльские трубы, – я знаю, в чём состояли секретные исследования Гарнетта, знаю, кто Гектор, и знаю, что убийств больше не будет.
Рэнд, потеряв дар речи, уставился на него.
– Удивлены? Смотрите, полковник – в этом рукаве ничего, в том ничего… и готово! Может, это и первое моё убийство, но всё пойдёт как по маслу. А теперь, мой побитый Ватсон, вставайте выслушать все увлекательные факты.
Душ и обильный завтрак вернули Рэнда в привычное состояние, несмотря на весь ужас и сумятицу той ночи. Закурив первую за день сигару, он расположился в кресле, готовый выслушать новости Фергюса.
Молодой человек расхаживал даже решительнее обычного.
– Как вам известно, – начал он, – мы с Хардингом прошлым вечером покопались в тех заметках Гарнетта. Все они были в порядке, все про алекси-как-там-его газ, кроме одной стопки. Та была неполной – просто случайные заметки, возможно, оказавшиеся вместе по ошибке. Полный их набор, должно быть, спрятан где-то ещё – возможно, в сейфе Гарнетта. В любом случае, Хардинг попытался выяснить, про что они. Он здорово потрудился, а я просмотрел коллекцию карт – в перчатках. Конечно, белых – сами знаете, мы раса суеверная. Кстати, относительно них и моего разговора со старым Уорринером, разбираюсь ли я в игральных картах! Полковник, я мог бы поразить вас своей эрудицией – и безо всяких елизаветинских цитат. Даже на понюшку табаку. Но это тут ни при чём ,не считая Гектора. Внезапно Хардинг вскочил из-за стола с криком: «Великий Боже! Не могу поверить!» И ещё много шокированных, а порой и шокирующих выражений. «Не можете поверить во что?» – спросил я, и он объяснил. Точнее, счёл это объяснением. Местами для меня это слишком технично, и я не могу посвятить вас во все тонкости, но сводится вот к чему: личные исследования Хамфри Гарнетта тоже были посвящены газу – но ядовитому. Работая один, он разрушал всю работу, проделанную вместе с Хардингом. И Хардинг говорит, что, судя по тем отрывкам, это был бы самый смертоносный и мучительный газ из всех известных. Он был ужасно расстроен этим; он слишком близко к сердцу принимает свой пацифистский идеал, а тут такой удар. Я сам этого не понимаю; как человек может работать ради двух столь разных целей?
Полковник налил себе ещё кофе.
– Я могу это понять, – проговорил он, – поскольку знал Гарнетта. Для него в этом не было непоследовательности. Добро и зло ничего не значили для него как абстракции, даже в контексте вашей с Хардингом точки зрения, что военная готовность – зло. Но не будем сейчас спорить об этом. Гарнетта интересовала исследовательская проблема как таковая, а не её итог и применение. И его чертовски изобретательный ум, должно быть, испытывал удовольствие, найдя загадку, к которой можно подойти с двух сторон. Это вроде шахматной задачи. Одной половиной своего разума он пытался изобрести «хороший» газ, который нейтрализовал бы любой известный яд; другой он работал над «злым» газом, непобедимым даже его собственным «хорошим». Он был сам себе соперником и не мог найти никого достойнее в этом качестве.
– Хм-м. Думаю, в этом есть какой-то свой смысл. Но, пожалуй, Хардинга вы никогда не заставите так взглянуть на это. И это заставляет меня думать, что, наткнись он на эти заметки раньше, как это произошло с копией завещания, и пойми, чем Гарнетт занимался в одиночестве… Ну, вы понимаете, о чём я? Только с чего бы ему ненавидеть Винтона так сильно, чтобы пытаться подставить?
Полковника Рэнда решительно охватила самоуверенность. И он мог ещё кое-что разъяснить сыщику.
– Потому что, – сказал он (и испытал лёгкий укол совести), – он любит Кей.
– Как вы узнали? – потребовал Фергюс, и Рэнд, слегка застыдившись, рассказал про своё неджентльменское подслушивание парочки на веранде.
Фергюс кивнул.
– Это вполне согласуется с тем, что Уиллоу рассказал нам о Хардинге и его странных вопросах относительно Уинтона. И я не могу винить его за то, что он при Кей, хотя есть Саллис. Та немного больше в моём стиле, но я не стану критиковать вкус другого мужчины. Единственная проблема в том, что это не слишком разумный мотив обвинить Уинтона. Несомненно, он понимает, что ложное обвинение – лучший способ навсегда привязать Кей к актёру. И именно это и произошло. – Он нахмурился и сделал несколько шагов. Затем, просветлев, продолжал: – Что касается Гектора…
– Но я знаю, кто он, – с гордостью объявил Рэнд. – Это Артур Уиллоу.
– Чёрт возьми!
И Рэнд изложил краткий эпизод предыдущего вечера.
– Ладно. Возможно, это ни при чём. И я тоже могу ошибаться. Но вот что я узнал. И теперь, когда думаю об этом, то понимаю, что обе стороны дела тут могут сходиться. Помните, мы вчера вечером говорили, что у некоторых карт есть имена – «Граф О’Корк» или «Столбики Кровати Дьявола»?
– Да.
– Так вот, во французских колодах у всех карточных фигур есть особые имена – обычно они напечатаны на самих картах. Кажется, никто не знает, как имена эти получены, и поначалу они немало различались, но теперь привязаны к определённому набору, который, конечно, известен наизусть любому, кто собирает карты. Очень забавные имена: королева червей – Юдифь, валет треф – Ланселот, король бубен – Цезарь, и так далее. А валет бубен – ну, сами можете догадаться.
– Гектор.
– Именно. По Эктору де Марису, сводному брату Ланселота Озёрного39; Бог знает почему. И вот в чём проблема теперь, когда вы изложили свою точку зрения: упоминала ли телеграмма Гектора, то есть бубнового валета, указывая на Винтона, или смятый бубновый валет означает Гектора, указывая на вашего Гектора Принна? Можно думать и так, и так. И ещё одно подсказывает мне изобильная моя эрудиция: Эттейлла40, первый великий знаток гадания на картах, придаёт каждой карте особое значение. Бубновый валет означает «эгоистичного и лживого родственника».
– А Джексон указал, что при менее искусном гадании это означает молодого блондина. В нашей нынешней группе это может быть только Уилл Хардинг.
– Вы правы. И всё же, как я сказал Кей, на самом деле эта карта может не значить ничего. Должно быть, это утка; а если так, то она нацелена на Винтона.
– Не уверен, что понимаю вас, О’Брин.
– Всё вполне логично. Смотрите…
Но прежде чем это объяснение было завершено, многому ещё предстояло случиться.

XV
Полковник Рэнд читает в зеркале

– Доброе утро,джентльмены, – прервал разговор глубокий тёплый голос Камиллы Саллис. Она поставила в дверном проёме чемодан и подошла к мужчинам. Рэнду подумалось, что она изменилась, выглядела более свободной и непринуждённой. Не то чтобы полностью избавилась от своего угнетающего чувства трагедии, но как будто нашла средство сделать его переносимым.
– Привет, – поприветствовал Фергюс. – Хорошо выспались после столь лихорадочной ночи?
– Достаточно, – улыбнулась она. – Всё это было довольно-таки… беспокойно.
Рэнд смог нащупать подходящую благодарную фразу.
– Хотел бы поблагодарить вас, мисс Саллис, за это. – Он указал на повязку. – Очень любезно с вашей стороны.
– Вовсе нет, полковник. Это я в долгу перед вами.
– Вы передо мной… – нахмурился Рэнд.
– Мы все, имела я в виду. Вы принесли в этот дом успокоительное здравомыслие.
– Завтрак? – поинтересовался Фергюс. – Кухарка занята своими делами, но мы можем предложить вам кофе, тосты, мармелад и что только пожелаете.
– Благодарю. Я уже позавтракала.
– Иллюзия рухнула. Я-то думал, что вы первая женщина на моей памяти, умеющая выглядеть красивой до завтрака. Вам следует посмотреть на Морин – незабываемый опыт.
– Вы всегда столь беззаботно любезны, мистер О’Брин? – И она вопросительно посмотрела на него.
– Всегда. Но иногда именно это и имею в виду.
– Например?
– Например, мисс Саллис, сейчас.
– И вы всегда ограничиваете свой прекрасный ирландский стиль словами?
Последовала пауза, во время которой двое молодых людей пристально смотрели друг на друга. Рэнд не был уверен, что одобряет это. Безусловно, нельзя было отрицать изящную смуглую привлекательность Камиллы Саллис, но сыщик должен быть невосприимчив к таким вещам. Полковник намеренно склонился над столом в поисках пепельницы.
Военное укрепление, прошедшее между ними, прервало недолгие чары. Фергюс встал и замер, уже занеся ногу.
– Вы определились, что именно хотели нам сказать? – потребовал он.
– Пока что вот что, – с изящной меланхолией улыбнулась она. – Я уезжаю отсюда.
Рэнд возмущённо хмыкнул.
– Дорогая юная леди! В такое время…
– Простите. Я и не ждала, что вы поймёте, полковник, хотя, возможно, мистеру О’Брину удастся. – Она пристально взглянула на молодого ирландца. – Да, может быть… Понимаете, я просто не могу здесь оставаться.
Фергюс встал прямо перед ней. Их глаза встретились.
– Вы сами знаете, что я не могу остановить вас. Полагаю, мог бы сообщить полиции – хотя понятия не имею, что они с этим будут делать.
– Я никому больше не сказала, что ухожу, – тихо продолжала она. – Так проще. Но я помнила, что могу быть вам нужна. Не хочу скрыться, как преступник. Вот. – Она протянула Фергюсу листок. – Это адрес моего отеля. Пожалуйста, никому не говорите без необходимости. – Говорила она быстро и безучастно, но в её густом голосе крылась мольба.
Фергюс колебался. Рэнд чувствовал, что наблюдает за их борьбой, не выраженной словами.
– Полагаю, вы поступаете неразумно, мисс Саллис.
– Полагаю, что нет, мистер О’Брин. Пока.
– Пока, – резко бросил Фергюс.
Камилла Саллис повернулась и взглянула на Рэнда, словно её глубокие глаза могли сказать ему то, что удерживал язык.
– Когда-нибудь вы узнаете, – медленно проговорила она, а затем добавила нежным эхом чего-то давно услышанного: – Дорогой Тео…
Она ушла. Её пьянящие духи невидимо бились, проигрывая, с дымом сигары Рэнда.
– Дорогой Тео… – тихо прошептал он.
– Тео? – Всякая необъяснимая странность всегда притягивала пристальное внимание Фергюса. – Забавно – даже безотносительно столь внезапной фамильярности. Кей всегда зовёт вас «дядя Тедди». Саллис должна была слышать это.
Рэнд погрузился в недолгую задумчивость.
– Только один человек когда-либо называл меня Тео…
– И кто же?
– Прошу вас, мистер О’Брин. Это не может иметь к делу никакого отношения. И всё же меня беспокоит.
Фергюс мгновение в нерешительности постоял и засунул листок в карман.
– В любом случае, вот и всё. А теперь поговорим немного с Гектором Принном.
Полковник вновь очнулся.
– Но сперва, сэр, я хотел бы задать вам два вопроса, если можно.
– Да?
– Прежде всего, почему вы не спросили мисс Саллис, про какой мотив она думала вчера?
– Потому что, если правильно понимаю, именно из-за этого она и уезжает отсюда. Она подумала про что-то, что нам неизвестно, и боится, что поведение может её выдать, если она останется здесь. Она прямо дала мне свой адрес, чтобы я мог прийти и узнать, в чём суть её подозрений. Понимаете, она прочитала слишком много тех романов, где персонаж, Знающий Слишком Много, вторая жертва.
– И это, сэр, прямо ведёт к моему второму вопросу. Сквозь туман боли и замешательства, принятый мной вначале за похмелье, я смутно припоминаю, как вы объявили, что вам известно, что убийств больше не будет. Почему вы так уверены? Я знаю, что вчера мы оба были очень решительны ради Кей, но это между нами.
– Хорошо, полковник. Смотрите. У этого убийцы было две цели. Одна – смерть Гарнетта. Вторая, столь же важная, казнь Винтона за эту смерть. Всё указывает на это – телеграмма, отпечатки пальцев, бубновый валет; разве что ваше открытие с Гектором что-то даст. Если в отсутствие Винтона он совершит новое убийство, то отвлечёт от своей жертвы подозрения полиции. Нет, полковник рэнд, мы здесь в полной безопасности, пока не вытащим Винтона.
– А потом? – В голосе Рэнда прозвучала нотка опасения. Его рука невольно коснулась забинтованной головы. Вчерашнее вечернее приключение не слишком-то предвещало тишину и мир в доме. Инстинктивно он понимал, хоть его противник и спасся бегством, что в человеке, с которым он боролся, кроется зловещая опасность.
– Затем? О, понимаю, о чём вы. Да, это было бы превосходно, а? Наш умнейший убийца терпеливо ждёт, пока Винтона не выпустят, а потом – хлоп! – ещё одно убийство. Дело против Винтона полностью сходится. Красиво и аккуратно. Не самая приятная мысль. Но, если я не ошибаюсь, полковник, этого не будет. Я знаю, что это звучит правдоподобно – до ужаса правдоподобно, но не случится. – Голос молодого ирландца звучал серьёзно и чем-то очень убедительно.
Рэнд встал, наполовину удовлетворившись этим.
– А теперь пойдёмте поговорим с Гектором Принном.
Фергюс молча подошёл к двери. Затем повернулся.
– Слушайте. Так не годится. Я мерзкий тип. Таскаю вас, а с Ватсоном так не обращаются. Хотите увидеть признание в убийстве?
Рэнд вздрогнул.
– Признание? О чём вы, сэр?
– Помните, мы все вчера вечером сидели в кабинете? Вы играли в шахматы с Хардингом, а я говорил о картах с Уорринером. И, конечно, Артур Уиллоу в уголке раскладывал солитер. И тут его внезапно осеняет. Он нетерпеливо подходит к столу и принимается писать. Ну, мне стало любопытно – вылезла главная черта О’Бринов. Напомните, чтобы я как-нибудь рассказал вам, как отцу стало любопытно, почему в колоде бывает пять тузов. В общем, позже я изучил промокашку. Это не слишком помогло. Завидую тем сыщикам из книг, что находят прекрасные длинные содержательные послания на промокашках. На самом деле все промокают только последнюю строку на листе. Должно быть, здесь было три листа – рукой Уиллоу на промокашке написаны три строчки, как бы пересекающиеся друг с другом посреди всяких фигур и прочего, что, должно быть, осталось от Гарнетта. Не слишком чётко, но, думаю, вы справитесь. Вот. – Он извлёк из нагрудного кармана сложенный лист промокательной бумаги и протянул полковнику. – Зеркало там. Не думаю, что относительно того, что эти строки сообщают, будет много вопросов, хотя относительно значения их можно немного поспорить. А теперь, мой усатый генералиссимус, пойдёмте узнаем подробности о втором Гекторе.
Но полковник Рэнд стоял перед зеркалом, читая эти три чёртовы строчки, написанные чётким старческим почерком Уиллоу.
Первая: «Но теперь, когда реальность смерти окутала нас, я…»
Вторая, куда более размашистая: «…пор, как я знаю, что я убийца…»
И третья, подпись: «Простите меня! Артур Уиллоу.»

