И не иссякнут родники [Виктор Федорович Потанин] (fb2) читать онлайн

И не иссякнут родники

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

Ее нельзя не любить, землю наших отцов и дедов, вскормившую нас, открывшую нам большой и радостный мир. Землю, по которой сделал первые неуверенные шаги.

Тихая деревенская улочка, белая кипень черемухи в палисаде, обветшалый, в чешуе старой краски забор, выщербленная лавочка у калитки отчего дома — это немеркнущая с годами память детства, твоя маленькая Родина, твоя «точечка на карте». Отсюда начинались твои большие и малые дороги, отсюда ты, едва окрепнув, убегал на колхозную ферму, в наполненные веселым перестуком мастерские, но чаще — за околицу, чтобы полюбоваться незабываемым чудом — золотистыми переливами хлебного поля. Убегал познавать незнакомый еще мир. Мир будущих увлечений. А там, дальше, под этим светлым синенебьем, звала тебя дорога. Но еще не хватало смелости оторваться от всего привычного, знакомого, окружающего.

Ты еще не знал, что станет твоим призванием, какую профессию изберешь. Было одно — счастье, бесконечное, как это поле, спелое, желтое, до самого горизонта. И потому счастье тебе казалось таким же золотым и бесконечно вечным. Ты любовался высветленными солнечным светом березовыми рощами, воздушной зеленью их крон. И это тоже было частью тебя, большой и неразделимой, которая называлась таким зовущим сердечным словом — Родина!

И еще одно светлое слово ты отчетливо помнишь из детства. Это слово «хлеб». Оно произносилось всеми торжественно, с оттенком особого уважения. Хлеб, хлебный колос, хлебное поле… И ты открытым сердцем воспринимал это откровение. Хлеб — всему голова, основа любого дела. Ты видел усталое, довольное лицо отца, ловил каждое его слово и чувствовал: раз в доме есть хлеб, значит все хорошо.

Так и шли они рядом в твоем детском сознании — два великих понятия: Родина и Хлеб. И ты уже знал: хлеб создается такими же натруженными руками, какие у твоего отца. Тебе приходилось видеть, как трепетно перебирал он в ладонях литые янтарные зерна, словно ласкал их. Ты видел, как тянулись из глянцевитой земли хрупкие изумрудные побеги, веселя глаз своей свежестью, и как изо дня в день поднималась, тучнела хлебная нива, колыхалась под тяжестью колосьев. А потом клином шли полем комбайны, звонко бились о днища грузовиков упругие хлебные струи. И тебе было немного страшно и весело, потому что «плыл» ты по этому пшеничному полю на большом корабле-комбайне, в одной кабине с отцом. И снова теплым, немного беспокойным светом горели его глаза, иногда он отнимал руку от штурвала, прижимал тебя к себе и, будто устыдившись этой ласки, говорил негромко: «Страда, сынок, страда…»

Так постигал ты азбуку напевных слов. Так впитывал радость труда, труда счастливого, когда все люди вместе, заодно и дело у них красивое, общее — растить для Родины хлеб. И не было больше сомнений: только здесь, на этих полях, среди светлых березовых рощиц, под этим вот ясным небом, — твое счастье, твое будущее.

Так сделал ты свой первый серьезный выбор. Величие отцовского дела вошло в сознание, покорило, слилось с тобой. Пройдут еще годы, пока руки обретут уверенность и так же надежно, как и отцовские, будут управлять трактором и комбайном, а люди уважительно скажут: трудовая династия. Это о вас с отцом. Потому что ты продолжил его хлопотное дело, остался работать на этой земле, выращивать хлеб.

А где-то в городе в это время рос твой сверстник. Он еще тоже не знал, что вслед за отцом придет в гулкий заводской цех, встанет к станку. И, подобно своему отцу, будет точить детали, которые, возможно, обогреют в работе и твои руки. И пускай никогда лично не пересекутся ваши дороги, в нашей жизни все связано. Станки и хлеб. Село и город. Как нельзя разъединить две колеи одной дороги, так нельзя разделить жизнь в нашей стране на городскую и деревенскую. Потому что у нее один смысл, одна цель, одно звучание — наш советский образ жизни.

Мы живем заботами, коллективным трудом, следуем одним заветам. Истоки этой жизни уходят к Великому Октябрю, вбирают в себя героику гражданской войны, незабываемый пафос первых пятилеток, мужество советского народа в годы Великой Отечественной, трудный хлеб целины, Байкало-Амурскую магистраль и дорогу в космос. Это вехи истории, творцами которой являемся мы — советские люди. Вехи нашей светлой жизни. Это преемственность поколений, нерасторжимая связь отцов и детей…

В этой книге, дорогой читатель, ты встретишься с замечательными людьми, славными тружениками нашего края: мастерами своего дела Федором, Анатолием и Александром Зыковыми с некогда знаменитой курганской «Турбинки», а ныне прославленного объединения «Кургансельмаш»; со славными советскими никельщиками Николаем Никитичем Чекасиным, его сыном Сергеем и внуком Леонардом из Орска; с семьей экскаваторщиков Черновых из треста «Оренбургспецстрой»; с машинистами Анифатьевыми из локомотивного депо станции Оренбург; с многочисленной крестьянской семьей Шитиковых из колхоза имени XXII съезда КПСС Курганской области; с династией Сулимовых из зауральского села Раскатиха; с людьми огненной профессии — златоустовскими сталеварами Треневыми и Сафиевыми и многими другими трудовыми династиями.

По-разному складывались судьбы героев этой книги, у каждого из них своя профессия, свой характер, свои подступы к рабочей биографии. Общее одно — верность раз и навсегда избранному делу, стремление трудиться с полной отдачей сил для блага нашей Родины, страстная убежденность в правоте своей жизненной позиции.

В. Светличный ПРЕСТИЖ ДИНАСТИИ

В своей книге «Целина» Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР товарищ Л. И. Брежнев очень точно определяет значение хлеба в нашей повседневной жизни:

«Хлеб всегда был важнейшим продуктом, мерилом всех ценностей. И в наш век великих научно-технических достижений он составляет первооснову жизни народов. Люди вырвались в космос, покоряют реки, моря, океаны, добывают нефть и газ в глубинах земли, овладели энергией атома, а хлеб остается хлебом».

Земледельцам нашей области эти слова особенно близки и дороги, ведь зауральская нива издавна славится как важная житница страны, поставщик высококачественного зерна. За годы десятой пятилетки урожайность зерновых и зернобобовых составила 17,3 центнера зерна с каждого гектара. За этим стоит нелегкий повседневный труд земледельцев, трудовой порыв сотен механизаторов, горячее желание сельчан дать стране больше хлеба, мяса, молока и другой продукции.

Испытанием для хлеборобов стала жатва 1981 года. Тщательно, в предельно сжатые сроки собрать все, что выращено, не допустить потерь зерна — это стало законом для всех, кто вел битву за хлеб первого года одиннадцатой пятилетки. Существенный вклад в это дело внесли комсомольцы и молодежь Зауралья.

В уборке урожая участвовали 3,5 тысячи молодых комбайнеров, 3 тысячи шоферов, около 4 тысяч студентов и учащихся. Боевым авангардом молодежного соревнования стали 550 комсомольско-молодежных звеньев и экипажей.

Такой скоростной жатвы Зауралье не знало давно. Немногим более 20 дней понадобилось для того, чтобы убрать все зерновые культуры.

Но страда была нелегкой. Чувством ответственности за судьбу каждого колоска пронизаны строки обращения, с которым в самый разгар уборочных работ обратились к участникам жатвы лауреат премии имени Т. С. Мальцева Анатолий Губренко, Леонид Тимофеев, Михаил Петров, Галина Гончарова и другие молодые хлеборобы области.

В ответ на этот призыв многие молодые механизаторы пересмотрели свои социалистические обязательства, наметили новые, более напряженные, и слово свое сдержали.

Зауральской молодежи есть с кого брать пример, у кого учиться. Богата курганская земля хлеборобскими фамилиями, трудовыми династиями. И сыновья горят искренним желанием быть рядом с отцами в поле, делить их радости и хлопоты. Отцовская школа — лучшая форма наставничества. Каждому понятно стремление сына или дочери подражать отцу, работать как он и даже лучше.

Семейные династии Урванцевых, Замираловых, Елешенко, Булавиных и многие другие — яркие примеры преемственности земледельцев, семейной сплоченности, верности земле.

Борис Евгеньевич Урванцев родился в середине бурных 30-х годов. Это было время первых пятилеток, время, когда крестьянство Страны Советов воочию убедилось в преимуществах коллективного ведения хозяйства.

Молодым парнем Борис Урванцев связал свою судьбу с профессией хлебороба, начал работать механизатором. С 1971 года заведует в колхозе имени Гагарина машинно-тракторной мастерской. За более чем двадцать лет работы в хозяйстве повидал он многое. Убирал тучные хлеба и радовался полновесному колосу, боролся с засухой, отличался самоотверженностью в работе, хорошим знанием техники, большим трудолюбием, выручавшими в трудную минуту. Год от года росло мастерство, все меньше секретов оставалось у земли от него. И вот на груди у Б. Е. Урванцева засверкали орден Трудового Красного Знамени, медали. На отца с гордостью посматривали сыновья Андрей и Николай.

Старший, Андрей, в 1976 году окончил Верхне-Суерекую среднюю школу и осенью уже работал на комбайне, скосив зерновые на площади около 600 гектаров. Это было начало. Затем три года службы на флоте. Демобилизация весной 1980 года, работа с отцом в семейном звене на уборке урожая. 23 033 центнера зерна двумя комбайнами намолотили на жатве Урванцевы, показав один из лучших результатов в областном соревновании семейных звеньев и экипажей. А в уборку урожая 1981 года семейное звено Урванцевых, намолотив при изреженных, мелкорослых хлебах 16 917 центнеров зерна, заняло первое место в области. Теперь и сын отмечен наградами — грамотами райкома и обкома ВЛКСМ, знаком ЦК ВЛКСМ «Золотой колос».

Сейчас слово за младшим, Николаем Урванцевым, который, отслужив в рядах Советской Армии, тоже активно участвовал в уборке урожая, работал шофером.

Широко известен в Мокроусовском районе механизатор совхоза «Лазурный», кавалер ордена Октябрьской Революции Григорий Васильевич Замиралов. Вот уже на протяжении ряда лет это имя не сходит с полос районной и областной газет. За ним прочно закрепилась слава одного из лучших пахарей области и опытного наставника молодежи. И прежде всего Григорий Васильевич является наставником для своих сыновей — Михаила и Николая. В 1980 году, работая семейным звеном, отец и сыновья Замираловы тремя тракторами К-700 вспахали зябь на площади более 3 тысяч гектаров, что составляет половину зяблевого клина совхоза. Удачно работали Замираловы и в 1981 году. Григорий Васильевич и Михаил вспахали соответственно 1325 и 1310 гектаров зяби, Николай успешно трудился на вывозке соломы.

Знаменательно, что молодые трактористы Мокроусовского района борются за право обладать призом имени Г. В. Замиралова, и последние три года этот приз получает его сын Михаил. Так эстафета передается сыновьям.

Лет двадцать назад в деревне Загайново Далматовского района нередко можно было увидеть такую картину. С машинного двора спешит в поле комбайн. За штурвалом сидит старший Булавин, а из бункера торчит головенка сына. С улыбкой провожали сельчане в поле зарождающуюся в колхозе «Заря» династию механизаторов Булавиных.

Глава династии Александр Иванович вспоминает так об этом времени: «Года два-три было Федору, когда я впервые взял его с собой на комбайн…» А на вопрос, как воспитал в сыне хлебороба, отвечает: «Не ставил перед собой такой цели. Сколько помню, Федор все время возле меня. Азы сам постигал. Я лишь учил его обращаться с техникой».

Так повелось. И до сих пор они работают на уборке вместе. У отца, заслуженного механизатора РСФСР, есть чему поучиться. И отличному знанию техники, и большой честности, трудолюбию и любви к земле. Яркий пример был перед глазами Федора. Александр Иванович за успехи в труде награжден орденами Ленина и Трудового Красного Знамени, был делегатом XXV съезда КПСС.

Жатву-81 Федор практически первый раз вел без постоянной помощи отца и показал отличный результат — намолотил 9118 центнеров зерна и скосил бобовые на площади 124 гектара, заняв первое место в молодежном соревновании комбайнеров области.

Александр Иванович с теплотой отзывается об успехах сына: «Чтобы стать человеком необходимым, нужно работать и сердцем, и руками, самому определить свое место в жизни. Федор, кажется, это понял». Хлеборобы Булавины на верном пути…

Немало трудовых династий на Курганском заводе колесных тягачей имени Д. М. Карбышева. Традиции коллектива тесно переплетаются с традициями фамильными, семейными.

На заводе трудятся целые семьи, десятилетиями ведущие здесь свою родословную. Рабочие династии — гордость всего коллектива. Одна из них — семья Горнушиных. Алексей Петрович — основатель династии — бывший слесарь Люберецкого завода, работал на предприятии формовщиком литейного цеха, его жена Матрена Кирилловна — в отделе технического контроля.

Двух сыновей и двух дочерей воспитали они. Валентин Алексеевич работает токарем, в заводском спортивном комплексе трудится его жена Екатерина Петровна.

Второй сын, Борис Алексеевич, — токарь отдела главного технолога, на протяжении вот уже многих лет впереди в социалистическом соревновании, носит почетное звание «Ветеран труда КЗКТ», ударник коммунистического труда.

Среди третьего поколения Горнушиных на заводе работники разных профессий: инженеры-технологи, слесарь, инженер-метролог, лаборант. Общий трудовой стаж династии 320 лет…

Патриотический подъем, душевный порыв, трудовой энтузиазм комсомольцев и молодежи, вызванный решением IX пленума ЦК ВЛКСМ о созыве XIX съезда ВЛКСМ, нашел свое выражение в массовом соревновании комсомольско-молодежных коллективов за право присвоения звания «Комсомольско-молодежный коллектив имени XIX съезда ВЛКСМ». Вся молодежь Зауралья встала на предсъездовскую вахту под девизом «XIX съезду ВЛКСМ — 19 ударных декад».

Бюро обкома ВЛКСМ одобрило инициативу комсомольско-молодежных коллективов далматовского завода «Молмашстрой», колхоза имени В. И. Чапаева Шадринского района, микрокомплекса «Трикотаж, сорочки» Курганского центрального универмага, которые решили встретить съезд ВЛКСМ большими трудовыми подарками.

Предоставим слово Андрею Дамму — бригадиру слесарей-сборщиков далматовского завода «Молмашстрой», члену Далматовского РК ВЛКСМ.

— С большим воодушевлением наша бригада встретила весть о созыве очередного форума Ленинского комсомола. На комсомольском собрании задавался вопрос: «Какой трудовой подарок бригада может подготовить съезду?» Пересмотрели свои социалистические обязательства, еще раз взвесили возможности. Так родилось решение: план первого полугодия 1982 года выполнить досрочно — к 18 мая, дню открытия съезда. И как положено, обещания не разошлись с делом.

В бригаде нас пятеро, и хотя коллектив наш молод (он создан в сентябре 1981 года), опыт работы у всех ребят большой. Все ударники коммунистического труда. На своем участке занимаемся сбором молочных автоцистерн. Производственное задание выполняем на 130—140 процентов. Все члены бригады владеют смежными специальностями. Строгая дисциплина, высокая личная ответственность, передовые методы труда стали нашими помощниками в предсъездовском соревновании…

Вера Филиппова — групкомсорг комсомольско-молодежного коллектива «Искорка» микрокомплекса «Трикотаж, сорочки» Курганского центрального универмага. В состав бригады входит 21 человек, все участвуют в соревновании под девизом «Отлично сделано — отлично продано». По итогам 1979 года стали победителями во Всесоюзном социалистическом соревновании. Бригада ежедневно перевыполняет дневную норму товарооборота. Немаловажным фактором для успешного выполнения задания является культура обслуживания покупателей. Только за две недели ноября 1981 года наш коллектив перевыполнил план товарооборота на 15 тысяч рублей.

Все это позволило бригаде пересмотреть свои коллективные обязательства и взять новые, повышенные. В решении собрания было записано: «План товарооборота одного года и пяти месяцев пятилетки выполнить досрочно — к дню открытия XIX съезда ВЛКСМ». Обязательства бригада выполнила…

— Наш коллектив молодой, ему чуть больше года, молод он и по возрасту девчат, но это не сказывается на результатах работы, — рассказывает групкомсорг комсомольско-молодежного звена доярок второй фермы колхоза имени В. И. Чапаева Шадринского района Ольга Тюшнякова. — Хотя первое время приходилось трудно, не хватало опыта, навыков. Помощь опытных наставников, терпение помогли преодолеть трудности. По итогам зимовки 1980—1981 гг. наш комсомольско-молодежный коллектив стал победителем областного социалистического соревнования. Звено было награждено вымпелом ЦК ВЛКСМ и переходящим Красным знаменем обкома комсомола. Добиться таких результатов помогла нам и атмосфера дружбы и доверия в коллективе.

Весть о созыве очередного съезда комсомольцев страны встретили с воодушевлением. Пересмотрев свои социалистические обязательства, решили: к дню открытия XIX съезда ВЛКСМ получить от каждой коровы по 1800 килограммов молока, а валовой надой довести до 2450 центнеров. И выполнили их…

«Даешь еженедельно наивысшую производительность труда!» — вот лозунг, с которым трудились на предсъездовской вахте члены комсомольско-молодежного коллектива «Победит» Курганского завода имени В. И. Ленина. Три квартала подряд они удерживали первое место в заводском соревновании. План 1981 года выполнили к 10 декабря, дав сверхплановой продукции на 50 тысяч рублей…

В Зауралье заметно активизировалась работа по воспитанию у молодежи лучших качеств производственника нового типа, развивается инициатива комсомольцев локомотивного депо станции Курган по участию каждого молодого труженика в создании энергетического фонда символической «Комсомольской теплоэлектроцентрали».

Постоянное участие в борьбе за экономии и бережливость заставляет молодых тружеников по-хозяйски относиться к сырью и материалам, способствует повышению эффективности производства. Это дает возможность привлечь каждого молодого человека к снижению материалоемкости, к внедрению разумной экономии, а самое главное, заставляет думать над тем, как рациональнее организовать свой труд, как применить нормы расхода сырья и материалов для увеличения выпуска продукции без дополнительных затрат.

В области на предприятиях, участках, в бригадах, сменах проходят комсомольские собрания по вопросам экономии и бережливости, намечаются конкретные пути борьбы за экономию материальных ресурсов.

Быстрыми темпами растет энергетический фонд «Комсомольской теплоэлектроцентрали». Уже в 1981 году комсомольско-молодежная колонна курганских железнодорожников под руководством П. И. Голосеева сэкономила 1 054 900 квт-часов электроэнергии. Большую роль в борьбе за экономию и бережливость играют молодые изобретатели и рационализаторы. На Курганском заводе имени Д. М. Карбышева от внедрения рационализаторских предложений 84 молодых новаторов в 1981 году получен экономический эффект в 27 700 рублей.

Так из конкретных дел складывается большой трудовой вклад молодежи Зауралья в экономическое могущество Родины.

Н. Щеголев РОЖДЕНО ОКТЯБРЕМ

Родился я не в Зауралье, а на Тамбовщине. Село там есть, Сурава называется. В сороковом (хорошо помню — десять лет мне тогда было) дед Семен решился переселиться с семьей в Зауралье, и этим взбудоражил и отца, и мать, и нас, ребятишек. Пугали дальняя дорога, неизвестность. «Как-то примут там, как устроится жизнь?» А дед одним козырял:

— Никакие мы не переселенцы. Теперь наша власть, народная. Октябрь всех равными сделал, хозяевами на земле.

Запомнились мне те слова деда Семена на всю жизнь. А также и житейские уроки его. Был он отличный столяр, плотник. Работу делал с душой, прочно и красиво. И нас, внуков, учил:

— Вы это запомните: в коллективной работе дело одно, общее, а каждый за себя обязан ответ держать. Не срамиться чтоб, не позориться.

На новом месте, в деревне Кузенке, толком освоиться не успели, а тут война. Отец на фронт ушел. Мать с утра до ночи в поле. Летом мне, старшему из детей, тоже дома сидеть не разрешали: и мои руки не лишние колхозу были. Травы косил, зерно отвозил от комбайнов. Зимой в школу бегал, четыре класса все же закончил, потом понял: надо работать, помогать матери.

Осмысливая то нелегкое время, скажу: чеканный шаг Революции — в каждом дне нашей жизни, в каждой человеческой судьбе, в прошлом, настоящем и будущем. О том, как пытались задушить ее контрреволюция и интервенты разных мастей, знаю из рассказов деда и из книг, а когда над Революцией занес свою руку фашизм и как наш народ на фронте и в тылу ковал Победу, знаю уже не по книжкам. Был свидетелем и по мере сил участником этой всенародной борьбы.

Помню, мать нашу, Ефросинью Васильевну, наградили медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.». С братом Сашей по очереди держали в руках награду, а мама, лучась радостью, говорила нам:

— В песне-то как поется? «…У нас героем становится любой». Подрастете, за добрые дела и вас наградами не обойдут.

После войны дел в деревне не убавилось, но с каждым годом жизнь становилась лучше, богаче. Особенно ключом забила она, когда в стране началось освоение новых земель.

Целина — тоже детище Октября. Только свободный народ мог совершить великий подвиг — возродить миллионы гектаров земель, чтобы растить на них хлеб.

Тогда, в пятидесятых, после окончания механизаторских курсов вывел я трактор с плугом на заросшие ковылем и полынью степи.

Сбылось материнское предсказание. Получил и я свою первую медаль — «За освоение целинных земель». А потом к ней прибавились орден Ленина и орден «Знак Почета», другие награды. В механизаторы пошел и брат Александр. Стал он известным в Зауралье комбайнером, кавалером ордена Ленина, а затем Героем Социалистического Труда.

Все мои братья и сестры трудолюбивые, уважаемые люди. Говорю это потому, что такая семья, как наша, — явление обычное. Рядом живут и трудятся такие же люди, такие же семьи.

Не буду считать, сколько в нашем селе в личном пользовании автомобилей и мотоциклов, телевизоров и холодильников. Материальный достаток в крестьянский дом тоже принес Октябрь. Но не это главное, а то, что неузнаваемо выросли люди духовно — вот в чем основное достижение нашего народного строя.

В пятьдесят шестом, когда принимал бригадирские дела у старейшего механизатора Михаила Васильевича Тюкалова, он сказал мне:

— А знаешь, Николай, по-хорошему радуюсь, что смена нам пришла надежная, грамотная.

Люди моего поколения взрослели, делали свои первые успехи, постепенно сами становились воспитателями и наставниками молодых. Эстафету трудовых дел мы тоже передаем в надежные руки.

Техникой на полях управляют Сергей Щеголев — сын моего брата Александра Васильевича, Василий Щеголев — мой сын, Игорь Пестрев — сын сестры Валентины Васильевны…

Ребята образованные, высококвалифицированные, умеют на земле работать не хуже отцов.

Кто-то из детей, у меня их шестеро, и почти все уже взрослые, в шутку спросил:

— Папа, сколько можно тебе в деревне жить? Уезжай в город — никто не посмеет укорить. Ты свое сделал.

— Нет, — отвечаю, — рано точку ставить, много еще дел на нашей земле.

Четверть века доверяют мне, руководство — сначала бригадой, потом отделением совхоза. За эти годы много было и трудных, и счастливых дней. Радуюсь, что причастен я к самому полезному делу — хлеборобству. Стало оно кровным для меня, и характер выработался крестьянский — будто корнями в землю врос. И никуда не свернут в сторону от привычной жизни, дела любимого.

Одним из первых декретов Советской власти, подписанных Владимиром Ильичей Лениным, был декрет о земле. Она передавалась в вечное пользование народу. Работать на земле — большая ответственность. Хочется, чтобы каждый клочок не пустовал, не зарастал бурьяном, а давал людям наибольшую пользу.

Мы привыкли к огромным переменам, которые происходят на селе буквально на глазах. Всего несколько десятков лет назад безграмотная и темная деревня посылает сегодня на учебу молодежь в институты и техникумы. Раньше все село собиралось посмотреть на диковинное чудо — маломощный колесный трактор, а сейчас в хозяйство поступает сложнейшая техника, и не для кого уже это не новость. На заре Советской власти Владимир Ильич Ленин мечтал о ста тысячах тракторов для крестьян, а в «Основных направлениях экономического и социального развития СССР на 1981—1985 годы и на период до 1990 года» записано: «Поставить сельскому хозяйству за пятилетие 1870 тысяч тракторов». Вот она, наша советская действительность, широкая поступь развитого социализма!

Хлеборобы нашего хозяйства научились выращивать высокие урожаи зерна. Сейчас, когда имеем мощную, современную технику, минеральные удобрения, появилась возможность выращивать на наших полях по тридцать центнеров зерна с гектара. Сегодня это еще мечта, но мечта вполне реальная. И мы, хлеборобы, сделаем ее явью. В это твердо верю я, верят и мои товарищи.

Добрыми делами отметил коллектив нашего Речновского хозяйства десятую пятилетку. Заметных успехов достигли в производстве зерна и кормов, в развитии животноводства. Намеченная программа хозяйственного и социального развития выполнена по всем позициям. Коллектив не раз выходил победителем во Всесоюзном и Всероссийском соревновании, удостаивался переходящих Красных знамен.

В одиннадцатой пятилетке, в чем не сомневаюсь, добьемся новых трудовых свершений, для этого есть все необходимое, а самое главное — люди, умеющие грамотно работать на полях и фермах.

На наше отделение часто приезжает директор хозяйства Василий Михайлович Иванов. Грамотный специалист, опытный руководитель. Ездим с ним по полям, беседуем, планируем. И, надо сказать, интересную заметил деталь: говорим больше не о гектарах и процентах, а о людях, об улучшении их быта и культуры. Чтоб жилье было современным и удобным, чтоб ручной труд полностью машинным заменить, досуг интересно организовать. И такой поворот в беседах с директором понятен.

Какие бы планы ни составляли, какими бы плодородными землями и совершенными машинами ни владели, без людей, сознательных, мастеровых, беспокойных, намеченного не свершить.

Во всех делах, больших и малых, опора на них, воспитанных нашим советским строем, активно претворяющих в жизнь идеи Великого Октября.

В. Ролов ЕСТЬ У РЕВОЛЮЦИИ НАЧАЛО…

По сути дела это одна большая семья, каких немало в Кургане. Единственное, что отличает ее от других семей, — это не исчезающая во времени верность делу, начатому еще до революции Яковом Ивановичем и Евдокией Никитичной Павловыми, соединившими свою судьбу с Курганским локомотивным депо. Подавляющее большинство Павловых и их сегодняшняя ветвь Кравцовы — всего около пятидесяти человек — одна из самых старых трудовых династий депо. Кто-то даже подсчитал, что если сложить вместе годы, которые каждый из них проработал на железнодорожном предприятии, то получится цифра, близкая к четырем векам…

После революции в депо работали уже пять Павловых — четыре брата и сестра, Елизавета Яковлевна, давшая жизнь сегодняшней ветви Павловых — Кравцовых. Все Павловы в двадцатых годах вступили в комсомол, а самый старший, Александр Яковлевич, комсомольцем-кавалеристом ушел в Красную Армию. В деповском музее сохранилась фотография, где он стоит в новенькой шинели, при портупее и шашке. У этой фотографии семидесятивосьмилетний Александр Яковлевич всегда задерживается чуть дольше, чем у других.

Он всю жизнь работал в депо на ремонте локомотивов и никогда не ездил на них. Зашел однажды в цех к сыну сестры Елизаветы и попросил: «Володька, дай посидеть за контроллером!» С полчаса выслушивал объяснения Владимира Степановича, поработавшего и на паровозах, и на электровозах, потрогал никелированные ручки и рычаги остывшего локомотива. Потом спустился с электровоза. И пошел искать по депо младшего брата Ивана, мастера строительного цеха, работающего, здесь уже более полувека и в свои семьдесят лет о пенсионном отдыхе и не помышляющего.

Если собрать вместе все награды, которых были удостоены члены династии, а потом распределить их поровну, то на каждого из них, включая и маленьких детей, придется орден или медаль, два знака «Победитель социалистического соревнования» и четыре Почетные грамоты. Но Павловы и Кравцовы не только отлично трудятся. Вся их жизнь — это выполнение своего гражданского долга. Двое братьев Павловых и муж их сестры С. Т. Кравцов не вернулись с войны. Их имена высечены на мраморе обелиска Славы в депо и отлиты в чугуне на плитах у Вечного огня в Кургане.

Сегодня все Павловы и Кравцовы видят свой гражданский долг в общественной работе. Старшины династии много времени проводят с молодежью. Люди среднего возраста работают в профсоюзных, партийных комитетах; молодежь прочно связала себя с комсомолом.

У Кравцовых все занимаются общественной деятельностью. Владимир Степанович — народный контролер; его мать, Елизавета Яковлевна, — член КПСС с тысяча девятьсот сорок четвертого года, нередко выполняет поручения партийного комитета депо; жена Кравцова, Лидия Александровна, — бессменный секретарь партийной организации областного госпиталя инвалидов Отечественной войны; ее сын, Алексей Кравцов, — кандидат в члены КПСС, секретарь комсомольской организации ремонтных цехов депо. Все остальные Кравцовы — комсомольцы.

В доме Кравцовых вы не найдете импортных гарнитуров, хотя полированное дерево есть в каждой из трех комнат их квартиры. Зато на самом видном месте — около двух сотен томов Толстого, Пушкина, Драйзера, Грина, Гоголя… К книге здесь относятся очень почтительно. У Кравцовых на каждого члена семьи приходится около ста тридцати рублей в месяц. У них есть свой сад и кирпичная дача с мезонином. Сад этот круглый год поставляет продукты к их столу. Так что при желании и гарнитур здесь не был бы проблемой. Но деньги они все-таки тратят на книги.

У каждого из Кравцовых есть свое «заповедное» увлечение. Владимир Степанович рыбачит и охотничает. Лидия Александровна — большой специалист по зауральской кухне. У Людмилы и Алексея увлечения пока чередуются одно за другим, но оба они учатся: Алексей — в Челябинском железнодорожном техникуме, а Людмила, мечтающая работать токарем в депо, — в ГПТУ-30.

Часто у Кравцовых собираются друзья, родственники. Рассматривают старые фотографии, чаевничают.

…Идет жизнь. Растет и ветвится могучее дерево рабочего рода.

А. Пузанов СПАСЕННЫЙ ХЛЕБ

— Как ты думаешь, могут нам дать тему о целине? — Сын вопросительно смотрит на меня.

— Про героизм, наверное, какая-нибудь тема будет.

— Геройское — это про солдат…

— А Чушкина помнишь?

— Который у нас ночевал? Седой такой, полный?..

— Да. Ты все про него знаешь. Как работал, как хлеб спасал. Ни одна газета про его подвиг не писала, а ты возьми и в сочинении напиши. Если тема про подвиг будет.

…Я коротаю время на вокзале. За окном ночь. Когда кто-нибудь открывает дверь, в зал белесой волной вкатывается последний апрельский холод.

Чтобы отогнать дремоту, достаю из кармана телеграмму, перечитываю: «Поезд опаздывает буду Макушино шестнадцатого час ночи Чушкин». Поезд запаздывает здорово, и я начинаю нервничать.

Вот-вот должен подойти другой поезд. С него сойдет еще один человек. Его письмо тоже в моем кармане: «Благодарю, что не забыли. К 16 апреля приеду с алмаатинским в пять часов утра».

Если поезда придут одновременно, Чушкин и тот, второй, встретятся, узнают друг друга. А это в мои планы пока не входит. Или другой вариант: кто-то приезжает и, пока я отвожу его домой, — прибывает другой поезд, а меня на вокзале нет…

Я почти засыпаю, когда хриплый голос из репродуктора вдруг встряхивает меня и моментально поднимает на ноги. Я мчусь на перрон. Из вагона выходит человек. В желтой дубленке. Седые волосы, две вертикальные бороздки между бровями, раздвоенный, с яминкой подбородок. Не сразу я узнаю в нем того Эдика Чушкина, чей портрет был напечатан в районной газете четверть века назад…

…День в редакции начался, как обычно. Готовили материал в номер. Бегали к машинисткам и в типографию. Ждали почту. Обратный адрес на одном из конвертов удивил: село Пески Поворинского района Воронежской области. А наше Макушино и от Кургана-то неблизко, нечасто нам шлют весточки из такой дали.

Автор письма В. Ковалев сообщал редакции:

«Эдуарда Ивановича Чушкина, о котором пойдет речь ниже, я знал еще до отъезда на целину. Уже тогда Чушкин был лучшим трактористом в МТС. Недавно у нас была конференция по книге Л. И. Брежнева «Целина», и я услышал от Эдуарда Ивановича историю о схватке с огнем. Мне хочется, чтобы ваша газета рассказала об этом случае и попросила откликнуться очевидцев тех событий. Думаю, что интересно будет вашим читателям».

Письмо селькора было напечатано, и вся редакция ждала, когда кто-то из участников описанного события отзовется и сообщит о себе. Воспоминания эти как нельзя кстати были бы накануне 25-летия целины.

Прошла неделя, минула другая. Никто не писал. Откликов не было. Зато снова пришло письмо от Ковалева:

«Спасибо вам. Получил от вас весточку и Эдуард Иванович. У него есть страстное желание побывать на земле, где он по зову партии прокладывал первую борозду и которую обживал».

На приглашение ответил сам Чушкин:

«Большое вам спасибо за проявленный интерес к прошлому. В заметке, написанной В. Ковалевым, не называлась фамилия второго участника, прицепщика Алексеева Валерия Ефремовича. После вашей публикации я получил от него письмо. Он тоже рисковал при тушении пожара своей жизнью. Если вас устраивает, я могу приехать 10—15 апреля — как раз в то время, когда мы приехали в Макушинский район в 1954 году».

Я поехал в совхоз, на землях которого Чушкин поднимал целину. Неужели не найдется ни одного человека, который помнит тот случай?

Бывшего бригадира тракторной бригады Кузьму Васильевича Ковалева, однофамильца нашего корреспондента из Воронежской области, я нашел в Сетовном.

В кухне пятистенного дома хозяин подставил стул, сам присел на лавке у окна.

— Кузьма Васильевич, вы участвовали в освоении целины…

— Было такое, — коротко кивает хозяин и лезет в карман за папиросами.

Кузьма Васильевич и сам — заметная фигура. Судьба его с детских лет связана с землей. В 1928 году он, бывший батрак, выучился на тракториста, доверили ему по тем временам чудо-машину — «фордзон». В тридцать третьем, когда образовалась МТС, первый в округе тракторист стал бригадиром тракторного отряда. Землю защищал Ковалев и в Великую Отечественную войну. А когда вернулся в родной край, уже на второй день снова был у трактора. Помнит и свою первую целинную весну.

Ему предложили возглавить первую тракторную бригаду. В нее вошли те, что приехали из Ставрополя, Шадринска, Уральска и Кургана, из бывшей Балашовской области. Первый тракторист, первый бригадир, первые добровольцы… Это трудно, конечно, быть первым, но ведь и надо кому-то. Весной пятьдесят четвертого в полях, где испокон веков лишь ветер гулял по серебристому ковылю (не потому ли и деревня называлась — Серебряное?) да луговой кашке, земля готовилась принять первые семена пшеницы.

— Редко мы тогда бывали дома… Дневали и ночевали в поле. Радовались, что пашни становится все больше и больше. Тракторы были что называется с иголочки, плуги новые. А ребята — какие были молодцы!..