XVI
Фергюс гребёт

Следующие пять минут были слишком путаными, чтобы полковник Рэнд мог как следует подумать или хотя бы точно понять, что происходит. Всё началось, как только они достигли подножия лестницы. Рэнд часто использовал выражение «поражённый новой мыслью», но никогда не представлял, насколько буквально это может произойти. Теперь он увидел, как молодого ирландца поразила новая мысль, и с поразительным результатом. Сначала он застыл, поставив ногу на нижнюю ступеньку, словно изображал Живую Статую. Затем застонал, словно нечто, скованное цепями в замке, и забормотал: «Не может быть. Нет, этого не может быть. Клянусь святым Колумбаном41, если это так, то…» И, поспешно бросив: «Ждите тут!», он бросился вверх по лестнице.
Затем, прежде чем Рэнд попытался успеть осмыслить происходящее, Фергюс вернулся, и старого солдата погнали через парадную дверь в родстер О’Брина42 (вполне соответствовавший рубашке-поло).
Ставшая классикой поездка в такси была приятной прогулкой по сравнению с этой поездкой. Во-первых, дорога шла резко вниз. Во-вторых, ни один скучный профессионал не мог бы сравниться с ирландским любителем в безрассудности вождения. Только когда трафик на Вермонте заставил их сбавить скорость, у Рэнда появилось время на вопросы.
– Во имя семи богов, что происходит, молодой человек? – потребовал он, выделяя каждый слог.
– Ушёл, – коротко бросил Фергюс.
– Уиллоу?
– Да.
– Но почему мы…
– Не гонимся за ним? Я хочу поговорить с девицей Саллис, прежде чем она узнает об этом. Я был неправ, о святой Малахия43, как я был неправ! Я даже не видел эту возможность, а он смотрел мне прямо в глаза, пока я… О, бедный глупый старик!
– Но, конечно, это послание на промокашке… Если вы знали уже вечером, вы могли…
– Я так чертовски самоуверен. Оно могло означать и это, правда? И, возможно, так и было. Я всё ещё так не думаю, но теперь у нас есть этот факт. Ух, неплохое начало для меня, а?
– Ну же, сэр, – улыбнулся Рэнд. – Где же ваше беззаботное ирландское самообладание?
Фергюс молчал, выполняя сложный поворот налево посреди пробки. Затем он медленно заговорил.
– Слушайте, – начал он. – Я собираюсь признаться. Не знаю почему, но вы кажетесь чертовски крутым парнем, полковник, и с вами легко общаться. Думаете, я нахальный, тщеславный и дерзкий, да?
– Нет, – задумчиво проговорил Рэнд. – Думаю, что вы довольно чувствительный молодой человек, перепуганный жизнью, превратившей ваше поведение в зрелищный спектакль.
– Хуже всего то, сэр, что, по-моему, вы правы. По семейной легенде, в жилах О’Бринов течёт кровь бардов. Не знаю, правда ли это, но если так, то во мне это проявилось. Я мечтал быть поэтом, до сих пор клепаю ради собственного удовольствия какую-то ужаснейшую ерунду, но вы первый, кто об этом узнал. Какое-то время меня чертовски цепляли, а потом у меня возникло чувство: «Ну, я им покажу!» Для футбола я был слишком лёгок, но, если говорить со свойственной мне скромностью, был самой большой сенсацией в баскетболе, какую только знала «Лойола». Люди начали подыгрывать мне, и я воспринял это спокойно. Создал, чёрт подери, этот дерзкий образ и обнаружил, что надел идеальный пуленепробиваемый жилет. Но теперь пули льют лучше…
Его голос упал. Рэнд не был уверен, как пули можно отливать лучше, но проницательно догадывался об этом.
– Видите ли, сэр, – продолжал Фергюс, – у меня чудная гэльская способность опускаться до чёртиков, и надо оставаться на высоте всё остальное время, навёрстывая упущенное. Однажды Морин в своём клубе записалась в секцию психологии и стала Анализировать меня с большой буквы «А». Поигравшись с причудливым жаргоном, она заключила, что я – кавычки открываются – представляю собой интроспективного экстраверта с маниакально-депрессивными тенденциями – кавычки закрываются. Если в этом есть смысл, добро пожаловать. Вот и всё, полковник. Сеанс саморазоблачения завершён.
Присущее Рэнду чувство долга, наконец, восстановилось.
– Но Уиллоу? – спросил он. – Как насчёт полиции?
– Не волнуйтесь. Их известят. Это не моя задача. Помните: мы ничего об этом не знаем.
Рэнду подумалось, что относительно его это – сущая истина. Он откинулся на спинку сиденья и переключился с наивного самоанализа Фергюса на стоящее перед ними дело. Уиллоу исчез. Тогда это значит, что… Вынужденная озабоченность этой проблемой заставляла его закрывать глаза даже на опасности стиля вождения, присущего О’Брину.
Отель находился напротив Уэстлейк-парка. Огромное, старое здание – тихое и слегка сыроватое. Рэнду не понравился облик жильцов в вестибюле; в основном – пожилые вдовы или артистического вида молодые люди. На самом деле, этот отель служил убежищем, где и усталые старики, и молодые любители башни из слоновой кости искали спасения от современного мира.
– Мисс Саллис здесь зарегистрирована? – спросил Фергюс у портье.
– Как это пишется? Дайте-ка подумать… Нет, сэр, прошу прощения. Здесь нет никого с этим именем.
Фергюс озадаченно повернулся. Рэнд фыркнул.
– Уже двое скрылись! И вы поверили её историйке? Да, сбежала бы она, оставив вам адрес! А ведь в эту самую минуту..
В эту самую минуту в дверях отеля показалась Камилла Саллис. За ней с чемоданом следовал таксист. Она внезапно остановилась, увидев двоих мужчин, а затем поспешила к ним.
– Так вы добрались раньше меня! – вскричала она. – Я рада. Хотела с вами поговорить и не могла – там. Подождите минутку, я зарегистрируюсь, а потом…
– Ничего не регистрируйте. – Фергюс с вежливой властностью взял её за руку. – Мы идём в парк, там немного повеселее, и приятно пообщаемся. А затем вы поедете со мной к Гарнеттам. А, это ты, Мак. – Он протянул водителю три купюры и взял чемодан. – Этого должно хватить.
Камилла мягко высвободила свою руку.
– По крайней мере, я способна сама платить по счетам, мистер О’Брин.
– Это на мой расходный счёт. Нужны же мне какие-то расходы? Пошли.
На открытом воздухе бодрость О’Брина стала ещё заметнее. Слегка помахивая чемоданом и насвистывая фантастические вариации на тему любимой джиги отца, он утащил обоих не оказывающих сопротивления спутников в парк.
– А теперь, мисс Саллис… – начал он, останавливаясь перед скамейкой и жестом приглашая её садиться.
Она опасливо огляделась и увидела проходящего поблизости полицейского.
– Прошу вас, – возразила она. – Не здесь. Тут… слишком публично.
– Как будто общественное место не создаёт полнейшей секретности для частных разговоров.
– Нет. Я просто не могу. Вернёмся в отель.
– В эту мерзкую дыру? Пошли дальше.
Он вновь увёл её. Рэнд последовал за ними, чувствуя себя чем-то вроде изумлённого океанского лайнера, следующего за моторной лодкой.
Через две минуты они были уже посередине пруда, именуемого Западным Озером. Фергюс, презрев предложенные ему моторки, выбрал ветхую лодку.
– Понимаете, – пояснил он, – гребля –лучшая вещь после ходьбы.
Он вёл лодку хорошими, длинными, плавными гребками. Тихое озеро блестело в лучах яркого зимнего солнца. Рёв плохих радиоприёмников исходил от миниатюрных моторок, кружащих вокруг них.
– А теперь, – продолжал Фергюс, ловко вытащив вёсла, – давайте начнём, мисс Саллис. Всем святым ведомо, что мы здесь в достаточном уединении. Теперь можете рассказать нам, почему вы скрываете тот факт, что вы сводная сестра Кей. Осторожно, – добавил он, – эти лодки покачиваются.

XVII
Камилла Саллис раскрывает две тайны

Полковник Рэнд уставился на девушку. Выстрел попал в цель, в этом не было никаких сомнений.
– Вы имеете в виду, – обессиленно пробормотал он, – что вы дочь Гарнетта?
Она тяжело покачала своей темноволосой головой.
– Нет, – сказала она. – Не дяди Хамфри – Алисии.
Полковник осторожно положил ладонь на её кисть. Горячую и напрягшуюся.
– Алисия уже была замужем – и я об этом не знал?
Её низкий голос был почти неслышным.
– Нет, полковник Рэнд. Не замужем.
Он молча посмотрел на неё и крепче сжал её руку.
– Так не хочется говорить вам это... Тео, – запнулась она. (Теперь он понимал, откуда ей известно его имя.) – Но у вас есть... что-то вроде права знать. Помните... так много лет назад, когда вы решили... ну, быть джентльменом и очистить поле для дяди Хамфри?
Рэнд кивнул. Он знал, что слова задушат его, если он попытается заговорить.
– Но вы не знали, – продолжала она, – что и он сделал то же самое. Тогда он тоже оставил маму. Она не понимала. Её ранили. Вы оба. Она... немного сорвалась. Никогда не рассказывала мне, кем был мой отец. Кто бы он ни был, он бросил её; она не видела его ни разу с тех пор, как он узнал, что я должна родиться. Её семья забрала меня и поместила в приют. Когда дядя Хамфри вернулся и сделал ей предложение, они, конечно, решили хранить моё существование в тайне. А когда у мамы был медовый месяц, меня перевели в другое место. Меня ненавидели, я была пятном семьи. И мама никогда не знала, где я.
Весь этот рассказ лился в мягких, низких тонах, с трудом слышных за грохотом радиоприёмников, но быстро и решительно, словно ей было хорошо освободиться, наконец, от своей тайны. Рэнд похлопал её по напряжённой руке.
– Продолжайте.
– Я сбежала из приюта. Какое-то время моя жизнь была ужасной... Но избавлю вас от подробностей. Затем, когда мне было восемнадцать, и я знала, что меня больше не смогут туда вернуть, я поехала в приют узнать, кто же мои родители. Затем отправилась в мамин родной город. Некоторое время я разносила там тарелки – я, внучка уважаемых Уиллоу – и узнала достаточно, чтобы понять – мои дед и бабка не те люди, кого я хочу видеть. Но я узнала вашингтонский адрес дяди Хамфри и написала маме. Они как раз переезжали в Калифорнию. Один раз я второпях увиделась с ней, и... она была такая милая.
Рэнд сурово высморкался.
– Да, в самом деле была, дитя моё.
– Но она так и не осмелилась рассказать обо мне дяде Хамфри; она любила его, но и боялась. Она всё время писала мне и обо всём рассказывала – так я и узнала о Тео и о том, как много он значит для неё. И она посылала мне деньги, но их всегда не хватало. В любом случае, я дурно начала, и остановиться было нелегко. А затем я больше не получала от неё писем. И однажды человек в пивнушке позвал меня и сказал, что он – Хамфри Гарнетт. Я была напугана. Не знала, что он хочет. Оказалось, что он нашёл мои письма маме после её смерти и выследил меня. Из этих писем он узнал то, что и заподозрить не мог – что временами был слишком груб с мамой. И он хотел сделать это для неё через меня. И сделал, и я полюбила его за то. – Её рассказ был кончен, и слёзы, которые она с таким трудом сдерживала, задушили её. Рэнд неуклюже пытался утешить её; она была частью Алисии.
Фергюс оперся на вёсла.
– Спасибо, мисс Саллис. – Его природная дерзость как будто притихла. – Мне чертовски жаль, что я причинил вам такую боль, но вы понимаете, что мы должны знать всё. – Он помолчал немного. – Но погодите. Никто не хочет спросить: «Откуда же вы всё это узнали?»
Камилла улыбнулась сквозь слёзы.
– Дорогой мистер О'Брин. Вы такой скромный, правда? – Фергюс имел такт выглядеть смутившимся . – Всё в порядке. Я была удивлена, и всё это нахлынуло на меня, так что я даже задуматься не могла. Но откуда же вы всё это узнали?
– Благодарю. Бесполезно быть сыщиком, если не можешь объяснить, насколько ты хорош. Я просто сложил воедино четыре вещи: ссору из-за вашей матери, сдержанность полковника Рэнда по поводу имени «Тео», внезапную перемену в отношении к вам Артура Уиллоу и тот факт, что одно время я увлекался ботаникой.
– Ботаникой? – эхом откликнулся Рэнд.
– Ива44 относится к роду Salix. Когда загадочная девушка с фальшиво звучащей фамилией вроде Саллис связана с семьёй по фамилии Уиллоу, это выглядит больше чем совпадением.
– Вы умны, мистер О'Брин. Я сменила фамилию, потому что она звучала лучше в ночных клубах – им нравится всё фальшивое – и потому что в приюте меня всегда звали «Уиллоу», а мне надоело это слышать.
Фергюс вновь усиленно грёб.
– Полагаю, всё это вы и рассказали Артуру Уиллоу прошлой ночью?
– Да.
– Когда вы видели его в последний раз?
– Тогда.
– Утром вы его не видели?
– Нет. Я сказала ему вчера вечером, что ухожу. Сегодня встала перед тем, как вы меня видели.Знала, что в это время он будет спать, поэтому не стала прощаться.
– Верно. А теперь, что это за штука с Гектором Принном?
Камилла Саллис нахмурилась. (Рэнд подумал, что это привлекательные морщинки. С тех пор, как он узнал правду, всё в ней выглядело более привлекательным. Отчасти в его глазах её преобразила связь с Алисии; но, кроме того, казалось, что её мрачный, почти зловещий облик словно очистился через признание.)
– Я... я не думаю, что вправе говорить вам это, мистер О'Брин. Я знаю, что мне бы не понравилось, если бы мистер Уиллоу... если бы дядя Артур, полагаю, теперь я могу так выразиться, раскрыл вам мою тайну без моего разрешения.
– Но послушайте, мисс Саллис. Мы должны это знать.
– Тогда почему бы не спросить его?
Фергюс вновь взмахнул вёслами и как будто зачаровал этим проплывавшего мимо лебедя.
– Позвольте мне заверить вас, что существуют серьёзные причины, почему мы не можем спросить егою
Рэнд выглядел столь же озадаченным, как и лебедь. Он внимательно посмотрел на Камиллу. Солнце было ярким и тёплым, но она дрожала.
– Ох, – выдохнула она. – Тогда это сделал он!
– Вы имеете в виду, убил Гарнетта?
– Нет. Конечно, нет. Это глупость. Он не мог, не после того, как он... Только если... – Она как будто утратила самообладание и стала колебаться. – Он мог просто... просто играть со мной вчера вечером, да? Записка и всё такое – это могло быть просто чтобы меня одурачить, и я бы не рассказала полиции.
– Рассказали полиции что?
– То, что я думала вчера вечером – и не рассказала вам; и я думала, что вы приехали сюда спросить меня об этом, пока мы не начали говорить о... обо мне.
– Вы имеете в виду, ваши мысли о возможном мотиве?
Она неохотно кивнула.
– Да. Прошлой ночью это внезапно поразило меня. Поэтому я решила поговорить с дядей Артуром и рассказать ему всё обо мне. Я подумала, если это так, то он выкажет это, когда узнает всю правду и увидит, как ужасно ошибался. А теперь вы...
– Как он принял ваш рассказ?
– Он... он выглядел смущённым. А потом очень виноватым. Но он был такой милый. Мне показалось тогда, что я его понимаю, бедного, дорогого, беспомощного старика, каков он и есть. Но вы действительно думаете...
– К чему вы клоните, мисс Саллис?
– Да ведь он, должно быть, подумал, что я... что я заняла место Алисии при дяде Хамфри. В телесном смысле. Он её так любил, он бы ужасно ревновал. Они с дядей Хамфри в равной степени ненавидели друг друга. Этого могло оказаться достаточно, чтобы... – Она осеклась. Прямое обвинение в убийстве было больше того, что она могла себе позволить.
Фергюс воспользовался своим преимуществом.
– Тогда вы понимаете, почему нам так важно узнать о нём всё, что возможно. Так скажите нам... почему он произнёс: «Я Гектор Принн»?
Камилла нервно рассмеялась.
– Но это так глупо. Это не имеет никакого отношения к... ни к чему.
– Всё-таки расскажите, – настаивал Рэнд, всё ещё несколько озадаченный всей этой ситуацией с Уиллоу. Если этот человек собирался по некой странной причине обвинить Винтона, зачем ему скрываться теперь, когда его намеченный подозреваемый надёжно сидит под арестом?
– Думаю, он просто хотел показать, что доверяет мне – тайна за тайну. Понимаете, да? Поскольку он узнал, кто я на самом деле, то в ответ рассказал мне, кто он. Но какая разница?
Фергюс грёб так энергично, что чуть не протаранил крошечный островок.
– Продолжайте.
– Ну, понимаете, дядя Хамфри был не очень щедр к Артуру в плане денег. Не то чтобы для этого была какая-то причина – дядя Артур не испытывал обиды по этому поводу. Но иногда он дать маме немного денег – он не знал, что они посылались мне, но во всём доверял ей. Он был слишком стар, чтобы искать работу, провалился в бизнесе и не знал, как найти деньги. Поэтому он пытался писать.
– Я знаю парней, которые так поступали, – заметил Фергюс. – Через шесть месяцев они уже рады были найти работу на станции техобслуживания.
– В своей комнате он тайком пробовал писать всё. В то, что он называл «глянцем», он не смог продать ничего, поэтому попробовал журналы попроще. Он писал детективы, ужасы и спортивные рассказы – не думаю, что он хоть раз в своей жизни видел футбол или призовой поединок; и всё это возвращалось назад. Наконец, он сунулся, и успешно, в мутные издания – знаете, вроде тех, что называются «Немыслимые ночи» или «Рискованные рандеву». Он продолжил и написал несколько романов про секс для платных библиотек. Помню, один я как-то читала; он в самом деле шокировал.
– Должно быть, он очень верил в своё воображение, – проворчал Рэнд.
– Он продал довольно много историй, и они хорошо продавались; но он никогда не осмеливался никому рассказать. Он хотел сообщить дяде Хамфри просто чтобы доказать, что он что-то может; но боялся, что подобное может показаться хуже, чем полная неспособность что-то сделать. В этом и была его тайна.
– И он писал под именем Гектор Принн?
– Да. Он как бы вывернул «Алую букву»45; думаю, эта мысль забавляла его.
– Мистер Гарнетт когда-нибудь узнал об этом?
– Нет.
– Как вы можете быть уверены?
– Вы знаете, каким был дядя Хамфри. Узнай он такое, наверняка поддразнил бы бедного старика. Шанс был слишком хорош, чтобы его упускать.
– А кто-либо ещё знал?
– Дядя Артур сказал, что я первая, кому он рассказал; но Ричард Винтон догадался. Он нашёл страницу, сорвавшуюся с балкона; на ней было имя Гектора Принна, и он понял.
– Когда это было?
– Позавчера, вроде бы.
– Ещё кто-то?
– Он получал почту для Гектора Принна через ящик в отделении. Никто не мог знать об этом.
– Тогда, по-видимому, никто и не знал, когда отправляли телеграмму... Но вернёмся немного назад – если вы не имели в виду убийство Гарнетта, то что же подразумевали, когда сказали: «Тогда это сделал он!»?
Камилла помолчала.
– Не знаю, было ли это правдой или нет. Возможно, это была просто уловка... Понимаете, он был, казалось, так рад узнать, кто я. Это было словно найти часть Алисии, которая не принадлежит дяде Хамфри. Он всегда чувствовал, что никогда не сможет сблизиться с Кей, потому что она была из Гарнеттов; но я была иной. Это сделало его счастливейшим человеком, и он сказал, что передумал.
В голове Рэнда снова что-то стучало. Солнце слишком ярко сияло на водной глади, и ему было трудно следить за этим запутанным раскрытием тайн внутри тайн.
– Передумал относительно чего?
– Относительно... – Она колебалась.
– Самоубийства, вы имеете в виду? – подсказал Фергюс.
– Но откуда же вы узнали? – На сей раз она произнесла эти слова вполне непринуждённо.
– Прочитал часть его записки на промокательной бумаге и, кроме того, увидел пепельницу. Старый трюк, промокательная бумага. Полковник решил, что это признание в убийстве Гарнетта; я подумал, что это его болезненное раскаяние за случайное убийство вашей матери. Это связано с его страхом перед Гарнеттом. Он собирался сбежать от раскаяния и страха разом и заготовил записку. Верно?
– Да...
– Как он собирался это сделать?
– Отсыпал немного яда в лаборатории – не знаю, какого, но, по его словам, быстрого и безболезненного. Затем, когда он почувствовал... не могу разобраться, всё это было так странно... почувствовал, что я была почти Алисией и простила его от её имени, он порвал записку, положил еёь в пепельницу, насыпал сверху яд – тот был порошком – и поджёг всё это. Дым напоминал ладан...
Рэнд подумал, что в этой извращённости есть нечто священное. Он представил, как бедный старик, измученный трагической преданностью покойной сестре, получает от её ребёнка то, что было истинным таинством отпущения грехов. По-своему, прямолинейно, он мог это понять. Для троих мужчин, любивших её, Алисия Уиллоу значила нечто большее, чем сама жизнь.
Эти мысли зашли слишком глубоко. Рэнд принял настолько строгую военную позу, насколько позволяла лодка, излишне небрежно хмыкнул и нащупал сигару.
– Вот, – говорил между тем Фергюс, маневрируя к причалу, – всё получилось. – Одним долгим рывком он подвёл лодку прямо к подошедшему служителю. – Ещё одна статья расходов в счёте, – заметил он, расплачивась. – А теперь пошли.
– Пожалуйста... – запнулась Камилла. – А можно мне выпить?
Фергюс широко улыбнулся ей.
– Вот, полковник, что я называю девицей что надо. Она не смотрит на вас с тоской, не делает туманных намёков, она просто встаёт и говорит: «Пожалуйста, можно мне выпить?» – Он взял её под руку. – Конечно, можно, сладкая моя, и, само собой, вы это сделаете. Мой отец перевернулся бы в гробу, узнай, что я подвёл вас. Пошли.
Напротив парка, втиснувшись между бакалейным магазинчиком и аптеков, стояло маленькое кафе, в окнах которого красовались надписи «СМЕШАННЫЕ НАПИТКИ» и «НАСТОЯЩАЯ МЕКСИКАНСКАЯ КУХНЯ». Кассир дружески кивнул Фергюсу; тот явно не был тут неизвестен.
– Как частный сыщик, – объявил Фергюс, когда они устроились в отгороженной нише, – я чертовски неортодоксален. Мистер Латимер46 ни капли не одобрил бы меня. Я вообще редко пью, когда веду дело, а до ланча никогда это не делаю. Но, похоже, сейчас самое подходящее время начать изменять свои привычки. Что будете, мисс Саллис?
– Виски.
– Ирландское? – с надеждой спросил Фергюс.
– Ржаное.
– Чёрт. Уже несколько лет пытаюсь отыскать хоть кого-то, кто пьёт ирландское виски. Честь расы. Но оно и самому мне не нравится. Полковник?
– Скотч с содовой.
– А зачем я спросил? Если мы сможем отыскать хоть... – Он безнадежно огляделся. Рэнд решил, что ночная жизнь здесь должна быть чем-то захватывающим; ничто другое не давало бы столь промозглого, пустынного облика по утрам. У баров тоже есть похмелье; этот выглядел так, словно в любую минуту готов пойти выпить озеро через дорогу.
Разговор затих до появления двух ржаных и одного с содовой. Затем Фергюс поднял стакан и произнёс:
– За!.. Можете добавить к этому всё, что пожелаете.
– За ваш успех, – сказала Саллис. Она медленно отпила виски. – Хотела бы я знать, – проговорила она, – что вообще происходит.
– Я тоже, – буркнул Фергюс.
– Я имела в виду... Дядя Хамфри был так близок ко мне. И все они, в каком-то смысле. А то, что случилось... Чёрт! – Она резко поставила стакан. – Думала, это поможет. Обычно помогает. Но бесполезно. – Слёзы дрожали в её тёмных глазах.
– У меня крепкое, мужественное плечо, – робко предложил Фергюс.
Рэнд посмотрел на них, тут же отвёл глаза и встал.
– Простите, – пробормотал он и пошёл прочь. Это было одним из преимуществ баров. Всегда можно извиниться, и никому ничего в голову не придёт. За последние полчаса он странным образом привязался к усталой красоте Камиллы Саллис, но теперь чувствовал, что молодой утешитель будет более приятен.
Он держался подальше, пока его извинение могло выглядеть правдоподобным, и, наконец, вернулся за столик. Утешение утешением, но и действовать пора уже продолжать.
Камилла пудрила нос. На лице её было то странное выражение слезливого удовлетворения, что бывает только у хорошенько порыдавших женщин.
– Моя очередь, полковник, – проговорила она с полуулыбкой и исчезла.
Рэнд, улыбаясь, встал и посмотрел на Фергюса. Затем он, не говоря ни слова, извлёк носовой платок и протянул ему. Молодой человек машинально дотронулся до своих губ, замер и решительно направился к зеркалу у бара.
– Полковник, – изрек он по возвращении, – вы дерзкий, вкрадчивый и злобный лжец. На мне нет и следа помады.
– Нет. Но вы были вполне готовы поверить, что есть. Это всё, что я хотел знать.
Фергюс нерешительно пожал плечами.
– Знаю. Теперь я получу проповедь о Почтении к Долгу и Подавлению Зова Плоти, которая, быть может, кончится пятью «Господь Наш» и пятью «Славься, Мария». Но вы, полковник, не исповедник, давший обет безбрачия. Подумайте о своей собственной молодости. Вспомните, – голос его потеплел от этой бурлескной мелодрамы, – вспомните, как экзотическая, соблазнительная Международная Шпионка Вальда Варацци приблизилась к вам в поисках Бумаг. Представьте, как она снимает леопардовую шубу и крадётся к вам в декольтированном вечернем платье. Она приближается к вам. Склоняется на ваше плечо. Её губы приближаются к вашим. И что вы сделаете? Я спрашиваю вас, сэр, как мужа чести, что вы сделаете?
Полковник допил своё забытое виски.
– Молодой человек, – рассудительно проговорил он, – даже при описанных вами обстоятельствах я никогда не признаю свою вину в предательстве оказанного мне моей страной доверия. Неважно, насколько декольтировано платье или экзотична шпионка. Я никогда не отдам Бумаги. Но, – добавил он, – я определённо получу удовольствие, пока всё идёт хорошо.
– Спасибо, – ухмыльнулся Фергюс. – Вы хороший парень, полковник. Но мне жаль, что я поднял тему Вальды Варацци. Мне нравится эта девушка. Чертовски нравится. И хотел бы я встретить её в другое время, чтобы не думать каждую минуту: «Всё это очень хорошо, но чего она от меня хочет?»
– Она может чувствовать то же самое, – предположил Рэнд.
– Очень помогло. Что ж, это всего лишь ещё одна причина побыстрее с всем этим покончить. «Когда конец кончал бы всё – как просто!»47
– Но можно ли кончить это быстро?
– Конечно, можно. Всё уже почти сделано, поскольку та прогулка на лодке развязала все непонятные узлы. Разве вы не видите...
– Я готова, Фергюс. – Камилла выглядела посвежевшей и почти повеселевшей. (Полковник мысленно отметил, что десять минут назад тот был «мистером О'Брином».)
– И я готов, милая.
– Куда мы теперь едем? – спросил Рэнд.
– Обратно домой. Джексон должен быть сейчас там.
Камилла вдруг снова побледнела.
– Ты имеешь в виду лейтенанта? Зачем ему быть там?
– Простите. Небольшой промах. Забудьте, что сказал это. – Он отошёл оплатить чек на кассе и вновь повернулся к ним. – Нет... всё-таки вам лучше знать. Это может ослабить шок. Понимаете, полковник, когда я сказал вам, что Уиллоу «ушёл», то просто использовал популярный эвфемизм. Артур Уиллоу убит.

XVIII
Морис Уорринер убегает

На сей раз спутники Фергюса О’Брина превзошли его в любопытстве. Рэнд с Камиллой забрасывали его вопросами, но он отбросил прочь их жажду новых сведений и жестом пригласил их в машину.
– Скоро вы всё узнаете, дети. – (Рэнд ощетинился от этого эпитета.) – Чем меньше вы будете знать, тем меньше будет известно лейтенанту, чем я занимаюсь.
Он молчал, пока они ехали по Уилширу48. Камилла всё ещё не оправилась от потрясения из-за смерти Уиллоу. Она слегка дрожала, и Рэнд взял её за руку. Её тонкий аромат был сильно ощутим, а тело казалось в тесном пространстве машины тёплым, одновременно твёрдым и податливым. Рэнд был рад, что он стар; это позволяло ему испытывать просто отцовскую нежность. Но он не мог не задаться вопросом, как эта дразнящая близость влияла на молодого ирландца.
Фергюс заговорил, только когда они свернули на Вермонт.
– Возможно, что я кое-что упустил. – Казалось, он думал вслух. – Уорринер говорил что-то о французской колоде, у которой были свои названия для фигурных карт ещё до общепринятых. Но я был так взволнован открытием с Гектором, что забыл его расспросить. Если я ошибаюсь, и эта карта в действительности значит что-то ещё… Бог знает, что сложный ум может задумать… Полагаю, я могу поискать в одной из книг Гарнетта, но всё же предпочёл бы, чтобы Уорринер снова заскочил сюда.
Именно в тот момент Рэнд вспомнил свой разговор с куратором в ходе прогулки прошлым вечером. С тех пор случилось столько всего, что эта беседа не приходила ему на ум.
– У Уорринера есть собственная теория относительно убийства, – сказал он.
– Да? Он ничего не говорил мне. Когда вы его видели?
Рэнд объяснил и пересказал тот разговор.
– Он ставит на Уилла Хардинга, – заключил он.
– В самом деле? – И на протяжении многих кварталов Фергюс больше не проронил ни слова.
Они как раз свернули с бульвара Лос-Фелис, когда увидели его. Фергюс стремительно подкатил к тротуару.
– Теперь наш шанс. Проверю это, просто чтобы убедиться, а затем… – Он выскочил из машины и направился к удаляющейся фигуре старого хранителя.
Рэнд уставился на его спину. Что-то щёлкнуло в глубинах его сознания, и без всякого предварительного хмыкания он понял, что кричит: «Далримпл!»
Фергюс почти догнал Уорринера, когда старик резко остановился. Он повернулся и уставился на молодого детектива, словно на Ангела с Огненным Мечом. А затем побежал.
Рэнд слышал смех Фергюса – смесь веселья и удивления. Затем он увидел, как юноша широкими, лёгкими шагами следует за стариком.
– Пошли, – резко бросил полковник сидевшей рядом девушке и открыл ей дверцу. Она озадаченно последовала за ним.
Уорринер проявлял поразительную для его возраста ловкость. Плечи его распрямились, и он выглядел худее прежнего. Бежал он в хорошем темпе, и Фергюса это тревожило. Это неправильно, когда молодой человек в его физической форме не может догнать трясущегося, нюхающего табак антиквара.
Затем вся сцена молча превратилась в нечто серьёзное и смертоносное. В неё включилось нечто куда большее, чем старые названия фигурных карт французской колоды. Рэнд автоматически потянулся за служебным револьвером и глубоко пожалел, что того нет. Случайному прохожему, ошеломлённо оборачивавшемуся, эти две худые фигуры, гнавшиеся друг за другом по улице, казались гротескными; но Рэнд чувствовал, что за этой почти что «кистоуновской»49 погоней таится что-то зловещее.
Они с Саллис следовали за ними так быстро, как только могли; но, несмотря на бодрую сохранность Рэнда, лучшие дни его были позади, и даже от быстрой ходьбы у него разболелась голова. Двое мужчин повернули за угол, и преследователи на мгновение потеряли их из виду.
Камилла первой свернула за угол. Она повернулась и взглянула на Рэнда.
– Они… они ушли.
Рэнд быстро осмотрелся. Эта половина квартала представляла собой пустой участок, покрытый тесно растущими деревьями.
– Там, – произнёс он. – Пошли. Он никогда не ходит с оружием. Вам не о чем беспокоиться. Опасности нет.
Она непонимающе взглянула на него, но, не задавая вопросов, последовала за полковником.
Среди деревьев послышался звук яростной драки – упало тело, зашуршали сухие листья. Затем всё на мгновение затихло, и раздался резкий крик боли. Камилла вскрикнула.
– Пошли, – хрипло повторил Рэнд. Он хотел придумать какие-то слова, но команды оказались удобнее. На сей раз Камилла не нуждалась в уговорах. Она бросилась в заросли деревьев. Рэнд молил высшие силы, чтобы он оказался прав относительно привычек этого человека. Те никогда не меняются.
Уорринер лежал на земле у подножия высокого эвкалипта. Он не двигался. Фергюс сидел рядом с ним, изо всех сил стараясь выглядеть бодрее, хотя морщины боли искажали его побелевшее лицо.
– Этот проклятый ублюдок обдурил меня, – пробормотал он. – Извини за выражение, Камилла; кажется, это то, что называют дурными словами. Прости и за каламбур – вышло ещё хуже. Но я не люблю такие драки.
Уорринер зашевелился. В этот момент полковник с военной выучкой склонился над ним и стал приводить, можно сказать, в сознание. Тело старика было гибким и твёрдым – совсем не той высохшей массой кожи и костей, какую можно было бы ожидать по его виду; теперь было неудивительно, что он смог сбить с ног даже бывшую звезду баскетбола, Фергюса О’Брина.
Когда полковник вновь встал, его глаза привлёк блеск эмали на земле. Повинуясь порыву, он вновь наклонился, сунул коробочку в карман и выпрямился.
Фергюс пристально смотрел на куратора.
– Что, чёрт подери, вас так взволновало? Думали, я собирался арестовать вас за убийство? Во-первых, я никого не могу арестовать. Во-вторых, вы мне даже открыть рот не дали. Я всего лишь хотел от вас дозу из одной старой французской упаковки.
Интеллект, по-видимому, медленно возвращался к Уорринеру. Он сел, потирая голову, и это заставило полковника Рэнда с болью вспомнить прошлую ночь.
– Джентльмены, – проговорил он, – боюсь, вы открыли мой позор.
– Что вы имеете в виду?
– Я, господа, жертва. Я не всегда могу нести ответственность за свои действия.
– Вы имеете в виду, вы чокнутый?
– Нет. Я… я имею в виду, что мне нужен искусственный стимул, чтобы продолжать работу. Может быть, вы вспомните те восхитительные строки златоголосого Джона Дея: «Монета, музыка, вино, табак и добрый дух дают поэтам воспарить и петь за двух»50. Этого может хватить поэтам; они непостижимый народ. Но мне монеты – той немногой, что у меня когда-либо была, музыки, вина, табака и доброго духа оказалось недостаточно, чтобы воспарить и петь. Мне требовалось большее.
– Итак, табак у вас при себе. Что дальше? – фыркнул Фергюс.
– Не табак, сэр, а моя табакерка.
Камилла Саллис, возможно, из-за разнообразной жизни в прошлом, первой поняла его.
– Вы имеете в виду, что употребляете…
– Полагаю, мадам, что общепонятное слово здесь – наркотик. Он помогал… нет, слишком неточное слово; он делал жизнь достойной того, чтобы жить. А эксцентричные привычки старого джентльмена делали вполне правдоподобной демонстрацию моей эмалированной смерти на самых строгих собраниях. Но иногда я чувствую, что почти невольно совершаю нечто странное. Боюсь, вы удивили меня, когда я находился в одном из своих… ох, менее рациональных состояний. Потребовался крепкий ствол этого эвкалипта, чтобы вернуть в мою бедную голову немного смысла.
Фергюс нахмурился и злобно выдернул с корнем невинный пучок травы.
– Итак, вне всякого сомнения, – объявил он, – это дело становится самым проклятым первым делом об убийстве из всех подобных дел любых многообещающих молодых детективов. В нём есть всё, кроме зловещего азиата, и, полагаю, он откроет нам дверь, когда мы вернёмся в дом.
– Мы?
– Вместе с вами, мистер Уорринер. Я сохраню ваш секрет в тайне; но, во имя всех святых, надеюсь, что вы никогда больше не броситесь на меня в своём причудливо безответственном настроении. Бог знает, что ждёт в будущем род О’Бринов, если подобное будет повторяться.
– Не уверен, что смогу сопровождать вас, молодой человек…
– Полагаю, так будет лучше для вас, – с тихой властностью проговорил Рэнд.
Это сработало. Несомненно, навык командования у него был именно такой, какого он и ожидал от себя.
– И насчёт этих карт, – продолжал Фергюс, когда они направились к машине. – Пропустим всё, что произошло с того момента, как я подумал о них. Но вы говорили, что у бубнового валета было ещё несколько имён, помимо Гектора. Какие?
Уорринер задумался.
– Позвольте припомнить… Приходит на ум одна из первых французских колод, датируемая примерно 1490 годом, в которой бубновый валет – сопровождаемый собакой – известен как Роланд. Полагаю, его также звали Роджер, иногда Охотничьим валетом – при нём часто был рог, и ещё было что-то любопытное – ах да, капитан Фили. Затем есть английская колодавосемнадцатого века, в которой он известен как Джек Шепард51. Как вы могли заметить, именно этот валет часто связан с преступлением и, что как бы объясняет его название, мошенничеством52; не удивляет ни его связь с великим разбойником, ни, само собой, с этим ужасающим делом.
Фергюс не обратил внимание на окончание этой учёной речи. Он бормотал себе под нос:
– Роланд… Роджер… Фили… Джек Шепард… Нет, я должен быть прав…
Именно тогда это и произошло. Длинная худая нога куратора дёрнулась со стремительной силой хлыста. Она как будто свернулась кольцом в тот момент, когда щёлкнула по лодыжкам Фергюса. Молодой ирландец упал на бок, Камилла на него. У Рэнда не было времени подумать об их неофициальном пленнике. По улице мчалась машина, направляясь прямо к двух упавшим телам.
Фергюс почти сразу вскочил на ноги, но девушку падение, по-видимому, ошеломило. Мужчины наполовину помогли ей подняться, наполовину оттащили к обочине. Она ошеломлённо прижалась к Фергюсу.
Но мысли сыщика витали далеко от цепких брюнеток.
– Ключи, – простонал он. – Я оставил их в машине...
Угрожавший им автомобиль теперь резко остановился рядом, ужасно заскрежетав. Водитель выпятил лицо с красными прожилками, венчавшееся огоньком сигары, и прорычал:
– Что здесь творится? В игрушки играетесь?
– Ага, – проговорил Фергюс, печально глядя вслед ярко-жёлтому родстеру. – И проиграли.
Через пятнадцать минут они подошли к дому Гарнеттов. Энергичная ходьба утомила и разгорячила их, и все трое пребывали в не слишком мирном расположении духа.
– По крайней мере, – после долгого молчания заметила Камилла, – вы умеете грести.
– Знаю. Знаю. Не донимай. Я сильно поскользнулся, но что я могу с этим поделать? Тут и без этого учёного ширяльщика хватает проблем.
– Так ты думаешь, что он такой? – В голосе девушки послышалось задумчивое сомнение.
– Почему нет?
– Не знаю. Я бывала в таких местах. В своё время сталкивалась с забавными покупателями...
– Покупатель всегда прав. – Рэнд уловил негодование в тоне молодого человека, столь спокойно принявшего рассказ Камиллы об её карьере ещё утром.
– Не начинай, – отрезала она. – Моё тёмное прошлое – не тайна для тебя, братишка. Но я знавала ширяльщиков...
– Ты не можешь просто сказать «братишка».
– Почему это?
– Надо уточнить, чей братишка.
– Ладно. Милый мой братишка ястреба53 – как это тебе звучит, безумный поправляльщик?
– Я безумен при северо-северо-западном курсе, – забормотал Фергюс. – Когда дует южный ветер, я чувствую крыло ястреба.
Камилла очень осторожно остановилась, склонилась над избранным ей участком около тротуара и зачерпнула пригоршню сочной мягкой земли. Её намерения не вызывали никаких сомнений; рубашка-поло была такой жёлтой.
Рэнд тихо курил и желал не быть пожилым джентльменом из военной касты, всегда носящим пальто. Вновь придав голосу властность, он заговорил.
– Знаю, – начал он, – что наше расположение духа серьёзно нарушено жарой, прогулкой и необычным несчастьем, приключившимся с нами; но стоит ли так ребячиться?
– После такого каламбура... – начала Камилла, но, всё обдумав, высыпала землю.
– И мне нравилась эта машины, – задумчиво добавил Фергюс. – Она служила мне верой и правдой...
– По крайней мере это больше не должно беспокоить вас, О'Брин. – И полковник Рэнд указал вперёд.
Там, перед домом Гарнеттов, стоял пустой родстер О'Брина.