— В вашей бригаде работал Чушкин?

— Эдиком звали? Работал, как же. У меня на квартире в те годы жил. И старуха подтвердит. Хороший парень был. Не пил, не курил. Трудолюбивый шибко! Еще мотоцикл ему продали — тогда большая радость, сейчас легковушки не так ценят. Орденом его в пятьдесят седьмом наградили. Не помню каким, а врать не стану…

Спрашиваю как бы мимоходом:

— А не помните такого случая, когда Чушкин с прицепщиком хлеб от огня спасали?

Ковалев долго смотрит в половицу, будто впервые увидел ее, и крайне заинтересовался.

— Хлеб, говоришь, спасали? Нет, такого не помню. Врать не стану, не помню.

Снова молчит, достает из пачки папироску. И я молчу.

— А когда это было?

— Осенью пятьдесят шестого года. Уборка начиналась.

— Так в то время Чушкин уже в бригаде Сергунина Петра Евдокимовича работал. Он теперь в Шадринске живет. Адрес сейчас найду…

Родился Чушкин в 1934 году. Родина — село Пески Воронежской области. Закончил в школе всего четыре класса. И было это вскоре после окончания войны. Работал в колхозе — кто куда пошлет, а то и сам без приказа находил себе дело. Когда исполнилось четырнадцать, определился прицепщиком. Показалось, что толку мало: и от рядового ушел, и до механизатора не дотянул. Ни то, ни се.

Добился, чтобы послали на курсы трактористов. Соврал тогда: год набросил, чтобы не отказали. А справку потребовать не догадались. Или сделали вид…

Дали ему после курсов «Универсал». На нем и пахал, и землю готовил, и сеял. А зимой в вечерней школе учился. Закончил семь классов — по тем временам стал человеком очень образованным, не каждый председатель колхоза такой грамотой мог похвастать.

Когда заговорили о целине, Эдуард пришел в райком комсомола. Там похвалили, одобрили, но… С отправкой не торопились. Уходили от прямого ответа: хорошие механизаторы и дома позарез нужны. А у ребят только и разговоров, что о целине. Самые горячие написали в ЦК комсомола: так и так, заминка получается. Интересно, сохранилось ли то письмо где-нибудь в архивах? Музей бы всесоюзный о целине создать, и вот такие письма — туда… А на самом видном месте положить комсомольскую путевку.

У Чушкина красная книжечка порядком пообтерлась. Дата выдачи в ней стоит: 4 апреля 1954 года. И еще вложено стихотворение:

О Чушкине много писали на целине газеты. Во все годы. Я приведу некоторые строки.

«…Трактористы Чушкин и Попов на ДТ-54 выработали уже 1700 гектаров. Взяли обязательство вспахать до конца года еще 900».

«…Комсомольско-молодежная тракторная бригада номер 21, где секретарем комсомольской организации избран Эдуард Чушкин, добилась хороших результатов. Сам Чушкин выработал 1680 гектаров мягкой пахоты и сэкономил 32 центнера горюче-смазочных материалов».

«…Тракторная бригада Сергунина на полях колхоза им. Ленина наряду с уборкой успешно поднимает зябь… Товарищи Чушкин и Литов, работая на повышенных скоростях, ежесменно вспахивают зябь на восьми-девяти гектарах».

В районной газете «Путь к коммунизму» за 26 декабря 1956 года целый эпизод рассказывается.

«Все шло хорошо. Руки тракториста умело и точно устанавливали на свои места агрегаты сложной машины ДТ-54. Очередь дошла до коробки скоростей. Прежде чем поставить на машину, Эдуард Чушкин осмотрел ее: все ли сделали монтажники? Вдруг, не веря глазам, обнаружил, что вместо нового подшипника поставлен старый, негодный. «Может, ошибся, — подумал про себя и еще раз внимательно осмотрел подшипник, — Нет… Старая деталь!»

Сергунин, возглавлявший работу сборочного узла, решил посоветоваться с рабочими: что делать будем? Надо во что бы то ни стало подготовить последнюю машину, иначе график будет сорван. Ребята остались у трактора. Машина была сдана комиссии в срок и с хорошим качеством».

Много писали о Чушкине.

Но нигде, ни в одной газете, никакого упоминания о пожаре…

А пожар был.

Чушкин принял трактор от сменщика вечером. Нырнул в кабину, включил скорость, прибавил газу — трактор вздрогнул и стал забирать влево, на ближнюю пахоту. Чушкин до отказа потянул к себе рычаг фрикциона, и машина волчком крутнулась на месте пять раз.

— Опять Эдик чудит! — перебросились парни на стане.

Каждый день видят, а привыкнуть не могут никак. Чушкин не чудил, он проверял двигатель. Не заглохнет при пяти оборотах — значит, силен, можно загонять в борозду.

Проверил, соскочил на землю.

— Все в порядке? — спросил прицепщик Валерий Алексеев, которого все почему-то звали Олесей.

— Хорош. Пошли плуг регулировать.

Настраивать плуг он давным-давно научился мастерски. Сделает так, что трактор на повышенной скорости тянет, а пахота ровная и глубокая.

Бригадир Сергунин, дядя Петя, всегда придирчиво проверяет качество пахоты и всегда после проверки признается:

— Где Чушкин — там мерить не надо.

Пахали зябь всю ночь. Утром, только стали подсобирываться на стан, приехал в ходке на лошади Сергунин:

— Смены нет. Приболел Толька. Попашите еще.

— Проголодались. А так что… Попашем.

— Сейчас привезу что-нибудь пожевать.

Через час заявился с сумкой: варенье, яйца, две бутылки молока, хлеб.

Опять пахали. Круг за кругом. Был конец августа, а даже утром здорово припекало. День снова обещал быть знойным — воздух становился до того упругим, что распирало грудь и дышалось с трудом. Но хлебам это на пользу: быстрее подойдут — вон как начал отливать золотом ближний массив! Лишь бы не прихватило зерно, не сделало щуплым, маловесным.

Пахали на участке между поспевающим полем пшеницы и болотом. В болоте высохшие будылья прошлогодней травы, бесчисленные кочки — недаром их звали чертовы.

После очередного разворота Эдуард остановил трактор, вышел из кабины размяться, глотнуть свежего воздуха. С хрустом потянулся — сказывалась усталость.

И тут увидел огонь… Пламя катилось степью — целиной от болота к массиву. «Откуда?..» — мелькнула мысль, и тут же вспомнил, что стояла на том месте с вечера «летучка», машина техпомощи.

— Ах ты… — выдохнул только. — Олеся, быстро на плуг!

Уже из кабины помаячил: крути, выглубляй. Трактор рванулся навстречу огню, оставалось до него сотня-другая шагов. Главное — не дать пламени набрать силу, перерезать ему путь. Одного прохода плуга будетмало, огонь все равно перепрыгнет пахоту, но чуток ослабнет, и, пока приходит в себя, — есть возможность пройти еще раз.

Все время шли перед самым огнем. Фронт на сотни метров не был ровным, линия получалась кривой. Там, где пламя спадало, Олеся почти полностью выглубил плуг, и Чушкин бросал трактор к другому опасному участку. Олеся все время крутил колесо, сообразуясь с рельефом: если заглубить мелко — полоса станет ненадежной, если глубоко — двигатель заглохнет и тогда огонь возьмет свое наверняка.

Порой огонь, прыгнув, как разъяренный зверь, оказывался рядом, набрасывался на трактор, волной переваливал через него, проникал в кабину, и Чушкин переставал слышать шум двигателя. Когда вырывался из пламени, Эдуард на ходу выскакивал, чтобы посмотреть на прицепщика — как он? Тому обжигало руки, он нахохлился, выглядел черным вороненком. Тракторист трусцой бежал сбоку, смотрел на задний мост. На прицепной серьге горела трава. «Хорошо, что на мосту нет подтеков. Хорошо, что нет подтеков», — буксовало в голове одно и то же.

— Эдик! Что-то делать… — кричал Олеся и тыкал рукой на серьгу, — делать что-то надо!

Эдуард пригоршнями хватал землю за плугом и кидал под бак. Если взорвется — обоим крышка…

Позже, при встрече, я спросил Чушкина: как же у них обошлось? «Нас спасло, что одежда на нас не промасленная была и на тракторе не было подтеков — ухаживали за ним каждый день».

На какой-то миг казалось, что наступили сумерки. Солнца не было — лишь на короткое время сквозь дым появлялся бледный диск, как при затмении. Хорошо, что ветер несилен. Все бы насмарку…

Наперерез полем во весь мах скакала бригадирская лошадь, запряженная в ходок. Но в ходке сидел не бригадир — другой мужик. Он сунул Эдику помятую бумажку. Чушкин схватил, развернул: «Эдик, опаши полосу». Швырнул записку — она моментально взвилась и исчезла в клубах дыма.

Петр Евдокимович Сергунин, бывший бригадир, дядя Петя, потом подтвердил:

— Да, так оно и было. Утром к кузнице чабан прибежал: болото горит. Я послал мужика с запиской к Чушкину, а сам бросился людей собирать. Погода жаркая, а меня озноб трясет: шутка ли — 400 гектаров спелого хлеба сгорит…

Олеся тоже подтвердит:

— Сроду не забыть тот день. Как вспомню — все перед глазами задний мост, а над ним бак. Руки трясутся, к колесу прикоснуться нельзя — до того накалилось. Самого взбутетенькивает (он смешно показывал, как его тогда встряхивало). Гудит под баком-то!..

…Окончательно они тогда успокоились, когда против главного огня прошли с плугом два раза. Ослабевшее пламя если и перескочит, уже не так страшно.

Отъехали в сторону, остановили трактор. Пали на землю. Прискакал из деревни дядя Петя, бригадир, привел народ, у каждого в руках березовые вицы — захлапывать огонь. Глянул на парней, а сам все повторяет:

— Было бы делов-то… Делов-то было бы…

Те лежат, оба в саже, на лице одни глаза обозначены да зубы поблескивают.

— Цело, дядя Петя. И пшеница, и трактор…

Бригадир подошел к Чушкину, взглянул на его опаленные ресницы, брови и волосы на висках, ухватил пятерней за чуб, другой рукой обнял.

— А ты тоже здорово струхнул, — сообщил Олеся Чушкину, лежа на спине и глядя в яснеющее небо. — Лица на тебе не было. На меня-то откуда, интересно, такое мужество напало, что я с плуга не удрал? Ума не приложу…

— А знаешь, Олеся. Сейчас только дошло. Много интересной работы на земле. Я бы для своих детей не желал иного: пускай землю пашут, хлеб растят, полем любуются… (Сегодня уместно отметить: исполнилась та давнишняя мечта целинника — два сына-близнеца учатся в Саловском сельхозтехникуме, продолжат дело отца.)

А в те дни, когда опять подошла очередь Чушкину пахать, Сергунин сказал:

— Езжай допахивать Чушкино поле.

— Куда-куда? — не понял Эдик.

— На поле свое, говорю, езжай! Не остались бы в живых — памятник поставили бы на то место.

Юбилей целины праздновали в районном Доме культуры. Репродуктор распевал на всю округу: «Здравствуй, простор широкий!..» На заднике сцены было изображено море колосящейся пшеницы, багровая заря и большие цифры: 25. Авансцену украшал огромный сноп, перевязанный красной лентой с надписью «Целинный хлеб». С тех самых ковыльных когда-то степей.

В зале собрались первоцелинники, передовики производства, гости.

Кузьма Васильевич Ковалев привел с собой сына, зятя, двух дочерей и внука — все они прикипели к этой земле, продолжили династию хлеборобов.

— Кузьма Васильевич, вы помните всех своих трактористов? — спрашивает ведущий.

— Конечно, — ответил Кузьма Васильевич.

— И Чушкин был среди них?

— Обязательно.

— Хотелось бы с ним повидаться?

— Какой разговор…

Эдуард Иванович крепко обнимает своего бригадира. К ним спешит уже и бригадир другой бригады — Петр Евдокимович Сергунин.

Хорошо, что тогда, на вокзале, их поезда пришли не в одно время!

В. Веселов МАСТЕРОВЫЕ

ГРУППОВОЙ ПОРТРЕТ С ЗАВОДСКИМ ПЕЙЗАЖЕМ

Именно так и хочется их написать: втроем на фоне задымленных кирпичных стен, немногих стен, оставшихся от старейшего в Кургане завода.

Так и назвать их хочется — м а с т е р о в ы е, словом, уже исчезнувшим из нашего обихода. И слово это, и прокопченные мемориальные стены очень идут к ним — наследникам и носителям традиций старой «Турбинки».

Все трое с «Кургансельмаша», все мастера первой руки. Общий стаж работы на заводе — сто лет.

Федор Зыков, модельщик.

— Талант? Дар особенный? Нет, на одном таланте у нас не выедешь. Смотришь: хорошие у мужика руки, и ум есть, и сметка. Но вот безделица — терпения не хватает: все быстрей, быстрей… А в модельном деле скоро — не споро. Да оно и везде так. Добрая совесть должна быть, профессиональное самолюбие, жилка рабочая…

Анатолий Зыков, слесарь-инструментальщик.

— Учеником я никогда не был. То есть, лучше сказать, в деле учился, в работе. Пришел на завод мальчишкой, устроился токарем. Послушал мастера — и к станку. А на третий день мне ученика дали. Понятное дело — война…

Александр Зыков, электромонтер.

— Прохладные люди мне не нравятся. Бывает, запарка в цехе, мастер волнуется, конечно, подгоняет. На свой лад работу требует. Так не годится. Надо свой интерес в работе иметь…

Все трое сдержанные, невозмутимые, почти бесстрастные. Мягкое, с чуть размытыми чертами лицо Федора Кондратьевича лишь изредка преображается каким-то внутренним светом, легкая, едва заметная улыбка мудреца. Брат его, Александр, тот и вовсе выглядит безмятежным. Но это лукавая безмятежность: все видит и все понимает. Анатолий Илларионович, пожалуй, самый открытый из них. Эта его молодая способность мгновенно откликаться больше всего и привлекает при первом знакомстве. Держатся они с достоинством и свободно, от всех троих остается в памяти ощущение прочности, спокойной гордости достойно прожитой жизнью.

Это второе поколение заводских Зыковых. Первыми были отцы.

В начале века в одной зауральской деревне жили друзья — однофамильцы Зыковы — Илларион и Кондратий. Знали их в округе как отменных бондарей, но жили Зыковы обычными крестьянскими заботами: пахали землю, ходили за скотиной. Только земли у них было мало и кормила она скудно. И вот, захватив немудреный свой инструмент — топор и долото, — уходили друзья на заработки. По ремеслу и промысел — кадушку или ушат хозяйке сладить, а если бригада собиралась, дом ставили. Трудиться Зыковы умели и любили, радовались, глядя, как сруб растет, а потом и вовсе веселая работа начиналась — окна ставить с резными наличниками, с филенчатыми ставнями.

Все чаще покидали друзья деревню, все чаще наведывались в город. Добрый столяр не без работы. Первое поколение Зыковых мастеровых нелегко отрывалось от земли. Они уже были заводскими рабочими, но каждый день, в любую непогодь возвращались в село.

Дети их выросли при заводе.

Сохранилась старая фотография: на берегу озера, среди зарослей камыша и тальника незатейливое строение. Это крахмало-паточный завод зауральских промышленников А. Ванюкова и А. Балакшина. Слева на снимке можно различить пристрой с дымящейся трубой — механическая мастерская, которую в тысяча девятисотом году возглавил сын Балакшина Сергей. Через четыре года молодой Балакшин перевозит оборудование своей мастерской в Курган. На окраине города, где стояли мещанские домишки с кисейными занавесками на окнах, а сразу за огородами начинались выпасы, на одном из кирпичных корпусов появилась вывеска: «Чугуно-меднолитейный и механический завод инженера С. А. Балакшина».

Сергей Александрович Балакшин принадлежал к той же породе энергичных и талантливых русских промышленников, что и его отец. Но это было новое поколение предпринимателей — образованные, с широким кругозором. Одаренный инженер, Сергей Балакшин организует производство маслодельного оборудования, сельскохозяйственных машин и скоро налаживает выпуск водяных турбин для крестьянских мельниц. В дальнейшем завод будет менять хозяев (в начале тысяча девятьсот восемнадцатого года его национализируют), места и названия, но ласковое имя «Турбинка» надолго сохранится за старейшим в Зауралье предприятием.

Золотые руки уездных русских мастеровых и инженерный талант Балакшина^[1] создали «Турбинке» ее славу. Курганские турбины получают высокую оценку на Российских и международных выставках: золотая медаль и «Гран-При» в Марселе, серебряная медаль в Стокгольме (1908 г.), золотые медали на выставках в С.-Петербурге (1909 г.) и Омске (1911 г.).

Так складывались на «Турбинке» замечательные традиции — преданность родному заводу, гордость за свое дело, уважение в себе и в других высокого профессионализма.

В трудное время начинали Зыковы-старшие. Уездный Курган еще не мог забыть военное лихолетье. Люди жили бедно, многие предприятия стояли. Возвращались на завод красные бойцы с орденами на выгоревших гимнастерках. Руки их стосковались по работе, но долго бездействовавшее оборудование нуждалось в ремонте. А надо было жить дальше, работать по-новому и завод строить. С той поры на территории нынешнего «Кургансельмаша» остались лишь два задымленных кирпичных корпуса — немые свидетели молодости Зыковых-старших.

Илларион Дмитриевич и Кондратий Филимонович долгое время жили рядом. У друзей подрастали дети. Они вместе играли, вместе бегали встречать отцов после работы. А когда семьи собирались за общим столом и начинались разговоры о заводских делах, дети сидели тут же и жадно слушали взрослых. Своих отцов Зыковы помнят в силе и почете: Илларион и Кондратий были одними из первых стахановцев на «Турбинке». Удивительно ли, что завод вошел в ребятишек с детства.

Анатолий Илларионович вспоминает, как с матерью носил отцу обед. Счастливые то были минуты! Он бросал игру и своих сверстников, умывался и, держась за руку матери, шел на завод. На территорию их не пускали. Пока мать ждала отца у проходной, Анатолий сквозь щели в заборе наблюдал, как дядя Кондратий и другие напарники отца орудуют маховыми пилами, как важно ходит среди них мастер со складным аршином в руке и карандашом за ухом.

Одно из ранних воспоминаний Федора Кондратьевича — тоже завод. Как-то отец взял его с собой показать новую динамо-машину. Федор стоял возле генератора в толпе взрослых мужиков, многие из которых совсем недавно покинули деревню и плохо верили, что «железо» будет работать. «Не иначе, — говорили мужики, — как в ем тайная живая сила сидит». Они с почтением смотрели на механика в сдвинутом на затылок грязном картузе и с цигаркой в зубах. Тот лез под кожух машины, что-то там делал и весело скалил прокуренные зубы. А мужики стояли молчаливые, строгие, недоверчивые…

Словом, завод, заводские дела, машины, отцовские рассказы. Были, конечно, у мальчишек и свои ребячьи заботы, и свои радости. Но, выросшие в среде рабочего люда, они рано научились ценить труд (любой труд!), потому что сызмальства были к нему приучены.

Младшему брату Федора Кондратьевича Александру было четыре года, когда умерла мать. У отца на руках остались трое. Бросит: «Управляйтесь!» — и уходит на завод. Покажет, что делать, а после строго спрашивает.

— Первое производственное задание, — улыбается Александр Кондратьевич, — и первые уроки техники безопасности я получил от отца. Помню, стоит надо мной и сурово говорит: «Дрова идешь колоть, надень старые валенки. Колуном бить не торопись. Видишь, дерево трещиной пошло. Здесь и бей. Без соображения до ночи топором махать будешь. Плечо навихляешь, а дров не наколешь. Смекай!»

Запало в душу это отцовское словечко «смекай», остались в памяти картины старой «Турбинки», ее люди, гордость мастеровых своим делом. Биографии Зыковых, вся их жизнь круто замешаны на заводских традициях. Они рано ощутили завод своей судьбой. И дело не только в том, что дети двинули следом за отцами. (Они, кстати, по-разному и в разное время пришли на завод: когда Анатолий точил мины рядом с отцом, Федор воевал, Александр работал ремонтником в паровозном депо.) Тут как раз важна начальная пора их биографий — первые самостоятельные шаги и первые уроки. Учеба в детстве — резьба по камню.

…Дети Зыковых незаметно выросли, и скоро старые друзья породнились. Федор женился на дочери Иллариона Дмитриевича — Нине. Она тоже устроилась на завод. Позже пришла сюда их дочь. Все это кажется естественным, почти неизбежным. Так складывалась династия Зыковых.

Федор Кондратьевич пошел по торной отцовской дороге — работать с деревом: столярное дело понимал, инструмент знал, дерево любил.

— Дерево — материал чуткий, оно руку слышит, отвечает на прикосновение. Материал надо знать. Бук, например, многим нравится, благородное дерево, с ним любят работать, но бук легко принимает влагу. Хороша ольха. Ну, а если мелочь какая, детали резные, берем липу. В основном же используем хвойные породы. Опять же — не всякие. Лиственница, скажем, не идет. Материал выбираем, уже имея в виду будущую деталь — и размерную точность, и чистоту поверхности отливки…

Зыков склоняется над чертежом, надолго замолкает и тут же на верстаке быстро набрасывает несколько наиболее сложных проекций будущей модели.

Федор Кондратьевич работает на участке отдела подготовки литейного цеха. Это, в сущности, начало производства, здесь изготовляется литейно-технологическая оснастка деталей будущих машин.

— У нас сколько ни работай — все новое…

Он снова замолкает. Похоже, модель его не отпускает. Зыков пристально разглядывает свои небрежные почеркушки и вдруг широко улыбается: нашел! Он делает плавные движения руками — лепит в воздухе деталь.

Модельщик высокого класса невозможен без развитого пространственного мышления. Он начинает с чистого листа бумаги, создает модель, не имея перед собой образца. Это творчество в прямом значении слова. Что, собственно, значит чертеж? Нарисовать все можно. А как сделать? Ведь конструктор многих условий не учитывает. Он просто не в состоянии их учесть. И вот здесь вступают в действие ум, дар, сметка и опыт модельщика. В каждой заводской машине много разработок Зыкова, оригинальных конструкторских решений.

Речь заходит про дар, сметку, опыт.

— Нет, — говорит Зыков, — не в этом дело. То есть, конечно же, и дар нужен, и опыт необходим, и сметка. Но ведь талантом все очень просто объяснить. Либо он есть, талант, либо его нет. А вот рядом человек работает. Нормальный работник, неглупый, с чутьем. Со временем он и опыта наберется, но только по-прежнему все у него будет так себе. В чем дело? Есть такой взгляд на вещи: мол, работает человек, не ленится. Что же еще? А так с прохладцей жизнь можно прожить. Здесь, наверное, какой-то изъян в воспитании. Человек должен расти в среде тех, с кем работать нельзя кое-как. Я, когда мне говорят о мастерстве, вспоминаю своих учителей. Все от них. Прекрасные были люди: Михаил Седых с «Уралмаша» и Федор Антонов с Челябинского тракторного. Мастера, конечно, но какие же из них педагоги? Они и не учили вовсе. Делали только свое. Но как делали! И вот ты рядом. И тебе уже портачить нельзя. И не потому нельзя, что кто-то там тебя поймает или косо посмотрит. Тут другие мысли приходят. Как же ты, живой человек, рядом с живыми живое-то не можешь сделать? Да, человек не наособицу живет, он в среде…

«Одному — не фасон», — любил повторять мой знакомый, прославленный машинист, герой труда и автор многих трудовых рекордов. Федор Зыков тоже не из одной скромности ушел от разговора про талант. Оба они, старый машинист и модельщик с «Кургансельмаша», возвращаясь к истокам своих рабочих биографий, неизменно вспоминают наставников. Эта вера в ценности профессиональной школы и среды полно проявилась в учительстве Федора Зыкова.

Рассказывает Александр Афонаскин, заместитель главного инженера «Кургансельмаша» по металлургическому производству.

— Мне было шестнадцать лет, когда я устроился учеником модельщика к Федору Кондратьевичу. Доброта, мягкость, терпимость — вот что прежде всего поразило меня в моем учителе. Я сразу попал под влияние этих его качеств. Немного странное, пожалуй, влияние. Ведь по молодости совсем другое ищешь и ценишь в людях. Силу, скажем. Мне понадобилось время, чтобы понять, что настоящая-то сила в другом.

В таком сложном деле, как модельное, долго чувствуешь себя неуверенно, искательно, думаешь о каких-то якобы скрытых от тебя приемах и секретах, стараешься их разгадать. Был на участке опытный модельщик, мастер старой закалки: все про себя. Не достучишься! А вот Зыков был открыт. Делаешь, например, рядом с ним какую-нибудь не очень хитрую оснастку. У него выходит, у тебя — нет. А приспособление-то простенькое, без затей, без секретов. И тогда видишь: тут знаний не хватает, тут простейших навыков… Я постоянно сталкивался с недостатком знаний, но, откровенно говоря, тогда не очень спешил учиться. Зыков заставил пойти в вечернюю школу. Он не зудил, не читал прописей, а делом убеждал в необходимости учебы. Думаю, с нашим братом, учениками, Федор Кондратьевич хлебнул горя. Однако не боялся дать сложную работу. Обрадуешься сначала: дело получил! А после дважды делаешь. «Нельзя иначе, Саша», — скажет Зыков. Почти с мукой скажет, и ты готов эту треклятую модель еще раз сработать.

Пример Зыкова входил в нас делом, отношением к этому делу. Вот, например, его профессиональные качества: основательность, дотошность, даже некоторая медлительность. Ну кто же из молодых на это купится? Но работаешь рядом с учителем, присматриваешься к нему и убеждаешься, что внешне невзрачные эти качества в итоге оказываются наиболее эффективными. Или скажет тихо: «Представляй модель, учись ее видеть, пусть она у тебя перед глазами стоит…» Эти уроки Зыкова потом помогли в институте, на занятиях по начертательной геометрии.

Только сейчас, пожалуй, я по-настоящему понимаю, какая это была удача — попасть в ученики к Зыкову. Его профессиональные советы, его уроки постоянно отзываются в жизни. Его речам, сдержанным, немногословным, им с точки зрения емкости и содержательности цены нет. Я и сегодня с Федором Кондратьевичем постоянно советуюсь. И не только по нашим заводским делам…

Анатолий Зыков пришел на завод пятнадцатилетним подростком в августе сорок первого. Жизнь в ту пору круто брала. Утром он еще толкался в конторе вместе с другой ребятней, а днем встал к станку. На третий день ему дали ученика. Скоро этот худой рябой парнишка стал гнать норму за своего «учителя»: Анатолий теперь целыми днями пропадал в цехах, налаживал оборудование. Трамбовали металлическую стружку, и на нее ставили станки. У цехов этих не то что крыши, стен еще не было. В дождь станки закрывали рогожей.

Тогда работали на пределе и люди, и станки. Люди выдюжили, станки сдали: перебои, поломки, остановки. Анатолия направили слесарем по ремонту оборудования. «Давай, Анатолий, — сказали ему. — Давай, Зыков! Ты смекалистый!»

Жизнь и заводские заботы постоянно выдвигали его на передний край производства. Требовалось — шел. Хотя, надо сказать, не всегда с охотой шел, потому что быстро прикипал к делу.

Так он оказался в инструментальном цехе, в отделе подготовки, где работает и сейчас. Фрезы и резцы сложных профилей — предмет забот Анатолия Илларионовича. Он делает инструмент для инструмента. От его работы зависит точность инструмента, который идет в цеха, и значит, в конечном счете — качество заводской продукции.

Анатолий Илларионович — мастер на все руки: он и шлифовщик, и сверловщик, и заточник высшей квалификации. Там, в цехах, человек действует по отработанной технологии. В его задании все заложено — и станок, и мерительный инструмент, и контроль. А в инструментальном рабочий сам себе технолог. Правда, и здесь по-разному работают. Этот понял задание и дальше шпарит по чертежу, как по набитой колее. А Зыков себя в чертеж вкладывает. Чертеж для него — это лишь предлагаемые обстоятельства. В них он и будет жить, а не следовать им.

Свои первые работы Анатолий Илларионович вспоминает с улыбкой, простенькие то были дела. Нынче работа резко усложнилась: многоместные оснастки, кассетированные пресс-формы и т. д. Но он все с той же тихой улыбкой принимает новое задание. И выполняет его. Любое задание.

— Ну хорошо, — говорю. — Только ведь бывали же, наверное, трудности. Не всегда же все гладко шло.

Зыков задумывается.

— Конечно, случались и хлопотные дни. Помню, требовалось изготовить приспособление для протяжки шпоночных пазов. Протяжку эту делал один слесарь, долго бился над ней, а после бросил. Трудность была в нарезке зуба: глубина малая, шаг мелкий, зуб идет под углом и переходит на более крупный зуб с увеличенным шагом… Такая «гребенка» получается длиной около метра. Работа шла без разметки. Да и как разметишь: сталь закалена. Все надо на глазок. Ну, да дело привычное. Мы много инструмента работали вручную… Сделал.

— А что же, — спрашиваю, — тот слесарь? Молодой, что ли?

— Да нет, мужик опытный, знающий и работник в общем неплохой. — Зыков делает рукой неопределенный жест. — Только, знаете, в руках у него нет…

Он не сказал чего — ловкости? чутья? мастерства? Но я его понял.

Только что же получается? Опять талант? Дар? Впрочем, про талант Зыковы молчат. Да ведь как язык повернется сказать о себе такое. Зато они часто, не сговариваясь, говорят про смекалку. Быть может, это просто первое подвернувшееся слово, а может, выражение опыта, некий итог размышлений о труде. Ну ладно, смекалка. Только что же в ней, в этой смекалке? Это ведь данность. Бог дал, бог взял. Восторгаться чьим-то даром это все равно, что хвалить человека за красивые глаза или хороший аппетит. Хотелось извлечь урок из этих жизней.

Я говорю Зыковым — модельщику и инструментальщику, — что их профессии это, так сказать, чистое рукомесло. Здесь мастерство проявляется явно, оно на виду. Интересное, творческое, живое дело. Едва ли, говорю, вы согласились бы пойти в цех на операционную работу. Отчего же, отвечают, не пойти. Ведь и там можно кое-что  с д е л а т ь.

Вот оно. Суть в отношении к труду. Зыковы целиком отдаются делу и не представляют, что можно работать иначе. Ни секретов, ни приемов особенных, ни бьющего в глаза энтузиазма, ничего этого в их биографиях нет. Только серьезность, мерность, четкость. Такое ровное горение. Есть дело, так и надобно его делать. Вообще дело, а не обязательно модельное или там инструментальное.

Энергопаросиловой цех. Здесь работает электромонтером младший брат Федора Кондратьевича — Александр. Рассказывает он буднично, как бы нехотя, но на губах его играет лукавая улыбка.

— Электродвигатели, конечно, лучше стали, но как ломались, так и ломаются. В общем, есть работенка. В цехах ведь не хватает электриков даже «мелочевку» устранить. Сняли движок, привезли — ищи! Чиним электродвигатели, трансформаторы. Оборудование разных лет, типов, есть иностранные машинки. У нас одних сварочных аппаратов пятнадцать марок! Вот и приходится вертеться нашему брату-ремонтнику. Да и народу не хватает: не основное производство… Постоянно соображай. Поломки, они же не по заказу делаются. Тридцать лет этим занимаюсь, а каждый раз что-нибудь новенькое. Опыт? Опыт, конечно, помогает. Стандартные, типовые поломки сразу видишь. А вот другое… Тут не спеши, разберись в схеме. Схему надо знать, тогда и увидишь. А то сидит иной над движком, вздыхает: «Ума не приложу!» Это он вспомнить хочет, знакомое найти. А не будет его, знакомого-то! Тут что-то другое. Тут смекай. Трудности? А где их не бывает. Помню, сгорели выводы, оплавились, совсем ничего от них не осталось. Не подступиться к движку! Бились, бились — придумали: через трубку сердечник соединили с выводами, приварили. Вот уже пять лет держит. Да чего об этом! Завтра еще что-нибудь подбросят. Работа…

О деле все они говорят просто, почти небрежно — как хозяйка о ложках. По обычной журналистской склонности искать в мастере какую-то совершенно исключительную, фанатическую преданность выбранной профессии, знакомясь с Зыковыми, невольно разочаровываешься. То, что они опытные ремонтники, замечательные модельщики и инструментальщики, — это мало что о них говорит. Само по себе дело не имеет для Зыковых самоценного значения. Оно лишь средство для создания другого, более важного — отношения к труду и жизни. Это выработанное годами отношение к труду есть нравственная категория, ибо в нем заложены такие ценности, как добросовестность, уважение в себе профессионализма, рабочая гордость.

Мы лишь пунктиром наметили судьбы Зыковых, хотя в отдельных проявлениях, на каждом своем отрезке они интересны и поучительны. Скажем, наставничество Федора Кондратьевича можно исследовать подробно, проследить его методы и написать об этом отдельный очерк. Или рассказать о рационализаторских его находках. Но другое прежде всего заставляет приглядываться к себе. Это твердое и ровное постоянство долгого трудового пути, его мерность — ни взлетов, ни пиков, ни рекордов. Рекордов действительно нет, но есть хорошая жизнь. Она просматривается от истоков до сегодняшней поры, и закономерно приходишь к мысли, что уроки Зыковых в их жизни в целом. Возвращаешься к истокам и выстраивается такая линия: завод — традиции — среда — учителя — ученики.

В сущности, это тоже пунктир, схема, за пределами которой остается многое. Но, признаваясь сейчас в очевидной неполноте нашего знания о Зыковых, мы сознательно ограничиваем себя задачей разобраться в уроках их рабочих биографий. Завод — традиция — среда — вот что определило жизнь наших героев. Это стержень, содержательная основа их биографий. Законы традиции, школы не всегда очевидны, проявляются неявно и порой не осознаются самими людьми. Но профессиональное мастерство как ценность и национальное достояние всегда вызвано к жизни, всегда строго обусловлено тем, о чем мы сказали выше: традиции — школа — среда.

Завод здесь понимается как некая воспитательная среда. Это не стены и станки. Новенькие, с иголочки корпуса с прекрасным оборудованием еще не могут родить мастера. Они нуждаются в грузе годов, им необходим устойчивый климат, чтобы обрести свой облик, свою воспитательную силу. На мощных современных заводах, на новых престижных предприятиях (оборудование для атомной энергетики!) часто возникают именно психологические проблемы — становление отдельного рабочего и коллектива в целом. Взрастить рабочего, воспитать его, сделать мастером — дело непростое.

Снова вспомним «Турбинку», маленький полукустарный завод в захолустном уездном городишке. На конструкции Балакшина первые курганские рабочие смотрели, должно быть, с тем же суеверным ужасом и говорили о них, наверное, так же, как герои одного рассказа Андрея Платонова. Мол, знаем мы этих «изобретателев» — землю электричеством мазать хотят, дожжу пущать. Оно, дескать, любопытно, только ни хрена у вас не выйдет: тут иностранец нужон. Куда нам с посконной рожей да в красные ряды.

И вот вчерашние землепашцы в посконных рубахах, преодолев крестьянскую робость, берутся за работу, растут, преодолевая и превышая себя в изделиях, которым «иностранец» скоро присуждает золотые медали. Появляется вера в себя, гордость мастерового, растет самосознание. И уже кажется совершенно естественным, что участники подпольного марксистского кружка на «Турбинке» Степан Березин и Михаил Чижов становятся членами руководящего центра Курганской группы РСДРП, что в тысяча девятьсот пятом — тысяча девятьсот седьмом годах рабочие «Турбинки» поддерживают Всероссийскую стачку, участвуют в массовых демонстрациях и первыми в Зауралье с победой Советской власти принимают решение о национализации завода.