XIX
Лейтенант Джексон принимает союзника

В дверях их встретил старый приятель Рэнда Номер Один. Камилла вздрогнула и словно уменьшилась в росте, увидев форму, и даже Фергюс был немного подавлен.
– Послушайте, – произнёс он. – Сюда заходил человек по фамилии Уорринер – высокий, худой, сутулый старик?
Полицейский номер один презрительно посмотрел на него.
– На посту я не вижу бородатых стариков; но если вас зовут О'Брин, вы проходите сюда к лейтенанту, причём прямо сейчас. Нет, не вы! – замахал он на остальных.
– Всё в порядке, полковник, – спокойно проговорил Фергюс. – Уверен, лейтенант захочет повидать и вас. Идёмте. Увидимся позже, Камилла... И спасибо, – искренне добавил он.
Рэнд оглянулся, пока они шли по коридору. Вспышка гнева Камиллы Саллис оставила её, теперь она казалась ужасно одинокой и потерянной в этом доме смерти. С жалостью к ней, наполнившей его сердце, он обернулся и увидел, что на него глядит Номер Один.
– Ну, по крайней мере на сей раз вы трезвый, – проговорил полицейский.
Джексон вновь находился в кабинете. Он был один и сильно волновался. Подняв глаза на вошедших, лейтенант огрызнулся:
– Вы О'Брин?
– Лейтенант, я именно тот самый О'Брин.
Джексон проигнорировал эту поправку.
– Отлично. Теперь мы кое-чего добьёмся.
– Всё, чего хотите, лейтенант, – улыбнулся Фергюс.
– Где вы были?
– Девица Саллис съехала сегодня утром. Я вспомнил, что должен был задать ей несколько вопросов, поэтому пошёл и задал их. И уговорил её вернуться сюда вместе со мной.
– Как вы узнали, что она ушла? Похоже, никто в доме и представления об этом не имел.
– Нашёл рядом с телефоном листок бумаги с номером, написанным её почерком. Я подумал, что она могла звонить в отель насчёт брони и проверил.
– И сунули бумагу в карман, чтобы нам было легче?
– Откуда мне было знать, что вы приедете сюда? И это напоминает мне, лейтенант, о том, что мне до сих пор неизвестно, что привело сюда вас – разве что вы решили вновь навестить место преступления.
Джексон проницательно посмотрел на него.
– Я слышал о вас, О'Брин, и, на самом деле, слышал немало. Вы хорошо поработали в том деле о поджоге, и до меня доходили слухи, как вы положили конец шантажу Риты Ла Марр. Я хочу знать, где вы находитесь в этом деле – с нами или против нас.
Фергюс расхаживал довольно медленно – очевидно, делая частичную уступку присутствию представителя властей.
– Буду с вами откровенен. Думаю, вы выбрали не того человека, арестовав Винтона, и пытаюсь доказать его невиновность; возможно, вы скажете, что это работа против вас. Но, с другой стороны, я пытаюсь найти настоящего убийцу; и всем святым ведомо, что это значит работу на вашей стороне. Можете называть это как угодно. Проще всего подбросить монетку.
Лейтенант откинулся на спинку стула.
– Отлично. Я тоже буду откровенен. Предположим, я скажу вам, что мы вместе с обеих сторон этого дела.
– С обеих? – вздрогнул полковник Рэнд.
– Да, полковник. Винтон был сегодня утром освобождён под залог. Сейчас он здесь, в доме – приехал вскоре после нас. И могу с уверенностью сказать вам, что опасность предъявления обвинения очень мала, если только мы не узнаем что-нибудь новое и поразительное. Одни только отпечатки пальцев дадут хорошему адвокату – а Макс Фаррингтон хороший адвокат – роскошный шанс наделать дыр в нашем деле. Это слишком рискованно.
Фергюс остановился на полпути.
– Хорошо. Если мы работаем вместе, почему бы не рассказать нам, что привело вас сюда?
Джексон долго смотрел на него.
– Хотел бы я знать, – медленно проговорил он, – нужно ли мне это говорить. Но начнём. Артур Уиллоу был убит.
На вкус Рэнда, удивление Фергюса было слегка наигранным. Сам полковник не пытался блефовать; зоркий взгляд Джексона был направлен не на него.
– Да, мистер О'Брин, убит.
– Но как, лейтенант? Когда?
– Как вам, должно быть, известно, Уиллоу каждый день в одиннадцать часов дремал на койке на своём балконе. Там и нашла его мисс Гарнетт. Обычно он спал в комнате; эта койка использовалась только им и только по утрам. Выглядит странно, но меня в этом доме уже ничто не удивляет. Во всяком случае, суть в том, что все знали об этой его привычке. Когда он спал там сегодня утром, кто-то воткнул ему в шею иглу, смоченную кураре.
– Минуточку, лейтенант. Вы уверены, что это был кураре?
– Признаю, что его трудно анализировать. Но это был один из алкалоидов, а кураре – самый распространённый. Позже мы получим подробный отчёт.
– А в лаборатории Гарнетта был кураре – или другие алкалоиды?
Лейтенант застонал.
– В этой лаборатории было всё, О'Брин. Никогда не видел столь адской коллекции. И в каком-то смысле эта вторая смерть – моя вина. Мне следовало вчера опечатать эту лабораторию. Но Хардинг настаивал, что у него осталась там работа, и я позволил ему продолжать.
– Вы действительно думаете, что опечатывание принесло бы пользу?
– Конечно, – подозрительно покосился Джексон. – Что вы имеете в виду?
– Ничего. Просто убийца мог запастись заранее. Но, если быть откровенными, лейтенант, вы знаете, кто убил Уиллоу?
– Разрази меня гром, если я знаю хотя бы то, почему его убили, не то что кто это сделал. Если, конечно, он не знал чего-нибудь ужасающего о смерти Гарнетта. Похоже, это был самый безобидный и бесполезный человек, какого я когда-либо встречал. А кто был в доме? Его племянница, которая выглядит преданной ему; лаборант, не имевший к нему никакого отношения; кухарка, о которой не может быть и речи; вы двое. – Он осекся. – Когда уехала мисс Саллис?
– Вскоре после одиннадцати.
– Значит, возможно, мисс Саллис. Хотя Бог знает, при чём тут она. Похоже, эта смерть каким-то образом должна быть связана со смертью Гарнетта, но всё же...
– А Винтон? – уточнил Рэнд.
– Винтон проверен. Он покинул тюрьму в сопровождении адвоката, направился прямо в офис Фаррингтона и прибыл сюда уже после нас. Даже если Фаррингтон заготовил ему фальшивое алиби, что маловероятно, элемент времени исключает его. Он не мог попасть сюда до того, как нам позвонила мисс Гарнетт.
– Ещё один откровенный вопрос, лейтенант. – Фергюс сделал драматическую паузу. – Вы были когда-нибудь центровым баскетбольной команды Южно-Калифорнийского университета?
Джексон в изумлении отшатнулся, а затем издал страстный крик.
– Боже всемогущий! Фергюс О'Брин, Невероятный Нападающий – тот, кто забил четырнадцать мячей в матче «Южно-Калифорнийский против Лойолы»!
– Привет, Энди! – протянул руку Фергюс.
На мгновение Рэнд испугался, что совещание превратится в состязание спортивных воспоминаний. Он с облегчением обнаружил, что ошибся. Оба его спутника были по-прежнему озабочены текущими делами.
– Личный контакт полезен, – ухмыльнулся Джексон. – Я всё равно собирался поделиться с тобой информацией; а теперь, когда я вспоминаю то время, когда вы были практически командой из одного человека, но выбивали из нас все потроха, это убеждает меня окончательно. Официально всё это не имеет никакого смысла, но именно так и работает. А теперь пойми меня, Фергюс. Я хочу поиграть с тобой.
– Окей, Энди.
– У каждого из нас есть преимущество. За мной – мощь властей и эффективность рутинной работы. У тебя более или менее личные отношения со всеми людьми и их доверие. Между нами говоря, отойдём куда-нибудь. Теперь, если мы сможем...
Фергюс поймал его взгляд, брошенный искоса.
– Вспомни детективные романы, Энди. Что за сыщик без верного Ватсона? Полковник Рэнд был со мной в этом деле с самого начала. Он тоже может остаться.
Джексон повернулся к Рэнду.
– Должен признать, полковник, что я взял на себя труд проверить ваше прибытие в аэропорт. Поскольку это определённо исключает вас из числа подозреваемых, почему бы тогда, если вам интересно присутствие на нашем совещании...
– Несомненно. – Голова Рэнда потяжелела, и он знал, что в повязке смотрится абсурдно, но не собирался пропустить совещание, которого могло бы оказаться столь важным для Кей – и для памяти Алисии.
– Очень хорошо. Теперь, пожалуй, первым делом я должен упомянуть вот что – видишь, я действительно тебе доверяю, Фергюс, и первым делюсь нашей информацией: завещание. Мистер Хардинг сказал мне, что он показывал вам копию. Если вы рассуждали, опираясь на неё, забудьте. Всёё не так. Истинные условия последнего завещания...
Речь лейтенанта прервал стук в дверь. Он повернулся и пригласил войти.
Этого полицейского Рэнд ещё не видел.
– У нас проблемы, лейтенант, – объяснил тот. – Один из них пошёл набрался и вовсю буянит. Хочет поговорить с вами прямо сейчас и говорит, что разнесёт всё к чертям, если ему не позволят. Что нам с ним делать?
Прежде чем Джексон успел ответить, проблема решилась сама собой. Из холла послышались звуки оживлённой драки, и в комнату ворвались двое мужчин. Первым был Полицейский номер один, краснолицый и гневный. Другим, энергичным и воинственным пьяницей – кроткий Уилл Хардинг.

XX
Уилл Хардинг великолепен

Ещё до того, как ассистент заговорил, Рэнду стало ясно, что тот действительно очень пьян. Это было неожиданно; он выглядел ненормально респектабельным молодым человеком – даже не курильщиком, не говоря о пьянстве в столь раннее время дня. Напитки придали ему сил; на это указывало то, как он тащил за собой овчарку Номер Один.
Оба заговорили одновременно: Хардинг в пьяном негодовании, а Номер Один с извинениями, что обеспокоил своего начальника.
– Отпусти его, Хинкл, – резко бросил Джексон. – Пока он здесь, можно послушать то, что он сам хочет сказать. Ну, в чём дело, Хардинг?
Освобождённый от официального надзора, Хардинг внезапно умолк.
– Эт-то неважно, – хрипло пробормотал он. – Т-теперь ни черт-та не важно.
– Так. Хватит. Вы ворвались сюда, чтобы сообщить мне кое-что. Что же?
Хардинг ухмыльнулся с вакхической хитростью.
– Вам оно не б-будет инт-тересно.
– Интересно?
– Вы не п-поймёте, – не спеша мотал головой Хардинг.
– Продолжай, Энди, – рассмеялся Фергюс. – Он хочет, чтобы его уговаривали.
– Я его уговорю как следует. Не попросите ли вы парней вывести вас на улицу и там всё это обсудить? – грозно потребовал Джексон. Полицейский номер один выглядел так, как будто эта идея ему по душе.
Палец Хардинга выписывал в воздухе восьмёрки.
– Ах-ах, лейтенант! Грязновато. Третья степень, вот что это такое. Судам такое не нравится. Не-е-е-ет! Но вы отличный парень. Я вам скажу. С ним одни проблемы.
– С кем?
Алкоголь выявил новые стороны личности Хардинга, на которые лишь смутно намекали вчерашние лимерики. Теперь он перешёл к откровенному описанию личности Ричарда Винтона в терминах, которые заставили бы покраснеть Джитера Лестера54. Возможно, зрелище это не могло послужить примером молодёжи, но в чём-то оно усилило уважение Рэнда к молодому человеку. Он оказался не слюнтяем; у него было мужество.
Наконец, он замолчал, и Фергюс разразился громкими аплодисментами. Рэнд признал, что представление заслуживало этого.
Но Джексон хотел чего-то более конкретного.
– Ну, так что там насчёт Винтона?
– Я расскажу вам об этом Винтоне. Вы его снова выпустили, да? Думаете, это милая нежная фея, лилейное создание, так? О Господи! Ну так я расскажу вам об этом Винтоне! Я… – Он вытащил из кармана сложенную газету и долго стоял, размахивая ей в воздухе. Выглядел он одновременно ужасно драматично и до боли нелепо. Затем в одно мгновение силы словно оставили его. – Уф, ну и чёрт с ним, – пробормотал он, швырнул газету на пол и покинул комнату. За ним последовали всё ещё пребывавший в дурном расположении духа Номер Один и его неустановленный спутник в форме.
– Живописная интерлюдия, – заметил Фергюс. – И что же она, по-вашему, означает?
– Это довольно просто, – сказал Рэнд. – Он ревнует к Винтону. Видеть его вновь вместе с Кей его нервы не выдержат. Так что он напился до чёртиков и выставил себя ослом. Это не может значить ничего большего.
Но Джексон, подняв газету, стал изучать её.
– Утренняя, – проговорил он, – раскрыта на театральной секции. Что бы это… Погодите-ка. Тут абзац отчёркнут. – Он медленно прочитал.
Кредиторы юной звезды экрана рады его аресту по подозрению в убийстве, поскольку реклама будет означать продление контракта, ранее выглядевшее весьма сомнительным.
Фергюс присвистнул.
– Я думал, наш малыш Ричард пользовался успехом.
– Никогда не скажешь наверняка. Поскользнёшься один раз – и под откос. Это важный момент; если он будет очищен от всех обвинений и скандала, то реклама сделает его для студии бесценным достоянием. Некоторое время назад этот дополнительный мотив, если его можно так назвать, мог нам помочь; теперь он просто лишняя неприятность. Отпечатки пальцев очистили его по Гарнетту, а Уиллоу он убить никак не мог.
– Но это указывает, – вставил Рэнд, – что Хардинг просто жаждет изобличить его.
– Да…
– Вернёмся к жизненно важным фактам, – вмешался Фергюс. – Слушай, Энди. Ты собирался рассказать нам про завещание.
– Да. Как я уже начал говорить, завещаний было два. Одно сделано два года назад – сразу после гибели Алисии Гарнетт в результате несчастного случая. Оно отменяло наследство Артуру Уиллоу и давало эти десять тысяч долларов Уиллу Хардингу на исследовательские цели.
– А другое?
– Сделано около года назад. Помещает двадцать тысяч долларов в трастовый фонд для Камиллы Саллис, при условии, что она продолжит учиться пению.
– Что ещё расскажешь?
– Мелкие рутинные подробности. Например, нет никаких сомнений, что яд Гарнетт выпил в виски с содовой. Проанализировали несколько капель, оставшихся в стакане. А насчёт самого стакана – поверх отпечатков пальцев Винтона есть пятна, вероятно, следы от перчаток, чего и следовало ожидать. И эти отпечатки пальцев – что тоже заставило нас заподозрить неладное – исключительно чёткие, гораздо чётче, чем можно ожидать от случайного прикосновения; видна даже часть ладони, которую можно опознать по следам пор.
– Что-нибудь новое о смерти Уиллоу?
– Мы примерно определили иглу. Одна из тех, что торчат в подушечке для булавок на туалетном столике мисс Гарнетт. Полагаю, кто угодно мог пробраться в её комнату и взять. Пропажу одной среди семи-восьми и не заметишь.
– Конечно. Всё довольно безрезультатно, не так ли?
– Признаю, что пока да, – пожал плечами Джексон. – Но помните, мы ещё работаем. Не скажу, что полиция Лос-Анджелеса всегда Находит Того Самого Человека, но и у нас всё не так уж плохо. А теперь послушаем, что узнали вы.
Рэнд откинулся на спинку кресла и принялся наблюдать за дымом своей сигары, а Фергюс тем временем излагал результаты их усилий – тайные исследования Гарнетта, агрессивный пацифизм Хардинга, ложные предчувствия Уиллоу, теории и эксцентричные выходки Уорринера, тайну Камиллы Саллис и возможный двойной смысл Гектора.
Лейтенант Джексон с живым интересом слушал.
– Так, – заметил он, когда Фергюс замолк. – Вы хорошо поработали. Это всё?
– Всё, – кивнул Фергюс. – Итак, есть ли у тебя какие-либо вопросы – мне или кому-то ещё, прежде чем я объясню, кто убийца?
– Не забегаешь вперёд, Фергюс? – нахмурился Фергюс. – Или это одна из знаменитых подач О’Брина?
– Знаю. Думаешь, что я блефую. Ну, нет. Я вполне готов объяснить всё здесь и сейчас. Слушай. Ты меня знаешь. Знаешь, что я молод и ирландец. Это значит, что я театрален. Как насчёт того, чтобы мне помочь?
– В смысле – помочь?
– Собери всю эту шайку вместе и дай мне изложить своё решение – со всей подливой и клюквенным соусом. Сам знаешь – их надо задеть за живое, и если они поведутся, дело в шляпе. Не то чтобы мне это так уж нужно, но будет живописнее смотреться.
Лейтенант некоторое время озадаченно смотрел на него. Затем он усмехнулся.
– Ладно, Фергюс. Дурацкая идея, и я ужасно боюсь, что ты выставишь себя идиотом. Но валяй, если понимаешь, что всё это строго неофициально.
– Спасибо, Энди. В какую-то минуту я испугался, что ты собираешься обращаться со мной сурово и жёстко.
Но лейтенант и так выглядел вполне сурово.
– Подожди минутку; позволь мне сначала облегчить душу. Не думай, что я один из тех услужливых полицейских в книжках, которые просто счастливы сидеть сложа руки и приставать к молодому блистательному сыщику. Я хочу раскрыть это дело. Знаю твой послужной список и думаю, что ты, вероятно, сумеешь мне помочь, пусть даже чертовски странным способом. Но все чудачества за твой счёт, и это твоя репутация полетит в корзину, неважно, баскетбольную или нет. И у тебя могут возникнуть проблемы с продлением лицензии. Понял?
– Да.
– Тогда окей. Кто тебе нужен для твоего великолепного финала?
– Вся свора в полном составе. – Фергюс стал загибать худые пальцы. – Мы трое, само собой. Кей. Цыпочка Саллис. Хардинг, если сможет протрезветь с нашей помощью. Винтон. Можно притащить Фаррингтона, если отыщем.
– Он уже здесь. Приехал с Винтоном. Кто-нибудь ещё?
– Уорринер. И, думаю, он последний в списке. Это полный набор персонажей.
«Полный, за исключением двоих», – подумал Рэнд. Ему бы очень хотелось, чтобы эти двое тоже присутствовали; он многое отдал бы, чтобы увидеть, как блестящий, сложный ум Хамфри Гарнетта справится с мрачной проблемой его собственной смерти.
– Уорринер? – недоумённо откликнулся Джексон.
– Куратор, – добавил Фергюс.
– О, да. Он был тут в вечер перед смертью Гарнетта, вспоминаю. Но он никак не мог…
– Всё равно, мне он нужен.
– И что мне сделать? Закинуть сеть и выудить его?
Фергюс выглядел так, словно шагнул через занавес, внезапно превратившийся в кирпичную стену.
– Ты имеешь в виду, что его здесь нет?
– А зачем ему тут быть? В этом расследовании он уже не нужен. Мы не…
– Я знаю, что твой Цербер у двери не видел его, но думал, что всё-таки… в смысле, моя машина… – Он внезапно замолк. Ему пришло на ум, что эта история не слишком укрепит его репутацию в глазах лейтенанта. – Думаю, в этом нет необходимости, – медленно проговорил он. – Можешь собрать для меня остальных?
– С лёгкостью. Они все уже здесь, в доме.
– Отлично.
– И где ты планируешь проводить сеанс?
– На солнечной веранде. Свет и свобода. Ясное мышление. «Дневной свет и открытое поле не обнаружат большего»55. А когда О’Брин цитирует Шекспира, Энди, это, классическим языком, значит, что ад вот-вот разверзнется. – Его привычная радость оправлялась от потрясения, вызванного отсутствием Уорринера, но хмурые морщины ещё не стёрлись со лба.
Рэнд в тихом замешательстве закурил сигару. Как и лейтенант, он опасался, что Фергюс слишком самоуверен, что его безудержное ирландское великолепие привело его к поспешному обещанию, которое окажется трудно выполнить. Исключительно по этим противоречивым недостаточным и слишком достаточным уликам, сразу после всё ещё неразрешённого фиаско с Уорринером…
– Ещё кое-что, – говорил между тем Фергюс, – меня беспокоит. Это не вопрос жизненной необходимости, само собой. Он и не может быть таким; все детали слишком чётко сходятся. Но я не люблю незавершённые дела.
– Я тоже, – сухо подтвердил Джексон. – Как и жюри присяжных.
– Это совсем неважно. Просто моё бесконечное любопытство. Я хочу знать – кто был в лаборатории Гарнетта прошлой ночью? Ты слышал об этом.
– Слышал. И это один из тех вопросов, ответов на которые я жду от тебя.
Фергюс расхаживал очень тихо.
– Сначала я подумал так: всё остальное в деле указывает на одного из обитателей дома; и вдруг одно свидетельство говорит: ага, вторжение извне! Что это вам говорит?
– Один из тех, кто живёт здесь, пытается бросить подозрение на постороннего.
– И я об этом подумал. Но в тот момент в этом доме было только двое мужчин, и у обоих безупречное алиби – у Уиллоу от Кей Гарнетт, а у Хардинга от меня. А полковник клянётся, что это был именно мужчина. Если бы я мог разрешить эту мелочь…
– Если это всё, что удерживает вас, О’Брин, – очнулся полковник Рэнд, – то, думаю, смогу вам помочь. Нашим неизвестным злоумышленником был джентльмен по имени Роджер Далримпл.
– Это против всех правил, – в отчаянии простонал Фергюс. – Новый персонаж в этот час!
Джексон был не столь эстетичен и куда более практичен.
– Но, судя по слышанному мной, сэр, вы после драки заявили, что не смогли его опознать?
Полковник хмыкнул и, скорее напоказ, пустил колечко сигарного дыма; он не любил привлекать к себе внимание.
– Мне случалось, – объявил он, – встречаться один-два раза с мистером Далримплом в годы моей военной службы, и я особенно запомнил его индивидуальную манеру драться, которой можно было обучиться где угодно, кроме игровых полей Итона. Но, несмотря на грубый удар, полученный мной во время борьбы прошлой ночью, я не был уверен до сегодняшнего дня. Затем во мгновение ока меня осенило.
– Но как?
Без всякой театральной аффектации Рэнд замолк и постучал по сигаре, стряхивая пепел.
– Видите ли, джентльмены, – сказал он, – вам эта личность известна под именем Морис Уорринер.