В пору разрухи — «Турбинка» одно из немногих предприятий, работающих стабильно. Водяные турбины, так необходимые для электрификации страны, идут из Кургана в Сибирь, на Кавказ, Кубань и Дон. Завод осваивает производство машин и деталей, которые всегда ввозились из-за границы. Тридцатые годы — это время подъема завода. Он берет заказ на изготовление ответственной части трактора «КЕЙС» (крышка блока), от которого отказались крупнейшие заводы Урала. Берет заказ и с честью выполняет его. А скоро курганские машины начинают вывозиться за границу.

Вместе с заводом росли и люди, тот золотой запас, который и создал «Турбинке» ее славу. Маляр Аким Голыхов предлагает состав, заменяющий олифу, а позднее получает патент на изобретение линолеума, не уступающего зарубежным образцам. В трудных условиях молодой специалист Борис Федоров осваивает скоростные металлорежущие станки. Ныне Борис Федорович Федоров — профессор, заведующий кафедрой Ижевского механического института, автор множества монографий, переведенных за границей. Главный инженер завода Л. А. Сентяков — ученик Федорова, ныне главный металлург «Кургансельмаша» — воспитанник нашего героя Федора Зыкова. Так складывались на заводе рабочие династии, связанные не родственными узами, а профессиональной преемственностью. Рабочие корни многих династий на курганских заводах, давно перегнавших в росте «Кургансельмаш», как раз здесь, на «Турбинке». Г. Яковлев, один из первых мастеровых, обучал модельному делу Ю. Гребенщикова, а тот в свою очередь передавал опыт модельщикам других предприятий. На Курганском заводе колесных тягачей имени Карбышева славятся модельщики Ковязины, первое поколение которых тоже работало на «Турбинке».

Именно здесь, на «Турбинке», рядом с крепкими мастеровыми и опытными специалистами могли возникнуть штурмовые молодежные бригады, весь смысл которых заключался в том, чтобы успешно соревноваться с кадровыми рабочими. И не случайно мелькают имена модельщиков, коллег Федора Зыкова, вспоминаются его учителя… Понятно, что рядом с этими мастерами просто невозможно было работать через пень-колоду, отводить время. Не мудрено, что Федор Кондратьевич молчит про дар и талант. Среда, учителя — вот что прежде всего он усвоил, запомнил и о чем сохранил благодарную память.

Трудовой стаж Зыковых давно перевалил за век. Хвалить кадрового рабочего за верность своей профессии, пожалуй, как-то неловко. Но эта преданность Зыковых своему делу дает повод для размышлений.

Что ни говори, но массовое производство — конвейер, поточные линии, автоматы — неизбежно приводит к некой обезличке труда. Мы незаметно утрачиваем традиционное чувство мастерового, способного сделать что-то редкое и сложное. Отсюда все меньше желающих стать модельщиками и инструментальщиками. Падает не только престиж названных профессий, трудоемких и сложных, падает отношение к профессионализму, к высокой квалификации, хиреет само чувство мастерового.

Рассказывает Иван Лукич Гляделов, начальник инструментального цеха и давний друг Анатолия Илларионовича Зыкова.

— У нас не всякий остается. Надо вкус к такой работе иметь. Придет паренек, поднаберется ума и в цех уходит, на основное производство. Здесь был рядовым, а там генералом глядит. А вот раньше… Возьмем пятидесятые годы. Тогда за великую честь почитали попасть в инструментальный. Я, например, с большими хлопотами устроился. А как же! Высокая квалификация, работа почище, пограмотней… Ну, а нынче все грамотные! И грамотность эта злые шутки с нами шутит. У парня знаний и на старшего мастера хватит, а он уходит на операции, на основное производство. Он там очень скоро в силу войдет, да и получать будет побольше. А у нас после шести месяцев учебы — все ученик: робость, оглядка… Рядом-то мастера! Лишь через несколько лет он почувствует себя инструментальщиком. А потом и мы его признаем. И тогда только он останется у нас и никуда не уйдет. Не у всякого парнишки на это терпения хватит. И это не только наша проблема. Я на днях вернулся из Риги. Хороший завод, благополучное в общем предприятие, а с инструментальщиками — все то же. Тут что Сибирь, что Прибалтика — одна картина.

Начальник цеха прав. Надо культивировать чувство мастера, быть может, даже некоторое профессиональное честолюбие. Надо вернуть традиционным рабочим ценностям то высокое значение, какое они всегда имели. Надо создать в коллективе такую среду, которая была бы средством не только профессионального, но и нравственного воспитания. Среда — это общность людей, понимающих и умеющих ценить мастерство другого. Сегодня на динамичном и все усложняющемся производстве мы нуждаемся в молодежи, способной понять и душевно оценить чужое мастерство. В этом один из уроков трудовых биографий зауральских мастеровых Зыковых.

Ю. Кормильцев ЗЛАТОУСТОВЦЫ

СТАЛЬ ОСОБОГО СВОЙСТВА

— Вы спрашиваете, какое у меня партийное поручение? Я шеф-наставник начинающих сталеваров. Депутат горсовета. А еще я часто выступаю перед школьниками и на различных собраниях… Как-то просматривал статьи и речи С. М. Кирова и очень понравилась мне одна мысль. Сергей Миронович сказал, что главное партийное поручение для каждого коммуниста — это работать с полной отдачей сил, трудиться так, чтобы не стыдно было людям в глаза смотреть. Понятно, что мало самому ударно работать. Надо, чтобы и рядом с тобой, особенно молодые, трудились не хуже. Чтобы не было у нас невыполняющих норму. Вот почему я считаю своим партийным поручением передавать знания, опыт молодым рабочим…

(Из разговора со сталеваром В. И. Татьянохой).

Четверо рослых парней примостились на деревянных ящиках и оживленно о чем-то беседовали. Позади гудели электропечи, но парни, кажется, напрочь забыли о них. Сидят себе, похохатывают. И только изредка бросали неторопливые взгляды на отрешенную фигуру мастера. А Владимир Иванович Татьяноха не спеша нажал клавишу телефонного аппарата и говорил с химической лабораторией, затем склонился над плавильной картой, достал логарифмическую линейку, которая казалась игрушечной в его больших руках, снова звонил и считал… Наконец, быстро встал и негромко, но четко сказал парням:

— Так, двадцать пять!

Это означало, что в ванну надо добавить двадцать пять килограммов феррохрома. И парней словно ветром сдуло. Беззаботности как не бывало! Подручный сталевара Вадим Сташков взял тяжелый прут с ложкой на конце и запустил его в клокочущую печь. Его красная рубаха полыхала, как пламя. Секунда — и в стаканчик вылита расплавленная сталь. Татьяноха ковырнул прутиком содержимое и принес мне.

— Вы спрашиваете, как определить усадку. Видите — металл не вспучивается. Значит, усадка нормальная. Отчего может вспучиваться? Так ведь наш «самовар» весь в трубах водоохлаждения. Хозяйство сложное, капризное. Мало ли где может потечь. Но такое не часто бывает… Минутку, сейчас сливать будем. — И убежал к агрегату.

Вообще-то Владимир Иванович сталевар. Но в тот раз он исполнял обязанности мастера. По его словам, варить сталь куда интереснее, чем командовать. Но — надо! Между прочим, пост мастера доверяют далеко не каждому. Ведь сталевар выполняет не все операции. Финишные — дело мастера. Именно он руководит рафинировкой и доводкой жидкого металла, делая окончательные расчеты. Тут даже опытный сталевар, что называется, уходит со сцены. И только те, кто прошел специальную подготовку — теоретическую и практическую, — может самостоятельно довести плавку до конца. Кстати, на это и нацелено заводское соревнование под девизом «Сталевару — квалификацию мастера!» Владимир Иванович Татьяноха один из немногих на предприятии, кто давно овладел наивысшей квалификацией.

Если бы четверть века назад ему сказали, что он станет одним из лучших сталеваров, гордостью славного индустриального Златоуста, он бы не поверил. Жизнь начиналась трудно: отец, как и у многих, не вернулся с войны, и в шестнадцать лет Володя пошел работать коноводом. Сегодня такой профессии нет, но тогда она была очень нужна «Магнезиту». Судьба круто повернулась, когда на каникулы домой, в Сатку, приехал из Златоуста товарищ. Ужасно гордился тем, что учился в ремесленном училище на сталевара. И Володя тоже решил попытать счастья в Златоусте. Попал в один из лучших тогда цехов — первый электросталеплавильный. В надежные руки. И понял: надо учиться, иначе ничего путного не выйдет. Поступил в вечернюю школу. Потом пошел в техникум. Одному ему известно, каких трудов это стоило. Но зато окончил техникум. И теперь уже много лет подряд консультирует подручных. Один из них, Сергей Воронов, недавно сам стал хозяином печи.

Владимира Ивановича частенько приглашают в школу. Просят пионеры рассказать о профессии металлурга. Понимает, что за немудреным вопросом кроется другой, а смогут ли и сегодняшние пятиклассники стать такими же металлургами? Всей своей сталеварской судьбой Владимир Иванович отвечает твердо: смогут!

— Что такое нынешний сталевар? — размышляет Татьяноха. — Нет, это не «ломовик» с громадными ручищами. Это прежде всего человек с глубокими специальными знаниями. Возьмите наш третий электросталеплавильный цех. Здесь агрегаты новейшей металлургической технологии. Варим сплавы особенного назначения, чтоб исправно работали они в самых трудных условиях — в холод и на жаре, испытывая фантастические нагрузки. И чтобы попасть в заданный химанализ, надо соображать. Учиться нужно. Не только в техникуме и институте. Но и друг у друга. Учиться товариществу, взаимопомощи. Работа у нас коллективная: сталь сливаем в один ковш. Это значит, мы работаем на едином наряде. Стало быть, доверие друг другу полнейшее! Смотрите-ка, сколько добавок вносится в жидкую ванну. Чуть ли не в полтаблицы Менделеева. Но это одна сторона. Есть и другая. Здесь, в цехе, мы выплавляем и свою рабочую судьбу. Это сталь особого свойства. Придет парень зелень-зеленью. И каждый опытный сталевар ежедневно вносит в него свой «феррохром», свои душевные «добавки». Смотришь — через год шелуха от парня отпадает. Добротный «слиток» получается!

Таковы орденоносцы Юрий Труханов, Олег Арсентьев, Владимир Мартышев, лауреат премии Ленинского комсомола Вячеслав Неволин. Рядом с ними невозможно работать плохо. Новичок с первых дней попадает в атмосферу искренности, доброжелательности и требовательности. Принцип в общем-то простой: смотри, как делают другие. Не ясно — спрашивай. Проворонил — отвечай. И не юли, не изворачивайся.

— В нашей работе все может быть, — говорит старший мастер Иосиф Александрович Москалевич. — Металлурги не святые, и они ошибаются, отклоняются от технологии. И тут главное — выяснить истинную причину нарушения. И скажу откровенно: редко случается у нас и «утечка» совести. Как правило, ребята сами находят тот злополучный момент, когда плавку повело «не в ту степь». И ошибается в основном неопытный. Такой, как Татьяноха, плавку ведет филигранно, грамотно.

— Ну, допустим, я тоже не святой, — улыбается Владимир Иванович. — Иосиф Александрович «забыл» недавний случай. В прошлом месяце я крепко проштрафился. Получилось так. При взвешивании шихты ошиблись на целую тонну. И я, несмотря на то, что вот уже четверть века варю сталь, не проверил. И отлил, конечно, брак. Влетело мне крепко — выговор схлопотал. Первый в жизни и, надеюсь, последний. Тут обижаться надо только на себя. Урок получил добрый. Сейчас не раз проверю, прежде чем дать команду. Иначе нельзя! Ведь каждая такая ошибка — дорого обходится государству…

— Чем интересен Татьяноха как сталевар? — переспрашивает начальник смены Геннадий Леонтьевич Гапеев. — А я вот что скажу: тут ведь многое зависит от того: для кого интересен, а для кого нет? Для лодыря, для летуна Татьяноха наверняка неинтересен, и это понятно. А для нас, его товарищей, напротив. Вот работает у нас неплохой сталевар Владимир Николаевич Мартышев. Прекрасный исполнитель. Кстати, некоторые в слове «исполнитель» видят что-то обидное. Но я понимаю так: у нас, как у музыкантов, все исполнители. Но исполнять-то можно по-разному! Мартышев, повторяю, прекрасный исполнитель. Думающий, инициативный. А вот за мастера его оставить нельзя. Потому что не может перекроить свою психологию. Ведь одно дело самому варить сталь и совсем другое — руководить товарищами. Не у каждого язык повернется сказать: «Ты делаешь не так!» Татьяноха умеет потребовать без всяких скидок на дружбу. Причем скажет просто, убедительно, без командирских ноток.

Если определять характер Татьянохи одним словом, то, наверное, надо сказать — ровный. Ровный в обращении, в движениях, в разговоре. Внешне такой кажется и вся его жизнь. Но заложено в этом нечто вроде пружины — сильной, упругой, не поддающейся никаким потрясениям. Конечно, ровность бывает разная. Иная — от равнодушия, от желания жить подальше от волнений. Знает человек только «свою печку» — ничего больше его не волнует. Работа таких не греет. Только кормит. Бескрылая, в сущности, жизнь. Владимир Иванович не умеет сторониться общественных забот. Нет, он не только числится в списке штатных активистов. И в товарищеском кругу не стремится диктовать свой вкус, мнение. Но зато умеет выслушать, уловить главное, не поддаться настроению. Он из тех людей, которые привыкли подумать, прежде чем сказать и тем более сделать. Потому и веет от него основательностью, надежностью. На него можно положиться в большом и малом. Рядом с ним работается легко и уверенно.

Видно, как он внимательно и с явным одобрением наблюдает за Сергеем Люкшиным и его тезкой Вороновым. Ладные проворные парни энергично хозяйничают у агрегатов. Только что слили готовый металл, и теперь надо быстро произвести заправку печи. Летит коричневый магнезит в чрево агрегата, чтобы залатать выгоревшие там ямки. А через несколько минут печь выкатывается, и наднею зависает громадная корзина, из которой вываливается тщательно подготовленная шихта. Ребята понимают друг друга с полуслова, каждая операция выполняется в темпе. И вся их работа как бы излучает ту особенную согласованность, которая появляется в коллективе, где научились уважать друг друга, где взаимопомощь стала нормой жизни.

Красиво работают парни! Татьяноха хорошо помнит, когда запускали третий электросталеплавильный цех, кое-кто шутил: дескать, что там не работать, вы теперь металлурги в белых халатах. Но до белых халатов пока еще далеко. За смену перекидаешь не одну тонну материалов. И на этих печах еще нужна силушка. Так что легких смен и тут не бывает. Устают и эти сильные парни. Вот почему я задал Татьянохе вопрос: «А хотели бы вы, что бы сын повторил вашу судьбу, стал металлургом?» На этот вопрос не так уж редко даже известные в Златоусте рабочие отвечали: нет, не хотел бы. И, как бы извиняясь, добавляли: мол, слишком еще тяжелая у нас работа, жалко ребят. Владимир Иванович, не задумываясь, сказал:

— Хотел бы я, чтобы мой Игорь пошел по моим стопам? А он уже пошел! Вместе с сыном моего товарища по печи Игорем Трухановым учится в металлургическом техникуме. Часто парни бывают здесь, в цехе. Все видят: соль на спине, пот на лице. Так что понимают, какую судьбу выбирают. И я не сомневаюсь: научатся варить сталь еще более сложных марок. Но главное даже не в этом. Главное — чтобы стали настоящими рабочими, понесли дальше наши традиции, наше товарищество, нашу любовь к труду.

НАКАЗ ОТЦА

Сагит Сафиев бережно держит в руках многотиражку. 25 октября 1951 года заводская газета сообщала, что сталевары шестой печи Ковригин и Сафиев сварили за месяц шестнадцать скоростных плавок и что на лицевом счету Сафиева более трехсот сверхплановых тонн металла…

Заметка об отце. Их было много. Имя Гафура Сафиева гремело тогда наравне с именами таких прославленных металлургов, как депутат Верховного Совета СССР Василий Амосов, Николай Андрианов, Иван Козлов. Сагит прикинул: в то время ему был двадцать один год, он служил в армии. Странное совпадение: в пятьдесят первом отцу было столько же, сколько сейчас ему — сорок девять. Честно говоря, тогда Сагит и не помышлял о сталеварской судьбе. Все решилось просто. Неожиданно неизлечимый недуг свалил Гафура. И вот тогда-то большой жизнелюб и весельчак Гафур преподал нравственный урок своим многочисленным детям, собрал семейный совет. Тревожно и горько было на душе ребятишек, они видели, как мужественно боролся отец с жестокой болезнью, как таял на глазах. О чем хочет сказать он им сейчас? В такие минуты говорят, наверное, самое главное, самое заветное…

— Я хочу, чтобы кто-то из вас заменил меня у печи, — сказал Гафур Мухамедьянович. — Ваш долг продолжить дело отца. Ты, Сагит, покрепче здоровьем. Ты и пойдешь к мартену. Мои друзья и товарищи научат тебя всему. Были когда-то Сафиевы голью перекатной, гнули спину на богатеев и кулаков. Хочу, чтобы Сафиевы стали металлургами!

Отец никогда не кричал, не суетился. Нрава был веселого, умел и любил пошутить, болезненно воспринимал несправедливость. О недостатках говорил не за спиной товарища. Критиковал остро, с юморком, поэтому его выступления нравились рабочим. Обижаться на Гафура никому и в голову не приходило. Работа в его руках играла, искрилась. Плавку вел темпераментно, умно. Обязательства всегда брал повышенные, напряженные. Товарищи наметят за год превысить обязательства на пятьдесят тонн, а Гафур — на десять-пятнадцать тонн еще больше. Похоже, что соревноваться было его страстью. Нередко побеждал самых именитых. До сих пор помнят ветераны, как он заочно соревновался с американским сталеваром. Переписывался с ним, послал семейную фотокарточку…

А скольких он выучил!

— В четырнадцать лет остался мой отец сиротой. Пас овец, был разнорабочим. И стал мастером скоростных плавок. Гордостью завода и Златоуста. Награжден орденом Трудового Красного Знамени, — рассказывает Сагит Гафурович Сафиев. — Конечно, мы, дети, часто читали заметки о нем в газете. Очень гордились. Но каким был наш отец — об этом мы по-настоящему узнали потом, после его смерти. Много о нем рассказывали его друзья. А товарищей и друзей у отца было немало. Он часто повторял: «Красив тот, кто красиво поступает». Мой отец был красивым человеком.

ЗА ПАРТУ — ЦЕХОМ!

Нелегко познавать науку сталеварения. Вдвойне трудно, когда на тебя смотрят как на сына знаменитости. Лучи отцовской славы жгут порою сильнее мартеновского пламени: автоматически люди считают, что ты должен работать ничуть не хуже отца. Но Сагит и не собирался нежиться в тени отцовских заслуг. Внимательно слушал, смотрел, думал. Друзья Гафура стали его друзьями. Их советы крепко ему помогали. Но вскоре Сагит понял: на одной практике далеко не ускачешь. Нужны настоящие знания.

Любой старый хозяин печи говорил: чтобы удалить из жидкой ванны серу, нужно добавить извести. А вот что там происходит, какие реакции — этого объяснить не мог. Или: чтобы лишний углерод сгорел, надо подбросить в печь руды. А вот какую руду, с каким содержанием железа — тут каждый выкручивался по-своему.

Поступил Сагит в школу мастеров. Дело прошлое, тогда семилетка нередко была верхней ступенькой образования сталеваров. А уж кто с десятилеткой — тот чуть ли не «академик». Неудержимо потянулся Сафиев к знаниям. Потянул за собой и ровесников. И не только их.

— Анатолий Андреевич Слободчиков, помнится, имел всего четыре класса образования, — рассказывает первый секретарь Ленинского райкома партии г. Златоуста Л. Я. Петров, работавший в то время начальником второго мартена. — Отговаривался: мне ли за молодыми тянуться, перерыв в учебе большой. Но Сафиев любого сдвинет. То же самое и с Александром Григорьевичем Новиковым, ныне Героем Социалистического Труда. Ему было под пятьдесят. Семья жила на частной квартире, жена больная, ребенок маленький, а работал он машинистом завалочной машины. Уговорили… В те годы в нашем цехе возник настоящий культ учебы. Цех буквально всколыхнулся, все ринулись за парты. Сафиев решил написать об этом в «Челябинский рабочий».

Смотрю: скоро в областной газете появилась большая статья. Так родился на заводе почин «Каждому рабочему ведущей профессии — среднее специальное образование!» Позже о нем сообщила и «Правда».

Иногда Сафиев слушает жалобы некоторых молодых мартеновцев: дескать, трудно одновременно работать у печи и учиться. Слушает и удивляется. А каково же было тогда им? Помещений не хватало. Иногда приходилось устраивать занятия прямо в раздевалке или в коридоре. Работали не в четыре, а в три смены. Неделю — с утра, другую — в ночь. Преобладал ручной труд. Уставали, конечно, сильно.

— Зато коллективизм был настоящий, — вспоминает Сагит Гафурович. — Мне легко давались русский язык и черчение, и я приглашал к себе домой Слободчикова и Манюкина. В то время у нас мастером был Александр Демидов, будущий первый секретарь горкома партии. Он хорошо разбирался в математике и теоретической механике. Чуть свободная минутка — прямо в комнатушке мастеров растолкует нам, что к чему. Стали мы просить различные инстанции, чтобы в Златоусте, на родине русского булата, построили металлургический техникум. Когда почин набрал силу, наш голос стал настойчивее. Мы обратились за помощью к газете «Правда». И техникум построили. Но нам учиться в нем не пришлось. Среднее техническое образование мы получили на год раньше…

Сегодня шутят: тот почин родился «в сорочке». Сорочка здесь, конечно, ни при чем. Потребность в квалифицированных кадрах посадила за парту многих молодых металлургов. Даже ветераны не захотели отставать от молодежи. Подсчитано: только за первые десять лет через учебный «конвейер» прошел едва ли не каждый пятый заводчанин! Если рабочая инициатива не надуманная, если ее повсеместно поддерживают не на словах, а на деле, то эффект получается огромный. Тот почин дал заводу тысячи специалистов, а городу — техникум. То славное начинание вызвало другие патриотические почины: «Больше металла — меньше затрат!», «Умеешь сам — научи товарища!», «Сталевару — квалификацию мастера!»

ПАРТИЙНЫЙ ВОЖАК

Сафиев как сталевар хорошо известен. За выдающиеся успехи в труде он награжден орденом Ленина. Но в Златоусте Сагита Гафуровича знают еще и как одного из самых опытных партийных вожаков. Ему, рабочему ведущей профессии, много лет подряд коммунисты доверяли возглавлять парторганизацию второго мартена. И в этом он пошел по стопам отца! Приведу несколько фактов, раскрывающих эту сторону его характера.

Многие удивились, узнав, что Сагит Гафурович поступил учиться в школу рабкоров при редакции газеты «Златоустовский рабочий». «Ты что, в журналисты решил податься?» — спрашивали его. А он серьезно отвечал:

— Видишь ли, одно дело, когда я говорю сталевару — меня слышит бригада. Другое дело, когда я говорю через городскую газету — меня слышат сорок тысяч. Одно дело, когда я в личной беседе похвалил подручного или разливщика. И совсем другое дело, когда я похвалю их через газету. Я вот храню заметки о своем отце. Детям показываю. Когда-нибудь они покажут их своим детям. Придет срок — мы уйдем, а печатное слово будет продолжать работать — воспитывать.

Так Сафиев относится к газете.

А вот его, сафиевский, прием агитации. Однажды говорит сталевару Вайзбергу, кстати, одному из лучших в Златоусте.

— Виктор, ты ко мне претензий не имеешь? Хорошо я тебя выучил? Любую марку варишь?

— Да, спасибо, вроде бы все нормально. Да ты и сам знаешь.

— А у меня к тебе претензия: пора возвращать долг. Тебя научили плавку вести? Научили. Одним «спасибо» не отделаешься. Бери шефство над молодым сталеваром и доведи его «до кондиции». Вот хотя бы Владимира Дегтева. Он вчерашний подручный. Опыта пока маловато. Даю тебе год сроку — выучи. А чтоб не скучно было — вызови на соревнование Героя Социалистического Труда Алексея Кривокору. Пусть и он возьмется подготовить молодого сталевара для самостоятельной работы. А я агитну еще кой-кого.

И сагитировал. Да не только хозяев печей. В соревнование под девизом «Умеешь сам — научи товарища!» включились рабочие других профессий: шихтовики, разливщики, машинисты завалочных машин. На металлургическом заводе это была, в сущности, самая массовая школа передового опыта. И первоначальный толчок ей дал Сафиев. Этот почин, как и предыдущий, был одобрен бюро городского комитета КПСС.

Наше знакомство с Сафиевым состоялось восемь лет назад. Второй мартен тогда работал хорошо. И я собирался написать об этом. Сафиев как-то вяло слушал меня, потом неожиданно обратился к сталевару Синицыну:

— Ну-ка, скажи мне, Виктор Григорьевич, сколько в прошлом году ты сэкономил топлива, чугуна, ферросплавов?

— Не знаю, — растерялся тот. — На партийном собрании говорили, будто у нас перерасход топлива. Но так ли это, судить не берусь.

Рядом стояли другие сталевары, тоже опытные. И они молчали. Сафиев полез в сейф, достал тоненькую книжечку карманного формата.

— Вот «Памятка-инструкция для рабочих и ИТР мартеновских цехов», — сказал Сафиев. — Вроде конспекта сведений, которые каждый работающий у печи должен иметь всегда под рукой. А главное — здесь скрупулезно ведется сталеварская бухгалтерия: сколько материалов он сэкономил или перерасходовал. То есть лицевой счет. Разучились мы считать! А ведь умели. И еще как умели, верно, Виктор Григорьевич? Карандаш — вот кто должен стать первым нашим подручным! — Сафиев повернулся ко мне и добавил: — Об этом и надо написать. А хвалить нас — и без того много раз хвалили. Сегодня не за что.

Так появилась корреспонденция «Карандаш — подручный сталевара». К этому стоит добавить, что Сагит Гафурович не боится выносить сор из избы. Как-то один из командиров производства признался: «Когда к трибуне идет Сафиев, у меня под ложечкой начинает сосать. Он ведь не церемонится с авторитетами. Сечет культурно, не придерешься…»

СЫНОВЬЯМ ИДТИ ДАЛЬШЕ

Однажды спрашиваю Сафиева: «Сагит Гафурович, вот иногда разгорается спор: может ли быть у нас конфликт поколений, конфликт отцов и детей?»

— В нашей семье такого конфликта никогда не было и нет. Отца мы безгранично уважали. Каждое слово его — для нас закон. А зря он не говорил, потому что знал цену словам. У меня в семье тоже все в порядке. Нет, я не диктатор. Я с малых лет стремился приобщить ребят к своей работе, к своим заботам. Даже когда работал и учился, старался чаще бывать с ними вместе, например, на лыжных прогулках. Я хотел знать их маленькие заботы. Воспитанием детей нужно заниматься не тогда, когда они уже поднялись, а когда растут. Тогда будет полное взаимопонимание. Исчезнет психологический барьер, разделяющий людей разных возрастных границ. А забудешь об этом, недалеко до беды.

Я потомственный сталевар. Но сынам не раз говорил: «Хотите в металлурги — идите. Неволить не буду, не имею права. Выбор рабочей судьбы — в ваших руках». Оба выбрали наш родной завод. Старший, Рафкат, последнее время после окончания института работал подручным сталевара, сейчас служит в армии. Младший, Марат, — разливщик, окончил техникум. Стало быть, взамен меня двое придут. Один к двум — неплохой счет, а?

И мудро усмехнулся. Помолчав, продолжил:

— Старший-то пошел в первый электросталеплавильный. Тяжелый цех… Как-то звонят мне: мол, думаем твоего сына мастером поставить. Инженер же! Я возразил: рано. Сам не искал легкой жизни, не хочу, чтобы и сыновья пришли на все готовое. Пусть пройдут через свои трудности. Это каждому необходимо. Ведь они теперь — наследники нашей славы.

ДИНАСТИЯ ТРОНОВЫХ

Неподалеку от центральной проходной — панно, чеканка. Изображены рослые бородачи, натруженные руки их держат клещи. Лица суровые, усталые. Это мастеровые люди Урала, творцы русского булата. Сергей Семенович Тронов видел их живых — немногословных, знающих сокровенные тайны металла. В начале двадцатых годов он, совсем еще ребенок, носил отцу «тормозок» — обед в узелке. Отец был машинистом парового молота, его братья и сестра тоже выросли и состарились на заводе.

— Да, это были своеобразные люди, — вспоминает Сергей Семенович. — Любую операцию выполняли. Но далеко не любому передавали свои секреты. На нас, комсомольцев, смотрели подчас с недоверием. Сейчас курсы разные, шефы-наставники. А тогда подвели меня к токарю-универсалу, и началась учеба: «Во-первых, не смей пальцем касаться станка. Во-вторых, сбегай за ветошью…» Правда, я настырным оказался, не захотел быть только на побегушках. Одолел рабочую науку довольно быстро.

Но потом, через несколько лет, когда перевели на расточный станок, оробел. Шутка ли: агрегат купили в Германии. Те, кто уже работал на нем, без всякой дипломатии заявили начальству: «Этот пацан угробит станок». А «пацан» к тому времени уже в армии отслужил! И решил Тронов доказать «старичкам», что не лыком шит. За неделю разобрался в устройстве станка, стал потихоньку осваивать технологические процессы.

В то время на этом сложнейшем станке обрабатывали шевронные клети для стана «600». До четырех месяцев уходило на каждую клеть. И считалось, что это нормально. В мыслях никто не держал, чтобы поторопить расточников. Напротив, разговаривали с ними почтительно. Так же не спеша обрабатывали сорокатонные валы для Кузнецкого завода. И была здесь одна заковыристая операция — трефовка. Надо было выбрать резцом на шайбе вала четыре паза. Резцы летели один за другим: тогда победитовых резцов еще не было.

И Сергей Тронов придумал трехрезцовую оправку. Сначала слой металла выбирается первым резцом, затем вторым и окончательный — третьим. Оставшиеся уступчики срезал длинной фрезой. Операцию стал проводить в четыре раза быстрее. Прошла неделя. Кое-кто из «старичков» зароптал: мол, ни к чему нам троновская затея. Но большинству стало ясно: предложение Тронова толковое, работать по-старому — непроизводительно.

Об этой новинке вскоре рассказала городская газета «Пролетарская мысль». Так в Златоусте появился первый стахановец. Сергей Семенович написал о своих успехах Алексею Стаханову. Рассказал не только о себе. К концу тысяча девятьсот тридцать шестого года на заводе имени В. И. Ленина таких новаторов насчитывалось более ста двадцати. На тысячу и более процентов выполняли сменные задания парторг Вахрушев, кузнец Михайлин, фрезеровщик Шелковников.

А это было совсем не просто — стать передовиком. Пересматривались и ломались не только нормы, но прежде всего взгляды на производство и планирование. От первопроходцев требовались кроме смекалки и личное мужество, и принципиальность. Недоброжелатели мстили мелко и подло: например, оправку Тронова похитили и выбросили на свалку, в пресс Татьяны Толстых подложили лом, сварщику Науму Когановичу грозили расправой… Да разве остановишь новое. Властно и глубоко пустили корни ростки коммунистического отношения к труду.

— Кажется, недавно это было, а прошло уже сорок лет, — говорит Сергей Семенович. — Как-то иду с женой по городу. Здороваются со мной подряд. «Ты бы, — говорит жена, — не снимал фуражку, а то не успеваешь отвечать». А мне, старику, приятно. Считай, ползавода родня. Нет, не по крови, а по духу. По труду. Сынки сплошные. Слышали о Геннадии Гашеве? Около меня крутился. Добрым наладчиком стал. Выучился — теперь механик цеха. Леонтий Пономарев с токаря начинал, нынче заместитель начальника цеха.

А дети? Тут брови Сергея Семеновича сдвигаются. О собственных детях никто на заводе плохо не скажет, а сам он комплименты говорить не привык. Все они с малых лет видели, каким уважением пользуется на заводе отец. Потому и тянуло их сюда, как магнитом. Все с желанием пошли в машиностроители. На теплые местечки не пристроил. Наоборот. Со старшим, Евгением, целая история вышла. Пришел Сергей Семенович в экскаваторный цех и разнос учинил мастеру:

— Ты пошто мне парня портишь?

— Как так порчу? — удивился тот.

— А так. Он с дружками повадился в прокатку бегать греться, а ты ему наряды рисуешь, зарплату выводишь. Удружил, нечего сказать, — окончательно рассердился Тронов. — А не подумал о том, что парень в годы войдет и лень ему будет работать. Кончай портить сына!

Сегодня Евгений Сергеевич Тронов — один из лучших слесарей-сборщиков в девятом цехе. Я застал его за разборкой одного из узлов. Одет он был в добротный костюм, а не в спецовку. По виду больше походил на технолога или конструктора, интеллигентное такое лицо, и только руки, сильные, самые что ни на есть рабочие, выдавали его профессию. Я спросил, нравится ли ему работать на этом участке. Он удивился:

— Разве наша работа может не нравиться? Мы ж нестандартное оборудование готовим. Это значит, каждый месяц — новая машина. Сплошные новинки. Вот и сейчас собираем такую машину.

Евгений Сергеевич сам давно отец. Но до сих пор советуется с Троновым-старшим. Недавно спрашивает: начальник цеха «сватает» на старшего мастера — пойти или нет?

— А ты-то сам, как думаешь? — в ответ спросил отец.

— Да тяжело ведь!

— Человек спит на одном боку, ему тяжело, и он переворачивается на другой бок. А тут — работа! Разве легкая работа бывает?

По всему видно, убедил Тронов-отец сына. Сейчас Евгений Сергеевич исполняет обязанности старшего мастера. Но по старой привычке любит засучить рукава, поковыряться в капризных узлах. Все они, Троновы, такие.

Сам факт выдвижения Евгения Тронова — довольно обычное дело. Но особый вес оно приобретает оттого, что на участке рождается оборудование очень сложное — полуавтоматы, автоматы. А это требует строжайшей дисциплины, эрудиции, творчества. Значит, Е. Тронов повторяет в какой-то степени молодость отца. Только на более широком витке спирали.

То же самое можно сказать и о другом сыне — Владимире. И он слесарь по сборке нестандартного оборудования в девятнадцатом цехе. Специфика здесь такова, что монтировать готовое оборудование приходится в основном в нерабочее время, чтобы остановка конвейера не отразилась на выполнении плана. Так что нередко субботний, а то и воскресный день — рабочий. Не каждому это нравится. А Володя Тронов ни разу не пожалел об этом, не заворчал. Напротив, других заражает своей энергией.

Он болезненно переживает, когда рабочее время расходуется нерационально. На их участке много сверловочной работы. На каждое отверстие настраиваться — долгая история. Почему бы не попробовать изготовить нечто вроде кондуктора? Задумано — сделано. Не надо теперь разметку делать, наложил кондуктор — и сверли. Точность гарантирована. Так быстрее в несколько раз.

Однажды с соседнего монтажно-сварочного участка начали поступать бракованные детали: металлоконструкции варились со значительными отклонениями от размеров. И тогда Тронов предложил провести день мастера, поговорить о качестве выпускаемой продукции. На собрание пригласили руководителей и рабочих своего и монтажно-сварочного участков.