XXI
Комната опечатана

Полковник Рэнд не любил натянутые метафоры, но эта с непреодолимой силой навязывалась ему сама: Фергюс буквально выхватил эти слова изо рта полковника и на полном ходу убежал с ними.
– Конечно! – восклицал он. – Мы с тобой, Энди, чёртовы идиоты, а наш стойкий военный друг – твёрдый Гибралтар проницательности. – Он помолчал, словно размышляя о дерзости своей идиомы, а затем вновь устремился вперёд. – Всё это было чертовски очевидно. Этот человек переигрывал каждую минуту. Он был слишком эксцентричен, чтобы быть убедителен. Нюхательный табак, эрудиция, цитаты из младших елизаветинцев – всё это должно было быть шуткой, представлением, разыгрываемым в паре дюймов от пропасти. Представьте, как он говорит сам себе: «А как бы мне создать живой и эксцентричный образ?» И затем, клянусь всеми святыми, он пошёл и сделал это, а мы проглотили наживку.
Джексон сделал авторитетную заявку на тишину.
– Говори за себя. Фергюс. Ты имеешь полное право называть себя идиотом сколько тебе угодно, но, вспомни, я ни разу не видел этого человека. У меня не было никакой возможности проделать те блистательные дедукции, которые ты требуешь от «нас». И, полковник, теперь я хотел бы знать, кто этот Далримпл и как вы наконец его опознали.
– Роджер Далримпл, – тихо произнёс Рэнд, – это тот, кого читатель сенсационной литературы мог бы назвать международным шпионом; это тайный агент на вольных хлебах. У меня нет возможности узнать, какая иностранная держава пользуется его бесценным услугами в данный момент; верность его всегда принадлежала тому, кто предлагал самую высокую цену. Но, уверен, он искал тайну двух газов Хамфри Гарнетта, в частности, газа ядовитого.
– Значит, весь этот грохот в лаборатории, – прервал его Фергюс, – был всего лишь уловкой, чтобы выманить нас с Хардингом из кабинета и пробраться к столу. Какая радость, что Хардинг всё время держал эти заметки в кармане!
– Но я всё ещё не понимаю, почему вы так уверены, – возразил Джексон. – Если вы не смогли опознать его тогда…
– Когда я думаю о его руках, – простонал Фергюс, – то готов разорвать свою лицензию. Гибкие и сильные – слишком молодые для остального тела. И как он иногда забывал о своей сутулости, и как настаивал на виновности Хардинга; теперь понятно, что его планам соответствовало убрать ассистента с дороги.
– Всё это меня беспокоило, – сказал полковник. – А сегодня днём я увидел его при хорошем освещении со спины. Он шёл прямо; и, как бы убедителен ни был ваш наряд, спину не замаскировать ничем, кроме горба. Невольно я крикнул: «Далримлп!»
– Так вот с чего всё началось, – пробормотал Фергюс.
– Что началось?
Полковник вкратце рассказал о преследовании Далримпла-Уорринера, а Фергюс принял должным образом смущённый вид.
– Но это было гениально, – проговорил молодой ирландец, когда полковник закончил. – То алиби с наркотиком, имею в виду. Признать один порок, чтобы скрыть другой…
Полковник Рэнд, не говоря ни слова, вынул из кармана эмалированную табакерку и положил на стол, откуда скелет с косой улыбнулся лейтенанту.
– Это его? – спросил Джексон.
– Поднял после утренней драки.
Джексон открыл коробочку и посмотрел на порошок внутри. Он аккуратно принюхался, затем с крайней осторожностью попробовал на язык небольшую щепотку.
– Это, – стараясь не ошибиться, проговорил он, – насколько я могу судить, чистейший копенгагенский табак.
Фергюс тихо выругался.
– А все мы были так милы с драгоценным стариком и уважительно советовались с ним насчёт карт… Хотя, если подумать, на его слова по этому вопросу можно полагаться. Должно быть, он хорошо, чертовски хорошо разбирался в теме; его спектакль сработал с Гарнеттом, а тот сделал бы с ним Бог знает что, прозвучи что-нибудь липой.
– Это меняет всё дело, – решительно заявил Джексон. – Если мы знаем, что это, во всяком случае, профессиональный преступник, то не можем быть чрезмерно осторожны. Он может ещё не осознавать, что разоблачён, несмотря на недавний испуг; мы всё ещё можем задержать его как Уорринера. А если нет, не могли бы вы, полковник, дать мне описание Роджера Далримпла, которое я разошлю?
– Минутку, лейтенант, – заколебался Рэнд. – Если вы отыщете его, какие обвинения будут предъявлены?
Джексон помолчал.
– Верно. Вы знаете его прошлое, но у нас нет никаких прямых доказательств его нынешней подрывной деятельности. Не то чтобы ему не удалось осуществить задуманное. Мы можем взять его за взлом и проникновение в жилище, хотя не знаю, насколько ваше опознание выдержит перекрёстный допрос. По крайней мере, мы можем задержать его как ценного свидетеля; это полностью пресечёт его деятельность, а тем временем может произойти что-нибудь доказывающее, что он убийца – хотя Бог знает, что он имел против Уиллоу.
– Я знаю его прошлое, лейтенант, – покачал головой полковник. – Роджер Далримпл никогда не убивает. Его занятие – гнусная измена, которая губит наших людей тысячами, а не простое и чистое преступление, уничтожающее только одного.
– Возможно, и так, сэр; но даже профессиональные преступники иногда изменяют своим привычкам. Невозможно, предугадать, какие обстоятельства заставят их это сделать. А теперь, если вы дадите мне описание…
Фергюс и Рэнд приложили все усилия, но задача выглядела безнадежной. Если этот человек столь изобретательно мог выдавать себя за другого, казалось в высшей степени невозможным, что его удастся разыскать по любому сделанному ими описанию. Больше всего Рэнда беспокоило появление жёлтого родстера перед домом Гарнеттов. Далримпл, сбежав от них, поехал прямо сюда. А потом?..
«Неужели», – думал Рэнд, – «он намеревался сделать последнюю отчаянную попытку осуществить свой план только затем, чтобы отказаться от неё, заметив, что полиция вновь в доме? Если так, почему он оставил машину? Пытался ли он указать на Фергюса или просто логично желал избавиться от любого груза, который так легко отследить? И куда он ушёл?»
Забытая песня мировой войны стала, наконец, проникать сквозь разбегающиеся мысли Рэнда: «Ох, мальчик, ох, милый, куда ж мы пойдём…»
– И ещё кое-что. – Джексон положил трубку, в которую отдал приказ о розыске Уорринера-Далримпла. – Если подобный человек на свободе, я сделаю то, что должен был сделать два дня назад. Опечатаю лабораторию. Утром я закрыл её ключом Гарнетта, но для профессионала замки не имеют значения. Я сделаю это тщательно, и, если произойдут какие-то повреждения, мы узнаем об этом вовремя, чтобы предотвратить последствия.
Фергюс пробормотал что-то про двери конюшни; Рэнд с облегчением подумал, что, к счастью, Джексон вроде бы не услышал этого.
Номер Один был послан опечатать окна снаружи, а лейтенант с двумя новыми союзниками направился по длинному коридору в лабораторию покойного, которая, как паразит, расползалась позади дома. Как и от паразита, от этой комнаты исходила злая сила, медленно истощавшая жизнь всего дома. Для Рэнда в этом яде заключалось что-то ужасное. С ним нельзя бороться в честном поединке, нет смысла сражаться на поле боя. Хуже, чем пуля в спину. Он был бы очень рад увидеть эту лабораторию смерти навеки опечатанной.
– Будь я проклят! – воскликнул Джексон.
Дверь лаборатории, столь тщательно запертая им совсем недавно, вновь была нараспашку. Внутри виднелся Уилл Хардинг, бесцельно возившийся среди кучи стеклянных предметов.
– Конечно, – продолжал лейтенант. – У него должен быть свой ключ, следовало это предположить. А в его состоянии он может сделать всё, что угодно. Хардинг!
Ассистент повернулся со стаканом в руке и туманной улыбкой. Он осторожно поплёлся к двери.
– Ш-ш-ш! – проговорил он. – Они играют в игры. Чудесные игры. Брачные игры. Не подглядывайте!
– Там есть кто-то ещё?
Хардинг ответствовал кивком и ухмылкой.
– Кто же, – с удивлением потребовал Фергюс, – избирает лабораторию для брачных игр?
– Молекулы, – серьёзно произнёс Хардинг. Это слово имело как будто больший вес, чем его собственное «я».
– И больше никто?
Хардинг рассеянно выглянул из-за угла изгибавшейся буквой «Г» комнаты.
– Нидуши, – объявил он почти что одним словом.
– Тогда пошли.
– Кудаэт-то?
Но Джексон был не в настроении шутить над пьяными.
– Присмотрите за ним, – отрывисто бросил он; Фергюс и полковник старательно наблюдали за ассистентом, пока Джексон вновь напирал дверь и с серьёзным видом заклеивал дыры клейкой лентой.
– Вот, – проговорил лейтенант. – Хинкл займётся окнами, и мы запечатали эту чёртову смертельную ловушку навсегда и всё такое – конечно, пока не вступит в силу завещание.
Фергюс окинул взглядом неприступную дверь.
– Скажи мне только одно, Энди. Ты запер её на выход или на вход?
– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Джексон. Это просто рутина, о которой мне следовало позаботиться с самого начала. Откровенно говоря, я старею и делаюсь небрежен – у меня могут быть проблемы, если капитан решит придраться. И это ещё одна причина, по которой я должен как можно скорее раскрыть это дело.
– Я имею в виду, Энди, что мне вспомнилась история про комнату с балдахином, которую рассказывал мне отец. Но желаю тебе удачи.
Джексон уже вышел в коридор, но тут же вернулся обратно.
– И что, чёрт возьми, это значит? Мистер Ванс загадочно просветляет ум чиновника-тугодума? – Он успешно скрывал своё раздражение.
– Полегче, мой дорогой олух. Я имею в виду вот что: когда наступал Хэллоуин, папа обычно сидел у камина, если он у нас был, и рассказывал всякие истории; больше всего мы любили одну, хотя Морин от неё обычно потом с воплями просыпалась, и история эта звучала так: жил-был человек, спавший в комнате с привидениями на большой кровати с балдахином, закрытом занавесками. Прежде чем лечь спать, он заглянул во все шкафы и простучал всю обшивку, а затем запер дверь и поставил перед ней комод. Затем, стоя там и думая: «Теперь со мной уже ничего не может случиться», он услышал голос. Тонкий, надтреснутый и высокий, исходивший изнутри балдахина, тот радостно пищал: «Теперь мы заперты на ночь!»
Это была простая история, и рассказывал её Фергюс просто; но Рэнду не было стыдно, что по спине его прошли мурашки. Именно сама её простота, посреди ярко освещённого, самого обычного коридора, делала её столь жуткой.
На мгновение Джексон уставился на дверь. Затем он развернулся и взорвался:
– Значит…
– Значит, что? – закончил за него Фергюс. – Просто когда вы запираете дверь, то никогда не знаете, сделали это, чтобы не войти или чтобы не выйти.
– Чушь, – решительно заявил Джексон. – Пошли.
Всё это время Хардинг стоял, раскачиваясь взад и вперёд и осторожно удерживая в дрожащей руке мензурку. Он глупо ухмылялся, но постепенно эта ухмылка становилась всё строже и жёстче. В ней появились горечь и решительность. Внезапно он оглядел остальных и показался им на мгновение поразительно трезвым.
– Джентльмены, – проговорил он, – заверяю вас в невиновности Ричарда Винтона! – И одним глотком он осушил содержимое мензурки.