Прошло оно бурно. Слесари, в том числе и Володя Тронов, рассказали о часто встречающихся дефектах. Как говорится, выяснили отношения. А между участками решили заключить договор на социалистическое соревнование. Обсудили каждый пункт, подписали протокол. И обстановка сразу улучшилась, качество металлоконструкций повысилось.

— Владимир всегда там, где труднее, — рассказывает мастер А. Яловенко. — Все сложные заказы проходят через его руки. В августе он участвовал в изготовлении установки для закаливания матриц. Для подшефного совхоза «Медведевский» готовил стогорез. Собирал конвейер для нового «Полюса-5».

— Работа у нас, конечно, оперативная, — говорит Владимир Тронов, — только один в поле не воин, а на нашем участке тем более. Что бы я мог сделать, если б не мои товарищи: Геннадий Петрович Малафеев, Александр Иванович Путинцев, Николай Степанович Маврычев, Валерий Иванович Сидоров, Евгений Лаженцев?

Это тоже троновское — не любоваться своим успехом, а подчеркнуть заслуги товарищей. И уж, конечно, никогда их не подводить, быть на самом горячем участке. Тут образец более чем убедительный — Тронов-старший. Завидная трудоспособность. Ведь ровно полвека трудового стажа, всю жизнь работал не жалеючи себя, а душой по-прежнему молод. До сего дня работает наладчиком. На любом станке сможет выточить любую деталь. И как! Однажды девчата, с которыми он трудится на изготовлении особо ответственных деталей, признались:

— Разве за вами угонишься!

В. Микушин ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ДВИГАЕТ ГОРЫ

— Буду экскаваторщиком, — сказал сын, когда пришло время выбирать профессию.

Мать знала его характер (весь в отца!), и сразу забеспокоилась:

— А институт? Ты же с первого класса на одни пятерки! Вот и в техникуме тоже на хорошем счету…

Повернулась к мужу:

— Твоя работа?

Муж, Владимир Александрович Слепенков, улыбается хитровато:

— А чем плоха моя профессия?

И будто невзначай тряхнул коробочкой, где хранятся все его многочисленные награды, тронул лацкан пиджака с поблескивающим на нем значком делегата XXVI съезда КПСС.

Довод, ничего не скажешь. Припомнил жене, что сам он выбрал профессию, когда был еще четырнадцатилетним мальчишкой. С друзьями бегал на рудник, смотрел с борта карьера, как работают внизу мощные машины. Ну, а когда впервые сел в кабину экскаватора, сразу понял: это его работа. Настоящая мужская работа. И никакой беды нет в том, что сын, учащийся техникума, поступил на курсы экскаваторщиков. Своей профессии он обучил десятки молодых ребят, и сейчас гордится сыном. Сумел, значит, делом доказать Сашке, что его работа — нужная и почетная. Будет, значит, на саткинском комбинате «Магнезит» династия экскаваторщиков. А если захочет парень учиться дальше, есть в институтах вечерние и заочные отделения. Инженеру тоже не помешает знание рабочей специальности!

В свое время Владимир заканчивал вечернее отделение того же техникума, где учится сейчас сын. Диплом защитил на «отлично». Председатель комиссии, главный энергетик комбината, сразу сказал:

— Жду тебя в своем отделе. Мне такие специалисты, — приставил к горлу ладонь, — во как нужны!

В отдел Слепенков не пошел. Не согласился он и на должность мастера, что предлагали ему неоднократно. Просто считал, что сейчас он на своем месте, именно здесь принесет больше пользы.

Я не раз видел, как работает Слепенков. Это только со стороны кажется, что управлять экскаватором просто. По своему опыту скажу — мы заканчивали с Владимиром один техникум, Саткинский горно-керамический, — что многотонная махина с ковшом, вмещающим чуть ли не пять кубометров породы, подчиняется только мастеру. А Владимир Александрович — мастер признанный.

Поворот, напор, подъем. Поворот, напор, подъем. Цикл — 23 секунды. Нормы жесткие, рассчитанные на максимально полное использование техники. Но опытный экскаваторщик, сберегая секунды и доли секунд, ухитряется давать и 150, и 200 процентов плана. Была бы исправной машина и был бы хороший забой.

Машинист работает ковшом, будто рукой. Отгребет в сторону пустую породу, «пяточкой» ковша отодвинет в сторону валуны — и выбирает чистый магнезит. Сортность руды определяет на глазок, но с такой точностью, что и анализы порой не нужны.

У Владимира были разные забои. Гора, скрывая от людей руду, преподносит сюрприз за сюрпризом. То вдруг вода пойдет, да так, что только успевай откачивай, то борт карьера «поведет» — ни пройти, ни проехать, то пласт исчезнет неизвестно куда, и геологи с маркшейдерами осматривают в забое чуть ли не каждый камешек… Есть от чего волноваться машинисту. Слепенков всегда, при любых обстоятельствах работает в полную силу. Руда идет — будем грузить руду. Порода — так порода, хотя на магнезите работать вроде как почетнее. Но и вскрышу тоже кому-то надо давать! И уж если пошло дело, то азарт экскаваторщика передается всем. Водители мощных «БелАЗов» увеличивают скорость на серпантине рудничных дорог, торопят друг друга длинными хрипловатыми гудками: руда пошла!

В свое время Владимира окрестили на руднике «мальцом с тридцать шестого». 36 — номер его первого экскаватора. Ну а почему «малец» — неизвестно: ростом он вымахал под два метра. Всего полтора года проработал помощником у известного экскаваторщика Константина Семеновича Гладышева, и первым из комсомольцев рудника стал машинистом, в кратчайшие сроки выполнив свою программу-максимум.

Казалось бы, что еще надо? Самостоятельная работа, приличный заработок, уважение товарищей… Машина хорошая, после капитального ремонта. А тут предложение принять бригаду двадцать девятого экскаватора. Этот экипаж проходил траншею на Волчьей горе, и не шло здесь дело. Техника не столько работает, сколько стоит, спайки в бригаде нет — каждый за себя. Владимир долго не раздумывал — надо так надо. Но поставил условие: со мной пойдет Коля Халитов, помощник (готовил в то время молодого парня на машиниста). И еще добился, чтобы на его место поставили Евгения Кузьмина — обучил его в свое время искусству экскаваторщика.

Машина попалась на этот раз «металлоломная» — так называют на руднике отработавшую свое технику. Да и бригада — не подарок. Многие откровенно усмехались: поглядим, дескать, на нового бригадира, выйдет ли что у него. Авторитет надо было завоевывать работой. И Слепенков работал, как никогда. Делом доказывал, что и в этих труднейших условиях можно выполнять план. Через несколько месяцев бригада как-то неожиданно для всех вышла в передовые, та самая съездная траншея была пройдена досрочно, и горняки получили доступ к новым рудным горизонтам. Больше двух лет проработал экскаватор, который уже было хотели списать…

Я бы погрешил против истины, сказав, что Слепенков — лучший экскаваторщик комбината. Есть на обоих рудниках предприятия машинисты, знающие технику ничуть не хуже и нередко обгоняющие Владимира в работе. Но мало кто может похвастать такой четкой и ритмичной работой, такой дружбой и спайкой в бригаде. Напарников Слепенкова Виктора Давыдова, Станислава Пустозерова и Виктора Бухматова не раз звали в другие коллективы — не согласились. Потому что здесь они не просто коллеги по работе, а и настоящие друзья. Надежное же плечо товарища значит в горняцком труде многое.

Еще один факт. В карьере случилась авария, и один из членов бригады попал в больницу. Владимир в этот день отдыхал, узнал о случившемся несчастье поздно вечером. Метнулся к холодильнику, бросил в сетку банку консервов, яблоки, бутылку молока — и к товарищу. Тот в этот день никого не ждал — прошло-то всего несколько часов. И от неожиданности прослезился, увидев своего бригадира в коротеньком белом халате, заглядывающего в двери палаты.

Такую вот отзывчивость, постоянную готовность помочь товарищу и просто незнакомому человеку отмечают у Слепенкова все. Я несколько раз был у него дома, и все время нашу беседу то и дело прерывали. Заходили товарищи по работе. Заходили соседи — по делам и просто так, поговорить. Заходили совсем не знакомые люди к своему депутату городского Совета. У Владимира очень трудный участок — окраина старой части города. И проблем здесь, естественно, очень много. Депутат решает вопросы о засыпке дороги, о строительстве моста, о ремонте забора у одинокой старушки, о расширении русла речки Сарайки… С 1969 года саткинцы избирают Слепенкова депутатом городского Совета. Выходит, заслужил он такое завидное постоянство у своих земляков.

А работа с молодежью? Владимира часто приглашают в школы выступить перед ребятами, рассказать о себе, о своей профессии, о комбинате. Преподаватели обязательно прибавляют: оденьте, дескать, Владимир Александрович, все свои ордена и медали! Потом, при встрече, мальчишки с уважением трогают награды. Владимир смеется, вспоминая:

— Как-то один мальчик спросил: мол, вы, дядя, на войне были? Я отвечаю: да нет, все это за работу. Тот удивился — не думал, видно, что и работой можно награды заслужить…

А потом Владимир нередко встречает своих бывших слушателей на руднике, некоторые и к нему попадают — в ученики, в подшефные.

И еще отличает коммуниста Слепенкова страсть ко всему новому, передовому. Его экскаватор, например, работает бесперебойно вот уже десять лет. А ведь он должен был пройти за это время как минимум два капитальных ремонта! Молодых на руднике учат: используйте технику так, как Слепенков.

Лет десять назад месячная норма на экскаватор составляла 17—20 тысяч кубометров. Сейчас — 60 тысяч. Люди остались те же, экскаваторы прежние. Только вот забои потруднее: карьеры ведь уходят в землю все глубже и глубже.

Но и эта, казалось бы, невыполнимая норма — не предел. Слепенков не устает доказывать, что возможности мощных машин с маркой «УЗТМ» далеко не исчерпаны. Приводит убедительный довод: согласно планам одиннадцатой пятилетки горняки комбината должны обеспечить рост добычи руды на 47 процентов — чуть ли не вдвое по сравнению с достигнутым уровнем. За счет чего? Конечно же, будут введены новые мощности, вскроются новые запасы, начнется подземная добыча магнезита — два ствола будущей шахты уже пройдены на значительную глубину. Но одним этим проблемы не решить. Надо поднимать производительность экскаваторов, автомобилей, буровых станков. И Владимир, вернувшись с партийного съезда, выступил с инициативой: в 1981 году работать на уровне рекордных достижений предсъездовской ударной вахты. И это не просто слова. Слепенков точно подсчитал, за счет чего можно вырвать у горы дополнительные тонны. Его бригада выполнила прошлую пятилетку на три месяца раньше срока. Но можно и, главное, нужно работать лучше! Экипаж взял обязательство дать в 1981 году дополнительно десять тысяч кубометров горной массы. И вышел на намеченные рубежи на месяц раньше срока.

Почин Слепенкова подхватили многие. И вот результат: коллектив горного управления комбината дал сверх плана первого года пятилетки 250 тысяч тонн высококачественной руды! Согласитесь, немалая прибавка для огнеупорщиков, постоянно увеличивающих выпуск продукции, в которой нуждаются все металлургические предприятия страны. Ведь за 80 лет своего существования «Магнезит» стал крупнейшим в Союзе производителем огнеупоров!

Мечтает Владимир и о создании на рудниках комплексных бригад, в которые наравне с экскаваторщиками вошли бы водители «БелАЗов». Это поднимет взаимную ответственность, заставит и тех, и других максимально использовать возможности техники. Горячится по поводу того, что горняки и автомобилисты никак не могут договориться между собой: ведь выгода здесь, понятно, обоюдная!

…Три года назад я был в бригаде Слепенкова, когда она начинала проходку разрезной траншеи на Никольском месторождении. Володя постучал каблуком ботинка в промороженную больше чем на метр землю и заявил, что здесь, под нами, по подсчетам геологов около девяти миллионов тонн магнезита. Только что прогремели взрывы, и ветер разносил пыль вперемешку с едким запахом аммонита. Серебристая на свежих сколах руда ярко выделялась среди пустой породы: магнезит был практически у самой поверхности.

— Горы вот этой не будет, — сказал тогда уверенно Слепенков. — Уберем гору. Передвинем.

Сказал он это буднично и просто, как о самом привычном и простом деле.

Сейчас горы, как я сам недавно убедился, и вправду нет. На ее месте — вытянута с севера на юг чаша карьера. На уступах чертят эллипсы стрелы экскаваторов, с натужным ревом поднимаются наверх груженые автомобили.

Двигается, в общем, гора.

В. Микушин АШИНСКИЙ ВАРИАНТ

За последние годы уральские металлургические предприятия заметно «повзрослели». «Не идет к нам молодежь», — жалуются кадровики и, загибая пальцы, пересчитывают минусы специальности: сменная работа, нелегкие условия труда, а заработок не намного больше, чем на других заводах… Все это так, выбор у молодых ребят, окончивших десятилетку и отслуживших в армии, действительно велик, к их услугам — масса специальностей. И ничего странного нет в том, что парень предпочитает профессию сборщика на машиностроительном предприятии специальности горнового в доменном цехе. И металлурги всерьез задумываются над тем, кто завтра встанет к доменным и мартеновским печам, кто сменит старшее поколение.

На Ашинском металлургическом эта проблема практически решена. Молодежь охотно идет на завод, хотя в городе немало других предприятий. В Аше мне приходится бывать часто и подолгу, так что есть возможность рассказать о секрете этого завода, о том, чем он привлекает к себе молодежь.

МЫ — ЗА БРИГАДУ

Несколько лет назад я был свидетелем пересмены на одном из прокатных станов завода. Вальцовщик помаячил руками оператору, потом постучал пальцем по циферблату часов: дескать, время вышло. Прокатка прекратилась, и мостовой кран поплыл вдоль стана, собирая «руками»-захватами медленно остывающие листы металла и складывая их в сторону.

— Смена закончилась, — сказал стоящий рядом инженер.

— Ну а металл-то почему убирают? Прокатка ведь не завершена!

— Смена закончилась, — повторил еще раз мой сосед и терпеливо начал пояснять: — Следующая смена начнет катать свой металл. А та, что сейчас уходит, закончит начатую работу завтра. Иначе как посчитаешь, кто сколько проката сдал?

— Так его надо будет вновь нагревать, производить дополнительные крановые операции — сколько на это уйдет времени и энергии!

Инженер пожал плечами и сказал, что не им это заведено и не ему менять складывавшуюся годами организацию труда.

Совсем недавно вновь довелось побывать в этом же цехе, на этом же стане. Операторы передавали агрегат друг другу на ходу, не останавливая процесса прокатки. Как же теперь с дележом? Кому что причитается?

— Так у нас же бригада! — сказал Владимир Рычков, оператор. — Единая бригада на все четыре смены. — Шевельнул рычагами управления и добавил: — Комплексная бригада, включающая не только вальцовщиков с операторами, но и нагревальщиков, рабочих участка отделки, — в общем, всех, кто участвует в процессе прокатки. Громадная стала бригада — без малого 70 человек. А работаем зато во много раз лучше. Постоянно чувствуем рядом надежное плечо смежника…

Вазовская система организации труда и управления, которую внедряют сейчас ашинцы, интересует многих. Суть ее — в создании крупных специализированных сквозных бригад, в реорганизации ремонтных служб. Не вдаваясь в подробности, скажу, что это позволило достигнуть значительного роста производства металла без увеличения численности персонала, резко сократило аварийность, повысило производительность агрегатов…

— Порядка больше стало, — пояснил начальник мартеновского цеха Юрий Курицын. — Честно говоря, когда при создании специализированных ремонтных цехов у меня забрали слесарей и электриков, я был недоволен. Кого же, думал, буду выделять на сельскохозяйственные, строительные и другие работы, напрямую не связанные с основным производством? Раньше, в основном, их и посылали, а слесари эти — в большинстве молодежь… Но теперь, спустя два года, убедился: обслуживание агрегатов значительно улучшилось. А лично у меня появилось дополнительное время для того, чтобы заниматься чисто производственными вопросами: многие воспитательные функции взяли на себя советы бригад.

Теперь приведу несколько конкретных цифр. Сегодня в советах бригад — 500 рабочих, столько же — в составе постоянно действующих производственных совещаний цехов и предприятия в целом. Более трети из них — комсомольцы. А это означает активнейшее участие молодежи в управлении производством. Отсюда и рост инициативы, и порядок на производстве, и улучшение дисциплины, и повышение творческой активности.

Конечно, трудно молодому парню, только-только пришедшему на металлургический завод. Когда-то он освоится с выбранной специальностью, да и освоится ли? А то поработает год-полтора и уйдет искать другое место. Здесь новичку поможет та же бригада, являющаяся хозяином агрегата. Труд каждого взаимоувязан, и если один работает плохо, это отражается на всех. Так что бригаде экономически выгодно позаботиться о том, чтобы подтянуть новичка до уровня остальных. Вначале, правда, по этому поводу было немало споров. Кадровые рабочие порой говорили: молодые, дескать, нам, как гири на ногах. Пока их научишь — потеряешь в заработке… Здесь-то и начала действовать новая система оплаты труда. Конечно, тарифные ставки у всех различны, а вот размер премии определит совет бригады согласно тому, как работал каждый ее член. Сами металлурги строго следят за работой товарищей, поощряя наиболее достойных и наказывая рублем нерадивых. Так что у новичков появились десятки добровольных наставников, помогающих им овладеть профессией.

Точно так же складывается премия по звеньям внутри бригады. К примеру, в один из месяцев на стане «1500» в четвертом звене коэффициент трудового участия составил 0,8 а в первом звене — 1,2. Первый коллектив получил доплату к основному заработку в размере 24 процентов, второй — 36 процентов. Согласитесь, есть разница, причем довольно ощутимая!

А сколько сделано на заводе для облегчения труда металлургов! Механизирована подача листа на стане «140», в травильном отделении собственными силами заводчане изготовили приспособление для закладки и выемки пачек металла из емкостей с растворами, полностью механизирована промывка листов…

Не так давно перед металлургами страны была поставлена задача: в кратчайшие сроки наладить выпуск электротехнической ленты с изоляционным покрытием и избавиться от закупки ее за рубежом. Первоначально предусматривалось строительство на одном из заводов специального цеха, ориентировочная стоимость которого приближалась к 50 миллионам рублей. Коллектив третьего прокатного цеха, где большинству рабочих нет тридцати, по собственной инициативе, собственными силами и по своему проекту изготовил установку и наладил выпуск дефицитной ленты, что сберегло государству многие миллионы. Сейчас здесь же ведется подготовка к производству кинескопной ленты для цветных телевизоров. И опять-таки, подчеркиваю, по собственной инициативе. Вот он, эффект работы! Эффект, в основе которого — постоянный поиск резервов, новых технологических решений.

ЗАВОД — РАБОЧЕМУ, РАБОЧИЙ — ЗАВОДУ

Так вкратце можно охарактеризовать весь комплекс социально-экономических мероприятий, проводимых на Ашинском металлургическом. И это тоже служит закреплению кадров, максимально быстрой адаптации молодежи на предприятии. Взять хотя бы так называемые комнаты психофизиологической разгрузки, появившиеся сравнительно недавно в ряде цехов завода. Медики утверждают, что после тяжелой работы (а труд металлурга легким пока не назовешь!) нужна какая-то разрядка, разгрузка. Так вот в Аше и доменщик, и сталевар, и прокатчик, закончив смену, имеют возможность отдохнуть, получить заряд бодрости.

…В сравнительно небольшой комнате полумрак. Мягкие, удобные кресла. На стене один за другим меняются цветные слайды, в наушниках слышится негромкая музыка. Небольшая пауза — и вдруг начинает казаться, что ты не в цехе. Журчит ручеек, пересвистываются птицы, ветер шелестит листвой деревьев… Продолжительность сеанса — 12—15 минут. И действительно, выходишь из комнаты посвежевшим, отдохнувшим. Ну а потом можно попить чаю, посмотреть телепередачу (телевизоры установлены во всех цеховых бытовках). В этом — забота о человеке, о его здоровье, наконец, о его работоспособности.

Есть на предприятии необычное производственное подразделение — цех здоровья. В его состав входят поликлиника, расположенная непосредственно на территории завода, несколько здравпунктов, зубопротезный кабинет. Трехэтажное здание поликлиники металлурги построили собственными силами, что, согласитесь, не так-то легко для сравнительно небольшого завода. Любой рабочий может получить здесь все необходимые виды лечения до или после смены, причем у кабинетов никаких очередей.

В оздоровительный комплекс завода входят также два профилактория: один — неподалеку от предприятия, другой — за городом.

Впервые я побывал там, в загородном, когда строительные работы были в самом разгаре. Место для профилактория металлурги выбрали прекрасное: кругом горы, нетронутый лес, в распадке журчит небольшая речка… Директор завода Александр Константинович Соловков предупреждал строителей (а были ими молодые рабочие завода): «Деревья не трогайте! Пусть здесь все останется так, будто вас и не было…» Потоммы подошли к ручью, и Соловков начал объяснять, что здесь встанет плотина, ручей разольется и образует искусственный водоем.

— Вон там, — показывал он рукой на подножие поросшей березами горы, — выроем небольшой котлован — пруд-то надо зарыблять! А вон там будет водная станция…

Признаюсь: верилось в планы директора с трудом. Видел я, как достается заводу строительство: собственными силами, на собственные средства, при острейшем дефиците материалов… Весной 1974 года профилакторий был сдан, и первыми бесплатные путевки получили строители.

Недавно я вновь побывал там. Все получилось так, как и мечтал Александр Константинович. И пруд появился, и водная станция, и рыба по вечерам всплескивает у берега. А деревья шевелят ветвями прямо под окнами здания.

Как и у любого другого производственного подразделения завода, у цеха здоровья есть свои показатели. Есть и итоговые цифры. После его создания заболеваемость металлургов снизилась на 14,6 процента. А общий экономический эффект за последние пять лет — миллион рублей.

В разговорах с руководителями цехов постоянно ощущаешь дух некоего соперничества. Кто лучше оформит красный уголок, комнату отдыха, кабинет для проведения экономической учебы? У кого красочнее стенды, на которых показан ход социалистического соревнования? Насколько оперативна и боевита стенгазета? Каждый ревниво следит друг за другом, перенимая и развивая все лучшее. К примеру, во многих цехах построены финские и русские бани. Одни из них украшены выполненной цеховыми умельцами резьбой по дереву, другие — чеканкой, третьи гордятся ведерным дедовским самоваром с длинным рядом медалей на сверкающем медью боку… И в это негласное соревнование за повышение культуры производства, за чистоту и порядок на рабочих местах включились все коллективы. Например, на газозащитной станции вам покажут небольшой, площадью всего в несколько квадратных метров, водоем, в котором резвятся несколько крупных форелей и карпов. Их мальками принесли сюда сами рабочие. Скажете, мелочь? Может быть, но это в какой-то степени характеризует отношение людей к своему заводу.

Несколько лет назад один мой товарищ показывал своим знакомым фотографии, сделанные на заводе. Ему не верили: шутишь, дескать, ты снимал этих людей где-нибудь в парке… Что ж, территорию предприятия сейчас можно в какой-то степени сравнить с парком. Рядом с доменным, мартеновским, прокатными цехами вытянулись аллеи, усаженные липами, вязами, молодыми дубками. Недавно сами рабочие посадили здесь знаменитую ашинскую вишню. Привезли также из леса дерн, и прошлым летом в зеленой траве алели ягоды земляники. На деревьях поселились лесные птицы — синицы, соловьи, кукушки. И все это, подчеркиваю, на металлургическом предприятии.

Я спрашивал ашинцев: к чему это обилие зелени и цветов? Они пожимали плечами и отвечали: «Приятно ведь…» Да, просто-напросто приятно. Человеку, имеющему дело с горячим металлом, приятно выйти из цеха и увидеть распустившие листву деревья, посаженные своими руками. И сам завод становится от этого как-то ближе и роди ее.

Своими силами металлурги построили прекрасный Дворец спорта с плавательным бассейном, в различных секциях которого занимаются более двух тысяч работников завода и членов их семей. В парке, у подножия Липовой горы, на километр вытянулась дорожка здоровья, оснащенная различными спортивными снарядами. О ней знают не только у нас в стране, но и за рубежом. На завод приходили письма с просьбой поделиться опытом организации спортивно-массовой работы из Венгрии и Польши.

Предприятие строит новые двухэтажные корпуса в пионерском лагере «Дубовая роща». За счет завода и силами завода ведется строительство свинарника на 500 голов и коровника на 100 голов. Это поможет улучшить снабжение металлургов продуктами питания. 300 тонн овощей дало в прошлой пятилетке тепличное хозяйство, общая площадь которого пять тысяч квадратных метров…

Все это, на первый взгляд, никак не связано с производством. Задача завода — давать металл. И он дает его, обеспечивая в то же время все условия для высокопроизводительной и качественной работы. Пример ашинцев убеждает в том, что даже небольшому заводу по силам многое — было бы желание. Нет спора, зачинщиком многого выступил директор А. К. Соловков. А сейчас его увлеченность выполнением широкой социальной программы передалась всему коллективу. К примеру, при ремонте старых двухэтажных домов решили расширить их, надстроив третьи этажи и сделав вставки между домами. Опять-таки своими силами спроектировали и выполнили все строительные работы. В итоге — труженики предприятия получили дополнительно 60 квартир.

И еще один факт. Начальник третьего прокатного цеха Алексей Меденков загорелся мыслью организовать выращивание рыбы в пустующих бассейнах для охлаждения технической воды. Слышал, что подобное практикуется на Верх-Исетском металлургическом заводе.

— Раз могут свердловчане, почему не сможем мы? — горячится Алексей Васильевич. — Достанем мальков, вырастим их, и будет в заводских столовых свежая рыба!

И в этом тоже забота о предприятии, о производстве. Забота о людях, которые делают горячую и нелегкую работу — выпускают металл, так нужный народному хозяйству.

В. Потанин ВЕСЕННИЙ РАЗГОВОР

В Каргапольском районе эту семью знает каждый. О ней говорят на всех слетах и пленумах, о ней рассказывают пионерам и школьникам, и в рассказах — гордость за семью, уважение…

И вот я в гостях у них, и мы тихо беседуем. И беседа наша уже долгая, терпеливая. И мы все обсудили, даже поспорили. А спор вышел из-за семейного воспитания. Я сказал, что родители теперь очень заняты, — они то на ферме, то в поле, то на покосе, — и все обязанности сразу упали на школу. Она, мол, и детей наших учит, и профессию выдает, она и нравственно закаляет. Одним словом, школа, как мать родная. И даже лучше матери, лучше отца, потому что те на работе все время, а за ребенком нужен глаз да уход. Но хозяйка дома, Агния Ивановна Шитикова, была со мной не согласна. И чтоб не расстроить гостя и не обидеть, она то чаем угощает, то стряпню на стол ставит, то вдруг начинает опять вспоминать. И это, последнее, мне дороже всего.

— У человека все от семьи. Да, да, от родителей. Каковы корни — такое и дерево. И эти корни — школа наша, фундаменты. Что написано на роду, то и сбудется.

— А если разные обстоятельства?

— Они для слабых, а мы же — сильные. Да и отцовская кровь всегда пережмет. У нас отец был вечный колхозник: с утра до вечера все с коровками да с лошадками. Жаль — пожить не пришлось. Такую вынес войну и до дома вернулся, но потом осколки в теле зашевелились — беда. А один вышел в сердце, отнял дыхание. И мама наша — тоже сельская, деревенская. И я в колхозе навек прописалась. И муж со мной, Александр Максимович. И сыновья наши — тоже в родном колхозе. А куда ж им, коли родители… Вместе вили гнездо, так зачем разорять.

— Значит, сыновья в колхозе потому, что папа с мамой колхозники?

— Потому, потому? — Она смеется, отодвигает шторку и щурится. Глаза ее меня поразили. Они далеко под бровями упрятаны, а сами добрые, мягкие, с какой-то луговой синевой и лукавинкой. И голос тоже тихий, располагающий. Таким бы голосом с детьми разговаривать да больных людей утешать. И во всем доме — такая же тишина « размеренность. И везде слышится чуткая женская рука и порядок. Как хорошо здесь, как отдыхает душа! Как далеко отсюда до шумного тесного города. И как близко до леса, до неба, до весенних полей.

На полу у хозяйки — домотканые половики и мягкие коврики. Это — гордость ее, главное украшение. Она на них часто поглядывает. И вот вспыхнул в комнате солнечный луч, и узоры на полу тоже вспыхнули. Как будто встрепенула перьями какая-то южная птица. А может, цветы на пол бросили.

— Как горят-то, Агния Ивановна!

— Эти половички дорогие, фамильные. Да и муж мой Александр Максимович сильно уважает их, бережет. После свадьбы с ним заводили, потому и фамильные… Он был скотником у меня, а я — дояркой. И теперь тоже вместе работаем. У нас на центральной ферме десять семейных пар.

— Это хорошо, когда вместе муж и жена…

— Ну как же! Муж — за гуж, а жена — за другой, вот и телега поехала. Вначале, правда, удивлялись над нами — как это, Агния? И дома вместе и на работе вдвоем. Не надоело, мол? Нет, говорю, не надоело еще, и вам тоже советую…

— Ну и как, не послушались?

— Почему же, послушались!

— Я уж говорила, что семейных много у нас. Есть и передовики, знаменитые. На весь район знают Лидию Викторовну и Евстафия Корниловича Челпановых. Не отстают от них и Раиса Александровна и Александр Федорович Ленковы. Они, как и я, — на откорме телят. А семьей — хорошо! А мне и муж помогает, и сыновья. Вот видите: каковы корни, такое и дерево. — Она смеется и смотрит мне прямо в глаза по-матерински доверчиво и тепло.

— Значит, школа здесь ни при чем?

— Вы опять за свое? — Она смеется еще громче и заразительнее и сразу в комнате еще светлей, еще солнечней, у ней какой-то особенный смех. И вдруг делается серьезной, задумчивой.

— Я уверена, что крестьянское дело — потомственное. Что в крови у нас, то и сбудется. Лишь бы спокойней была душа.

— Но ведь бросают землю, уходят… А теперь и заработок, и жилье, и все удовольствия, а все равно бегут на асфальт.

— Бегут, бегут, да не все. И не надо плакать сильно да уговаривать. Вы видели, как хозяйки веют зерно?.. Наберут полный тазик, половичок в оградке расстелят и приподнимут тазик, а остальное все ветер сделает. Весь мусор, все легкое в сторону отдует, а налитое зерно упадет. Так и наше дело-то. Настоящий хлебороб на асфальт не поедет. Какие бы ветра его ни раскачивали. Он от земли — никуда… — и замолкает. А я опять перебираю ее дипломы и Почетные грамоты, подолгу разглядываю наградные значки и медали. Потом бережно перекладываю на ладонь орден Трудового Красного Знамени.

— Когда получили?

— Четыре года назад. Весной получила. Хороший был подарок к Первому мая! Наградили как передовую телятницу за полную сохранность да за привесы. И все возле меня собрались, а я разревелась… Вчера вот тоже расстроилась и даже ночью не спала. — А почему?

— Получилось дело печальное. Группу свою сдала — рассталась с питомцами. Было у меня шестьдесят телят четырехмесячного возраста. Шестьдесят набирала — шестьдесят и вернула. А привыкла к ним — прямо с болью рву. Как повели их от меня, они и замычали — уревелась я, прямо спасу нет. А зоотехник Банников Анатолий Трофимович поднял голову и хохочет: чего, мол, глупая, распустила себя. Другие будут телята — какая разница. А я ему: «Другие будут, да не такие. Легко тебе хохотать». — Агния Ивановна тяжело вздохнула и ушла в себя. Но не прошло и минуты, как вдруг засуетилась и заспешила на улицу.

— Пойду Марте брошу сенца да попою, попроведаю. А вы пока карточки посмотрите, полюбуйтесь на Шитиковых. Ох и не баские все, неприглядные. Да я шучу, я шутейно все. — Она смеется и подает мне большой конверт с фотографиями. И вот скрипнула дверь — я остался один. И опять поразила меня тишина. Она и в доме, она и на улице. И только солнце, уже теплое и апрельское, так и ходит по стенам, по окнам, по моим фотографиям. Оно и в глазах у меня, оно и на шторах, и мне опять хорошо, удивительно, как будто приехал домой, к родной матери. Наверно, так же хорошо здесь ее мужу и детям, и самой ей. А ведь пора бы ей и соскучиться и пора бы затосковать по каким-то дальним дорогам и большим городам, ведь мне рассказывали, что даже в отпуск не уезжает, — то в семье, то на ферме. Но почему? Отчего? Какую силу носит в себе эта женщина, какую уверенность? Какое терпение таится в душе у ней? Ведь выпадали же ей годы трудные и очень тяжелые. Она и сама мне рассказывала, как переживала первое время, как мучилась… А что сравнится с этим мучением, если каждый теленок для нее, как дитя… А началось это еще пятнадцать лет назад. Тогда вызвал к себе доярку Агнию Шитикову заведующий фермой Геннадий Ефимович Сазонов и сказал ей добрым, доверительным голосом: «Выручайте всех, Агния Ивановна. В профилактории у нас плохо — работать некому, сильный падеж. Давайте переучивайтесь на телятницу…» А легко сказать — переучивайся. Особенно тяжело, когда начинается массовый растел. Трудилась вместе с телятницей Зоей Мальковой. Та ей первое время все подсказывала и советовала, а потом ученица перегнала свою дорогую учительницу. За эти пятнадцать лет было только четыре несчастных случая, да и то не по ее вине — приняла больных и застуженных телят. Как она тогда переживала, как плакала! Поила их настоем из богородской травы, разные припарки делала, не помогло. Даже ветврач не помог. Вот и годы прошли, а она помнит те дни до каждой минуты. Большое горе не забывается… Но откуда в душе у ней столько жалости, сострадания?! И столько любви к семье своей и профессии?! Ее часто приглашают в Каргапольскую школу выступать перед старшеклассниками. И там она говорит о работе своей с таким же волнением, как будто о муже своем или детях. Да и сама работа для нее, точно продолженье семьи…

Да, муж — за гуж, а жена — за другой, а дети — за третий! И здесь, с детьми-то, совсем на высоте наша Агния Ивановна. Сейчас говорят в колхозе имени XXII съезда КПСС о целой династии Шитиковых. Слово-то какое большое — династия! А ведь все правильно, все о них…

Старший сын Геннадий еще мальчишкой ездил на тракторе. С пятого класса знал все автомашины. Даже отца подменял и работал самостоятельно. И комбайн водил хорошо, еще в школе получил права на вождение. Он и в армии был механик, водитель танка, благодарственное письмо за него высылало командование, а потом пришел из армии — и колхоз доверил ему мощный «Кировец»… А вот у среднего, Саши, вначале было училище. Зато два года назад он вернулся в родной колхоз с дипломом об окончании. Да, и вернулся по назначению выпускник Кособродского СПТУ-6 Саша Шитиков не один, вместе с другом Володей Осетровым. И сразу молодые окунулись в работу. Дали им новенький трактор ДТ-75 и закрепили за опытным наставником Николаем Степановичем Порциным. И не подвел Саша свою славную трудовую династию. А сейчас он в армии и часто пишет в письмах о том, что соскучился по своей бригаде, по своему трактору…

Скрипнула дверь — то вернулась хозяйка. Она пришла усталая, разрумянилась на ветру. Хозяйство у ней в ограде большое — корова Марта да телочка Майка — полуторница, да куриц табун, да две свиньи, два поросенка. Семья пообещала колхозу сдать на закуп три центнера мяса. А в 1980 году телочку сдали — она вытянула на пятьсот восемнадцать рублей. А за это колхоз им помогает сеном, кормами. А телочку ей дают каждый год как награду — за полную сохранность в группе, за большие привесы.