XXII
Лейтенант Джексон считает дело закрытым

– Он оправится, – заверил их спешно вызванный полицейский врач. – Хитрая штука – этот бихлорид ртути. Маленькая доза может убить, а от большой просто разболеешься. Действует как рвотное – снимает собственный токсический эффект.
– Можем мы поговорить с ним? – спросил Джексон.
– Я не против. Ему нужен отдых. Я оставил с ним санитара; он поймёт, что всё идёт хорошо. Можете спрашивать его, если хотите, но не давайте ему перевозбуждаться.
– Что ж, – сказал Джексон после ухода доктора, – похоже, что ситуация проясняется и без твоего большого представления, Фергюс. Мы сузили круг до двух людей, и нетрудно сделать выбор. Конечно, мы продолжим поиски вашего Далримпла, полковник; но в то же время я думаю, что дело будет закрыто, как только Хардинг достаточно оправится, чтобы его поджарить.
– Меня всегда удивляло, – размышлял вслух Рэнд. – крайнее внимание государства к здоровью тех, чьи жизни оно намеревается отнять.
– Ну-ну, – возразил Фергюс. – Ты же не думаешь серьёзно, что Хардинг…
– Всё достаточно очевидно, – ответил лейтенант. – Прежде всего, это, вне всяких сомнений, была чистая попытка самоубийства, а не очередное убийство. Вы оба сами там были и видели это.
– Зачёт. – Фергюс почти снисходительно улыбался. – Продолжай, Энди.
– Не о чем говорить. У Хардинга были все мотивы, какие только можно представить. Смерть Гарнетта давала ему десять тысяч долларов, оставляя ему одному всю известность и славу их общих изысканий, и, более того, согласно его взглядам, освобождала мир от монстра, создающего военные яды.
– И это, конечно, предполагает, что он знал о втором завещании и тайных записях.
– Это нетрудно так или иначе доказать, но признайте, что он мог знать.
– Хорошо, признаю. Продолжай реконструкцию.
– Обвинение Винтона, сработай оно, оставляло бы ему мисс Гарнетт. Но оно не сработало, и этот провал лишил его всей сладости преступления. Узнав, что мы освободили Винтона, он тут же вышел из себя, напился почти что до беспамятства, сделал последнюю попытку обвинить в нашем присутствии Винтона, увидел, что это не сработало, и не выдержал. Но был так пьян, что налил себе слишком большую дозу, и мы всё-таки отдадим его под суд.
– Пьянство, полагаю, как-то связано с усилением рвотного эффекта?
– Да, полковник. Звучит логично.
Фергюс расхаживал, как бесчувственный робот.
– Слушай, Энди. По-честному, неужели ты веришь, в глубине души и ума, что парень, продумавший эту прекрасную сложную схему, решит покончить самоубийством и выдать себя просто потому, что какая-то часть плана пошла не так? Ты видишь, как всё это было проработано. За этим стоит ум, любящий шахматные задачи. Здесь есть интеллектуальная гордость. Всё это значит для убийцы не меньше, чем материальные результаты преступления.
– Звучит разумно, лейтенант, – кивнул Рэнд.
– Возможно. – Джексон всё же сомневался. – Но для меня и эта попытка самоубийства выглядит осмысленно, и я стою на этом. Признаю, вы можете выстроить хорошее дело против Уорринера, и не буду пренебрегать этим углом зрения, но пока что…
– Уорринер! – Фергюс чуть не рассмеялся. – Кто говорит про Уорринера хоть слово? Его роль во всём этом довольно проста; я объясню, когда придёт время. Но если вы закрываете глаза и затыкаете уши…
Рэнд задумчиво вертел свою сигару.
– Имейте в виду, лейтенант, я не выдвигаю собственную теорию, а просто пытаюсь встряхнуть вашу. Любой вывод смотрится лучше, если его потрясти хорошенько, прежде чем преподать другим. Вы абсолютно уверены, что Артур Уиллоу не покончил с собой?
– Абсолютно. Медицинская экспертиза ясно показывает, что человек не мог уколоть себя в спину там, где была найдена игла – если он, конечно, не акробат.
– Об этом, лейтенант, я и думал. Знаю, что Артур Уиллоу, по крайней мере, в дни юности, был кем-то вроде акробата. Алисия – то есть, его сестра – часто рассказывала мне об акробатических представлениях, которые они устраивали в детстве; она говорила, что её брат был феноменально гибок, особенно в плечах.
– Это интересно, сэр, – нахмурился Джексон. – Я не рассматриваю это как серьёзную возможность, но она может пригодиться адвокату.
Фергюс на мгновение остановился.
– Нет, Энди, нет. Физически-то это возможно, соглашусь, но не духовно – не психологически, как выразилась бы Морин. Мы знаем, что прошлым вечером Уиллоу обдумывал самоубийство. В тот момент он написал письмо на трёх листах с оправданиями своего поступка – главным образом, вероятно, поскольку это потрясло бы Кей. Затем, поговорив с Саллис, он передумал и сжёг письмо. Теперь, если бы – и Бог знает зачем – он передумал опять, то, конечно, оставил бы нам второе письмо. Нет, Энди, Уиллоу был убит; и это моё главное возражение против вашего простого экономного решения. Я могу понять, зачем Уиллу Хардингу убивать Гарнетта – признаю, что у него было, по крайней мере, три сильных мотива – и зачем ему пытаться обвинить в этом Винтона; но не понимаю это второе убийство. Зачем он убил Уиллоу?
– Чёрт побери, Фергюс, я не могу прочитать тебе его мысли. Полагаю, поскольку Уиллоу знал что-то, что могло его выдать. Старик мог увидеть, как тот поздно ночью выходил из кабинета, брал кислоту из лаборатории, читал тайные записи – что угодно.
– Ну же, Энди. Это как в романе. Зачем он убил Уиллоу? – Ирландский блеск молодого сыщика исчез. Теперь он был напряжён и серьёзен, и если гэльские трубы и звучали, то как серьёзный и смертельный вызов.
– Хорошо! – Джексон стукнул тощим кулаком по столу. – Я скажу вам, почему он убил Уиллоу. Он убил Уиллоу, поскольку газетчики висят на шее у капитана Норриса, а Норрис на всё утро вцепился в мою. Хотел ареста. Ну, ей-богу, арестуем же его, и он окажется там, где ему будет лучше всего.
Рэнд был явно шокирован.
– Вы имеете в виду, лейтенант, что пошлёте невиновного…
– Пошлёте? Он будет задержан для допроса как важный свидетель. Этого достаточно, чтобы успокоить газетчиков – и Норриса, и я продолжу искать Далримпла. Как только мы его поймаем, всё дело раскроется у нас в руках, как кувшинка на воде. Но сейчас нам нужно немедленно действовать, и этот чёртов пьяный дурачок даёт отличную возможность. Офис окружного прокурора займётся им, а к тому времени, когда они будут готовы предъявить обвинение, я уже заштопаю всё дело именно так, как хочу сам.
Ходьба Фергюса приобрела регулярный, размеренный тем, словно он чувствовал себя внутри невидимой камеры.
– Это не моё дело, чёрт возьми, я знаю, – бормотал он. – Моя профессиональная работа кончена. Винтон очищен, и всё чудесно. Но он очищен ложным ответом, и мне это не нравится.
– Правильный ответ будет через сорок восемь часов – по крайней мере, через неделю. Если понадобится, пустим по следу ФБР.
– Но, тем временем, – настаивал Фергюс, – что насчёт этого бедолаги? Ты думаешь, ему это будет полезно? Думаешь, ему поможет получить работу в научном институте, если там узнают, что его обвиняли в убийстве, – даже если его отпустят, когда ты поймаешь Далримпла?
– Он напрашивался, – тупо произнёс Джексон.
– Но предположим – предположим, Энди, ты завершишь всё прямо здесь и сейчас. Никакого блефа, никаких догадок…
Наконец, Джексон расслабился.
– Ладно, Фергюс. В конце концов, я всего лишь человек. Что до моей роли в этом доме, дело закрыто. Теперь оно в руках Норриса и окружного прокурора, а я пойду за парнем с табакеркой. Но всё же я хотел бы услышать, как ты догадался.
– Окей, – сказал Фергюс. – На солнечной веранде.
– Так ты упёрся с этой самоуверенной идеей? Я думал, это может дать мнезацепку, но теперь она мне не нужна. Можешь поделиться своими мыслями здесь и отказаться от них.
– Слушай, Энди. Ты не можешь быть хорошим парнем? Дай мне хоть один шанс. Я имею в виду, если я выставлю себя полным дураком, мне некого будет винить, кроме себя, а?
– Я не был бы так самоуверен. Ложное обвинение может вести к иску за намеренную клевету.
– И ложный арест может вести к иску. Не буду указывать на то, что он может значить прекращение карьеры невиновного или даже его жизни – официальное сознание таким не убедишь. Я бы скорее поставил на иск о клевете; лучше иметь какие-то действия против агенства О’Брина, чем ни малейших действий с его стороны. Давай. Позволь мне поставить всё так, как мы собирались. Санитар тоже может прийти. Тогда, если я сдуюсь, ты возьмёшь Хардинга, как только доктор разрешит тебе, весело продолжишь бежать по следу и просто забудешь про моё фиаско. – Его слова звучали легко, но в голосе слышались тревога и мольба.
– Дайте ему шанс, лейтенант, – настаивал Рэнд. – Это порядочно по отношению к Хардингу, к тому же вы не знаете – в плане О’Брина что-то может вам пригодиться. Если вы можете сейчас выстроить чёткое обвинение…
Джексон молчал целую минуту. Рэнд видел, как в нём борются официальная строгость и естественное любопытство.
– Полагаю, – проговорил он, наконец, – что в городе, где делают фильмы, может происходить что угодно. В следующий раз, возможно, я буду пить по ходу дела или курить дорогие сигареты.
Фергюс замер в ожидании решения.
– Имеешь в виду, всё окей? – Его тихий голос полнился ликованием.
– Неофициально – да. Можешь ставить свой большой финал, Фергюс. Но предупреждаю тебя – лучше пусть он окажется удачным.
Фергюс ничего не ответил. В чём-то это впечатляло куда больше самых убедительных заверений.

XXIII
Фергюс собирает нити

Лейтенант Джексон оглядел всех собравшихся на веранде.
– Предупреждаю, – начал он, – что всё это строго неофициально.
Рэнд проследил за его взглядом. Если только безудержный ирландский блеск Фергюса не ввёл его в заблуждение, здесь, в этой группе, был убийца. Поверить в это было нелегко. Оглядываясь, полковник заметил, как сильно изменились эти люди с утра первого преступления. Кей выглядела прискорбно старше и гораздо удручённее. Камилла Саллис, несмотря на горе, казалась яснее и счастливее. Уилл Хардинг, сидя в шезлонге в сопровождении санитара на посту, всё ещё выказывал сокрушительные последствия своей неудачной попытки самоубийства.
Рэнд странно улыбнулся, переведя взгляд с пострадавшего на Кей и вспомнив, как поступок Хардинга напугал её. В те первые несколько минут неуверенности до приезда доктора казалось, что все остальные ужасы этого дела уничтожены для неё вновь случившимся. Теперь – такова тревожная реальность неудач – она, отводя от него глаза, села рядом с Ричардом Винтоном. Актёр из всех них лучше всего выдержал испытание. Освободившись наконец от окутывавших его подозрений, он казался другим человеком. Теперь это была не только бравада; он выглядел сильным и верным. Рэнд мог отыскать в своём сердце желание простить этого парня за близость к искусству.
В этом напряжённом собрании лишь Макс Фаррингтон казался неуместным. Юрист был гладок, учтив и уверен в себе, как никогда, являя отвлечённое любопытство аудитора на заседании, ставившем перед остальными вопрос их жизни и смерти.
Именно Фаррингтон ответил лейтенанту в своей лучшей манере «если-суду-будет-угодно».
– Поскольку полиция, по-видимому, склонна сожалеть о своей досадной ошибке при аресте моего клиента, я не вижу причин, по которым мы не должны сотрудничать с вами.
Джексон улыбнулся – не без злого умысла, как показалось Рэнду.
– Это вопрос сотрудничества не столько со мной, мистер Фаррингтон, сколько с вашим мальчиком-сыщиком, здесь присутствующим. – Фергюс заметно поморщился. – Учтите, что привлечь его к этому делу было именно вашей идеей – хотя я и не могу сказать, что идея эта оказалась плоха. Сам не знаю, какую дедуктивную гранату собирается он взорвать посреди вас; у меня есть соображения по этому поводу, но я даю ему возможность, прежде чем сам приступлю к действиям. И я прошу вас – повторяю, всё совершенно неофициально – слушать всё, что он скажет, и отвечать на любые вопросы, которые он задаст.
Фергюс встал и возобновил свою прогулку.
– После столь формального представления я чувствую себя послеобеденным оратором, и это слишком сильно напоминает мне, что за весь этот чудесный беспокойный день я так и не пообедал. И мне следует начать со слов «Столь неопытный, как я…» Что, собственно говоря, совершенно верно. Я не привык к убийствам и знаю, что у меня к ним неправильное отношение. Не хочу быть легкомысленным, но я именно таков. Раньше это срабатывало; я легкомысленно объяснил шикарной вдове, что она действительно не могла ожидать, что я буду так уж заинтересован в погоне за её пропавшими изумрудами, если настоящие камни всё время лежали завёрнутыми в вату в её аптечке. Но это другое дело; так что, используя ещё одну формулу послеобеденной речи, «прошу вашего снисхождения», если временами буду говорить слишком легковесно и ветрено. Мне правда чертовски жаль, – и его голос внезапно зазвучал очень убедительно, – что всё это произошло. А теперь, когда с формальностями покончено, я хотел бы задать несколько вопросов. Мистер Винтон?
– Да?
– Вы когда-нибудь прикасались к тому стакану, из которого мистер Гарнетт… ну, к тому самому стакану, – тихо заключил он, взглянув на измученное лицо Кей.
– Думаю, часто. Но не в тот вечер.
– А возвращались вы в тот вечер в кабинет?
– Нет. – Он говорил просто и убеждённо. Кей смотрела на него с теплотой и облегчением; чувство, что любимый рядом с ней, казалось единственным светлым пятном в её теперешней жизни.
– Отлично. Я просто хотел убедиться. Видите ли, это можно объяснить иначе. Теперь – мисс Саллис?
Камилла улыбнулась ему; она казалась довольной, что теперь дело в надёжных руках.
– Да, мистер О’Брин?
– Видите ли, прежде чем мы продолжим, не могли бы вы рассказать всем этим людям то, что сказали нам сегодня утром в лодке? Нет, если вы не хотите… Но я думаю, это могло бы немного… ну, облегчить их разум.
Камилла кратко и спокойно изложила свою историю. Утренняя сцена охладила её накалённые чувства; теперь она могла смотреть на всё это бесстрастно и рассказывать просто как интересное повествование. Фаррингтон выглядел скучающим, Винтон испытывал некоторое облегчение, как будто наконец вспомнил что-то, озадачивавшее его, а Кей выражала всем своим видом глубокую симпатию.
– Бедное дитя, – проговорила она, когда другая девушка закончила. – Почему ты мне так и не рассказала?
– Дядя Хамфри не хотел, чтобы я эта делала. Он был собственником, и, думаю, хотел чувствовать, чтобы от его жены оставалась какая-то часть, которую ему ни с кем не надо было делить.
Последовала небольшая пауза, спешно прерванная Фергюсом:
– Мистер Винтон?
– Я думал, что на какое-то время покончил с этим, – пожал плечами Винтон. – Но продолжайте, мистер О’Брин. Рад помочь, чем смогу.
– Имейте в виду, я не хочу, чтобы казалось, будто я копаюсь в вашем прошлом; все мы здесь знаем, что вы идёте верной дорогой, и не хотим обвинять вас в ваших поступках на корабле. Но должен вам кое-что сказать и кое-что спросить.
– Продолжайте.
– То, что я должен вам сказать, вы, возможно, уже знаете от Кей: Гарнетт нанял меня, чтобы проверить вас, – учтите, я и понятия не имел, кто вы, не говоря уже о том, что вы жених Кей, – и мне удалось дать ему вполне полный отчёт о вашем тёмном прошлом.
– Это неслыханно! – залопотал Фаррингтон. – Лейтенант, вы поручаете ведение этого дела человеку, явно настроенному против моего клиента!
– Всё в порядке, – мягко проговорил Винтон. – Успокойтесь, Макс. Я понимаю вашу позицию, О’Брин; это была работа, и вы её делали. Это не больше бросает на вас тень, чем на меня, когда продюсер задействует меня в чём-то ужасном. О чём же вы хотели меня спросить?
– Я отчитался перед Гарнеттом по телефону в день его убийства. Но есть ли вероятность, что ещё до этого Гарнетт знал, кто вы?
– Трудно сказать. – Винтон был озадачен. – Играть роль в жизни не так просто, как на сцене или экране. Там перед вами авторские указания, и пока вы хорошо задействуете свои способности, всё идёт гладко. Но в реальной жизни вам надо всё время самому сочинять сценарий, и порой легко ошибиться. Я знаю, что порой оскальзывался, и думаю, что мистер Гарнетт заметил это. Я замечал, что иногда он на меня очень странно смотрел. Вероятно, поэтому он и привлёк вас и, возможно, тем временем сам всё обдумал. Короче говоря, О’Брин, всё, что я могу сказать, это что он вполне мог знать, кем я был.
– Думаю, этого достаточно. Теперь мистер Хардинг. Не хочу вас тревожить, но гарантирую, что это не будет слишком волнующий вопрос.
– Давайте, – вяло кивнул Хардинг.
– Прошлым вечером вы сказали мне, что у мистера Гарнетта были собственные методы защищать свои тайны, или, во всяком случае, он делал загадочные намёки на их существование. Есть ли у вас представление, каковы были эти методы?
– Всего лишь вчера вечером? – Хардинг пытался сесть и сосредоточиться на вопросе. – Он действительно говорил такое, да; но я совершенно не понимаю, что он имел в виду. Нет, боюсь, ничем не могу вам помочь.
– Неважно, у меня самого есть неплохая идея, и мы позже проверим. Не выгляди таким озадаченным, Энди, всё идёт хорошо. Теперь ещё один вопрос, и тогда мы приступим к серьёзной работе – фейерверк и всё такое. Клиент?
Кей попыталась улыбнуться. Это было бесполезно.
– Да, сыщик?
– Ты говорила, у твоего отца серьёзная болезнь сердца. Как скоро она могла оказаться фатальной?
– Доктор Уайт сказал, что наверняка в таких случаях судить нельзя, но предупредил, что это может случиться через несколько месяцев.
– Кто ещё знал об этом?
– Припоминаю, что отец сказал нам как-то вечером, когда мы все сидели в кабинете. Он казался едва ли не довольным, словно у него появился новый сильный соперник. Я в самом деле испугалась…
– А кого ты имеешь в виду под «всеми»?
– Семью – дядю Артура, Камиллу и Уилла.
– А вы, мистер Винтон?
– Не помню, Кей мне сказала или сам мистер Гарнетт. В любом случае, я знал.
– Отлично. Теперь можно двигаться вперёд. Давайте начнём с поиска мотива, стоявшего за всем этим делом. Это должно быть что-то большее, чем просто мотив убить Хамфри Гарнетта. Это сложный тройной мотив, и не думаю, что вы найдёте много людей, у кого он есть. Даже не думаю, что вы найдёте больше одного такого человека. Первым существенным моментом в этом преступлении была смерть Гарнетта. Итак, кому она выгодна? Я говорю откровенно и логически, поэтому, ради всего святого, давайте без оскорблённой невинности. Кей, конечно же, основной наследник – и это, как я понимаю, значит большой куш. Мисс Саллис – двадцать тысяч долларов. Вы знали об этом?
– Да. Дядя Хамфри сказал мне, когда изменил завещание. Помню, мы смеялись над этим и говорили, что к тому времени, когда он умрёт, я стану такой известной певицей, что для меня всё это будет совершенно неважно…
– Уилл Хардинг, – продолжал Фергюс, – получает десять тысяч. Прошу вас, не волнуйтесь – всего лишь ещё немного откровенных слов. Хотя вы говорите, что не знали о новом завещании, но признали, когда мы читали ту устаревшую копию, что ожидали значительного наследства для своих изысканий. Кроме того, всё ещё мысля абстрактно, вы могли бы раньше узнать истинный смысл тайных исследований Гарнетта и разыграть передо мной эту большую сцену удивления. Это добавило бы вашему мотиву идеалистической ненависти и сделало бы убийство совершённым одновременно ради выгоды и идеи.
– Это никуда не годится, – произнёс санитар, – парень должен сидеть спокойно.
– Прошу прощения. Постараюсь полегче. Но мы должны прояснить факты. Возможные мотивы мистера Винтона уже подвергались более чем тщательному изучению. И, полагаю, для очистки совести мы должны включить человека, известного всем вам как Морис Уорринер. Расскажите им, полковник.
И Рэнд рассказал.
– Этот человек опасен! – вскричал Макс Фаррингтон, преодолевая нахлынувшее волнение. – Почему, лейтенант, его не взяли под стражу? Вот ответ на всю вашу проблему!
– Полегче, мистер Фаррингтон, – пожал плечами Джексон. – Мы знаем своё дело, и если его можно найти, то мы его найдём. Но я не уверен, что эта проблема так проста. Продолжай, Фергюс.
– Спасибо, Энди. Мы вернёмся к этому вопросу позже. Но, возвращаясь к нашему увлекательному маленькому анализу, у всех этих мотивов, связанных с завещанием, есть один недостаток. Ни один из этих подозреваемых не нуждался в острой и немедленной финансовой поддержке, и все они, кроме Уорринера, знали о сердце Гарнетта. Если бы мотивом были всего лишь деньги, убийца должен был всего лишь подождать несколько месяцев и посмотреть, не упадёт ли наследство ему на колени в виде подарка от богов аневризмы. И теперь мы переходим ко второй необходимой части этого преступления – обвинению Ричарда Винтона. Можно не сомневаться, что он было спланировано. Отпечатки пальцев, сперва казавшиеся столь убедительными, теперь служат лучшим доказательством невиновности Винтона. Стекло было вытерто, иначе на нём были бы хотя бы отпечатки самого Гарнетта и мисс Саллис; а ни один убийца не станет полировать красивую, блестящую поверхность только для того, чтобы оставить необычайно чёткий образчик собственных отпечатков. Я подумал, что Винтон мог быть вовлечён в дело со стаканом в тот вечер через какое-то время после того, как со стекла были стёрты другие отпечатки, – имею в виду, конечно, момент до убийства, поскольку позже за него держался кто-то в перчатках.
Рэнд взглянул на Винтона и увидел, как на лице актёра внезапно вспыхнуло жестокое раздражение.
– Но собственные показания Винтона опровергают эту идею. Остаётся только один вывод – отпечатки были оставлены штампом. Лейтенант Джексон указал, что они куда более ясные и аккуратные, чем можно ждать от обычного прикосновения пальцев. И, несмотря на все массовые представления, подделка отпечатков пальцев вполне возможна. Проверите, лейтенант?
– Можно заняться, – кивнул Джексон.
– Но есть ещё более убедительное доказательство подлога, и это – бубновый валет, якобы служивший указанием умирающего на своего убийцу. Случайный ложный след от этой карты привёл нас к Артуру Уиллоу, но, не обращая на это внимания, мы заключаем, что она должна была намекать на печально известный эпизод на «Кунардере». И это связано с телеграммой, ещё одной частью подлога, и упоминанием в ней загадочного «Гектора». Гектором именуется валет бубен во французской колоде. Итак, должно было создаться следующее впечатление: Гарнетт понимает, что его отравили. Он хочет оставить сообщение, раскрывающее личность его убийцы. Он уже слишком плох, чтобы писать, поэтому его молниеносный ум думает о бубновом валете, который укажет полковнику Рэнду на Винтона-Мэсси, и он берёт эту карту. Но промах здесь в том, что колода, из которой была взята карта, не перепутана. Она рассортирована по мастям и старшинству карт, так что он не мог просто взять верхнюю карту, увидеть, что она ему и нужна, и этим решить дело. Чтобы найти именно валета бубен, пришлось бы перерыть всю колоду. Но та была сложена в идеальном порядке, а бубновый валет отсутствовал где-то в её середине. Итак, мы видим, что преступление было направлено против Ричарда Винтона в той же степени, что и против очевидной жертвы – Хамфри Гарнетта. Но как насчёт третьей цели – смерти Артура Уиллоу? Лейтенант не может придумать ничего лучшего, чем сказать, что Уиллоу был убит, поскольку, как это называется в классике, Он Слишком Много Знал. Сейчас я в этом сомневаюсь, но всё равно никак не докажешь. Если Уиллоу и узнал случайно что-нибудь, то лишь ему и его убийце известно, что это было. Но позвольте мне указать вот на что: в отличие от кандидатуры, предложенной лейтенантом, мисс Саллис объявила, что у неё есть свои соображения, которые она пока боится мне изложить и пойдёт поспать. И она спала, и ничего с ней не случилось. Думаю, что Энди держится за этот квазимотив смерти Уиллоу по единственной причине – он чертовски хорошо знает, что ни у кого из вас не было других причин убирать бедного старика со своего пути.
– Но, – театральным тоном изрек Фергюс, – я всё ещё утверждаю, что его смерть была необходимой и неотъемлемой частью всего замысла. К настоящему моменту из моего краткого изложения мы кое-что узнали об убийце. Он желал смерти Хамфри Гарнетта, причём не только из-за наследства или даже не из-за наследства вообще. Он желал, чтобы Ричард Винтон был опозорен и убран с дороги, желательно – навсегда. Он хорошо знал ядовитое содержимое лаборатории. Он знал о прошлом Винтона. Он желал смерти Артура Уиллоу. У него был изобретательный ум, который мог разработать и воплотить сложный план, причём ум достаточно упорядоченный, чтобы автоматически поправить колоду, из которой он брал карту. Знакомо кому-нибудь из вас это описание?
Рэнд оглядел круг собравшихся. На каждом лице было написано нервное предчувствие, но не чувство вины. Это был ужас гаданий, на кого падёт удар. Даже Макс Фаррингтон, несмотря на недавнюю вспышку, казался полностью захваченным силой рассуждений Фергюса, а Джексон, хотя в его хмуром взгляде и поблескивали внутренние возражения, наклонился вперёд, поглощённый рассказом.
– В этом доме есть один, – заключил Фергюс, – и только один человек, к кому можно отнести всё это.
Рэнд больше не мог этого выносить. Он издал самое громкое хмыкание за весь день и закричал:
– Молодой человек, вы дойдёте до сути дела?
– С радостью, полковник Рэнд. – Но Фергюс не мог удержаться ещё от одной паузы, хотя и более короткой. – Этот человек – этим человеком был – Хамфри Гарнетт.