— Устала, Агния Ивановна?.. А я вот все сижу, о вас думаю. Как же вы детей так хорошо воспитали.

— А мы и не воспитывали. Просто жили честно да честно работали, вот они и повторили родителей… Сейчас уж старший у нас женился, отдельно живет. У Саши тоже невеста есть — наша дорогая Катя Неволина. Бог даст, поженятся, а наше дело со внуками. А у нас и младший, Андрейка, — тоже все время у трактора. Где-то к отцу убежал на ферму. Он сегодня силос подвозит на своем «Беларусе», а Андрейка — в кабине…

— Значит, будет колхозник?

— Ну как же — ожидаем. Будет тракторист у нас Андрей Шитиков. Правда, дожить еще надо да школу кончить. У нас и дочка есть и тоже рядом — в деревне. Работает лаборанткой на маслозаводе наша Зинаида Александровна. Она — комсомолка передовая, а Геннадий уже — член партии… Да вы смотрите на фотографиях — все видно, не скроешь… — И я опять смотрю на мужа ее Александра Максимовича, и на Сашу с Геннадием, и на Зину с Андрейкой — самых младших из Шитиковых. А хозяйка изучает меня глазами, и в них какой-то вопрос. Наконец, не выдерживает:

— Ну как — хорошо мы живем?

— Хорошо, замечательно!

— А будем еще лучше. Вот вернется Саша из армии и соберется вместе семья…

— А если в город уйдет?

— А зачем ему город-то? Зачем рушить наши крестьянские понятия. Да и зачем от своего счастья отказываться. Вот придет скоро, поженится, будет свое хозяйство — своя квартира, коровка да куры, да уточки — тогда зачем ему уезжать. Пусть сам город к нему приезжает, пусть сдут к нам за продуктами. Я вот так понимаю. Так учили родители…

— У вас и сейчас ученики есть?

Она поглядывает на меня и смущается. И на лице румянец — то ли от волнения, то ли от вопроса моего, то ли все еще от улицы.

— Есть, конечно, ученики. У меня ведь — тридцать два года колхозного стажу. И многих за эти годы выучила. А теперь у меня и Вера Ларюшкина, и Зоя Андреева, и Клава Осипова, и… Ну хватит, поди? Да какие они ученики. Они уж меня обгоняют. Им и за классность деньги дают, и за привесы сверх нормы. У нас ведь много за месяц выходит. В два раза больше, чем у любого городского токаря, слесаря…

— Вот и поздравляю вас!

— А с зарплатой нечего поздравлять. Мы вон — ферма наша — план первого квартала досрочно выполнили. В честь XXVI съезда партии так поработали! А теперь держим курс на то, чтобы получить сто телят на каждые сто коров. И ко всем животноводам области обратились с этим призывом. Правда, покоя не знаем. Слово надо держать…

А потом мы опять сидим друг против друга, и она вспоминает, а я все слушаю, слушаю. Приходит вечер, и поселок зажигает огни. И они горят, веселые, голубые, зеленые, и я выхожу на крыльцо, и мне опять не хочется уезжать отсюда, как будто я в родной семье побывал и вот сейчас стою и надо прощаться. И она тоже стоит, что-то шепчет губами, а я не слышу.

— Говорите громче, Агния Ивановна.

— А я и так говорю… Говорю, что поздравляю вас с Первомаем, с новыми делами, с успехами.

— И я поздравляю! И желаю вам много тепла, много радости! И чтоб всегда над вашей фермой горела звезда большой славы. И чтоб здоровы были дети у вас, и чтоб вы были здоровы…

— Спасибо на добром слове. Спасибо…

А потом я шагаю тихо и все время оглядываюсь. И она мне машет рукой и улыбается, а у меня стучит сердце, куда-то падает. Ну почему так печально мне, почему?! И мне снова хочется вернуться, обнять ее, а потом сказать что-то большое, высокое, что-то совсем-совсем настоящее. Как это небо, как эта весенняя улица, как эти теплые поля, которые где-то рядом. Стоит только открыть глаза.

А. Терехин ЗЕМЛЯ В НАСЛЕДСТВО

ЗАПАХ ДОННИКА

Запах у донника медовый и сильный: чувствуешь его даже в набитом пылью «газике». На этом поле душистую траву косят комбайны Е-280. «Ева» — так ласково за красивую работу называют эти машины механизаторы. Мало их пока в хозяйствах. В совхозе «Тюбукский» — только две. Работают на них нынче девятиклассники Андрей Шкулепо и Валерий Плеханов.

— Некому больше, что ли? — спросил я директора совхоза Садретдина Исламовича Камалова.

— Почему некому? Доверяем, — ответил он.

Да, в «Тюбукском» трудную мужскую работу механизаторов не боятся доверить молодым. Бывая в совхозе во время уборки хлебов, я, например, всегда стараюсь заглянуть в отряд инженера Виктора Попова, самого главного, как о нем говорят, совхозного наставника. Мальчишки и девчонки, которые работают в отряде, получают добрую трудовую закалку.

Соседние дома отстояли. Этот не смогли…

С огнем боролась и совхозная добровольная пожарная дружина. Виктору Попову не повезло: оступился на крыше, сорвался вниз. Попал в больницу со сломанной ключицей за несколько недель до начала уборки.

За два года, что мы не виделись, Виктор совсем не изменился. Вот только широкая улыбка его сейчас какая-то немного виноватая. Верно, из-за белой марлевой повязки, поддерживающей на груди руку: мол, неудобно болеть в такое время.

Плечо и сейчас в гипсе. Ребята из отряда шутят: «Вид у начальника самый командирский». Сам же он хмурится, поругивает врачей, несколько дней назад уже обещавших снять гипс, да все откладывающих. И все-таки доволен, что не в больнице он, не дома, где положено «догуливать» бюллетень, а в поле, со своими хлопцами.

— Нельзя отряду без него, — говорит секретарь парткома совхоза «Тюбукский» В. Глазырин. — Поставили мы было начальником сюда одного опытного хлебороба. Мастер, дело до тонкостей знает, а вот не заладилось у ребят с ним. Или у него с ребятами. Еле дождались они, когда Виктор из больницы выйдет.

Много лет уже возглавляет инженер по сельхозмашинам Виктор Попов уборочно-транспортный отряд, в котором вчерашние школьники. Либо нынешние выпускники, либо окончившие десятилетку год назад. Этим особенно повезло: отработают до армии второй сезон, сполна хлеборобскую науку пройдут. Есть в отряде и девчата — Ольга Данилова и Света Иванова. От парней не отстают, а где трудно — помощь со всех сторон.

Этот отряд в совхозе — ударный. Он сформирован на центральном отделении, но 11 его комбайнов бросают туда, где нужна помощь на обмолоте. Год назад в совхозе создан еще один комсомольский отряд, там тоже вчерашние школьники. Работают на свале. Руководит отрядом Николай Глазырин. Он тоже учился у Попова. Потом был в его отряде звеньевым. Затем по просьбе дирекции школы перешел работать туда учителем по труду.

— Жаль было отпускать, — говорит директор совхоза С. Камалов, — но ведь он там, в школе, для нас, для совхоза, кадры готовит. Сейчас в поле обучение продолжает. А смена — первая наша забота.

Хлеборобская наука не забывается. Многие ребята, получив трудовую закалку в отряде В. Попова, а сейчас и Н. Глазырина, отслужив, обязательно вернутся в совхоз. Многие уже вернулись.

— Помнишь, несколько лет назад у меня ребята работали, — говорит Виктор Попов, — Толик Маршалко, Олег Галеев, Вантяев Юра? Из армии сейчас пишут. Толя — моряк, Олег — водитель. Юра — артиллерист. Скоро уж им домой, вот и спрашивают: в следующую уборку для них комбайны найдутся?

Мы сидим в вагончике — полевом доме отряда. В одной половине — три кровати, цветы на столе. Там живут девчата. У ребят не так просторно, но тоже чисто, прибрано. На стенке на плечиках — пиджак с двумя орденскими планками.

— Это я в больницу на процедуры при параде езжу, — смутился Виктор, — чтоб доктора меня в рабочем не видели. Я ж на бюллетене считаюсь…

Разговор заходит о нынешней уборке.

— Тяжело начинали, — рассказывает Попов. — Час, два в смену, а то и совсем не работали — дождь. И с комбайнами помучились. Хоть и новые они — систему гидравлики пришлось у всех перебирать. Приуныли было ребята, но сейчас все в порядке. И погода установилась.

Весело живется в отряде. Вот собрались на обед. Пропыленные, уставшие, но смех из столовой — по всему стану, по всей роще. Довольны друг другом, опять норму к ночи перекроют раза в полтора. Приятно в перерыв словом перекинуться, да и обед вкуснейший!

Готовит ребятам Валя Зубкова, тоже выпускница школы. Правда, не местная, из города. Приехала к сестре погостить. А сестру, Лену Сборнову, она была в то время секретарем комсомольской организации совхоза, Попов давно просил присмотреть для отряда повара. Так и оказалась Валя здесь. И не жалеет, работа нравится. Ребята ее зовут совсем в Тюбуке остаться.

— Не хочешь поваром, — говорят, — мы тебя на механизатора подготовим. Будешь, как наши девчата, хлеб убирать.

— А что, смеется Валя, — может, и останусь!

Закончен перерыв. Девчата и парни спешат к машинам. Один, другой, третий моторы заработали. Сергей Плотников, Валерий Плеханов, Федор Ратт выстраивают комбайны в загонке. За ними — остальные. Пошла работа!

— Я здесь на уборке четвертый год, — говорит командированный с Каслинского машзавода водитель отрядной летучки Юрий Кордов. — В этом отряде — второй. Что скажу? Здорово ребята работают. Силенок еще маловато, опыта маловато, а обойти себя никому не дадут. Дисциплиной берут, спайкой своей, рабочим азартом. Да и наставник у них, сами знаете, какой…

Утром в конторе я разговорился с совхозным комендантом Тамарой Карповной Ивановой. Ее сын Андрей (нынче десять окончил) тоже в отряде у Попова. Тамара Карповна довольна:

— Вижу его, правда, редко, — говорит она. — Зато при деле. Приедет домой — все про работу да про работу: «Наш отряд… Наш Виктор Михайлович…» Приедет поздно — когда в час, когда в два ночи, — а в пять уже на ногах. И будить не надо. Наскоро соберу его — опоздать боится. И до следующей бани…

Что же так тянет молодых к Виктору Попову? Может, то, что не нянчится с ними, скидок на возраст не дает, спрашивает, как со взрослых. А может, любовь к хлебному полю хотят перенять у него молодые? Ту любовь, что не со стороны — «Ах, какой пейзаж!», — а из самой середки, с мостика комбайна. Но главное, наверное, то, что не только гектарами да центнерами свою работу меряет — душой своей. Как и положено рабочему человеку.

Эта встреча происходила два года назад. И вот я снова в «Тюбукском», снова встретил Валеру Плеханова и его друга Андрея Шкулепо. Только уже не на хлебном поле, а в сенокосную пору.

Работать ребятам сейчас, пожалуй, труднее, чем в уборку. Ведь одно дело отряд, когда рядом такой наставник, когда зерновой комбайн изучен в школе на занятиях по профориентации до винтика. Другое — сесть за штурвал дефицитной «Евы». Долго в совхозе думали, прежде чем доверить эти незаменимые машины мальчишкам. Сейчас знают, что не ошиблись.

Комбайн Валерия стоял у рощицы: нужно было наклепать несколько новых сегментов на нож косилки. Без помощника делать это не с руки. Сережа Шабуров, пятиклассник (они с Валерием с одной улицы), доволен: пригодился, ключи подает, поддерживает. Вот так же когда-то в разгар сенокоса или уборки пропадал в поле и сам Валерий. Учился, как сейчас Сергей, у своего «взрослого» товарища Рысева Славы. Потом помогал отцу, а в прошлую уборку работал в отряде Попова. Когда Е-280 нынче доверили, вначале немного растерялся. А через неделю уже бывало и по полторы нормы на косовице делал.

Разные они, эти ребята. И по возрасту, и по характеру. Но все трое твердо решили стать механизаторами. Не уедут они из села, где впервые почувствовали себя взрослыми, нужными людьми. По всему это видно. И по тому, как сдержанно, не по-мальчишески отвечают на вопросы, торопясь вернуться к комбайну. И как, когда повар Соня привозит им в поле обед, не спеша едят, натруженными руками ломая краюху хлеба — не просто хлеба, заработанного.

И у Сережки, и у Валерия, и у Андрея отцы — механизаторы. Юрий Федорович Шабуров — водитель автомобиля, Виктор Петрович Плеханов работает на грейферном погрузчике, Петр Андреевич Шкулепо водит тяжелый трактор. Довольны они своими сыновьями, хоть и тревожатся, конечно: как они там, не случилось бы чего, дети ведь. Забывают взрослые в эти минуты, что сами когда-то так же начинали трудовую жизнь.

Матери, конечно, тревожатся еще больше. Встретит хозяйка вечером мужа и сына натопленной баней, чистые рубахи достанет, нальет по тарелке борща. Сама встанет в сторонке, руки под передником, а в уставших глазах и радость, и печаль: сын-то какой большой, не заметила, как вырос, а своя жизнь уже почти прожита. Потом улыбнется, скажет весело:

— Поели, работники? А теперь марш спать. Рано подниму.

…Медово и сильно пахнет донник. Для ребят из Тюбука нет запаха лучше, ведь для них это запах детства. Они будут помнить его всю жизнь.

ЭКЗАМЕН НА ЗРЕЛОСТЬ

Из-за стола навстречу поднялся высокий плечистый парень. Протянул руку:

— Аксенов. Извините, сейчас освобожусь.

Обычные дела главного инженера совхоза в начале дня: заявки, наряды, сводки, телефонные звонки…

В кабинет то и дело заходят люди.

— Олег Михайлович, ходовую перебирать будем?

— Когда, Михалыч, за трубами машину пошлешь?

— На Витаминном трансформатор сгорел. Надо бригаду вызвать.

Последний вопрос — срочный. Аксенов берет трубку.

— Электросети? Нужно срочно послать бригаду на Витаминное отделение. Что? Да, трансформатор, — следует пауза, после которой Аксенов вдруг хмурится: — Вы мне условий не ставьте: «Не дадите машину — не поедем». Трансформатор надо ремонтировать срочно.

Я спросил, с кем он разговаривал. Аксенов неожиданно рассмеялся:

— Да это жена моя. Нина. Она мастером в райэлектросети. Вместе заканчивали ЧИМЭСХ. Я по механизации, а она по энергоснабжению.

После защиты диплома в 1976 году Олег Аксенов год проработал инженером по сельхозмашинам. До этого три практики — трактористом и комбайнером — провел в родном совхозе. Он был совхозным стипендиатом. Наверное, поэтому особенно робел перед опытными механизаторами, не хотел ударить в грязь лицом. А теперь вот — главный инженер, и земляки из «Полетаевского» называют уже не Олегом — Олегом Михайловичем. Сейчас ему двадцать девять. А когда назначили главным, не было и двадцати четырех. Но назначение принял, долго не раздумывая. Хотелось попробовать себя в большом деле. Тогда еще не представлял, как будет на новом месте…

Став главным инженером, Аксенов с головой ушел в работу. Начал с проверки качества ремонта тракторов и… забраковал почти все. Многие механизаторы недовольно ворчали, а то и открыто выражали свое несогласие: «Придирается новый-то. Как бы не надорвался». Но Аксенову как будто все было нипочем. За день он успевал побывать во многих местах: проверить, как заново огораживают мастерскую, как идет планировка нового машинного двора, убран ли мусор со склада горючего. На АИСТе брал в руки ключи и принимался за наладку. Рабочий день заканчивал поздно вечером, ужинал и снова шел в гараж — из утиля собирать свой первый «персональный газик».

Не надо думать, что с назначением Аксенова в инженерных вопросах хозяйства все быстро наладилось. Нет. Но многие проблемы сдвинулись с места. Есть начало, будет и продолжение. Его предшественники долго на этой должности не задерживались. Год-два, от силы три, и вот уже инженер подыскивает себе место, чтоб было не таким хлопотным. Олег Аксенов проработал главным инженером уже четыре и о другой работе не думает.

Внимательно пригляделись к молодому главному рабочие совхозных мастерских. Поняли: не жалеет себя, для дела старается. А коли так, помочь ему надо. Крепче стала дисциплина, дружней и веселей работа пошла. Сейчас, если трактору после ремонта повторный ремонт требуется, это уже ЧП.

Больше в работе и выдумки стало. Сегодня Аксенову механизаторы столько идей приносят, что жалко — времени нет их все в дело пустить. Рационализаторы: трактористы, комбайнеры, слесари-наладчики — главная опора специалиста.

— Вот Матвей Григорьевич Позин, — рассказывает Аксенов. — Приходил недавно, советовался. Хочет он на завод, где тракторы Т-150 выпускают, письмо написать — предложить, чтобы в одном узле, на передней балке, сразу на заводе втулку ставили. Без нее отверстие под палец разбивает, приходится растачивать и все равно втулку ставить, а потом периодически менять. Так проще это на заводе делать. Или Панов Вилен Егорович. Придумал приспособление для расточки отверстия в шарнире полурамы «Кировца». Решение то простое, но расчет требовался сложный. А он на глазок сделал — и в точку!

От старших опыт, мастерство, любовь к труду передаются молодым. Так было всегда. Так и в «Полетаевском». Молодые механизаторы, например, Сергей Герк, Владимир Салютов, Юрий Воронков, Николай Пырьев и другие, рычаги и штурвалы машин получили из рук своих отцов-механизаторов. И для инженера Аксенова главный авторитет — опытные рабочие совхоза. Самым первым наставником был отец. Сегодня его уже нет в живых. Горько говорить об этом, но хочется мне вспомнить наш разговор о его сыне.

Михаил Афанасьевич Аксенов — первым в районе был удостоен высокого звания Героя Социалистического Труда за урожай 1949 года. Его бригада собрала тогда по 22 центнера зерна с гектара. По тем временам, когда сплошь и рядом собирали по семь-восемь центнеров, это было огромным шагом вперед.

— Такой урожай мы собрали с восьмисот гектаров, — рассказывал Михаил Афанасьевич. — А в прошлом году в целом по району урожай был почти 32 центнера. Вот тебе и разница в пятилетках.

Он сидел за столом в своем доме. Через дорогу, в двух шагах, мастерская, где работает Олег, младший из семерых детей. Чашка чая в больших руках Михаила Афанасьевича, словно наперсток. Ростом, силой Олег пошел в отца.

— Я в Олеге не сомневался, когда его главным инженером назначили, — продолжал Михаил Афанасьевич. — Важно, что было у него главное — стремление дело лучше поставить. Технику он знал сызмальства. Поначалу, конечно, тяжело было работу организовать.

Приходит как-то, видно: устал. Что, говорю, трудно? Трудно, отец, отвечает. А ты как думал, спрашиваю. На то и труд, чтоб быть трудным. Мне вот всю жизнь трудно было, особенно, когда начинал, как вот ты сейчас.

…Сам Михаил Афанасьевич уже в 16 лет стал бригадиром тракторной бригады. Не признавали его вначале, называли мальчишкой. До тех пор, пока опытным пример в работе не показал. Забыли тогда про «мальчишку», и развалившаяся уже было вконец бригада вышла в передовые.

— Ты себя с Олегом не равняй, — не соглашалась с мужем Лидия Михайловна. — Ты когда начинал, не только в колхозе, во всей МТС тракторов штук 40 было. А посчитай, сколько у него сейчас разных машин.

— Все это, Лида, верно, — отвечал Михаил Афанасьевич. — Разве сравнишь: и сложней гораздо техника, и больше ее во много раз. Но ты пойми: чтобы такое дело, как у Олега, своротить, как раз и нужны молодая энергия, характер…

Старший Аксенов последние годы работал в совхозе инженером по сельхозмашинам. Младший с этого начал. Выходит, принял эстафету. И продолжает его дело, судя по всему, неплохо.

В общем, дел и забот у главного инженера «Полетаевского» много. Одиннадцатая пятилетка — вторая в трудовой биографии Аксенова и многих его товарищей. И опять она — строгий экзамен на зрелость. Она — продолжение пятилеток их отцов.

ЛЕВОНОВ КОЛОДЕЦ

Традиции родного села… В первую очередь это традиции трудовые. Тут и передача извечного хлеборобского опыта, и преданность земле, и азарт, конечно, стремление не отстать, не потерять гордости перед односельчанами.

Вспомните, если не виденное своими глазами, то хотя бы в фильмах, описанное в книгах, рассказанное старшими. Как работали в деревне на сенокосах еще до войны, когда не хватало машин. Мокрая рубаха облепила спину, минуты нет, чтоб с бровей пот смахнуть, и только мысль — не отстать от остальных, не поломать строй косарей, широкой шеренгой перехвативших луг. Лишь иногда остановится кто-то, оботрет косу пучком росистой травы, несколько раз звонко ударит по ней оселком, а сам исподлобья туда, вперед глядит, не далеко ли ушли. Минута — и пошел опять махать. И хоть ноги уже ватные, руки дрожат, а догонит строй. Не простит себе, если не догонит.

Так воспитывались на селе в прежние годы работники настоящие, не пустые.

Прошло время, и косят сейчас не косами, и жнут не серпами. Давно заменили их машины. Только, если честно, разве стал труд хлебороба от этого легче?

О том, как перенимает молодежь в колхозе «Россия» Варненского района опыт, трудовой энтузиазм своих старших товарищей, о том, как стремится она за признанным своим лидером, ныне Героем Социалистического Труда, комбайнером Геннадием Геранькиным, мне хочется рассказать.

Давно это было. Богатый бородиновский казак Левон Лычагин отрыл у себя на подворье колодец. То ли на ключ напал, то ли еще что, но вода в колодце оказалась хорошей, железом, как в других местах, не отдавала. Левон своей удачи соседям не открывал: да разве утаишь. Кончилось тем, что мир решил: быть воде общей. Тогда же и перенесли лычагинское подворье на новое место.

Когда жил Левон, никто не помнит, но до сей поры, где бы ни рыли колодцы, какой бы глубины скважины ни бурили в Бородиновке, везде вода будто из ржавой бочки. Слишком много в ней солей. Так много, что разъедают они даже детали машин. Колонок на улицах сейчас немало, но воду на суп, на чай, на прочую готовку кухонную берут жители из старинного колодца, хоть и далеко он, на окраине села.

— Хозяйство у нас большое. Одних зерновых с лишним 13 тысяч гектаров сеем, — рассказывает председатель здешнего колхоза «Россия» Александр Иванович Герасименко. Мы сидим в его теплом кабинете. За окнами — бело от выпавшего ночью снега.

— Этот уже, видно, не сойдет, — глядя в окно, говорит председатель.

— …Так вот, о Бородиновке, — продолжает он разговор. — Сам я нездешний, хоть и вырос в Варненском районе, но в другом селе. Управляющим совхозным отделением после Тимирязевки работал тоже не в этом хозяйстве. Сюда пришел главным агрономом. Пришлось заново учиться. Там, в Москве, в академии — наука. Здесь — жизнь. Стал к народу приглядываться. Мужики здесь все крепкие, работящие. Но, честно скажу, показались они мне немного на подъем тяжелыми, что ли. А производительность комбайнов в первую очередь поднимать было нужно. По семь-восемь тысяч центнеров в колхозе молотили, но не больше. В Ставрополье, на Кубани были уже результаты много выше десяти тысяч. Вот и решили мы провести эксперимент.

Как-то (было это четыре года назад) тогдашний секретарь парткома колхоза Александр Александрович Говорухин подошел к главному агроному Герасименко:

— Слушай, а сколько же все-таки может комбайн за сезон намолотить в наших вот условиях?

— Так сразу трудно сказать, — ответил тот. — Но я подсчитаю.

Вышло, если учитывать все — и урожайность, и поломки, и запчасти, если только они вовремя поступят, и транспорт, если комбайнер ждать его не будет, — 12 тысяч центнеров. Не много ли, усомнились и секретарь парткома, и тогдашний председатель колхоза Сергей Михайлович Чернев, ведь в округе еще и 10 тысяч центнеров намолота не бывало. Решили остановиться на 10 тысячах. Кому предложить первым попробовать осилить такой рубеж, долго не думали — Геранькину! Комбайнер опытный, штурвальным еще на прицепных агрегатах работал. Девятую пятилетку и на своей «Колхиде» выполнил (это была его основная работа), и на зерновом комбайне. Человек он надежный: дал слово — сделает. И смотрит многих шире, как настоящий коммунист. Вот и решили дать ему такое необычное партийное поручение.

— Геранькин обязался намолотить в этом году, — сказал на собрании председатель Сергей Михайлович Чернев, — 10 тысяч центнеров зерна. Мы со своей стороны обещали помочь ему с транспортом, чтоб задержки не было. Предлагаем это условие всем, кто тоже возьмет такое обязательство. Есть желающие?

Желающих не было. Напротив, собрание загудело:

— Особые условия?

— Рекорды ставить?

— Не дело это, председатель.

Даже Николай Тихонович Ушаков, опытнейший комбайнер, кавалер двух орденов, вспылил, когда ему предложили поддержать Геранькина:

— Мне особых условий не надо. Из народа выделяться не намерен. Что я, лучше других? Не согласен.

Не согласились и остальные, хотя специалисты на собрании объективно доказывали, что намолоты в 10 тысяч, пусть и в особых условиях, — это выгодно.

Да и условий-то, собственно, никаких особых не было. Руководство колхоза просто больше следило за тем, чтоб Геранькин не стоял из-за машин. Но и он сам следил за комбайном так, что у него почти не было поломок. Именно от этого, в первую очередь, зависело, будет ли запланированный намолот.

Трудно пришлось Геннадию Ивановичу в ту осень 1976 года. Трудно, хоть он все-таки сдержал слово, намолотив даже не 10, а 12 тысяч центнеров зерна. Трудно было чувствовать на себе косые взгляды товарищей, видеть, как они усмехались, покачивали головой, мол, каков рекордсмен! Ну да понимал: не для себя, для дела старается.

Поэтому верил, что поймут его мужики через малый срок.

— Не сразу, но так и вышло, — рассказывает Александр Иванович Герасименко. — Геранькина в селе знают все. И уважают именно за то, что никогда никаких особых условий для себя не требует, заслугами своими не кичится. А то, что на собрании мужики пошумели, это, теперь-то я понимаю, только на пользу пошло. Задело их за живое, подстегнуло, самолюбие расшевелило.

На следующий год еще трое механизаторов взяли обязательство намолотить по 10 тысяч центнеров. И намолотили. Это были знатный хлебороб Николай Тихонович Ушаков и механизаторы помоложе — Николай Ефанов и Николай Греченко. В уборку 1978 года в колхозе больше 10 тысяч центнеров зерна намолотили, кроме Геранькина, уже девять механизаторов, в 1980 году — четырнадцать. Причем из валового сбора зерна в 23 700 тонн эти четырнадцать комбайнеров убрали свыше 17 тысяч. Выходит, скоро в колхозе в уборку не с сорока комбайнами управляться будут, а с двадцатью. Вот он, резерв механизаторов.

В общем, эксперимент со ставкой на лидера удался. Да по-иному, наверное, и быть не могло, ведь расчет руководителей строился на извечном хлеборобском трудовом азарте. Азарте в лучшем значении этого слова, когда самая трудная на селе работа становится и самой зажигательной.

Неслыханно повезло когда-то казаку Левону Лычагину. Знатная удача выпала, без всякого труда досталась. Редко такое в жизни бывает. Чаще много разной тяжелой работы нужно переделать, чтобы в конце концов пот и мозоли в удачу эту превратились. В такую, как у Геранькина нынче, например, 20 тысяч центнеров зерна намолотить за сезон одному, без помощника, — такого в области, пожалуй, еще не бывало.

…В Бородиновку я приехал уже вечером, и с Геннадием Ивановичем мы на кухне засиделись допоздна. Домашние уже улеглись, на плите шипел чайник с той самой левоновской водичкой. Геннадий Иванович рассказывал о своей работе.

— У соседей мне тоже хлеб убирать доводилось. Поля у них какие: колки-уголки, бугры да ямы. А у нас — простор. А на просторе, что важно? В работе не суетиться.

— А как вам все-таки удалось 20 тысяч центнеров намолотить?

Он улыбнулся, ответил:

— Я же объяснил. Работа суеты не любит. — И добавил, поднимаясь из-за стола: — Пошли спать, корреспондент. Рано разбужу.

Страда диктует суровые условия. Вот тут-то и нужен людям лидер. Не только колхозу, комплексу, он нужен каждому звену.

— Именно каждому звену, — убежден председатель колхоза «Россия» Герасименко. — В 1976 году Геранькин должен был просто показать, на что способны комбайн и комбайнер. Сегодня нам этого мало. Десятью тысячами центнеров намолота в районе никого уже не удивишь. Настала пора передать мастерство будущей смене. Геранькин и Ушаков Николай Тихонович в своих звеньях прежде всего помощники менее опытным, наставники, педагоги, если хотите. Разные они по характеру, но звание свое — хлебороб — понимают одинаково. Ответственности своих подопечных учат, уважению к труду.

Александр Иванович достал табель выработкимеханизаторов в уборку и подтвердил свои слова цифрами. В звене Геранькина уже второй год работают Иван Лычагин и Николай Иванов. Иван в 1979 году на комбайн сел впервые. И уже в первый год дал 13 тысяч центнеров зерна. В 1980 году — 12 тысяч, но это потому, что начал уборку позднее и раньше уехал на занятия в ЧИМЭСХ. Николай Иванов намолотил соответственно 14 тысяч центнеров и 16,5 тысячи.

— Он, Иванов, правда, не новичок. Всего на год звеньевого моложе, кажется. Не хочу обидеть его, — говорит председатель, — но кажется мне, да и сам он, наверное, чувствует, что с другим звеньевым столько не наработал бы.

В звене Ушакова, где работали его племянник Владимир Ушаков и молодой механизатор Николай Ефанов, намолот у всех троих почти одинаковый — по 14 тысяч центнеров. Молодежь даже обошла немного наставника.

— Это же здорово! — Доволен председатель. — Ушаков не просто смену готовит. Он нам отличных звеньевых готовит. Племянника мы еще в прежнем звене годик подержим, а Ефанову уже вполне самому звено доверить можно. А Иван Лычагин? Он от колхоза на инженера учится. Энергия — ключом! Как он за комбайном следил в уборку! Геранькина школа. Хороший инженер из него получиться может. Да вы сами Ивана увидеть сможете, расспросите.

Ивана Лычагина я увидел в перерыве между лекциями в главном здании ЧИМЭСХ в Челябинске.

Спросил, что ему особенно в работе наставника нравится?

— Не суетится он, — ответил Иван, — вроде все медленно делает, а успевает больше всех. Ни разу не видел, например, чтоб у него барабан забило. Это в нынешнюю-то уборку слякотную. Ювелирно машину по полю ведет. А как в загонку входит? Комбайном виражи закладывает, но точно на нужный валок встанет. Без ошибки. Чувствует он его, что ли… Эх, жалко, рано нам на учебу, я бы тоже тысяч 16 намолотил. Не хвастаюсь. Точно, было бы…

— Так что и на третьем участке у нас звеньевой добрый есть — Ушаков, и на пятом, где Геранькин работает, — продолжал разговор председатель. — Про второй участок говорить не буду — там комбайнеры добрые. А вот с первым дела неважные. — Герасименко нахмурился озабоченно. — Из семи человек только двое по 10 тысяч намолотили. — Николай Иванов и Василий Мотов. И они бы больше могли дать, а не вышло. Обидно, что и механизаторы почти все там хорошие, опыт есть. Но — потери времени. Где-то машина задержалась, не подошла вовремя — давай обсуждать. Распалят себя так, что и пошабашат раньше, и по домам. У Геранькина так не бывает. Он минуте счет знает. Пообедали, скажем, покурили, но еще минут десять посидеть, поговорить, конечно, хочется. Так Геранькин не подгоняет: мол, по коням. Он подскажет просто, что пора работать, что хлеб ждет. А в первом отряде сказать так некому. Ведь не окрик нужен, нужно право иметь, чтобы просто сказать и тебя послушали…

Прощаясь с секретарем парткома колхоза Николаем Алексеевичем Чуриковым, я у него тоже попытался узнать секрет высоких намолотов Геранькина.

— Да нет никаких секретов. Не прячет он их, как Левон свой колодец, — подумав, ответил Николай Алексеевич. — Ну, работает без суеты…

— Слышал я уже про это не раз… — Я чуть не рассмеялся. — И про то, что усталость его не берет — тоже слышал. А с технологией как?

— Да обычно. Вовремя подтянет, вовремя подшипники смажет. Ну, комбайн хорошо готовит. В общем, как все… так и Геранькин.

— Так ведь 20 тысяч из всех только он намолотил, — тут я почувствовал, что круг замкнулся.

Секретарь парткома посмотрел на меня, положил ладонь на грудь и рассмеялся.

— Слушай, если честно, то я сам не понимаю. Знаю, что намолотил он 20 тысяч центнеров, а не укладывается. Я еще такого не встречал…

Когда выезжаешь из села, с плотины колодец заметить трудно. Я не увидел. Но в то утро там наверняка были люди. Они там каждый день. Приходят за водой, хоть и далеко. Потому что вода там — самая лучшая. Между прочим, сам убедился, когда гулял накануне вечером по селу. Специально попробовал воду из нескольких колонок. Из Левонова колодца тоже попробовал.

РУССКАЯ КРЕПОСТЬ

Слышали ли вы когда-нибудь о Николаевке, что в Варненском районе? Если и слышали, то очень немногие. А между тем это один из тех уголков, где за деревенской внешней неброскостью хранится то, о чем часто люди думают, произнося слово Родина. Сохраняют такие уголки и прелесть деревенскую, и обычаи народные, и традиции. И, конечно, есть в каждом из них неповторимое, свое, особенное.

Не так уж много, если разобраться, у нас таких уголков. Тем они и дороги…

Как важно молодым впитать, не растерять эти традиции, эту неповторимость родной земли. Пронести через всю жизнь и передать, как эстафету, новым поколениям. Чтобы через много лет, обогатив и дополнив, повторить вот этот сегодняшний рассказ о селе Николаевке его старожила Михаила Федоровича Чуткова:

— Чем Николаевка наша знаменита? Да вот хоть бы арбузами. Спокон веку их тут выращивали. В Троицке, на ярмарках, они больно славились. Главный тут секрет в семенах местных. И почва нужна песчаная. Каждый год на новом месте, по целине сеять. Мало ее теперь, целины-то, но для себя колхоз все-таки выращивает. У нас в праздник за стол без соленого арбуза не садятся.

Михаил Федорович положил свои большие крестьянские руки на скатерть, глаза его улыбнулись за толстыми стеклами очков.

— Про арбузы — это присказка. Нельзя без них. А вообще село наше знаменито крепостью. Заселяли этот край наши прадеды — казаки, чтоб границу от кочевников оборонять. В XVIII веке крепость здесь поставили. От нее и Николаевка пошла. Был еще, кроме самой крепости, ров глубокий. Верховой казак с пикой свободно в нем укрывался. Ту часть села, что внутри рва была, так до сих пор и зовут «крепость». Что за рвом — «форштадт». Сейчас в селе еще «БАМ» появился. Это — новая часть, недавно отстроенная.

Правда, холодновато в тех новых домах. Известное дело — бетон да кирпич. В городе, наверное, тоже не жарко в новых-то домах?

Не беда, отопление наладится. А то, что строится Николаевка, — это дело доброе. Детсад новый, школа большая. Даже крепость помолодела: реставрируют. Видали, стены наново оштукатурили? На тот год и с церковью закончат. Хорошее дело. Ведь это памятник дедам и прадедам, отечество защищавшим. Говорят, много денег на эту реставрацию отпущено. И правильно, нельзя на такое дело деньги жалеть: история.

Вот вы спрашиваете, почему у нас в селе молодежь остается. Может, из-за крепости и остается. Человек должен знать, откуда корень его пошел. У нас знают. Не в одной, конечно, крепости дело. Мне, например, в революцию только десять лет было. А помню, как брат старший, Митрий, к красным уходил. Потом всю гражданскую в полку Степана Разина воевал. Товарищ его по службе, Сагбутдинов Абдрахман, и сейчас в Николаевке живет. Тесть он нашему председателю, Владимиру Адамовичу.

Есть в селе и еще один памятник. На нем — фамилии непришедших с последней войны. Там мои друзья, трактористы первые — Николай Енбахтов, Егор Бердинский, Семен Соколов, Василий Калугин, дизелист. Первого шофера колхозного — Виктора Позднякова — тоже на фронте убило. Мало мужиков вернулось, особенно из тех, кто в первое лето ушел. Сто четырнадцать фамилий на памятнике. Сто четырнадцать только из Николаевки! Вечная им память…

Оскудело в войну село людьми. Не хватало рук хлеб растить. И сейчас, конечно, побольше бы надо — производство-то растет. Да сейчас грех жаловаться — молодежи много на работу хлеборобскую приходит. В процентах не знаю, сколько парней и девчат остается, но говорят, в нашем колхозе больше, чем в других хозяйствах по району. Свадеб больше стало. Пример приведу, на собрании услыхал. В прошлом и позапрошлом году в первый класс по 17—18 ребятишек записывали, нынче — 28. Вот он и процент. Больше свадеб — больше ребятишек.

С девчатами, конечно, трудней. Поедет учиться, замуж там выйдет и останется. А парни почти все приживаются здесь. Да и как не остаться. Первое — квартиры есть. Женись, хозяйством обзаводись, пожалуйста. Второе — весело молодежь живет у нас, дружно. Как праздники проходят? Та же масленица. Ведь целый карнавал, как и положено в русской деревне. Тройки, ряженые. С улицы все гурьбой в клуб. Там концерты. А самодеятельность? Хору на сцене стоять места нет. И поют хорошо, громко, особо наши казачьи песни. Председатель Владимир Адамович Чернецкий умеет поощрять такое. Костюмов на семь тысяч купили, инструменты. С молодыми у него этот, контакт. Вообще клуб наш в последние годы ожил. Исаев Марат там работу ведет. Один со всем управляется — и песни, и танцы, и музыка своя. Придумал регистрацию торжественно проводить, при всем народе. Все молодых поздравить приходят. Еще, значит, у людей радость появилась, а свадеб-то не по одной в месяц в селе бывает. Даже если в городе живут или в другом селе, все равно регистрироваться сюда едут, чтоб все честь по чести было.

Еще скажу. Организовали в школе производственную бригаду. По месяцу ребята летом в ней работают в три смены, овощи выращивают. Сами пашут, сеют, убирают. В этом году даже доход бригада дала. Я это к чему? Деревенских ребятишек к работе приучать не надо. Они по хозяйству все умеют. Другое дело — работа коллективная. Вот тут производственная бригада и нужна. В ней — все как у взрослых. Это и нужно, чтоб не игра, а на самом деле. Чтоб ответственность за свою деревню у них появилась. Не важно, кем станут, на кого выучатся. Главное, чтоб помнили, что работать здесь должны, где родились, в деревне, ведь без них она обеднеет. Земля обеднеет. Нет, учителя в школе свою главную задачу правильно понимают. Да и как же не понимать? Многие здесь, в Николаевке, и родились, и учились. Хоть перечисляй. Валя Дубовая — наша, Надежда Гордеева — тоже, Антонина Михайлова, Нина Иванова, Лузан Владимир, Зинаида Габитдинова — все наши, николаевские. Да и те, что приехали, через год-два село родным уже считают.

Взять внучку мою, Наталью. Она с родителями в Магнитогорске жила. Музыкальное училище там закончила. В Николаевку добровольно приехала, напросилась. Я, говорит, николаевская и есть. С детства к селу привыкла, когда гостила у нас. Сейчас детей музыке учит. Сразу три пианино у нее — в детсаде, школе и Доме культуры. Везде успевает. Да еще учится в Уфе, в институте искусств. Заочно, конечно. Вот ведь как дело оборачивается. Я когда-то доколхозную мелкополосицу первой бороздой объединял. Сын старший, Николай, электрик он, первую лампочку в селе зажигал. После войны уже было. В правлении засветил, и в доме у нас, у стариков, чтоб уважить. А Наталья, внучка, музыкальную школу открыть хочет. Вот ведь жизнь-то как идет, не угонишься.

Да и зачем догонять? Нам, старикам, приятно, что дело наше, колхоз наш молодежь соблюдает. «Новый путь» — не последнее хозяйство в районе. Пятилетку последнюю и по мясу и по молоку заранее сделали. Вы сходите на откормочную площадку, поглядите, каких бычков там растят. По 500 с лишним килограммов весом их сдают. За тысячу голов миллион двести тысяч рублей колхоз получил. Шутка ли? А механизаторы? Еще года не было, чтоб к нам на помощь кто приезжал. Сами помогаем соседям. В общем, любо глядеть, как смена наша работает. Иной раз только идешь мимо мастерских — сердце слезой обольется: на такой бы вот технике поработать. Да куда там. По семьдесят четвертому нам пошел с хозяйкой моей, Лукьяновной. Какие уж мы работники. Разве что по хозяйству. Держим, конечно, как без хозяйства. Нам, понятно, не много теперь надо, да без работы не сидится. Себя кормим и государству кое-что сдаем. Все польза. У нас все сдают излишки. Прямо здесь, в селе. Молоко, бычков, яйца там, птицу. И колхоз нам помогает. Сено и не заметишь, когда ко двору подвезут. Хотя и на четыре тысячи голов совхозного стада запасти его нелегко. Зерном, отходами тоже обеспечат. Картошку все в одном месте сажаем — на поливном участке. У нас степь сухая. Раньше руки ведрами обрывали, огород свой поливая…

Может, кто в городе скажет: захвалил дед свою Николаевку. А вы приезжайте к нам. Ничего, что от райцентра чуть не сто километров. Приезжайте. На крепость нашу старую посмотреть, на свадьбе погулять. А лучше в сенокос или в уборочную. Посмотрите, как люди ладно живут, как работают весело. Тогда и посмотрим, прав дед Чутков или не прав.

Вот такой рассказ записал я в Николаевке, в старом доме Чутковых. Сейчас в селе закончили реставрацию крепости, и оно будто помолодело. Радует это Михаила Федоровича, радует николаевскую молодежь.

КРЫШИ ПАРИЖА

Каким должен быть сельский дом? Почему из многих сел молодые уезжают в город, навсегда порывая с землей, на которой выросли, на которой жили, трудились и воспитывали детей их отцы, деды и прадеды? Почему не из каждого села уезжают парни и девчата? Когда, в какие моменты детства деревенские мальчишки познают любовь к тому, что их окружает?

Разговор об этом, начатый старожилом села Николаевка Михаилом Федоровичем Чутковым в опубликованном здесь материале «Русская крепость», мне хотелось бы продолжить в этом очерке.

Чесма, Варна, Лейпциг, Берлин… В названиях сел и деревень южных районов области собрана, считай, вся Европа. Для этой поездки я выбрал Париж — центральную усадьбу совхоза «Астафьевский». Не из-за названия, конечно. Хотя выписывать командировку в Париж, пусть даже в Нагайбакском районе, необычно.

Среди сотен наших совхозных и колхозных усадеб эта выделяется не только нездешним названием. Главное отличие в том, что астафьевские парижане сами строят себе жилье. Не ждут, как в других местах, совхозную квартиру, а сами рубят себе удобные, прочные, просторные дома.

Сельский дом — это не только крыша над головой, не просто жилье. Это место, где дети привыкают к земле, к работе на ней. Это обязательно приусадебное хозяйство, без которого жизнь в деревне невозможна не только в смысле материальном (в наше время личное хозяйство — не главный источник существования), но, в первую очередь, в смысле моральном, нравственном. Живя в деревне без своего хозяйства, деревенским человек остается лишь наполовину. Появляется в окружающем его мире незаполненная ничем пустота.

Дом на селе, таким образом, это одна из самых крепких нитей, связывающих человека с землей, с сельской его работой.

Прошло уже время, когда возведение в деревнях многоэтажных домов считалось делом нужным и перспективным. Если где их еще и сооружают, то только по инерции. Сейчас в колхозах и совхозах больше строят одноквартирные и двухквартирные домики. К сожалению, во многих таких микрорайонах как-то уныло и неуютно: совершенно одинаковые дома, без единой задерживающей взгляд детали, одинаковые калитки, заборы, одного цвета наличники, даже скворечники на коньках одинаковых крыш — будто с конвейера…

Обо всем этом я размышлял, топая в Париж с железнодорожной станции Джабык. Рейсовые автобусы там не ходят, а машину почему-то не прислали. Я подремал на деревянном диванчике в здании станции, а когда рассвело, пошел. Правда, 18 километров до Парижа энтузиазма не вызывали, но могут ведь быть попутки.

Попутных машин не было, но километрах в трех от станции остановилась идущая навстречу передвижная автомастерская. Молоденький водитель распахнул дверцу:

— Корреспондент? Тогда садитесь. Мне только что сказали, раньше не мог…

Мы вернулись на станцию, забрали еще нескольких пассажиров. Сколько бы им там ждать, не подвернись оказия? Совхозный автобус, что должен встречать поезд, часто в ремонте.

Въехали в Париж. На первой же улице — крепкий рубленый дом с недостроенной еще верандой. А там — пошло и пошло: только что законченные дома, срубы, заготовленные на небольших пустырях бревна.

Возят лес из Юрюзани, Катав-Ивановска. Два «Кировца» привозят бревна на сруб. Совхоз помогает техникой, дает пользоваться пилорамой, чтобы нарезать доски на крышу и хозяйственные постройки. Выписывает шифер, кирпич, гвозди. В общем, помогает, чем может. А уж само строительство — для этого в деревне издавна собирают «помощь».

Василий Иванович Таймурзин, совхозный плотник, помогал в Париже строить дома лет с шестнадцати.

— Топор на плечо — и пошел, — рассказывает он. — Там уже мужики собрались: человек когда десять, когда пятнадцать, а то и все тридцать, — смотря на какую работу собрали. Ну, там фундамент лить, крышу ставить или сам сруб.

Мы сидим за чаем у его сына Ивана в доме, срубленном три года назад. Вечер, в сборе вся семья: старая хозяйка, невестка Света, ребятишки. Топили баню. У Ивана она попросторнее, да и к чему топить две: пара на всех в одной хватит.

— Как «помощь» собирают? — переспрашивает Василий Иванович. — Известное дело. Родных, товарищей, двух-трех стариков приглашают. Эти вроде бригадиров. Работа веселая. Ну, а к вечеру, как положено, можно с устатку и стаканчик пропустить. Столы, конечно, во дворе нового дома накрывают, тут же, на стройке.

В доме Ивана — большая русская печь. По стенам — трубы водяного отопления. Точно такие печи я видел в других новых домах. Удобно — одна печь на все три-четыре комнаты дает тепло. Класть такие печи приглашают обычно Вдовина Петра Константиновича, либо его однофамильца Николая Васильевича. Кстати, наверное, потому в Париже часто созывают «помощь», что, как мне говорили, на 800 с лишним дворов здесь всего не то 26, не то 30 фамилий — почитай, все, хоть и далекие, но родственники.

— Ну, а отделку либо сам исполняешь, либо опять кого пригласишь, кто плотничать умеет, — продолжает Василий Иванович. — То же и с постройками надворными. Как тебе удобно, так и построишь. В казенном-то доме что дадут — тому и рад. Может, материал экономили или проект такой — не стайка, а конура. А то и совсем нет.

Действительно, вокруг двухэтажного жилого дома, где мне отвели комнату в гостинице, построек не видно. Их нет, и вид они поэтому не портят. Только вот хорошо ли это: люди-то, живущие в этом доме, перестали заниматься своим хозяйством.

— Вот-вот, именно, — соглашается Василий Иванович. — Разве можно в деревне без коровы, поросенка, курей? И сюда, что ли, молоко да мясо завозить? У нас дворы большие. Есть где скотину держать. И себе и на продажу. Что тут зазорного?

— В некоторых местах, я видел, два двора делают, чистый и для хозяйства…

— И у нас кои так строят. Кому как нравится.

В тот вечер я побывал не только в доме у Таймурзиных. С председателем рабочкома совхоза Виталием Васильевичем Егоровым мы заходили ко многим. К Дасмановым, например, внутреннюю отделку нового дома которых помогал исполнить Василий Иванович. Они с Петром Алексеевичем Дасмановым сваты. Нина, невестка Дасмановых, — дочь Василия Ивановича.

Дом еще не достроен. Семья живет пока в старом. Самого хозяина не было, уехал в город (я так думаю: за недостающим для окончательной отделки), поэтому дом показывала Нина. Дом отличный. Полезной площади метров шестьдесят, большущая кухня, две комнаты и еще одна, большая. Ее в деревнях называют уважительно — «зал», произнося даже не «зал», а «зало». Правда, Нина с мужем Иваном и дочкой Наташей сюда не переедут. Хозяином здесь будет Александр, когда придет из армии. С ним поселятся и старики. А Нина с семьей займут весь старый, тоже большой и теплый дом — недавно его перекатали.

В новом — последние работы. Дощатые перегородки начали красить, на стенах — веселые зелененькие обои. На полу — стружка. В одной комнате — верстак, в другой — уже купленный к переезду темный солидный сервант. На нем будильник. И тикает. Будто подгоняет: скорей, скорей, к приезду из армии Сашки все должно быть готово, чтоб было куда ему невесту ввести…

Строительство индивидуальных домов очень выгодно совхозу в плане закрепления кадров. Вот два примера.

Василий Утешев, молодой еще семьянин (он 1949 года рождения), отличный механизатор, задумал было уехать на тюменские нефтяные промыслы. А когда достроили дом, въехали, то с женой Зоей решили: нечего куда-то уезжать, бросать такие «хоромы».

Из совхоза, конечно, уезжают и в Сибирь, и на Дальний Восток. Наверное, и будут уезжать. Но и обратно людей приезжает много. Подкопят денег и, вернувшись, ставят дом. Пускают корни.

Когда-нибудь они, эти корни, станут такими же крепкими, как у семьи Батраевых. У Андрея Батраева, он сейчас на пенсии, шесть сыновей и одна дочь. Только один, Николай, живет в районном центре, в Фершампенуазе. Остальные здесь, в Париже. Кузьме, Косте, Василию, Ивану и Илье отец поставил дома. Ну, а дочери Зое — это уж, как водится, забота свата. Где вы еще найдете такие династии? В Париже они есть.

Мы с Виталием Васильевичем Егоровым ездили по Парижу на его «Жигулях» уже в темноте. Ездили, потому что новостройки по селу раскиданы.

Так вот, и в темноте, и днем новые эти дома выглядят почти одинаково. Планировка тоже похожа: «зало», кухня, две или три спальни. Я удивился, почему? Ведь семьи-то разные, одним удобно то, другим это.

— Ну, не такие уж дома одинаковые, — возразил Егоров. — Видели, какие Василий Утешев перегородки сделал: паяльной лампой обжег, лаком покрыл. Скоро у других так будет, вот увидишь. У нас за этим следят: одни выдумают, другие перехватят.

— Все-таки строят-то по одному образцу.

— Так ведь не так много у нас специалистов, которые «помощью» командуют. Как умеют, так и строят.

— А проектов интересных, как на Украине, в Прибалтике, что нет?

Егоров вздохнул.

— Может, и есть, только до нас они плохо доходят. А те, что есть у районного архитектора, мало кому подойдут. Смета тысяч двадцать. А мужики себе дом ставят тысяч за шесть-восемь. Разница — не в рубль. Мы даем на строительство ссуду — тысячу рублей, две. Потом даже часть из совхозной копилки погашаем. Но на эту ссуду, чтобы по проекту строить, не разгуляешься. — Егоров вдруг рассмеялся: — Как-то у нас свой «архитектор» объявился. Федор Мамедалин. Срубил двухэтажный дом по собственному проекту. Любо было посмотреть, пока второй этаж не развалился. Пришлось перестраивать. А жаль: дом с квартирой в двух ярусах — и удобно, и красиво.

— Так нет, значит, выхода?

— Как нет, есть. Проектировать по-другому — вот и выход.

В «Астафьевском» не стоит вопрос, какие строить дома: совхозные или индивидуальные. Строят и те, и другие. Первых, правда, еще немного, не хватает совхозу силенок. Да и с индивидуальными не все так просто, как кажется. Материалы на новый дом «копят» по два-три года.

Но вот что меня удивило и о чем надо сказать. Многие, живущие в своих домах, которые и больше, и теплее, все-таки не прочь были бы перебраться в новый совхозный. Дело тут не в деньгах, потраченных на постройку своего дома. Дело в горячей воде, ванне, центральном отоплении, туалете, который не во дворе, а как городской, в квартире. Может быть, есть смысл подумать о том, чтобы строить в деревнях жилье на паях: рабочий строит себе дом, а совхоз тянет к нему коммуникации? Как вести расчеты — пусть подумают экономисты, строители, проектировщики.

Конечно, строить мощные котельные, прокладывать водопроводы — дело очень хлопотное. Где взять средства, материалы, рабочих, которых и для производственных нужд не хватает? Действительно, не хватает. Но ведь ванна, канализация и, кстати, тот автобус, что не ходит из Парижа к поезду, — все это вовсе не пустяки. Для деревни это важные стороны быта. Наверное, нельзя дальше относиться к ним, как к делам второстепенным.

В. Егорова ПРОБУЙ СИЛЫ, СЫНОК!

К середине лета ярко полыхает разноцветье трав по лугам, хлебное поле набирает силу, местами рыжие пятна задевают зеленый пшеничный разлив, и не только агроном, но и каждый хлебороб спешит на него взглянуть. Удался ли хлеб, каков он вышел? Как оплатит земля нелегкий труд?

Иван Петрович Милов осторожен на похвалу полей, пускай колос вызреет. Бывали годы — ни с чем оставались. Подует суховей день, два, как из выхлопной трубы, и, пожалуйста, ссохнется зерно. Так что жди хлебороб страдного часа. Тогда и увидишь, какой он, хлеб. Жди, да не прогляди его.

Сколько лет старший Милов вместе со всеми выводил в поле свой комбайн. И летело время с утра до росных ночей, измерялось скошенным валком и доставленным в закрома хлебом. Были дни жатвы радостными для хлебороба, и, казалось, так будет всегда, но старость явилась незваным гостем, прижилась постояльцем, и ушел в подсобники хлебороб. Хотя и при деле, а вроде не досказано что-то…

Когда возвратился из армии Анатолий и объявил, что возьмет отцовский комбайн: полегчало старшему Милову. Веселей, разговорчивей стал он дома и с женой, и с детьми. По-молодому на всех поглядывал.

— Давай, сынок, твой черед. Молодых, вас не качнет на мостике, за тобой смекалка, а за мной наука, — говорил Иван Петрович, одобряя решение сына. — Есть присказка, что крошки хлеба соберешь, если нужда заставит. А я скажу, не надо на давние времена равняться. Не дело, если нужда — учитель, а рубль — хозяин над человеком…

Ученье о любви к труду есть в каждой такой семье. И Екатерина Степановна, и Иван Петрович воспитали без указки и окриков пятерых сыновей и дочь. Захотел старший Николай уехать в Оренбург, не держали. В город, так в город. Лишь бы труд уважал и старость дурной славой не обижал.

Путь от отцовского крыльца становился собственным для каждого Милова, но Анатолий, Александр, Геннадий и Петр, повзрослев, живут с отцовской любовью к земле. Теперь четыре женщины провожают на жатву своих мужей Миловых. Хлопотно, беспокойно снова старикам. Но проводы в канун страды из части забот, которые продляют жизнь Ивана Петровича.

— Правильная линия как пошла, так она и будет идти, — произносит Милов-старший. — На меня пореже оглядывайтесь, у самих головы на плечах. Но одно скажу, дележ на деньги да славу нам, Миловым, ни к чему. Оплата пусть идет в общий котел, ленивые у нас не водятся.

Как работают братья Миловы? В первый же их совместный сезон добились они наивысших показателей за сутки по району.

— Пошли на рекорд, завтра будет особый день, — говорят обычно с вечера и Чердинцевы, и Выргины, и Жуковы — знатные механизаторы области. Конечно, приятно спорить с ними в умении. Рекорд — это большое напряжение. Отмахнут сутки прочь ребята, отправят с поля десятки центнеров хлеба, потом смертельная усталость берет, повергает в богатырский сон. Человек есть человек. Должен крепость свою восстановить. А завтра? Ведь снова нужно высокую выработку. Снова единым духом ведут комбайны Миловы. Подожди, дремота, успеется! Косят братья по пятьдесят гектаров на жатку в сутки, а убрана еще только часть полей. Хлеб стоит, ждет.

Утренняя свежесть ободрит, зной насторожит, а звезды прокосы высветят. Земледельцу и ночью погожий час. Когда сумеречная мгла стирает черту горизонта и на виду только яркая полоса, что выхватывают фары комбайна, Миловы также уверенно ведут машины. Знаком им в поле каждый пригорок, каждая низинка. А знают они, потому что сами не раз здесь сеяли хлеб. Все отделение их, можно сказать, миловское. Только апрель раскинет желтые огоньки горицветов вдоль дорог, черное поле посветлеет, прогреется и запарит — братья уже тут. Почву готовят, сеют.

Что думает хлебороб, когда зерно ложится в землю, обдающую весенним теплом? Видится ему зрелый колос. И пускай все отлажено, да не угадано. И зелень всходов, и дождь под налив, а все равно беспокойство за хлеб у Миловых от первого до последнего дня. «Пока не зайдешь на последний круг — не радуйся». Это тоже из отцовской науки: «Хлеб в закромах — тогда уж песни пой».

Ни один из братьев даже не вздохнет о том, что лето проходит, а они так и не вырвались на рыбалку. О чем речь, когда настает страда! Закончим — потом. А пока автомобиль, купленный Анатолием для семейных поездок в лес за ягодами и грибами, стоит не в гараже, а в тени посадки на поле. «То деталь на замену привезти, не дожидаясь скорой технической помощи, то на обед подскочить — со своим транспортом не худо», — говорит Анатолий. Но это не та экономия рабочих минут, что в основе успеха семейного звена Миловых. Как-то незаметно определилось за Анатолием старшинство. Он звеньевой, коммунист. «Вот скажет Анатолий», — нередко можно услышать от младших Миловых. В деле — его первое слово. Он чувствует, где нужна похвала, а где строгость. Звено хотя и маленькое, но тоже — коллектив. И работают в нем не только Миловы. Штурвальными — совсем молодые ребята: Владимир Авимов, Александр Мальцев. О предмете заслуженной славы и для них уже думал Анатолий. Семейное звено гремит, а эти ребята вроде бы в тени. А ведь работают тоже хорошо.

— Вот ты их и похвали, — советует Иван Петрович, — доброе слово крыльев не привяжет, а забудешь его сказать — обидишь.

Такое оно, страдное поле, тут тебе и почет, и трудовая ревность, и бессонная ночь.

Не забывает Анатолий труд помощников отметить, а потому, наверное, сказано было о Миловых однажды: «Трудолюбивые и удивительно скромные ребята». «Почему удивительно? — Иван Петрович даже обиделся за сыновей. — Нечего их скромности удивляться. А то, что не зазнаются, все вровень идут и друг другу помогают — это ведь норма, так и должно быть!»

Отцовские мерки, оценки старшего поколения. Детям они кажутся порой не точными, а свои взгляды совершенно иными, но проходит время, и наследуются верные миловские измерения в отношении к труду, людям, деньгам и славе.

Не очень любят братья густого посола хвалебные слова. Пустое это. Но когда их поблагодарила за труд первый секретарь райкома партии Антонина Павловна Осокина, похвалу приняли.

— Молодцы, ребята! Сердечное спасибо за ваш самоотверженный труд! — сказала она, пожимая их крепкие руки.

Звено Миловых в тот год убрало хлеба с полей целого отделения — четвертую часть совхозных земель. Тогда и заговорили о мастерстве братьев в совхозе имени Войкова и за его пределами. Что, мол, таких вот двадцать комбайнеров иметь хозяйству и никаких помощников не надо. Не все так умеют убирать. Качество работы братьев не подвергалось сомнению. Раз идут Миловы, за ними вдогонку колосья собирать — пустое дело, чисто пройдут, как побреют. А вот скорость — другое дело. «Как не быть скорости у миловских комбайнов, когда площадь-то, что скатерть ровная, иди гуляй с закрытыми глазами — не споткнешься. Это у нас бугры да лощины — тут и Миловым не разогнаться». Эта молва дошла из соседнего колхоза имени Ленина, который отставал в ту страду, и выработка на комбайн у них была восемнадцать-двадцать гектаров.

— Ну, что, Анатолий, раз к слову пришлось, поедете дня на три к соседям опытом поделиться? — спросила Антонина Павловна Осокина у звеньевого с улыбкой, не сомневаясь, что получит утвердительный ответ. Анатолий кивнул.

Как можно опыт показать во время уборки? Только в работе. И пошло звено утром ровно отглаживать взгорки, отсвечиваются глаза на пыльных загорелых лицах. Смена за сменой, младшие — в день, старшие — в ночь. Пятьдесят гектаров на комбайн — итожил к утру соседский учетчик работу Миловых.

— Да, показали вы, как надо работать, — удрученно приветствовали хозяева гостей на полевом стане за обеденным столом.

— Если бы у нас не было своих буераков, не научились бы мы так скоро по вашему полю гулять!

— Да у вас вроде бы шестерни переставлены, шкивы не те, — приглядывались механизаторы к комбайнам Миловых.

— Такие же машины, лучше инженеров не придумать, — ответил Анатолий, — а вот где мы время не теряем, надо бы вам доглядеть. К примеру, обед у вас у старшего в компании с помощником. А у нас комбайн идет. Я пообедал, потом он, помощник, или наоборот…

Братья помнят эту командировку. И в соседнем колхозе ее тоже не забыли. Все три дня по пятьдесят гектаров на комбайн косили Миловы.

— А самое главное, колхоз имени Ленина поднял выработку в следующий сезон, — рассказывает Анатолий.

Было это в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. А когда район рапортовал о выполнении обязательств, собрались лучшие хлеборобы в Доме культуры райцентра. Миловы тоже были здесь, примечали знакомые лица, приветствовали давних друзей, поздравляли с победой. Ничто не раскрывает так характер сельчан, как страдный час. Там, на поле, побеждая усталость, проявили братья и силу, и красоту свою.

Поле, наполненное зноем. Неугомонный стрекот кузнечиков, шум работающего комбайна — до сих пор живы те звуки. Но перед глазами пестрый зал. Прибранные, опрятные, в белых рубашках, Миловы слушают звонкий голос ведущей:

— Мы сегодня приветствуем потомственных хлеборобов, отлично потрудившихся на нашей сорочинской земле! Приглашаем на сцену семью Миловых!

— Ну вот, посидим рядком, а то всю уборку вас почти не видела, — шепнула Екатерина Степановна сыновьям, окружившим ее. Анатолий поуверенней, а Геннадий, Александр и Петр — совсем смутились. Сидели на сцене, как перед фотографом. У целого зала на виду, да еще в венках из колосьев. Ведущая заговорила с матерью.

— Екатерина Степановна, а здесь все ваши сыновья?

— Нет, еще Николай есть, он в городе живет.

— Мы решили сегодня помочь вам повстречаться.

Очень взволнованной получилась нежданная встреча с Николаем, хотя и наезжал он в родные края.

— Я не думал, что так чествовать будут моих братьев за хлеборобский труд, хотя всегда знал о твердости их характеров и высоком умении. И все-таки не ожидал…

— А то бы и в город не уехал, — пошутили из зала. Шутка прозвучала по-доброму, Николай ответил на нее:

— В городе я тоже связан с техникой. А нелегкий труд сельских людей ценю. Вот возьму на следующее лето отпуск и…

— Приезжайте, Николай Иванович, к нам на жатву в Сорочинский район! — пригласила ведущая.

Николай кивнул и обратился к Анатолию:

— Что, братишка, штурвальным меня возьмешь?

Анатолий поднялся, обнял брата…

Так, в «жатву-79» работало на полях совхоза имени Войкова звено из пяти Миловых.

— Не забыл детство, молодец Николай, — хвалил звеньевой старшего брата за старание.

— А что, теперь и я могу сказать — не зря хлеб ем, сам его убирал. Из своих рук он вкуснее.

Пересмеивались братья, а думка у Николая была всерьез: как продлить отпуск до конца страды, чтобы постоять у штурвала до самой трудовой победы. Заводское управление пошло навстречу. И когда убрано было все с полей, вечером пришли сыновья к отцу посидеть, прежде чем отправиться Николаю в обратный путь. Все высокие, статные, крепкие. Многолюдно и вроде тесно стало в родительском доме. Иван Петрович с Екатериной Степановной суетились, угощали сыновей. И были слезы радости на глазах стариков, были добрые слова и лучшие пожелания.

Сколько счастливых минут выпадает на долю! Если ты вложил в детей все, что думал для их счастья, верная будет отдача, благодарность и почтение. И кажется, нет большей радости, как видеть своих детей рассудительными, работящими, здоровыми.

Теперь уже внуков и внучек немало у Миловых-старших. Весной восьмидесятого родился еще один — в семье Петра.

— Иваном назовем, — сказал Петр, — все обдумано, решено. В твою честь, слышь, отец?

— В честь деда, в честь деда, — повторял Иван Петрович, пряча в словах довольство и гордость. — Пойдет дальше наша линия Миловых, пойдет…

Снова колосится раздольное хлебное поле, ожидая бережливых и умелых людей. «Папка, возьми с собой покататься!» — скажет со временем и Ваня Милов. Крепкие руки отца подхватят мальчишку, поднимут на мостик комбайна.

— Пробуй силы, сынок!

П. Рыков НА ГЛАВНОМ ПУТИ

— Династии? — переспросил меня секретарь парткома локомотивного депо станции Оренбург Ю. В. Ковалев. — Могу предложить на выбор. У нас в депо тридцать две рабочие фамилии. А еще сто пять династий проработали каждая около полувека. Денискины, Редины, Страховы, Жупиковы, Бильдягины, Анифатьевы, Орловы…

К трудовым династиям деповчане относятся с особым вниманием. Музей открывается стендом, посвященным знатным фамилиям локомотивного депо. Раздел революционной борьбы оренбургского пролетариата и стенды гражданской войны — это прежде всего знакомые фамилии Денискиных, Рединых. Годы первых пятилеток, трудные дни Великой Отечественной, послевоенные годы — нет, пожалуй, ни одного славного дела в многолетней истории депо, в котором бы не участвовали члены трудовых династий.

Как только стала известна дата созыва XXVI съезда КПСС, в партком пришли отец и сын Анифатьевы: «Надо съезд встречать добрыми делами. Вот наши обязательства». И положили на стол листок с цифрами, уже прошедшими строгую семейную проработку. Не успела, как говорится, затвориться дверь за Анифатьевыми, а на пороге Денискины. Следом за ними Редины. Так, в недрах семейных коллективов родилось предсъездовское соревнование, которое было, подхвачено всеми локомотивными бригадами депо. Один из основных показателей, за который борются локомотивщики, это расход горючего. Каждый взялся сэкономить немного, а когда подсчитали общий итог, то оказалось, что на сбереженном топливе депо может работать несколько дней. Вот она, цена инициативы, сознательный импульс новаторов-машинистов…

Основатель одной из рабочих династий Анатолий Иванович Анифатьев — кавалер ордена Ленина, машинист первого класса, член бюро обкома КПСС.

— Династия наша не из самых «древних» в депо, — говорит Анатолий Иванович. — Всего-навсего семьдесят пять лет общего трудового стажа. Хотя мы — машинисты, можно сказать, потомственные. Отец мой Иван Аникеевич всю жизнь проработал машинистом… сцены в Оренбургском театре музкомедии. Бывало, пацанами (а нас в семье четверо было) и дневали, и вечеровали в театре. Через служебный вход и под сцену, к отцу. Я классический репертуар наизусть знал и другой дороги в жизни для себя не видел, как в театр, на сцену. А тут война. Ближе к концу, в тысяча девятьсот сорок четвертом году, стало туговато на железной дороге с кадрами, стали привлекать в технические училища ребят, которые семилетку окончили. Проучился я в училище — и на паровоз. Тендер большой, пятнадцать тонн угля входит. Такому, как я, шестнадцатилетнему, сперва было не по силам одному столько перекидать. Второго подростка кочегаром ставили. После поездки еле домой доходил.

Здесь, на железной дороге, Анифатьев, а следом за ним и другие члены семьи обрели свою судьбу.

Часто биография складывается под влиянием, казалось бы, случайных факторов. Метил парень на сцену, а попал в паровозную будку. Вместо гусарского ментика, расшитого театральными блестками, — грубая куртка паровозного кочегара, вместо папки «с ролью» — сундучок с немудрящей снедью. С детских лет он видел закулисную жизнь, где все построено на тяжелом репетиционном труде, где бесконечное количество раз могут повторять не только начало арии, но и переставлять декорации, пока не получится «как в театре».

— И все-таки, неужели не скучали по театру? — спросил я, зная, сколь велика притягательная сила театральных стен.

— Скучал, — признался Анатолий Иванович. — А потом понравился паровоз. Ведь паровоз, дорога — это же вечное движение.

Отгремела война. С фронтовыми наградами вернулся домой Петр Иванович Анифатьев — старший брат. Устроился к отцу в театр. Но после армии показалось скучновато. А тут младший возвращается из поездок хоть и чумазый, но донельзя довольный. Рассказывает о том, что в депо подобрались хорошие ребята, комсомольская жизнь бьет ключом. И вот старший послушал младшего. Как-то утром добрался до вокзала, перешел пути — и в отдел кадров депо. Пропуск Петру Ивановичу Анифатьеву выписали в цех точных приборов. Здесь он и работал слесарем. Много лет его избирали секретарем цеховой партийной организации. Отсюда проводили на заслуженный отдых. Сюда коммунист Анифатьев как пропагандист приходит на занятия. Один из слушателей кружка, в котором ведет занятия Петр Иванович, немолодой уже слесарь С. П. Гуренков так отозвался о нем:

«Трудно кого-нибудь представить на месте Петра Ивановича. Суть успеха в огромном житейском опыте, его безусловном рабочем авторитете, умении мастерски построить разговор. Каждое занятие — это разговор о конкретных делах цеха, бригады, о социалистических обязательствах слушателя». И еще одно доброе качество есть у Петра Ивановича Анифатьева. О нем рассказал секретарь парткома депо: «Если приболел Петр Иванович и занятие провести не сможет, то за пару дней даст знать, предупредит, посоветует, кого поставить взамен. Обязательнейший человек. Сказано — сделано. Они, Анифатьевы, все такие».