XXIV
Фергюс завязывает узел

«Граната», – подумал Рэнд, – «явно недостаточное слово, чтобы описать результат этого разоблачения». На мгновение всех собравшихся парализовало от шока. Затем все одновременно заговорили:
Кей: «Только не отец! Он никогда не мог бы...»
Камилла: «Дядя Хамфри! Не могу поверить...»
Винтон: «Ей-богу, О'Брин, думаю, вы попали в яблочко!»
Макс Фаррингтон: «Великолепно, О'Брин! Поразительно!»
Сдерживающая рука санитара не позволила Уиллу Хардингу присоединиться к общему хору, но его серые глаза стали странно нетерпеливыми.
Лейтенант Джексон дождался тишины. Затем, когда восклицания сменились безмолвным удивлением, он проговорил:
– Продолжай, Фергюс. Я оставляю право суждения за собой, но идея чертовски ослепительна. Как насчёт небольшой реконструкции?
– Отлично. Смотрите. Вот как я это вижу. Гарнетт складывает воедино все случайные промахи Винтона, не выдерживающего образ, и суммирует их с известным ему рассказом полковника Рэнда про старого Вантаджа и карточного шулера. Он просит меня проверить это, но, хоть и не делает последнего шага, пока не получит мой отчёт, он чертовски уверен в силе собственного ума. Он решает, что его дочь никогда не выйдет за такого человека. «Но», – рассуждает он, – «похоже, что она очень сильно любит этого парня». И если он просто наложит запрет, она скажет: «Отец, я бросаю тебе вызов!», и всё равно за него выйдет. Конечно, он может лишить их состояния, но, насколько ему известно, Винтон хорошо зарабатывает на фильмах, и этот поступок ничему не помешает. Кроме того, он не хочет изменять свое завещание, прежде чем не будет знать точно, что Кей ослушается его, а тогда, при его слабом сердце, само потрясение от её неповиновения может убить его, и Винтон всё равно получит деньги. Этот момент – возможно, я добавляю в свою реконструкцию элемент романа, но это имеет смысл – напоминает ему, что он, в любом случае, очень скоро умрёт; так он вынашивает свою дьявольскую идею превратить саму свою смерть в оружие против Винтона. Он разрабатывает всю хитроумную схему: телеграмма, игральная карта, отпечатки пальцев. Затем он понимает опасность того, что кто-то может уловить суть. Насколько более убедительным всё это станет, если убийств будет два! Тогда никто не подумает, что первый мог покончить жизнь самоубийством. Он всегда испытывал к Артуру Уиллоу лишь полнейшее презрение. Ему неважно, будет жить этот бесполезный человечек или умрёт. И если его смерть послужит определённой цели... Так Уиллоу становится второй жертвой. За день до своей смерти Гарнетт втыкает иглу с кураре в подушке на кушетке своего шурина. Он знает, что Уиллоу не ляжет туда до назначенного времени на следующее утро – к тому моменту Гарнетт будет давно мёртв. Он рассчитывает, что если ему повезёт, то игла сделает именно то, что она и сделала: воткнётся в кожу и вытащится из подушки, когда Артур, умирая, перевернётся, так что всё будет выглядеть так, будто кто-то уколол его ей. Но он не учёл тот факт, что Уиллоу наверняка утром окажется вовлечён в полицейское расследование, и у него не будет возможности воспользоваться кушеткой до следующего утра, когда Ричарда Винтона окажется невозможным заподозрить. Это был один из трёх его серьёзных промахов. Другие два случились, когда он готовился в тот вечер. Вынув бубнового валета из колоды, он автоматически вновь отсортировал карты. И он так жаждет сделать фальшивые отпечатки как можно более чёткими, что сперва стирает со стакана все остальные. Но ему кажется, что он полностью подготовил эффект убийства себя Винтоном. Если рядом с телом найдут ёмкость с ядом, это может заставить людей подумать: «самоубийство», поэтому он относит стакан обратно в лабораторию и там выливает в него яд. В то же время перед ним стоит ещё одна маленькая задача. Это штамп, с помощью которого он оставляет отпечатки пальцев Винтона. Если его найдут, вся проклятая схема взлетит на воздух. Вероятно, он плавит его в тигле и выбрасывает остатки в мусорную корзину. Затем он возвращается в кабинет и выпивает смертельный напиток, целиком и полностью удовлетворённый. Он понимает, что Кей, юная и любящая, запросто выйдет за исправившегося негодяя вопреки воле отца, но знает, что она никогда не выйдет за того, кто будет выглядеть убийцей её отца – особенно, конечно, если им эффективно распорядится штат. Гарнетт разрешил свою дилемму, просто ускорив свою смерть на месяц-другой, и, кстати, разработал задачу, которая, должно быть, принесла его сложному уму даже больше счастья, чем если бы он в самом деле придумал тот пасьянс из пяти колод.
Фергюс остановился и взглянул на лейтенанта.
– Ну, Энди?
– Пока пойдёт. Прессе это понравится, и этого хватит, чтобы отпугнуть Норриса и развязать мне руки. Я могу указать ему, что хороший адвокат сможет сделать с этой историей, если мы попытаемся сейчас произвести арест.
Низкое качество этой похвалы не стёрло сияния с лица Фергюса. Удовлетворённый раскрытием дела, он совершенно забыл о тщательно продуманном выражении надлежащей печали. Рэнд заметил, что Винтон был искренне рад окончанию сурового испытания. Кей, однако, словно мучительно разрывалась между радостью, что напряжение спало, и ужасом от подобного жуткого образа своего отца.
– Конечно, – продолжил лейтенант, – мы ещё раз это разберём, как только сцапаем Уорринера. С таким послужным списком, как у него, понадобится что-то посильнее твое теории, чтобы...
– Чёрт подери! – Фергюс щёлкнул пальцами. – Я упустил это, да? Прости, Энди – ты решил, что я пытаюсь удержать тебя. Но я думал, что ты уже догадался.
– О чём?
– Где Уорринер.
Джексон вскочил со стула.
– Ты знал всё это время?
– Конечно. Он там, где и был всё это время – где ты его и оставил.
– Где я его оставил? Но я же никогда не видел этого человека...
– Знаю. Но всё же ты приложил немало усилий, чтобы запечатать его в той самой лаборатории.
Полковник Рэнд, вспоминая позже это дело, старался пропускать последующую четверть часа. Ничто другое не приводило столь отвратительно ему на ум унылую сущность смерти. Потеря друга, Гарнетта, безмерно его опечалила; он глубоко сожалел о кончине брата Алисии, единственной оставшейся связи с днями его молодости. После этих горестей смерть такого мелкого злодея, как Морис Уорринер, вообще не должна была на него повлиять.
Но их тел он не видел. Зрение убедительнее слуха. Одно дело – слышать, что человек мёртв, и совсем другое – видеть одеревеневшие конечности, задохнувшееся лицо и выкатившиеся глазные яблоки.
– Снова кураре! – тут же заявил Фергюс, и Джексон кивнул.
Рэнд отвернулся, задыхаясь, пока Джексон спешно звонил, как положено, в штаб-квартиру и офис коронера. Что там говорил этот бедный негодяй: «скелетная разреженность смерти»... Теперь он выглядел именно таким – его измождённое тело растянулось на полу туалета, а выпученные глаза слепо искали секреты, которых он уже никогда не найдёт...
Затем они вернулись на веранду, и Джексон объяснил, что они нашли. Остальные непонимающе посмотрели на него. Наконец, заговорил привычный Фаррингтон.
– Но я не понимаю, лейтенант. Как он попал в запечатанную комнату и кто последовал за ним, чтобы убить его? И, прежде всего, зачем? Неужели это кошмарное дело началось снова?
– Давай, Фергюс, – устало произнёс Джексон. – Это твоя вечеринка.
Вновь Фергюс в этом деле вышел вперёд – и в буквальном смысле тоже.
– Вы всё неправильно поняли, мистер Фаррингтон. В этом нет никаких следов Джона Диксона Карра – и вообще никакой проблемы запертой комнаты. В каком-то смысле, мне очень жаль. Мне всегда было интересно, случаются ли такие вещи в реальной жизни... Но лучше я начну с самого начала. Это должно было быть так, методом исключения. Уорринер явился в этот дом и оставил мою машину перед входом. Теперь, если бы, что было вполне вероятно, он хотел избавиться от машины, поскольку её легко опознать, он, по крайней мере, использовал бы её достаточно долго, чтобы добраться до безопасного места; он бы не бросился пешком в самый центр событий. Следовательно, ему что-то было нужно в этом доме. И из этого также следовало, что он всё ещё был здесь. Что же ему нужно было в этом доме? Ответ: бумаги. Где их искать? Ответ: в лаборатории. Помните, что он уже безуспешно производил там розыски. А потом я подумал о двух вещах: мы не обыскивали лабораторию и только что поверили Хардингу, что там никого нет, кроме весело спаривающихся молекул. И, простите, мистер Хардинг, но в тот момент вы едва ли были надёжным свидетелем. Второе – туманные намёки Хамфри Гарнетта на некую защиту своих секретов. Теперь мы знаем, в чём состояла эта защита. Бумаги были спрятаны в укромном уголке чулана рядом с лабораторией. Тайник был построен по типу японского ящика-головоломки, но с одним отличием: если вы знали правильные манипуляции, он легко открывался, но если вы просто возились там, то получали укол маленькой иголки; иголки, смоченной кураре – ядом, который, как вам, должно быть, известно, прекрасно сохраняет свою силу даже при высыхании и старении. Остальное достаточно легко реконструировать. Уорринер проскользнул в заднюю часть дома и проник в лабораторию, должно быть, через окно. Несомненно, он уже выполнял схожие поручения и знал достаточно, чтобы определить вероятное местоположение тайника. Дверь чулана он закрыл на случай, если кто-нибудь заглянет внутрь. Затем он был пойман в ловушку и умер там в полном одиночестве. Чуть позже вошёл Хардинг и, само собой, ничего не заметил. Затем появились и мы, запечатав внутри того самого человека, за которым отчаянно охотились. Удовлетворены, мистер Фаррингтон? Энди?
Джексон кивнул.
– Смерть в результате несчастного случая, – процитировал он ожидаемый вердикт коронера. – Думаю, это решает вопрос. – Голос его звучал возмущённо и разочарованно; ненормально раскрыть дело, никого не арестовав. – Убийца и в данном случае вновь Гарнетт, но я с этим ничего не могу поделать.
– Ещё вопросы? – оглядел свою аудиторию Фергюс.
Рэнд отбросил сигару.
– Да, мистер О'Брин. Один.
– Прошу вас, полковник.
– Почему вы, со всем вашим изобретательным умом, назвали не того человека?