Для каждого человека крайне важна точка отсчета, от которой он ведет свою жизнь. Я пытался услышать об Анифатьеве разные мнения. Но они были на редкость единодушными. Один из работников локомотивного цеха, Павел Матвеевич Попов, при встрече поведал: «Конечно, и у него бывают неполадки в работе. Они у каждого случиться могут, разные производственные мелочи, и разговора не заслуживают. А вообще я бы сравнил такого человека, знаете, с хорошим локомотивом, который всю дорогу с постоянной тягой идет без рывков и остановок. Но уж это такой локомотив, к которому состав любой тяжести цеплять можно».

Смотришь на планшет с фамилиями наставников и здесь встречаешь знакомую фамилию. Сколько молодых ребят Анатолий Иванович вывел в машинисты! У каждого из них сегодня своя рабочая биография, но начало заложено им, Анифатьевым. И это тоже черта его характера. Недавно на одной из планерок, где разбиралась работа бригад за неделю, «песочили» молодого парня, допустившего нарушение в работе. Говорили многие, ставили вопрос о снятии с локомотива. Последним попросил слова Анифатьев. Все знали: он может сказать круто и имеет на это моральное право. Анифатьев долго смотрел на молодого парня, думал что-то свое, затаенное. С человеком можно поступить по-разному! Иного толкни, как вагон с маневровой горки, и он покатится вниз. И кто знает, не заведет ли его жизненная колея в тупик.

— Давайте попробуем поверить, — предложил Анифатьев. — Я думаю, человека наказать никогда не поздно.

В депо знают: парень, попавший в руки Анатолия Ивановича, обязательно выйдет в люди. Вот и теперешний его подопечный Виктор Бомбин в депо замечен. В колонне о нем говорят, как о перспективном работнике, грамотном помощнике машиниста, способном в трудную минуту подменить своего старшего товарища. Нет, далеко не «ангелы» попадают в подопечные к машинисту Анифатьеву. Но его открытость, постоянная готовность поверить и помочь привлекают к нему молодых ребят. С ним интересно говорить. Он как бы впитывает слова собеседника и в глазах улавливаешь неподдельное внимание. А когда думаешь о педагогическом умении, то трудно сказать, что важнее — способность говорить или слушать.

Династии, подобно деревьям, сильны побегами. В деповском музее, по которому меня водил Анатолий Иванович, это видно с особойочевидностью. Вот стопятидесятилетняя династия Денискиных. Основатель — Яков Степанович — проработал в депо с тысяча восемьсот семьдесят шестого по тысяча девятьсот двенадцатый год. Умное лицо русского мастерового человека. А вот и самый молодой Денискин — Николай. Улыбчивый парень — таких сейчас много встречается в деповских коридорах. Уже сто с лишним лет тянется непрерывная нить семейной рабочей эстафеты.

— А как ваша ниточка, Анатолий Иванович? — спросил я у него.

— Сын у меня, Аркадий. Я его не хвалю. Стараюсь чаще критиковать. Но, скажу честно, нравится он мне. Хороший машинист из него получится.

— Почему «получится»? Ведь он уже машинист второго класса, ему и пассажирские поезда доверяют водить. Он в комсомольско-молодежной колонне общественный машинист-инструктор. А вы говорите: еще только получится!

Анатолий Иванович молчит, и я начинаю понимать, что у старшего Анифатьева — свой отцовский счет, своя система оценок, может быть, более суровая, чем у окружающих. Видимо, это правильно. Аркадий Анифатьев не производит впечатления человека, который нуждается в снисхождении. В двадцать семь лет он — один из лучших молодых машинистов депо и Южно-Уральской железной дороги. Став членом КПСС, продолжает работу в комсомоле — он член комитета ВЛКСМ депо. У него растет сын Александр Анифатьев — любимец деда.

Спрашиваю о секретах в воспитании сына. Анифатьев пожимает плечами: «Какие могут быть секреты». Потом рассказывает, что брал маленького Аркадия с собой в поездки, не жалел времени, отвечая на бесчисленные вопросы мальчишки. Живой пример отца, наглядные уроки профессионального мастерства, уважительное отношение к работе, к людям — что может благотворнее повлиять на парнишку?

Один из «секретов» открыл мне Ю. В. Ковалев, секретарь парткома депо: «Анифатьев много лет избирается членом бюро обкома партии, но ни разу своим положением не воспользовался. Знаете, есть такая категория людей. Отметит их чем-то жизнь, а они сразу требуют: я, мол, такой-то, подай мне то-то и то-то. Анатолий Иванович живет в двухкомнатной квартире. Когда дочь замуж вышла — полегче стало. Потом Аркадий женился, внук в доме появился. И у отца, и у сына работа по графику. Один лег, другой поднимается. На месте Анатолия Ивановича другой давно выхлопотал бы квартиру побольше. А он нет…»

После рассказа секретаря парткома яснее становятся истоки авторитета Анифатьевых в депо. Начинаешь понимать причины непоколебимой твердости моральных устоев в рабочих династиях. Здесь люди живут не хлебом единым. Династии соревнуются между собой не только по работе. В неписаных условиях состязания учитывается все: и крепость семейного очага и даже увлечения.

Бывая в депо, беседуя с молодыми деповчанами — членами разных династий, я каждый раз поражаюсь какому-то внутреннему сходству между ними. Многих отличает подлинная интеллигентность, чувство собственного достоинства. Ребята из династий все время живут, равняясь на отца, деда, прадеда. И это дает прекрасные результаты. Пятьдесят два поезда безвозмездно в честь XXVI съезда КПСС провели молодые машинисты. Тринадцать поездов шли на сэкономленном топливе. Но не только этими цифрами определяется вклад династий в общее дело коллектива. Гораздо важнее непрерывность, преемственность нравственного опыта, морального багажа. В династии Денискиных есть самодеятельный художник, его картины висят в деповском музее. Анатолий Иванович — театрал. А еще его знают в депо, как своего поэта. Он постоянный автор-сценарист проводимых в депо вечеров трудовой славы. Любит писать стихи о своих товарищах-машинистах.

— Понимаете, мы должны сделать все, чтобы молодежь, которая идет за нами, была лучше нас. Мы должны быть уверены в тех, кому передадим наше дело…

В этих словах Анатолия Ивановича его четкая жизненная позиция, выверенная временем, подкрепленная его сознанием, долгом коммуниста…

Вечереет. Со станции до дома, где живет Анифатьев, доносятся голос диспетчера, перестук проходящих поездов. Здесь, за долгие годы сроднившись с неумолкающим шумом дороги, живут многие деповчане. Здесь проходит их главный жизненный путь.

Н. Кондратенко ХЛЕБ ОТЧЕГО ДОМА

Особой системы воспитания в семье Корниенко нет. Есть у них одна мера полезности человека — его труд.

По земляным пластам, только что откинутым плугом, Настя шла с трудом. Ноги то и дело проваливались, сапоги тяжелели. Утреннее солнце уже заметно отодвинулось от горизонта. Становилось жарко, она скинула платок. Еще раз вгляделась в чернеющую даль весеннего поля. Теперь, наконец, увидела, как беззвучно стоит на недобитом клине ее трактор.

Напарник Саня развел руками, беспомощно посмотрел на озабоченную Настю. Было ясно, как день, что исправить трактор сможет только она. И что кроме гаечных ключей под рукой ничего нет. Она подсчитала: пока подъедет бригадир, узнает, что надо. Потом обратно… Сколько времени пройдет даром!

— А ну, давай в бригаду, — скомандовала Сане и стала по-хозяйски обхаживать машину…

…По движению солнца Настя поняла, что времени прошло немало. Она села, привалилась к прохладной железной гусенице и заплакала.

Так и застали ее подъехавшие на машине бригадир, Саня и директор МТС Михаил Алексеевич Корнев. Посмотрели на нее, неизвестно как в выходной оказавшуюся в поле, вконец измазанную, в слезах, на суетившегося тут же напарника — и ругать не стали. Бригадир сбросил из кузова запчасти, спросил:

— Справитесь?

Они согласно закивали…

Машина, надрывно работая, накрениваясь то на одну, то на другую сторону, медленно потянулась по пахоте, а Настя основательно взялась за дело. Скоро Сане было приказано заводить мотор. Трактор заработал ритмично, оглушая рокотом поле и ближайшие березняки.

— Пошел, — махнула рукой Настя.

Она стояла и смотрела, как следом за трактором ползла маслянистая черная полоса. Повернулась и напрямик зашагала к Васильевке.

Ветер нес запах клейких березовых почек и только что вылупившихся листочков. Над пашней реяла едва уловимая дымка. Завтра на этом поле будет работать она. Настя с облегчением вздохнула и заторопилась к дому.

А.  М.  К о р н и е н к о

«На тракторе я с сорок шестого года. Трактористок тогда было полсела. Война выучила нас пахать, сеять, боронить, лущить…»

Когда говорят, что война дала возможность проявить человеку самые лучшие качества, она готова накричать на собеседника. Ну не обязательно же для этого было воевать…

Трудись не вполсилы, а на совесть, люби дело, и тогда люди уважительно скажут: работник!

На житейские трудности Настя не жаловалась. Хотя приходилось по-всякому. В сорок восьмом они поженились с Мишей Корниенко. Жили в землянке. Когда муж ушел в армию, сыну не было и полутора лет. В землянке было холодно. По вечерам Настя обихаживала свое небольшое хозяйство, колола дрова, растапливала железную печь и, обессилев вконец, садилась на лавку и незаметно засыпала. Сын забирался ей на колени и начинал звать; она медленно возвращалась из забытья.

А вернулся Михаил Наумович — заложили Корниенко свой дом. Добротный рубленый пятистенник с высоким крыльцом и резными ставнями. Строили сами, много сил ушло. Зато до сих пор хранит этот дом тепло русской печи и тепло людей, живущих в нем.

М.  Н.  К о р н и е н к о

«На трактор сел после войны. Закончил курсы при МТС. В апреле сорок седьмого был мой первый сев. Потом работал на «дэтэшках», «Беларусях».

За мной и Анастасией закрепили поле в 125 гектаров. Я водил трактор, она — прицепщицей тут же. Растили кукурузу, урожай получали до трехсот центнеров.

Кукурузой занимались десять лет. Одновременно вели распашку целинных земель. Работа, понятно, нелегкая. Привык к разговорам о том, что трудно быть механизатором. Считаю так: если все в машине понять, изучить руками — работать будет легко».

Летом в свободное время Корниенко всей семьей собирались на покос. Косили, гребли, копнили сено. Анатолию, старшему сыну, десяти лет не было. Сам приладился помогать. Сделает волокушу, веревкой перетянет сено и поехал.

С малых лет отец брал его с собой на трактор. Он садился рядом и крепко хватался за руль, учился крутить его так, чтобы колеса бежали точно по дорожной колее. Михаил Наумович слегка отнимал от руля руки, чувствуя каждое движение сына. Тот напрягался, высматривал дорогу, и ничего больше для него не существовало. На поворотах отец уверенно опускал руки на баранку. События утрачивали остроту. Но Толя мог часами просиживать в кабине просто так, не любопытствуя и ничего не трогая.

Случилась с отцом беда, лежал он в больнице, врачи называли болезнь радикулитом. Анатолий с матерью отправился в контору. На парнишку взглянули с недоверием. Но Анастасия Михеевна заступилась: отца заменит.

После окончания десятилетки на семейном совете Анатолию сказали:

— Поедешь на завод. Пока выучишься — помогать будем.

Не согласился, остался дома, получил трактор. Теперь не только к отцу, но и к нему в кабину каждый раз забирался кто-то из братьев — Вася, Санька или Сережа. Они были нетерпеливее, чем он. Отполировали приборы и ручки своими ладошками. Настойчиво просили:

— Дай прокатиться!

И он с опаской, как отец когда-то, разрешал.

С е р г е й  К о р н и е н к о

«Впервые понял, что короткие путешествия на тракторе не баловство, а серьезная школа, в 1976 году. Учился в ПТУ. В Лебяжье проходили областные соревнования среди курсантов профтехучилищ. Честь нашего СПТУ должен был защищать я с товарищем. Отмерили всем делянки, разъяснили задачу. Надо было отрегулировать агрегат и вспахать землю на заданную глубину. Вспомнил, как отец в поле работал. Сделал все, как требовалось. Когда стали подводить итоги, объявили, что первое место занял Корниенко».

Это был Корниенко-младший. Для Сережи-первокурсника победа была неожиданной. Но Михаил Наумович скрытно надеялся на нее. Уроки, данные прямо в поле, не должны были пройти даром.

Сереже вручили фотоаппарат и ленту победителя «Лучший по профессии». Она до сих пор хранится в отцовском доме, как память об очень светлом дне. До армии Сережа освоил комбайн, а после службы снова принял трактор…

Рабочие маршруты Корниенко часто пересекаются. В поле, в деревне, на току. Василий водит машину, а к каждой уборке готовит комбайн. Александр и Сергей — на тракторах. Михаил Наумович обслуживает мехток. Только старший, Анатолий, с семьей перебрался в село Ново-Байдары.

Каждая встреча в пути — радость. Ребята делятся впечатлениями, порой ищут ответ на свои сомнения. Даже сейчас, когда опыт, кажется, у всех есть, когда каждого можно за учителя ставить.

Бывают дни, когда в большом родительском доме становится тесно. Приходят Василий и Александр с семьями, приезжает Анатолий. А дома Сергей с молодой женой — учительницей сельской школы, да еще старшие Корниенко. У всех — добротные колхозные дома. Но сюда тянет какой-то неодолимой силой. Здесь они учились ходить, делать нехитрое, но нужное людям дело, как отец — размышлять о новых приметах колхозной жизни, о больших и сильных машинах, о хлебе.

М.  Н.  К о р н и е н к о

«Чем сельский уклад жизни нам дорог? Свой колхоз, в котором работаю столько лет, мои сыновья здесь окрепли, дело мое со мной разделили. Свой хлеб. Анастасия заведет квашенку, настряпает свежих булок — во всем доме хлебный дух стоит».

И. Астраханцева НАСЛЕДСТВО

Яблоки были маленькие, зеленые, даже на вид кислые. Василий высыпал их матери в передник. Она взглянула на него недоуменно. «Мы с отцом сегодня яблоньку спасли», — улыбаясь, пояснил сын…

Яблоня стояла среди высотных домов робкая, незащищенная. Ведя за собой траншею, экскаватор приближался к деревцу. Чернов выглянул из кабины, приглушил мотор. «Подстрахуй!» — крикнул Василию.

Яблоня осталась на самом краю траншеи, живая, зеленая, усыпанная глянцевито поблескивающими плодами. Приедут новоселы, посадят другие деревья. Но когда-то они еще вырастут, а эта уже живет, как память о человеческой доброте…

Машинист экскаватора треста «Оренбургспецстрой» Андрей Иванович Чернов в разговоре нетороплив, каждое слово весомо. Задумался, проводил взглядом экскаватор, который сейчас ведет сын и помощник Василий.

— Ведь как бывает… Человек институт закончит, а то и два. А полной отдачи нет. Потому что он не на своем месте. А это так важно найти свое место… Не хотел бы, чтобы мои сыновья искали легкий хлеб. Пусть трудятся, будет и навык, и сноровка, и признание, и награды…

Он легкого хлеба не искал. Строит и видит в этом свой долг, свое жизненное предназначение. Смолоду весь Казахстан объездил. Там, где побывал, протянулись пути железной дороги.

Семья — жена, пятеро мальчишек — с ним в вагончиках, в сборных домиках, на станциях и полустанках жила. В грохоте подрастали сыновья. Вернется, бывало, после смены домой, кто полотенце несет, кто мыло, кто воду из ковша сливает. И каждый спешит свои новости выложить. А ему интересны их ребячьи дела. Он среди этого мальчишечьего гомона отдыхает…

И был Ташкент, разрушенный стихией. Люди, вся страна поднимали город из руин. Чернов — один из них. Там, в работе от зари до зари, когда казалось и сил больше нет, помогало чувство великого людского единения.

Десять лет назад осели Черновы в Оренбурге. Впервые благоустроенную квартиру получили. Четыре комнаты, газ, горячая вода… Женился старший Валерий. Сноха, веселая медсестра Нина, говорунья и плясунья, пришлась ко двору Черновым, вместо долгожданной дочки стала.

Впрочем, не в квартире дело. Черновы легки на подъем. Размах работы по душе. На глазах город растет. И он, старший Чернов, помогает ему. Личную пятилетку закончил еще летом тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Помнится, они с Василием тогда водовод по улице Чкалова вели. Работали, как говорят строители, в стесненных условиях. Участок — труднее не бывает. Того и гляди какую-нибудь трубу заденешь или кабель. Весь день в напряжении. Перед обедом начальник управления приехал, секретарь партбюро…

— Случилось что? — спрашивает Андрей Иванович.

— Случилось, — а сами улыбаются, — с новым годом тебя, товарищ Чернов, с тысяча девятьсот восемьдесят первым! Поздравляем… Первый ты в управлении…

Так и пришлось Черновым среди лета Новый год отмечать. За праздничным столом всей семьей собрались.

Рядом с отцом — повзрослевшие сыновья.

Василий пока помощником у него, но права машиниста уже получил. У Валерия пятый разряд. Экскаватор у него, можно сказать, «исторический». На этом самом «драглайне» учил когда-то Андрей Иванович своего первенца. Потом на нем же проходил азы Виталий.

Немало молодых переучил за свою жизнь Андрей Иванович Чернов. Есть у него в этом деле особый подход, терпение.

Каково со своими? Тоже непросто. Но вместе с правами учителя и отцовскую власть применить можно, а где-то понять и даже пожалеть…

Взрослые сыновья. Но кто назвал срок, когда кончается ответственность отца? Выбрали сыновья отцовское дело. А как исполняют его, как на жизнь смотрят, твердо ли на земле стоят? Пожалуй, этому научить потруднее, чем профессии. У него есть любимая присказка: «Не работа мастера ищет, а он работу»… Непривычен он сидеть сложа руки, нервничает, если работа не в полную меру. И от ребят своих требует полной отдачи. Как-то даже конфликт был со старшим сыном Валерием. Закончил тот работу на одном участке. А новый не подготовлен. День мощный кран стоит, другой. А сына это вроде и не волнует. Не выдержал Андрей Иванович: «Не дело это, требуй, чтобы простоя не было. Или в бригаду к трубоукладчикам иди. В такую горячую пору бездельничаешь…» На другой день состоялся у Валерия мужской разговор с прорабом, нашлась работа…

Чего Андрей Иванович Чернов не принимает в жизни категорически, так это равнодушия.

— Мешают такие люди в жизни. Им все безразлично. Может работать, может ничего не делать. Думаете, он только на работе такой? Нет, ему и дома все равно, в семье… Я лично считаю, что все наши непорядки — от этого злого порока, равнодушия…

Новый шестой микрорайон в Оренбурге вырастал на его глазах. Многоэтажные здания уверенно поднимались над старым казачьим форштадтом. И радостные новоселы заселяли один дом за другим. Очередной дом должны были сдать через несколько дней. Еще накануне на строительной площадке было сравнительно тихо. Машин для отгрузки грунта недоставало. Андрей Иванович нервничал. С работы ушел недовольный. Зато на другой день рабочей площадки не узнал. Бульдозеры, катки, экскаваторы, самосвалы… Одну машину не успевают загрузить, вторая поджидает… Через пару дней — рабочее собрание. Поздравления, премии. Объект сдан в срок, с хорошим качеством.

Получил свою премию и Чернов, поблагодарил. И вдруг неожиданно заговорил о другом: до каких пор они будут работать такими рывками, и не пора ли всерьез взяться за организацию труда?

Поддержали его далеко не все. Когда расходились, один старый товарищ посетовал: «Не вовремя ты сегодня, Андрей. Людям настроение испортил».

Он промолчал. Дома поделился с женой. Дарья Мироновна успокоила: «Правильно сделал. Не ждать же другого собрания, когда одни недостатки будете разбирать… Может, и не будет такого».

Почти тридцать лет прожили они с Дарьей Мироновной. Многое переняла она от мужа, многому он у жены научился. И стали они чем-то похожи друг на друга. То, что сыновья вслед за ними на стройку пошли, — их общее желание. Мать очень хотела, чтобы ребята рядом с отцом были. У нее свои, материнские доводы: под присмотром будут… Но если в человеке доброе сызмальства не заложено, не усмотришь, где там…

Недавно вернулся из армии Виталий. Через неделю отец спросил: «Где работать собираешься?» А он с улыбкой: «Мне три месяца отпуска положено». Честно говоря, расстроился отец, но виду не подал. Дня три оба характер выдерживали: отец не пытался продолжать разговор, сын первым не начинал. И вдруг сам на стройку явился. «Мать честная, сколько вы тут без меня понастроили!»

Сел в кабину. Включил мотор. Отец внимательно наблюдал — не забыл ли машину за два года?

— Ты, сын, на экскурсию к нам пришел или что надумал? — спросил осторожно, вроде бы и не очень заинтересованно, просто так. А тот в ответ: «Васе машину дадут, возьмешь к себе помощником?»

Теперь с ним трое.

Десятого августа, в День строителя, трест «Оренбургспецстрой» отмечал свое пятнадцатилетие. Для Андрея Ивановича Чернова это был особый праздник, ему присвоили звание заслуженного строителя РСФСР. Пригласили именинника на сцену. Стоял, слов не находил, до того растерялся.

— Спасибо за честь, за награду… Все отработаем с сыновьями!

Ведущий на сцену сыновей вызвал. Не ожидали парни, засмущались, стоят, переминаются: зачем их сюда позвали? И вдруг неожиданная просьба: «О своем отце расскажите. Каким его качествам вы завидуете?»

Об отце? Что главное в нем? Подходят по очереди к микрофону.

— Умеет уладить любой конфликт…

— Спокойный и добрый…

— Щедрости в нем много — к работе и к людям.

— И мастерство… Смотришь, как он работает, вроде все просто. А сам попробуешь — не получается.

Последние слова заглушили аплодисменты.

Немного сказали сыновья об отце, но, пожалуй, — главное.

…Субботним вечером выехали строители на свою турбазу. У костра — все Черновы. В отблеске огня лица четко очерчены — похожи парни на отца…

И плывет над лесом песня.

Андрей Иванович запевает. Одна мелодия сменяет другую. Много песен он знает. И поет, как работает, — с удовольствием, в полный голос…

Так и идут они рядом по жизни, рабочие люди, строители Черновы. И уверен Андрей Иванович — не подведут сыновья.

Есть в этом своя изюминка — работать семейно. Престиж династии — не последнее дело.

Теперь уже сыновья Андрея Ивановича Чернова выполняют свой долг. И долг этот сливается с внутренней потребностью строить не хуже, чем отец.

И еще о праздниках…

Любят в семье Черновых праздники, когда все горожане выходят на улицы, сливаются в первомайские или октябрьские колонны. В такие минуты Андрей Иванович чувствует себя частицей своего города и этого праздника.

«Наш город». Это Черновы могут сказать с особым правом. Потому что нет в Оренбурге микрорайона, где бы не работали они.

Когда движется колонна строителей от управления к площади Ленина, Андрей Иванович невольно отмечает: здесь теплоцентраль вели, здесь — воду, здесь свет подводили… Будто итог сделанному подводит, добрый итог.

Многие годы идет он в такие дни впереди колонны своего треста. Бессменный знаменосец. И сильные руки уверенно сжимают древко, и полощется алое полотнище. И в ногу с отцом, идут сыновья — наследники его славного дела.

И. Ежкова ЦЕЛИННЫЙ ХАРАКТЕР

В совхозе имени 50-летия СССР Адамовского района праздновали День работника сельского хозяйства. У механизатора Михаила Федотовича Жукова, работавшего в кормодобывающей бригаде, это событие совпало с днем рождения: пятьдесят лет человеку исполнилось. В Доме культуры, где отмечался сельский праздник, все поздравляли совхозного ветерана.

— Полвека. Можно и итоги подводить, — шутливо бросил кто-то.

— А что же, — подхватили другие, — много землицы Федотыч вспахал.

— Да и наградами не обойден.

Что правда, то правда. Михаил Федотович — заслуженный механизатор сельского хозяйства РСФСР, награжден орденами Ленина, Трудового Красного Знамени, «Знак Почета». Только не совсем понравился ему этот разговор.

— Нет, — твердо сказал он. — Пускай кто другой итоги подводит. А у меня пока силы и здоровье есть. Еще поработаю…

Вот тогда и выложил он свою заветную думку: создать на жатве семейное звено.

Нет, он не агитировал сыновей повторять его жизненный путь, каждый сам должен выбирать себе дорогу. Но и неожиданным не было, когда они — сначала один, а потом и другой — объявили, что решили остаться в селе. Видимо, лучшей агитацией для них оказался отцовский пример, его жизненный опыт. Видели ребята: честно живет отец, стал авторитетом в механизаторском деле, не избегает трудностей, потому и уважают его люди, с работы приходит усталый, в потной рубахе, в заботах о зяби, хлебе, кормах… С детства знали: так нужно совхозу, стране.

Старший, Леша, с малых лет в поле. Бывало, обед принесет и смотрит умоляющими глазами: просит оставить с собой. Залезет на трактор и рад-радешенек, все норовит потрогать своими ручонками…

Вместе с аттестатом о среднем образовании он получил удостоверение механизатора и стал работать в бригаде с отцом. Потом армия, женитьба. Теперь у самого «хлебороб» подрастает. Это он о старшем, Толике, так говорит. Есть и дочурка. Живут молодые своей семьей, совхоз квартиру им предоставил. Но и отчий дом не забывают: всего-то и перебежать дорогу.

Михаил — у него имя отцовское — за отцом и старшим братом всегда тянулся. В выборе профессии не колебался. Закончив восьмилетку, подал документы в сельское профессионально-техническое училище. А потом — тоже на трактор. Видно, и ему крепко запала в душу красота оренбургских степей, волны колосящейся пшеницы за околицей села.

«Жизнь в этих краях пустила крепкие, глубокие корни», — писал о целине Леонид Ильич Брежнев. Это и о сыновьях Михаила Федотовича. Сам он в те памятные годы распахивал в этих местах ковыльные степи, веря, что будет хозяйство с большим хлебом, что их дело продолжат молодые пахари.

Кажется, что вчера это было, а глянет на сыновей: оба выше его, а ведь Алексей — ровесник целины, Михаил на шесть лет моложе.

Разительные перемены произошли за это время на глазах Михаила Федотовича. Неказистое в прошлом село превратилось в современный благоустроенный поселок. Удвоился жилой фонд, имеются школа, Дом культуры, магазины. Каждый год поступает новая техника. Отец Михаила Федотовича возил в бывшем колхозе зерно на лошадях, а он с сыновьями управляет мощными «Кировцами» и МТЗ-50.

Время обновляло облик здешнего края, менялись и люди. Молодежь почувствовала перспективу и, закрепляя в привычном, отцами переданном деле навыки в школе, совхозе, получая высокую квалификацию, ощутила причастность к большой и важной работе, которую им доверяют, гордость за свою возможность с ней справиться. Все больше у молодых растет убежденность, что труд на земле — один из самых почетных.

Наверное, из всего этого и сложилась та духовная общность, которая привела вслед за отцом в партию Алексея. Оба теперь облечены большим доверием: Михаил Федотович — член обкома КПСС, член бюро райкома партии, Алексей — член бюро райкома комсомола.

Как-то сказал Жукову секретарь партийной организации совхоза Александр Тимофеевич Дмитриенко:

— Хороших ребят вырастил, Федотыч!

Вспомнил тогда один давний случай. Алеша с Мишей еще мальчишками были. А ему как депутату сельского Совета довелось вести не очень приятную беседу с родителями Двух их сверстников, которые из рогатки по окнам стреляли. Ссылались родители на то, что, мол, такой возраст, что без озорства мальчишки не растут.

— Мои же окна не бьют, — ответил тогда он.

И получил ответ:

— А когда твоим? Они же работают.

Да, сам Михаил Федотович рос седьмым ребенком в большой отцовской семье (всего малышей было девять), с детства изведал всякий крестьянский труд и детей стремился с малых лет приобщать к посильной работе. Силос заготавливали — брал их топтальщиками, сенокос — сено сгребать… Жена Мария Яковлевна поддерживала мужа. У ребят были постоянные обязанности по дому: воды наносить, покормить скот…

Трудолюбие — основа всему. И Михаил Федотович с удовлетворением видел, что проявляются у ребят в самостоятельной работе основательность, хозяйственная жилка. Потому и надеялся на них, излагая свою заветную думку о семейном звене.

В совхозе его поддержали. Знали, что слов на ветер бросать не любит. Знали его серьезный подход к любому делу: поле вспашет — можно не контролировать, солому пошлют прессовать — и в стужу станет работать. А если заметит где непорядок — мимо не пройдет, добьется, чтобы приняли меры. Забота об общем деле? Безусловно.

Выступил Михаил Федотович в районной газете со статьей о долге коммуниста — никто не удивился, потому что своим примером он постоянно учит тому, о чем поведал в статье…

Всю зиму механизатор вечерами сидел с учебником, изучая комбайн «Нива». Подолгу с ребятами задерживался в мастерских, собирали и разбирали узлы, помня, что в поле каждая минута простоя обернется необмолоченными центнерами зерна.

Обсудив на семейном совете, они взяли обязательства высокие и для опытных комбайнеров — намолотить тридцать пять тысяч центнеров зерна — и вошли в число инициаторов районного социалистического соревнования на уборке, юбилейной для целины — двадцать пятой жатвы. Соперники у них были опытные: звено Героя Социалистического Труда Василия Григорьевича Задойного из совхоза «Аниховский» и знатного хлебороба, ныне заслуженного механизатора сельского хозяйства РСФСР Николая Васильевича Ширшова из опытно-производственного хозяйства «Советская Россия». С ними Михаил Федотович был хорошо знаком, тщательно проанализировал их советы по обслуживанию «Нивы»…

Есть в жатве что-то праздничное, волнующее, она венчает труд хлебороба. Страда ведь потому и называется так, что здесь ни минуты терять нельзя. И для каждого хлебороба она испытание на мастерство, на выносливость. Волновался и Михаил Федотович, хотя в голубых улыбчивых глазах трудно было уловить беспокойство.

Выехали они в поле с вагончиком, взяли с собой теплые вещи. Такая уж у Михаила Федотовича была «стратегия»: не тратить время на переезды домой, работать по восемнадцать-двадцать часов в сутки, чередуясь с помощниками. Волновал вопрос с транспортом. Водителей сменных не было, а как обеспечить круглосуточные вахты? Михаил Федотович обратился к Теплякову, старшему шоферу:

— Давай, Владимир Николаевич, ставь машины на ночь здесь, прямо в загоне.

Водители согласились отдыхать в вагончике с тем, чтобы утром машины, расставленные в поле и загруженные за ночь, уходили на ток. Выручало и то, что кроме четырех «ЗИЛов» звено располагало двумя тележками-накопителями.

И вот три «Нивы» движутся одна за другой, ведут их младшие Жуковы, а Михаил Федотович идет вслед и осматривает копны соломы: нет ли потерь.

Массив трудный, на взгорке, у механизаторов не все ладится. Отец помогает сыновьям в регулировке, дает советы, убеждается, что они делают так, как он учил. Зерно крупное, литое. Ребята довольны: немало выйдет на круг…

С первых же дней семейное звено взяло высокий темп и вырвалось вперед. Приехал первый секретарь Адамовского райкома партии Владимир Локтионов, поглядел на работу Жуковых, только и смог вымолвить:

— Молодец, Михаил Федотович!

Сводки, которых в звене всегда ожидали с нетерпением, говорили о том, что и соперники по соревнованию наращивают темпы. И это прибавляло азарта.

Стояла изнуряющая жара. Кабины раскалялись так, что обжигало руки. Не успевала оседать едучая пыль. К концу смены от валков рябило в глазах. Но ребята держались, старались вовсю.

Самые трудные — ночные часы Михаил Федотович брал на себя с сыновьями. Молодые, Алексей и Михаил, после тяжелой вахты засыпали в вагончике сразу, едва припадали к подушкам. А ему отдыхать приходилось меньше. Рано утром он проводил тщательный осмотр техники. Промывали двигатели, смазывали, заправляли, и только тогда к уборке приступали помощники.

Техника не подводила. А если что и случалось, помогал лозунг страды: «Один за всех, все за одного». Обычно Михаил Федотович возглавлял «аварийную бригаду», посадив помощника на свой комбайн. Потом бригадир отметит, что при высокой нагрузке комбайны у Жуковых вышли из страды в хорошем состоянии и к новой жатве им понадобилось провести лишь небольшой ремонт.

Резервы искали во всем. Машины, обслуживающие звено, не были прикреплены к комбайнам, а потому не простаивали на полосе.

Выигрыш такого содружества водителей и комбайнеров выявился в сравнении с работой звеньев, в которых трудились по старинке. В том же совхозе имени 50-летия СССР три опытных комбайнера, составляющие звено, заявили:

— Дайте и нам новую технику, и мы Жуковых запросто обойдем.

Надеялись на свой опыт, на то, что у Михаила Федотовича в звене одни новички. Получили и они новые «Нивы». Но работать на «общий котел» не хотели. Да и отдыхать предпочитали не в поле, у комбайнов, а дома. И, теряя время, безнадежно отстали.

Первыми в районе Жуковы намолотили по десять тысяч центнеров зерна на комбайн. Их тепло поздравили в поле, вручили цветы. Успех будто влил в них новые силы.

В своем хозяйстве Жуковы выполнили взятые обязательства. Но нужно было помочь соседнему Казахстану. И они, не думая даже о кратковременном отдыхе, отправились в путь.

Когда осенью подвели итоги, то оказалось, что их семейное звено намолотило пятьдесят семь тысяч шестьсот центнеров зерна. В «жатву-79» это была наивысшая выработка по району. Молодые Жуковы уверенно сдали экзамен на рабочую зрелость, твердость характера, верность делу, которое начал на целинной земле отец и которое продолжать им на родной земле.

Весной, ознаменованной сто десятой годовщиной со дня рождения В. И. Ленина, главе семейной династии — Михаилу Федотовичу Жукову за досрочное выполнение личной пятилетки вручили Почетную Ленинскую грамоту. В это же время удостоились наград его сыновья: Алексей стал лауреатом премии Ленинского комсомола и премии Оренбургского обкома ВЛКСМ, ему вручена медаль «За трудовую доблесть». Двадцатилетний Михаил получил медаль «За трудовое отличие». А всем им вместе присвоено звание почетной трудовой династии Оренбуржья.

Произошло в жизни семьи еще одно большое событие. Михаила приняли в партию. В семейном звене Жуковых теперь все — коммунисты.

В жатву завершающего года десятой пятилетки они вступили уже уверенней. Обязательства взяли — намолотить сорок пять тысяч центнеров, а выгрузили из бункеров своих «Нив» почти шестьдесят четыре тысячи. Пока в районе такого результата никто не достигал. Жуковы помогли сократить сроки страды, значительно способствовали тому, что пятилетку по зерну коллектив отделения выполнил на сто пять процентов. Это была нелегкая победа. И она стала возможной благодаря слаженности в работе, жесткому режиму, рациональной расстановке людей и техники и, конечно, самоотверженности в труде.

Выполняя обязательства, взятые в честь XXVI съезда КПСС, Михаил Федотович и Алексей (Михаил к этому времени ушел служить в армию) заблаговременно подготовили уборочную технику к жатве первого года одиннадцатой пятилетки. Отец и сын решили перекрыть достигнутые показатели по намолоту зерна.