XXV
Полковник Рэнд выполняет свой долг

Фергюс уставился на полковника. На сей раз он неподвижно застыл, потеряв дар речи. Этого не было в сценарии. Ни один порядочный, уважающий себя Ватсон никогда не задавал сыщику подобный вопрос.
Джексон с острым официальным любопытством взял дело в свои руки.
– Объяснитесь, полковник, – распорядился он. Его глаза невольно обратились к инвалиду в шезлонге, и в них блеснула надежда.
Рэнд помолчал и хмыкнул. Ему было мучительно неприятно оказаться в центре внимания. Это не его роль, но её надо сыграть. Для начала он обратился к Фергюсу.
– Знаете, молодой человек, в целом вы первоклассный сыщик. Вы обнаружили очень много ценных фактов и сделали несколько удивительно проницательных выводов. Но, видите ли, именно этого и хотел от вас убийца.
Фергюс осторожно защищался.
– Окей, – коротко проговорил он. – Найдите слабые места.
Столь внезапно поворот событий привёл собравшихся в замешательство. Все глаза напряжённо устремились на Рэнда. Он нащупал новую сигару и постарался говорить максимально ясно.
– Слабых мест, мистер О'Брин, до определённого момента нет. Ваше описание убийцы точное – его мотивы, его желания, самые причуды его разума. Я с восхищением следил за каждым вашим шагом. И я редко бывал так поражён, как когда вы назвали его имя. Поскольку, сэр, как вы сами увидите, есть ещё один человек, к которому всё это подходит в той же мере.
– Кто? – потребовал Фергюс.
– Вы приписали Хамфри Гарнетту три серьёзных промаха, – нерешительно продолжал Рэнд. – Здесь вы и ошиблись. Эти три пункта – не промахи, они – необходимая часть плана. Необходимо было протереть стакан и рассортировать колоду, и убийца ясно предвидел, что тем утром у Артура Уиллоу не будет возможности вздремнуть. Собственно говоря, единственные действительно сделанные им промахи были связаны как раз со стаканом и колодой, но их вы заметить не смогли. Как жаль, ведь вы были правы по столь многим пунктам.
– Чёрт возьми, вы столь же мелодраматичны, как я! – запротестовал Фергюс. – Переходите к делу!
Но полковник затягивал своё неизбежное разоблачение не потому, что оно было театральным, но потому, что не мог решиться довести его до конца. Он очень сильно любил Кей; трудно было, глядя на неё, продолжать рассказ. Но долг – идея, чрезвычайно уважаемая в касте военных; как следует затянувшись и хмыкнув, он, наконец, возобновил свои объяснения.
– Видите ли, – сказал он, – я тоже продумал эту идею с самоубийством-лжеубийством. От нас ждали, что мы это сделаем. Но в её ложности меня убедила карта. Тот бубновый валет был, несмотря на свой современный облик, не из обычной колоды – как предположили вы, молодой человек. Вы должны помнить, что дизайн игральных карт почти не менялся за последние сто лет, с того момента, как фигурные карты стали перевёртышами. Вспомните также, мистер О'Брин, что я, взглянув на колоду, заметил: «Звёзды и решётки». Именно таков был её облик – флаг Конфедеративных Штатов Америки. Другими словами, это была одна из тех колод, что производились – полагаю, в Англии – для нужд этой недолго существовавшей страны. Они далеко не обычны, эти конфедератские колоды; это достойный предмет коллекционирования.
– Один момент, сэр, – вставил Фаррингтон. – Могу я узнать источник ваших познаний по столь специализированному предмету, как игральные карты?
– Мой источник, мистер Фаррингтон, это только что оплаканный джентльмен, Морис Уорринер. Как указал мистер О'Брин, даже несмотря на то, что Уорринер был мошенником, его знания должны быть надёжны, раз они позволили ему обмануть даже Хамфри Гарнетта. Жаль, что его нет здесь сейчас, чтобы подтвердить мои утверждения; как бы то ни было, вам придётся принять их, пока они не будут тщательно проверены. – Рэнд замолчал. Он всё ещё мысленно видел задушенный болью труп, распростёртый в тесном чуланчике. Пулевое ранение или даже удар штыка он был обучен понимать и принимать; но яд... «Хотя сейчас на войне», – с горечью размышлял он, – «даже такое...»
С заметным усилием он взял под контроль свои мысли и возобновил свой рассказ. Его приятно удивила собственная болтливость; он так давно не тренировался.
– Итак, хотя мои познания в игральных картах происходят из вторых рук, мне известно сознание коллекционера. Я сам что-то вроде коллекционера; моя тема – огнестрельное оружие. И я знаю, что предметы вашей коллекции для вас священны. Вспомните, что Хамфри Гарнетт надевал перчатки всякий раз, когда касался своих драгоценных карт, и что он завещал свою коллекцию музею. Независимо от того, какой злодейский план он разработал, тот не мог влечь за собой урон ничему из его коллекции. Если бы он хотел оставить ложную улицу, смяв валета бубен, он неизбежно выбрал бы одну из обычных колод, которых в комнате хватало. Уродовать именно этого бубнового валета было для него явным вандализмом, морально невозможным, какое бы иное преступление он ни задумывал. Эту карту должен был выбрать кто-то другой.
– Но как? – настаивал Фергюс.
– Если позволите, мистер О'Брин, воспользоваться вашим методом романной реконструкции, то, вероятно, произошло следующее: Гарнетт в тот вечер планировал просмотреть свою коллекцию и был в чёрных перчатках. Он взял эту конфедератскую колоду, возможно, чтобы проверить какие-то мелкие детали её оформления. Вошёл убийца. Гарнетт, незаметно для своего палача, отложил колоду в сторону. Позже, когда убийца, в соответствии со своим планом, искал карту для ложного ключа, он увидел эту поношенную колоду, решил, что она самая обычная, и использовал её. И он, и вы, сэр, должны были понять, что обычная изношенная колода не раскладывается по мастям и старшинству.
– Но всё это психология, – возразил Джексон. – Я не совсем понимаю, к чему вы клоните, и вы никогда не сможете скормить это присяжным.
– Я знаю, лейтенант, хотя этого оказалось вполне достаточно, чтобы убедить меня. Но другой промах убийцы был куда серьёзнее. Это ваше веское доказательство. Отпечатки, несомненно, можно подделать – но не столь же характерные поры на коже.
Джексон всесторонне выругался.
– Я самонадеянный идиот, – заключил он. – Я должен за это сдать свой значок. Я так твёрдо сосредоточил свой разум в ином направлении, что позволил этой стороне дела ускользнуть от меня. Тогда убийцей должен быть...
– Верно. Тщательное описание преступника, сделанное мистером О'Брином, очень близко напоминает Хамфри Гарнетта; но ещё больше оно соответствует Ричарду Винтону.
Кей потеряла дар речи, она как будто не обращала почти никакого внимания на происходящее.
Камилла Саллис с ужасом воззрилась на Винтона. Макс Харрингтон беспокойно заёрзал на стуле. На бледном лице Уилла Хардинга не было злобного торжества – лишь глубокое удовлетворение от того, что истина найдена.
Джексон встал и подошёл к актёру.
– И что вы можете сказать на это?
– Ничего, лейтенант. Что мне говорить? Это абсурдно. Или этот старик действительно думает, что я изо всех сил старался себя подставить?
– Именно это я и имел в виду, Винтон. Вы знали, что если Гарнетт будет убит, как это должно было случиться, чтобы вы женились на Кей и унаследовали его состояние до того, как он мог определить вашу личность, вы стали бы очевидным подозреваемым – в частности, потому, что я бы, конечно, приехал сюда на похороны и раскрыл ваше прошлое. Итак, вы позаботились, чтобы вас немедленно заподозрили, а затем отпустили, как только станет очевидным, что улики – подделка. Вы не были уверены, что полиция это поймёт, и заставили Кей нанять частного сыщика. Если бы и это не помогло, и вы бы предстали перед судом, то вы могли бы внезапно изобразить озарение и убедить вашего адвоката в предполагаемом заговоре против вас. Это послужило бы превосходной линией защиты. Фактически, это было бы для вас лучшим вариантом; ведь, если бы вас однажды оправдали, вам бы уже нельзя было предъявить никакие улики, обнаруженные позднее. У подобного ареста и оправдания были и иные преимущества. Он означал великолепную рекламу и продление вашего контракта. Более того, вас, вполне возможно, немного беспокоило невысказанное соперничество Уилла Хардинга; оказавшись в опасности для жизни, вы, как вам было известно, усилили у Кей привязанность и преданность вам.
Речь Рэнда прервал странный звук. Это не было ни плачем, ни смехом; больше это походило на вой, который прежние поколения О'Бринов могли слышать в замке, населённом банши. Он понял, что это исходило от Кей, и почти пожалел, что наделён чувством долга.
Камилла встала.
– Вы простите нас, – мягко проговорила она. Обняв трясущиеся плечи Кей, она помогла потрясённой девушке вернуться в дом.
На мгновение Рэнду подумалось, что Уилл Хардинг последует за Кей, но санитар с усталым терпением удержал его. Винтон, однако, не обратил внимание на шок у своей невесты. Он с присущей ему бравадой атаковал Джексона.
– Полагаю, вы понимаете, лейтенант, что второе убийство было совершено, когда я находился в тюрьме?
– Не годится, Винтон. О'Брин объяснил нам, как это было сделано, а полковник объяснил, почему. Это укрепляло ваш план против «Гарнетта» и было приурочено к тому моменту, когда вы безопасно сидели под стражей. Но сейчас это вам не поможет.
– Но вспомните, что прошлой ночью в лаборатории рылся таинственный злоумышленник. Полагаю, и это делал я – видимо, с помощью эктоплазмы?
– Это уже объяснено. Бесполезно пытаться мутить воду.
– Но, дорогой мой лейтенант, вполне полезно указать на несоответствия в этом деле. Я могу удержать вас от очень серьёзной ошибки – не говоря уже о том, чтобы уберечь мои хорошо тренированные лёгкие от маленькой приёмной комнаты штата. Как насчёт той телеграммы? Полагаю, Хамфри Гарнетт разглядел мои ужасные планы, отправил это предупреждение, а затем, при всём своем колоссальном уме, спокойно уселся и позволил мне убить его?
– Слишком просто, Винтон. Вы сами отправили эту телеграмму. Это был первый шаг во всём плане. Она была продиктована по телефону, и я знаю, что нам никогда не удастся точно установить, кто это сделал; но здесь у вас ничего не выгорит.
– И, по-видимому, мистер Хардинг здесь пытался покончить с собой только для того, чтобы запутать вас и добавить в сюжет ещё одну деталь? Не мог ли он, например, совершить до этого какое-либо серьёзное преступление, повлиявшее на его состояние?
Джексон вопросительно посмотрел на инвалида.
Хардинг заговорил мягко, пытаясь удержать эмоции.
– Думаю, вы знаете, почему я был таким дураком, Винтон. Я всё время думал, что вы мужчина, и не мог перестать думать – хотя это была гнилая мысль, – что вы убрались с моего пути... Затем вы вернулись. Всё выглядело так, как будто вы чисты. Я вновь увидел вас и Кей вместе... Не знаю – просто это было для меня уже слишком. Я начал пить, а когда к этому непривычен, то возникают странные мысли. Внутри тебя что-то происходит, и ты хочешь что-то делать. – Его голос стал глубоким и напряжённым; теперь это был тот самый голос, который Рэнд на крыльце принял за чужой. Внезапно он замолчал и обратился к санитару, тихо проговорив: – Думаю, возможно, вам лучше отвести меня внутрь.
Когда он ушёл, Винтон улыбнулся.
– Трогательная сцена. Но едва ли как-то влияет на нашу проблему. Я так понимаю, я тоже могу идти? Вы точно не собираетесь арестовать меня из-за этой фантастической гипотезы?
Но Джексон был настроен решительно.
– Фантастическая она или нет, Винтон, но я это сделаю. Признаюсь, я не слишком разобрался в этом деле. История с Уорринером, блестящая теория Фергюса, безумная попытка самоубийства бедняги Хардинга – за которую вы тоже несёте ответственность, если перейти к делу; всё это меня запутало. Но сейчас я вижу, что к чему, и время действовать.
– Идите вы, лейтенант...
– Это вы пойдёте, чёрт возьми. – Джексон был не в настроении шутить. – Если бы у вас хватило здравого смысла признать, что вы снова видели Гарнетта в тот вечер, и он заставил вас взять стакан, вам бы, возможно, это сошло с рук; но вы пытались заставить нас поверить, что отпечатки поддельны, а поры взрывают эту идею так, что ошмётки разлетаются дальше, чем семь воздушных змеев. Вы арестованы; лучше вам это осознать.
– Семь воздушных змеев? – рассмеялся Винтон. – Дорогой мой лейтенант, семь воздушных змеев не летают так высоко, как разлетятся осколки вашей теории в суде. Что скажете, Макс?
Юрист встал и неуверенно мял в руках шляпу.
– Не знаю, Винтон. Понимаете, это не совсем мне подходит. Для таких вещей хорошо годится Хэнли Уоррен. Повидайтесь лучше с ним.
– Спасибо, – резко проговорил Винтон. – Так и сделаю. – Впервые за день в его голосе послышалась нотка страха.

XXVI
Дело закрыто

– Так и должно было произойти, – сказал Фергюс. Двое мужчин сидели на опустевшей веранде. Винтона увели. – Хэнли Уоррен в жизни не защищал ни одного невиновного; эта фраза означала, что Фаррингтон понял – его клиент виновнее, чем все пылающие в аду. Но сомневаюсь, сможет ли его вытащить даже Уоррен.
– Конечно, – размышлял Рэнд, – его обвинят только в смерти Гарнетта. Улики относительно Уиллоу слишком слабые. И я не удивлюсь, если он виновен ещё и в третьем убийстве, хотя мы никогда и не узнаем правды.
– Третьем убийстве?
– Я не слишком уверен в истории с Уорринером и ловушкой Гарнетта. Если он пришёл в этот дом только ради бумаг, почему бы не дождаться ночи, как он уже делал? Подозреваю, что его целью было с кем-то увидеться, и этот кто-то был Ричардом Винтоном.
– Но зачем?
– Уорринер, с его познаниями, легко мог выяснить эту деталь с конфедератской картой. А что может быть естественнее для человека с его характером, чем попытка небольшого шантажа? Не исключено, что Винтон знал о хитроумном тайнике, – собственно, это куда более вероятно, чем столь удачная находка его Уорринером. Это своего рода гениальное устройство Гарнетт мог с готовностью продемонстрировать, пока ещё наделял актёра своей благосклонностью. Ему нравилось, когда публика аплодировала его изобретательности. Винтон мог бы объяснить своему шантажисту, что денег у него нет, но он может показать ему, где спрятаны некоторые ценные документы, которые станут достойной платой за молчание, всё это время зная, как хорошо игла с кураре гарантирует молчание... Да, это возможно...
– И реконструкция смерти Уорринера была лишь ещё одной моей блестящей идеей? Да, конечно, она, должно быть, ошибочна. – Весёлая самоуверенность исчезла из голоса Фергюса. Гэльские трубы смолкли. Он даже больше не расхаживал; он безнадежно рухнул в кресло.
– Господи, я выставил себя нечестивым дураком, – простонал это. – Всё это было чертовски умно, было именно тем, что я хотел увидеть. Я идиот. И тем больший идиот, что сижу и жалею себя. Полагаю, Морин именно это называет депрессивной фазой. Но надо подумать о Кей. Всё это гнилое дело полностью надломило её.
– Незнаю. Она может помочь ухаживать за Хардингом; это на какое-то время отвлечёт её от тяжкой ноши. А там... – Рэнд мягко улыбнулся. – Конечно, Винтон был куда гламурнее. Актёр и всё такое. Но заметили ли вы, как даже посреди всего этого она всегда проявляла заботу об Уилле Хардинге? И было бы намного проще, если бы он проводил свои исследования здесь – тут и лаборатория, и всё остальное под рукой. Отличное место для учёного и его жены.
Фергюс слегка оживился.
– А знаете, это может выгореть. Он хоть и сухарь, но вроде бы хороший парень – только бы он научился пить, как человек. Любопытно, останется ли здесь Саллис? Занятная девка-то.
– Как же вы, ирландцы, непостоянны – или это ваша молодость виновата? От уныния из-за профессиональной неудачи вы беспечно перескакиваете на мысли о девочках.
– Почему бы нет? Может быть, я просто заставляю себя думать, что хоть в чём-то я хорош. – Голос Фергюса звучал почти горько. – Мне даже гонораром себя не утешить; после такого я не посмел бы вручить Кей счёт. Не то чтобы меня оно так сильно беспокоит – я потратил всего двадцать четыре часа; но подумайте, что значило бы раскрытие такого дела для моей репутации!
– Не падайте духом, дружище. Вы не виноваты. Собственно, во всём моём опыте я не могу припомнить более сложного дела. Так что неудивительно, что новичок...
Даже в унынии любопытство О'Брина не могло не ухватиться за непонятное утверждение.
– Во всём вашем опыте? Я не знал, что сыскная работа – составная часть армейской подготовки.
– Ну, понимаете ли... – Рэнд в скромном замешательстве снова раскурил всё ещё слабо тлевшую сигару. – Я служил в разведке. Временно исполнял обязанности главы бюро в Вашингтоне.
Фергюс изумлённо уставился на него.
– Но почему, ради всего святого, вы не сказали мне, сэр? Почему позволили мне...
– Потому что думал, что вы на верном пути. И был поражён, когда вы свернули настолько не туда. Я в отставке. Слава теперь для меня ничего не значит. Меня не искушает триумфальная поездка по Персеполису. Нет, более уместна другая цитата из Уорринера – «распутница сгинула». И моя жажда славы умерла вместе с ней. Жестоко и странно, что негодяй произносит такие истины просто как часть своего обмана... Так что, Фергюс, понятно, что я был вполне доволен, наблюдая из тени за тем, как вы приступаете к тому, что, как мне казалось, должно стать самым многообещающим профессиональным стартом. Собственно говоря, молодой человек, я до сих пор так думаю. У вас всё как надо. Если у меня когда-нибудь будет возможность порекомендовать вас клиенту, я это сделаю. Думаю, потенциально вы – превосходный детектив.
Фергюс почти что вновь стал самим собой.
– Клянусь святым пророком Малахией, – улыбнулся он, – вы заставляете меня думать, что можете быть правы. – Он принялся расхаживать туда-сюда. – Что касается моего следующего дела, сэр, я торжественно обещаю вам, что вы будете изумлены тем, что может сделать тот самый О'Брин.
Полковник Рэнд улыбнулся, задумался, понадеялся, недолго молча помолился и закончил тем, что хмыкнул.
Фергюс остановился и протянул ему руку.
– Послушайте, сэр. Вы были великолепны. Благодарю вас. И, как вам должно быть известна, простые слова от ирландца значат больше, чем болтовня в Бларни56 у нас в Эйре. А теперь, если вы извините меня, думаю, я посмотрю, что эта Саллис делает сегодня вечером. Это единственное, что мне досталось из этого дела, – надеюсь на это. Конечно, зная вас.
Он бросился прочь, размахивая худыми руками и радостно насвистывая любимую джигу своего отца.
«Молодость – поистине странная и чудесная вещь», – подумал Рэнд, и мысли его обратились к Алисии Уиллоу, пока с забытой сигары не просыпался пепел.