Новых сил придала им радостная весть, пришедшая в совхоз вскоре после завершения работы в Москве высшего партийного форума: за выдающиеся успехи, достигнутые в выполнении заданий десятой пятилетки и социалистических обязательств по увеличению производства и продажи государству сельскохозяйственной продукции, главе семейной династии, механизатору совхоза имени 50-летия Адамовского района коммунисту Михаилу Федотовичу Жукову Президиум Верховного Совета СССР присвоил звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и Золотой медали «Серп и Молот».

А. Михалин ПОЛЕ СО МНОЙ НАВСЕГДА

Есть у старых хлеборобов поверье, что придет к человеку во всех делах на земле удача, если найдет он на своем поле необыкновенный, двойной колос. Только не всем он дается в руки. Потому что не глупое, ненароком счастье обещает, как случайно увиденная в грозди сирени пятилепестковая звездочка, а счастье трудное, связанное с делом всей жизни, обретаемое долгими годами. Слышал я эту притчу от человека, всю свою жизнь делавшего только одно дело, растившего хлеб и колос этот хотя в руках и не державшего, но твердо верившего: есть он где-то рядом, на его поле. А вспомнил ее, когда по своим журналистским делам спешил к другому хлеборобу, тоже всю жизнь отдавшему земле.

Звучала на волне «Маяка» музыка, а потом диктор сообщил: «Сегодня у механизатора колхоза «Красный колос» Первомайского района Оренбургской области Мина Ивановича Лягошина праздник. Его звено выполнило социалистические обязательства. В честь XXVI съезда КПСС приняты новые, повышенные — намолотить пятьдесят тысяч центнеров зерна тремя комбайнами…»

Человек непосвященный не догадывался, что была в этой информации одна «изюминка» — Мину Ивановичу, звеньевому, исполнялось семьдесят лет.

Путь наш лежал в целинный Первомайский район, где звено уже подбирало валки в счет новых обязательств.

Нет края у хлебного поля, если вся твоя жизнь связана с ним, если из года в год бежит перед комбайном, не кончаясь, золотистый валок, уводя за горизонт. Говорят, что жизнь прожить — не поле перейти. А если поле и есть твоя жизнь? Вот и выходит — бесконечно оно.

Можно, конечно, сплюсовать все скошенные за десятилетия гектары, все намолоченные центнеры — это будет мера труда старого механизатора Мина Ивановича Лягошина.

Можно вспомнить, что за жатву тысяча девятьсот семьдесят шестого года Мин Иванович был награжден орденом Трудового Красного Знамени, — это будет признание его труда.

Наконец, можно поведать о том, что он вывел на двадцать восьмую свою жатву звено из трех «Нив», в котором работают его сын Владимир и внук Анатолий, — и это тоже будет определенный итог, доказывающий еще раз: нет у поля конца, если штурвал деда согревают руки сына и внука.

Время, солнце и ветры высушили, избороздили морщинами лицо механизатора, и когда снимает он с головы пропыленную, видавшую виды фуражку, выбивается вверх непокорный седой вихор. И сам он сухощав, невысок, по-мальчишески легок. Когда разговариваешь с ним, невольно радуешься точности, простоте и глубине слов и думаешь: не жалко отмахать сотни километров, чтобы услышать эти необыкновенные, от сердца идущие слова о хлебе.

Лягошин стал коммунистом в год своей первой жатвы, когда был уже человеком пожившим, имеющим о многом свое собственное мнение. Значит очень важно было для него почувствовать себя частицей этой великой силы.

За три десятилетия он видал поле разным: и в радостно-золотом разливе богатырского урожая, и когда валок уходил под снег: что греха таить, и такое случалось в прежние годы. Но поле это было с ним всегда.

— По правде сказать, не могу без поля, — словно подводя черту под каким-то старым спором, сказал Лягошин. — Бывает, упрекают меня: мол, корысть гонит тебя, дед, каждое лето в поле, сидел бы, отдыхал, по дому суетился. А я не могу, не привык так. И силы в себе чувствую здесь. Комбайны сейчас — одно удовольствие работать. Те, кто начинали на прицепных и до снегов убирали поля, а потом пересели на «Нивы», меня поймут.

В сельской семье нет особых педагогических приемов, чтобы увлечь сына своим делом. Машинный двор — рядом, поле — за околицей. Ни проходной, ни строгих вахтеров — смотри, учись, запоминай. Так было и у Лягошиных. Не заметил, как рядом оказался сын, сначала ходил в помощниках, потом повел комбайн в одной загонке.

Вот уже и сына величают по отчеству, Владимир Минович, и внук тянется к полю. Есть в чем равняться на деда, кавалера ордена Трудового Красного Знамени, старого коммуниста, и Анатолию. Эту жатву он честно отстоял у штурвала. Отрывался ненадолго, чтобы сдать экзамены. Теперь он студент сельскохозяйственного института и жизнь его тоже накрепко привязала к дедовому полю.

Звено у Лягошиных такое: три опытных комбайнера и три молодых. Штурвальным у Мина Ивановича после армии работает Саша Кращенков. Есть и еще один семейный экипаж — Геннадий Александрович Коногин и его дочь Татьяна, школьница. Работают комбайнеры вместе не один год. В тысяча девятьсот семьдесят шестом году установили свой личный рекорд — пятьдесят тысяч центнеров зерна на три комбайна.

Звеньевому на жатве хлопот больше всех. Ему не столько за свою «Ниву» беспокойства — там Саша Кращенков уже сам неплохо справляется, нужно и к отцам-комбайнерам заглянуть, как они над юной гвардией шефствуют, и запчастями вовремя обеспечить.

Везде успеть, все сделать и слово свое стариковское при случае вставить, страсти притушить. Любит Мин Иванович порой помянуть кое-кого неласковым словом. Не перевелись и в его селе любители спиртного, бездельники. К ним от него снисходительного или равнодушного отношения не жди.

Но вот что удивительно. С разными ребятами бывал за эти годы на жатве Лягошин, а вот случая, чтобы они его подвели в работе, не было. Подходец к людям у него особый или отношение его честное к делу, как магнит от плохого оттягивает.

…Три «Нивы», картинно развернувшись, стоят, как на параде. А между ними уместились автомашины — звено водителей. Так и остались они на фотоснимке. Это и есть звено Лягошина, одна трудовая семья: комбайнеры и шоферы. К ним пришла первая в то лето победа. Двадцать пять лучистых звездочек виднеется на бункерах.

А ведь на коллективном совете они решили: сделаем свой подарок съезду, намолотим еще пять тысяч центнеров зерна. Правда, потом Мин Иванович вздохнет. Будь уборка организована почетче, а у звена покороче переезды, были бы тридцать тысяч уже сегодня.

Колхоз «Красный колос» — хозяйство именитое. Здесь создал свою школу хлеборобских наук, выучил и вывел в поле десятки сельских парней Владимир Николаевич Кособуцкий, Герой Социалистического Труда, педагог и наставник.

Не в тени этой славы живет и работает Лягошин. У него своя школа, свое жизненное поле, свои ученики. И пусть дела его не так громки, но так же ценен труд человека на земле, воспитавшего не одного наследника своего дела.

Потому и приехал в короткие минуты пересменки к ветерану-наставнику Кособуцкий.

Одно хозяйство, одни поля, общая забота — жатва. Поэтому и слова председателя от души — своему брату-хлеборобу.

В одно звено спаяла уборка механизаторов и водителей. Это их машины, не зная устали, везли из-под комбайнов зерно. И если сутки не смолкают в поле комбайны, значит, сутки не оставят руля водители. И в их маленьком звене тоже есть человек, которым и сильно оно. Михаил Иванович Бойцов, водитель объединения «Светлана», ленинградец.

Был вывезен из города в начале блокады, цену хлеба знает не понаслышке. Наверное, поэтому на этих степных проселках от комбайна на ток ведет свою машину так, будто именно эти центнеры зерна могут стать самыми необходимыми, будто можно их из сегодняшнего дня успеть довезти в то голодное, военное прошлое.

Два ветерана, два человека, проживших трудную и интересную жизнь, спаяли звено в единую семью.

Глядя на них, не щадя себя, работали молодой ленинградец Алексей Цветков и парень из села Шапошниково Первомайского района Юрий Кравец, комбайнеры.

— Трудное дело — жатва, но ведь бывают в ней и радостные дни? — спросили как-то журналисты Мина Ивановича.

— Идут комбайны, это и есть моя радость, вся она со мной здесь, в поле, — ответил Лягошин.

…Я спросил у Мина Ивановича, слышал ли он о двойном колосе, приносящем удачу. «Нет, — ответил он и задумался. — А знаешь, должен он быть, обязательно должен. Может быть, я не успею найти, но ведь вместо меня в поле остаются дети, внуки, может, им посчастливится». И подобрело лицо его от затаенной светлой улыбки.

Декабрьским днем соберутся в доме Мина Ивановича родные. Во главе стола сядет юбиляр. И придут поздравить его с днем рождения ученики, те, кому суждено всю жизнь искать заветный колос.

О. Бунин ЖИВУТ ОНИ В РАСКАТИХЕ

Деревня поначалу строилась вдоль местной речушки. Летом в ней воды, как говорится, кот наплакал. Зато по весне бывала она буйной и неукротимой. Ей ничего не стоило разрезать пополам, смыть до основания громадную земляную плотину-насыпуху. Люди только диву давались, глядя, как она играючи расправляется с таким мощным на вид сооружением. Пробовали укротить строптивицу, да куда там!

Высоки берега речушки. На их склонах разместились дома, а огороды спускаются аж к самой воде. Хорошо родятся тут картошка, лук, всякие овощи. Ведь вода-то рядом. Старая деревня как бы разбежалась по берегу, повторяя своими улицами его изгибы. Раскатилась. Отсюда и название — Раскатиха. Хорошее название. Пробовали было переиначить его на современный лад. Писали на табличках перед деревней: «Раскатихинское». Не прижилось…

Теперь Раскатиха имеетвполне современный вид, идет в ногу со временем. Живет в этой деревне много замечательных тружеников, если так можно выразиться, от сохи, от стойла. И среди них — династия Сулимовых.

Трудно представить Раскатиху без Сулимовых. Они — от сохи. По газетным делам мне часто приходится бывать в колхозе имени Фрунзе. Каждый раз я стараюсь встретиться и хоть вкратце побеседовать с Сулимовым-старшим, приобщиться к простой его крестьянской мудрости.

Про таких говорят в народе: крепко живет. При этом и намека нет на то, будто дом от достатка ломится или скоту на подворье тесно. А имеется в виду жизненная позиция человека, его отношение к людям, к земле, к общественному хозяйству. Таких хозяев, в самом лучшем смысле этого слова, как Алексей Васильевич, поискать!

Его хорошо знают. Тракторная бригада колхоза имени Фрунзе, которую он много лет возглавлял, была одной из лучших в районе. Ему приходилось делиться опытом, выступать на районных совещаниях.

Затихал зал, когда на трибуну поднимался высокий, широкоплечий, неторопливый в движениях человек. Он и говорил неторопливо, будто взвешивая, обдумывая каждое слово. И это всем нравилось — знает человек цену слову. Не случайно в древности считали, что в вычурной, цветистой речи не следует искать глубоких мыслей. Алексей Васильевич говорил о том, что хорошо знал, что было и остается его жизнью.

Когда на районном торжестве ему вручали медаль «За трудовое отличие», в зале говорили:

— Уж кто-кто, а Сулимов награду заслужил. Человек всю жизнь с железом дело имеет.

С железом — это понятно: старейший тракторист, бригадир механизаторов. Но тут необходимо сделать существенную поправку. В первую очередь имел и имеет Сулимов дело с людьми. Да он и сам об этом говорил:

— Худо тому руководителю приходится, который осуществляет общее руководство, а до частностей, до людских забот и тревог ему и дела нет. Вот у меня в бригаде двадцать пять трактористов. Все они, понятно, разные люди, к каждому свой подход нужен. Один любит, чтобы его похвалили за сделанную работу. На другого, наоборот, лучше действует критика. Третьему нравится, когда бригадир с ним советуется. Надо уважать людей. Тогда и тебя будут уважать. Это — как закон.

Да, такой закон существует вполне реально. Он определяет взаимоотношения между людьми, и каждый из нас постоянно ощущает его действие на себе.

Трудовая биография Сулимова-старшего неразрывно связана с развитием колхозного строя в Притобольном районе Курганской области. Тысяча девятьсот тридцатый год. Он работает в колхозе «Труд», что был тогда в небольшой деревушке Осиновке. В тысяча девятьсот тридцать пятом году — тракторист только что организованной Глядянской МТС. На первых порах получил трактор «СХТЗ». Пятнадцать лошадиных сил! Меньше, чем у современного мотоцикла среднего класса. Трудно даже представить, что был этот колесник в свое время хозяином колхозных полей, что именно о нем была сложена знаменитая песня «Ой вы, кони, вы, кони стальные…» Через пять лет, поработав на первом отечественном дизельном тракторе С-65, Алексей Васильевич стал помощником бригадира тракторной бригады, а два года спустя — ее бригадиром. И на этом посту находился бессменно тридцать пять лет.

Когда я года три назад во время уборочной страды встретился в поле с Алексеем Васильевичем, он сообщил:

— На пенсии я теперь. Годы свое берут. Жизнь, считай, отзвенела, укатилась под гору колечком. А что? Ведь и жил неплохо, и работал неплохо. Что же еще человеку надо? Можно и отдохнуть — не осудят люди.

Пожалуй, поскромничал Сулимов-старший. Трудовая биография его продолжается. Во всех полевых делах принимает самое непосредственное участие и пользу приносит немалую. И не только тем, что вовремя доставляет воду в самые горячие точки посевной, сенокоса или уборочной. По-прежнему приносит добрую службу колхозу его хлеборобский опыт, его крестьянская сметка. С ним советуются руководители, специалисты, механизаторы.

Видит Сулимов отрадные перемены в колхозе, на глазах они происходят, при его непосредственном заинтересованном участии.

— Теперь ли не работать? — говорит он. — Мы в свое время о таких тракторах, как К-700, и мечтать не могли. А на ферме «Елочка» — что тебе заводской цех. Но должны помнить молодые — много им дано, но и спрос с них должен быть большой. Ведь простой «Кировца» — это тебе не остановка колесника.

Он по-прежнему непримирим к любым проявлениям бесхозяйственности. Потому и считается лучшим народным контролером в хозяйстве.

В веселую пору сенокоса встретились мы с Сулимовым на заливных лугах первой бригады. День был жаркий. В ожидании обеда на луговом стане молодые механизаторы подняли шум-возню, обливали друг друга водой. Глядел-глядел на них ветеран, да и не вытерпел: схватил ведерко с водой и обкатил с ног до головы самого бойкого парня.

— Ай да, Васильич! Видно, есть еще порох в пороховнице, — улыбались механизаторы. — Да ты еще молодых за пояс заткнешь!

Потом мы сидели в тени луговых кустов, и Сулимов говорил:

— Видишь, как чисто, вкруговую обкошены все луговины! Хорошо работает отряд, ничего не скажешь. Стараются мужики, понимают, что значит — корма на зиму. А вот на сеноскладе — непорядок. Часть травы по территории разбросана. Случись дождь — пропадет трава. Попозднее надо еще заглянуть туда.

За те пятнадцать лет, что мы знакомы, Алексей Васильевич и внешне изменился мало. Такой же он высокий, плечистый, статный. Такие же крупные, сильные, не признающие безделья руки. Жизнь его продолжается не только в нем самом, но и в детях.

Дети пошли в отца не только статью. Все они высокие, плечистые, ладные. Но отец сумел передать им главное: любовь, уважительное отношение к земле и людям. У Алексея Васильевича — дочь и четверо сыновей.

Когда сыновья подрастали, односельчане при встречах спрашивали у отца:

— Славные ребята у тебя. Справедливые, уважительные. Себя в обиду не дадут, за слабого заступятся. Как ты их воспитываешь?

Улыбался лишь в ответ затаенно, молчал. А про себя-то знал, что для детей всего полезней: строгость, справедливость, труд да ласка.

Старшая дочь Алексея Васильевича работает в родном колхозе учетчицей. А все сыновья пошли по стопам отца. Старший, Николай, выучился на шофера. Почти ежедневно он в рейсе, на ближних и неближних дорогах. Его ставят в пример другим водителям. А Егор, Валентин и Петр в разное, естественно, время закончили сельское профессионально-техническое училище, стали трактористами-машинистами. Летом землю обрабатывают, осенью корма вывозят, зимой технику ремонтируют. В общем, продолжают семейную традицию, так же хорошо, как и отец, исполняют дело, начатое им.

Средний, Валентин, уже несколько лет подряд выращивает главную кормовую культуру Зауралья — кукурузу. Увидел я его на плантации и удивился. Была тому причина. Остановился «Беларусь», двигавшийся вдоль четких зеленых рядков. Из кабины легко выпрыгнул высокий, темноволосый тракторист. Сулимов! Походкой, скупыми, будто выверенными жестами он даже не напоминает, а словно копирует отца.

Коротки разговоры на полосе. Рассказал Валентин Алексеевич, что участок он удобрил, что посев в лучшие сроки провел, неплохими семенами. Теперь вот ведет междурядную обработку, сорняк уничтожает. Все бы хорошо, да дождей нет и нет. Такой уж климат в Зауралье: на два урожайных приходится три засушливых года. Его, кукурузовода, задача — вырастить по возможности в сложившихся условиях лучший урожай. К этому он и стремится, об этом все его помыслы.

Позднее я узнал, какой урожай был собран с плантации Валентина Сулимова. Без малого по двести центнеров зеленой массы с гектара. Далеко не все кукурузоводы получают такой урожай даже в самый благоприятный год.

Все Сулимовы — люди семейные. Семь внуков теперь у Алексея Васильевича. И знает ветеран колхозного производства: вот подрастут они и тоже будут продолжать дело, им начатое. Им нести славную трудовую эстафету Сулимовых в будущее.

Л. Нуждина ПОЙДУ НА ФЕРМУ, МАМА…

Улица давно потонула в загустевших сумерках, и темные, чуть заметные на фоне неба силуэты ближних домов дремотно жались один к одному, сбивались в тесный табунок. Дом Тони Труновой приходился как раз на его середину, и она, различив его угластую крышу, вдруг подумала, что ему, наверное, уютно здесь, в середке-то. И улыбнулась. Еще она уловила, глянув на угловатую крышу, какое-то сходство с отцом, когда после работы он так же, ссутулившись, сидел на крыльце, курил и только потом, разувшись, шел в избу. Наверное, и сейчас сидит, ждет ее.

Но на приступках было пусто, видно, отец уже отдыхал. Тоня опустилась на ступеньку, села,как батька, опустив плечи и уставившись в темноту. Вот и выпускной позади…

На крыльцо вышла мать.

— Нагулялась? — спросила и, прикрывшись ладонью от яркого окна, удивилась, глянув на небо: «Звезд-то, звезд сколько… День, видать, будет погожий».

Тоня знала, что матери не до звезд, подбиралась начать разговор, что после школы думает делать дочь? Дорожку к разговору протаривала. Не утерпела Тоня, сказала: «На ферму пойду, мама».

Мать помолчала немного, будто прислушалась, нет ли здесь шутки, но как будто дочь не шутила.

— Не глупи, Антонина…

Тоня застыла от удивления. Мама, которая ласково поднимала ее по утрам, просила помочь по дому, а вечером звала с собой на базу привязать, напоить, набросать корм, и вот теперь говорит такое…

— Мама, что-то не пойму тебя?

— Что помогала — хорошо. А работать по-настоящему, дело другое!

— Хорошо, — Тоня согласилась, не дав возникнуть спору. Утром, после дойки, соберутся мамины сестры на чай, вот тогда она найдет поддержку. Тогда мама непременно отступит. Тетки у Тони боевые, веселые. Уговорят.

Все пять сестер работали на одной ферме. Хотя фамилии у всех разные, но пошли от одной — Кириленко. Постепенно, одна за другой, уходили из дома на ферму — старшая, средняя, младшая. И все шли к матери — Фене Ерофеевне. Она учила, наставляла. Также постепенно уходили из большого родительского дома. Но всегда были вместе в заботах, в горе, радостях. Собирались по утрам все у матери. Она поила чаем. Разгоряченные, сестры делились каждая своим. А получалось — все единое. Тоня еще маленькой попадала на эти семейные «утренники», слушала теток, прижавшись к бабушке, и ей казалось, что живут они одним домом, одним миром. Дома-то у каждой свои, семья у каждой большая, а в дом бабушки, как под крыло, слетались ранним утром. И добродушно подтрунивали:

— Эх, Тонька, нам бы твои заботы, спали бы до самой школы!

А Антонине радостно: опять послушает бабушку. Вот и сейчас она не стала возражать, спорить с матерью. «Утром все расскажу, поймут. Тетки рассудят по-справедливости!» С вечера не спалось, уснула за полночь, а потом вдруг услыхала негромкий голос матери.

— Душа перевернулась, как сказала. Ведь мала еще. Вот соседская дочка, с ней же училась, в бухгалтерию устроилась, я бы могла упросить директора, учетчицей хотя бы. Пятеро ведь у меня. Всех надо пристроить.

Тоня вскочила с постели и прямо к матери:

— Мама, я же рядом с тобой буду.

Поглядела на теток, те хранили молчание. И бабушка. Тоня поспешно оделась. Села за стол. Уткнувшись подбородком в платок, спокойно сказала:

— Я выхожу завтра. Сегодня пойду группу подбирать.

Тетки зашумели одновременно: «Учти, мы тебе помогать не будем, сама как знаешь! Это все твое упрямство. Недельку — в охотку, потом бросишь!»

— Но будет же мехдойка, — возражала Тоня.

— Когда?

— Почаще надо тормошить дирекцию, тогда займутся и нашим отделением, — добавила она, бросив быстрый взгляд на мать, бабушку. Те молчали, и трудно было понять их настроение.

Тоня набрала группу первотелок, ушла на другую базу. Неделю длился «семейный бойкот», очевидно, выжидали, насколько хватит сил и упорства у Тони. А потом смягчились. И на первом же «утреннике» стали советовать, что и как делать. Елена Федоровна обняла дочь, прильнула: «Вот какая она у меня: решила — не отступит. Что ей рассказывать? Все своими руками переделала. А представляете, отец у нее спрашивает: «Тяжело? Устала?» А она: «Нет, папа, вместе со всеми управилась».

Тоня, когда вспоминает первые дни самостоятельной работы, рассказывает обо всем спокойно, без тени самодовольства или гордости. Решение было обдуманным. Тетки, те всегда с улыбкой припоминают об этом, не в их пользу прошедшем эпизоде. Каждая сторона оценила его по-своему, и сейчас все довольны друг другом. Старшие — таким серьезным пополнением, Тоня — радушием и помощью опытных мастеров.

Они и не скрывали от чужих семейный казус, и когда дела у Тони пошли с опережением маститых родственников (а надо отметить, сестры Кириленко часто выходили первыми в совхозе по надоям), и журналисты стали наведываться в Аневку, первым делом Кириленко рассказывали об этом случае. И, представьте, с гордостью! Мол, вот какие мы, Кириленко, сильные. Своего добьемся, коль захотим!

Отец, с молчаливого согласия которого Тоня пошла на ферму, умер. Укрепилась вера в правоту своего выбора: пятеро у матери осталось. Младший брат — совсем еще малыш. Ушла на пенсию бабушка Феня. Но не растворилось тепло домашнего уюта, наоборот, вместило все заботы сестер Елены Федоровны. Если вам доведется побывать в Аневке и вы спросите: «Где живут Кириленко?» — вам ответят вопросом: «Какие Кириленко? Жук, Труновы, Сусловы, Плужновы или Дзюбан?» Стержнем всех этих семей стали они — женщины Кириленко. И даже уточнив, кто именно нужен, разыщите не сразу. В свободные от работы часы они все где-то в одном месте, все обрабатывают один участок или правят другие хозяйственные дела. «Большие дела миром делаются», — говорят они.

Когда выдавали Тоню замуж, тесно было в доме: родня, соседи — вот и вся Аневка. Еще одна семья появилась. Рады односельчане.

А на ферме? Женщины работают в одном месте. Любая из них на виду. И уж если кто нарушит порядок, не дадут спуску. С шуткой-прибауткой, от которой становится неловко, и всякие оправдания не идут дальше собственных размышлений: что ж это я хуже всех? Обида держится недолго. А уж если случилось что — всегда помогут.

В соревновании — без зависти. В большой семье обязательно бывает свой лидер. Елена Федоровна Трунова первая из династии получила трудовую награду — орден «Знак Почета». Трудно дается молоко в таком степном целинном районе, как Адамовский. Добросовестное отношение доярки к работе — залог успехов. А Тоня? Она выросла, стала коммунисткой. Характерные черты ее внутреннего мира определились четче, целенаправленнее. Пришла и к ним на ферму механизация, облегчила труд.

И думает часто Тоня, что судьба ей досталась счастливая. А вот ее матери и теткам вспомнить и сравнить есть что…

…Работа на трудодень. Ни рубля свободного в доме. Оставляла их мать (бабушка Феня, как сейчас ее зовут на селе) одних. Бегали по соседям, помогали полоть, копать. Заработают ковригу хлеба — делят на всех, да еще бабушке с дедушкой оставят. Часто за завтраком вспоминают «то» время женщины. «То», «тогда» — им и не надо более точного определения. Для них разделилась жизнь на две части. «Сейчас» — нынешняя, вместила светлое, радостное. Хотя и говорят, что детство — самая прекрасная пора жизни, для них оно в воспоминаниях — с налетом чувства грусти.

— А в доме!.. — Смеется Наталья Федоровна Плужнова. — Какой дом! Землянка!

Значит, дома не в счет. Не идут в сравнение. Нельзя сравнивать то, что называлось домом. Сейчас в двухквартирных особняках газ.

— Животноводам выделяет хозяйство бесплатно дрова и уголь, выписывает корма для домашнего скота.

Действительно, за десять лет работы на ферме Тони многое изменилось. Появился здесь еще один член семьи — сын Елены Федоровны — Геннадий. Обычное явление — ребята тянутся к технике, а Геннадий пошел туда, где мать, сестры, тетки. Наверное, он решил подкрепить счет годам семейной династии животноводов.

Мы занялись простым арифметическим действием — сложением. Получилось сто двадцать лет — общий рабочий стаж династии Кириленко, из них десять принадлежат Тоне. Не столь выигрышны они, но сколько значат для нее самой и тех, которые готовятся вступать в трудовую жизнь. В связи с этим хочется отметить достоинство Тони и Геннадия: из всех детей сестер Кириленко только они работают в животноводстве. Именно их характер победил. И победил благодаря мужественному примеру матери — Елены Федоровны Труновой.

Эпизод, о котором шла речь в начале рассказа, она вспоминает с улыбкой. Поддалась минутным сомнениям — не больше. Ей хотелось счастливой доли для дочери. Так и получилось. И этому как раз и способствовала она, Елена Федоровна Трунова, депутат районного Совета народных депутатов. И обновление поселка, его водоснабжение и механизация ручного труда на фермах — частица ее беспокойного сердца. Она поднимала пятерых детей, растила их бережно, желала счастья легкого. Они во всем походят на нее, трудолюбивые, отзывчивые. И как не сладить с трудностями, как не помочь человеку, если видишь, что мама бежит на помощь при первом стуке соседки в окно. Заботы маленькие и большие, далекие и близкие она принимает как свои. И в работе за ней не угнаться. За свои десять трудовых лет Тоня не так уж часто опережала в соревновании мать. Бабушка Феня успокаивала внучку:

— Елена, мать твоя, меня не могла догнать, думала сначала, что легко, сноровка есть, а порядка нет. Бросится к одной корове, подоит, потом к другой, ей охота скорее, а это плохо. Вымечко-то любит, чтоб и последняя капелька в ведро упала. Тут не жалость, а чуткость нужна. Она приходит не сразу, с годами, постепенно. Вот набрала ты первотелок. Не слушают они тебя? Нет. Не все, конечно. А какая подчиняется — хитрит, знает, что покорных да ласковых боле любят. А ты не показывай, что распознала ее. Тоже схитри. Поддайся. Она тебе все молоко до капелечки отдаст, а другая, с характером, увидит — присмиреет, ласковое дитятко две матки сосет…

Тоня слушала, не шевелясь, эту музыку бабушкиных слов, держала в руках ее сухонькие ладони. Потом, встрепенувшись, с интересом спрашивала: «А когда же мама тебя опередила?»

— А когда окрепла, — отвечала та спокойно. Тоня недоуменно молчала. Когда крепнет человек? Когда сильными становятся его руки, тело? Все женщины семьи Кириленко не выделяются статью, ростом. Они худощавы, невысоки. Бабушка, поняв мысли внучки, продолжала:

— Человек душой крепнет…

— А я окрепла? — вырвалось у Тони.

— Ты? Ты только начала. А первый шаг сделала, когда надумала на ферму, знала, что трудно, а решилась. Вначале на упрямстве держалась, оно у вас, молодых, крепко сидит. Когда оно на хорошее дело идет — толк будет. А мать твоя, знаешь, когда окрепла? Когда отец помер. Сжалась вся изнутри, и еще тверже стала. Не из упрямства. С гордости. Жалеть — только слезы давить… А ей слезы лить некогда — работать надо, вас растить. Хорошо, что к людям пошла. В заботах горе забывается. Там уж радости проблескивали, а с ними и жить легче… Тебя вот в партию принимали, и мы гордились — первая из всех Кириленко ты, молодая. За себя умеешь постоять, за подруг, за дело. Но никогда не криви душой, Антонина, — голос бабушки становится строже, — лучше скажи человеку в глаза, объясни. Умный поймет, не обидится. Да ты уж эту науку постигла. Хочешь мать опередить? Мой совет — не торопись. Одним рывком ничего не возьмешь. Нужно каждый день стараться…

Каждый день, даже в свои выходные наведываются на ферму Елена Федоровна, ее сестры, Тоня — общая любимица.

Все-таки хорошо всем вместе, на одну работу, из одного отчего дома, где каждая из Кириленко стала хозяйкой своей судьбы.

Хорошо и по морозцу, и в летнюю пору спешить по одной тропинке, шаг в шаг, звонкими голосами будить утреннюю тишь, слушать перекличку первых петухов, радоваться наступающему дню.

Писатель В. М. Шукшин писал: «…каждому из нас Родина дала дорогу». В селе со скромным названием Аневка Адамовского района Оренбургской области началась и продолжается прекрасная жизненная дорога большой трудовой династии Кириленко.

В. Никитин УЛИЦЫ КОЗЛОВЫХ

Когда отец и сын Козловы едут по утрам на строительную площадку, невольно примечают коробки поставленных ими зданий. Только в десятой пятилетке бригада Михаила Романовича Козлова, в которой уже несколько лет работают его сын Сергей и племянник Михаил Шакиров, построила шестнадцать многоподъездных домов. Они поднялись в нескольких микрорайонах областного центра. А за два с лишним десятка лет руками Михаила Романовича созданы целые улицы Оренбурга.

Для Сергея все, что делает отец, с детства было окружено особым ореолом. Может быть, поэтому он выбрал его профессию. Сегодня Михаил Романович с гордостью вспоминает о разговоре с сыном после окончания десятилетки.

— Позволь, отец, как следует проверить себя. В институт я поступлю. Только сначала получше узнаю дело, стоит ли ему посвящать всю жизнь.

Михаил Романович нехотя одобрил решение Сергея — мечтал увидеть сына с дипломом.

И вот уже третий год Сергей работает вместе с отцом.

— Хороший строитель из него получится, — говорит начальник производственно-технического отдела строительного управления номер три Н. А. Кучеров. — С отцом я его пока сравнить не могу. За Романычем угнаться трудно. Но толк из парня выйдет. Это точно. Михаил Шакиров тоже проявил себя мастеровым человеком. Будущий наш звеньевой.

Да, в крепкой рабочей семье человек быстрее приобщается к секретам профессии, перенимает родительское отношение к труду, к общественным ценностям. Особенно, если рядом отец-наставник, прошедший суровую школу жизни, познавший истинную цену нашего социалистического образа жизни.

…В тот год вместо второго класса просторной школы в родном городке он угодил в фашистский концлагерь. Здесь происходила методичная расправа гитлеровцев с семьями коммунистов, партизан. Не обошла эта участь жену и детей командира партизанского отряда Романа Ивановича Козлова, который в первые же месяцы войны был заброшен с десантом в леса близ родного города.

На глазах десятилетнего мальчика фашисты бросили в колодец его младшую сестру. Потом погибли мать и старший брат. И его самого постоянно преследовала смерть. Рискуя собственными жизнями, маленького Мишу спасали не знакомые ему люди. Да, война — это боль многих и многих людей. Слишком много прошло и через его детское сердце. Тягостные воспоминания не угасли до сегодняшних дней.

Война оставила его сиротой при живом отце, который был извещен о гибели семьи. Несмотря на это, он не прекращал розыск жены и детей. Но только в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году смог обнять своего повзрослевшего сына. Михаил Козлов, воспитанный в детском доме, в это время уже надел армейскую гимнастерку.

А вокруг шла гигантская работа. Страна восстанавливала разрушенные фашистами города и села, возводила мосты и плотины, строила электростанции, элеваторы, новые заводы и фабрики. И не было у Михаила, как и у многих его сверстников, колебаний в выборе профессии. Только строить, помогать Родине залечивать раны…

За десятую пятилетку бригада Козлова сдала более трех тысяч квартир. Сколько людей было осчастливлено новосельями!

Для Михаила Романовича Козлова характерно обостренное внимание к каждому члену бригады, насчитывающей около пятидесяти рабочих: монтажников, плотников, сварщиков, электриков.

— Романыч за нас душу отдаст, — горячо сказал монтажник Александр Васильевич Корягин. — Посмотрите бытовки. Таких нигде на стройке не найдете. Его старанием они обустроены.

О козловских бытовках уже приходилось слышать. Поначалу они, казалось, не подходили к схеме этого рассказа. Думалось, что о передовом бригадире больше должны сказать эффективные приемы монтажа, применение прогрессивной оснастки. А тут все, словно сговорившись, толкуют о каких-то вагончиках. Ну как они, спрашивается, могут помочь ускоренному возведению дома?

— Не стоило бы о них и разговор вести, если бы они не играли особенной роли, — говорит Михаил Романович. — Ведь за первый передвижной вагончик меня, признаться, судили товарищеским судом. До этого под бытовки обычно приспосабливали одну из комнат строящегося дома. А поскольку все начинается с нулевого цикла, в первые дни монтажникам негде притулиться. Да и благоустраивать временную комнату не имеет смысла. Людям не достает уютного уголка, негде ополоснуться, перекусить да и просто поговорить по душам…

Так родилась идея сделать передвижной вагончик. Собрали его из отходов материала, который остался от только что построенного дома. Однако дотошные контролеры из управления усмотрели в этом посягательство на народное добро. Пришлось долго разъяснять, что на стройплощадке, где работы ведутся днем и ночью, в снег и дождь, нужна добротная теплушка, нечто вроде красного уголка на колесах.

Как-то, воспользовавшись приездом заместителя министра, Михаил Романович выступил на заседании коллегии «Главоренбургстроя», куда был приглашен как передовой бригадир. Пора, мол, обеспечивать стройки серийными благоустроенными вагончиками.

Представитель министерства пообещал прислать их в Оренбург.

Примерно через год состоялась новая встреча Козлова с заместителем министра в аналогичной обстановке. Обещанных вагончиков бригадир к этому времени так и не дождался.

И снова выступил он на заседании коллегии, не постеснялся покритиковать авторитетного гостя.

Через некоторое время в трест прибыли два вагончика с предписанием, чтобы за них расписался «лично» Козлов. Теперь оставалось сделать в бытовках современный интерьер. Михаил Романович собрал своих ребят.

— Это наш второй дом, давайте и устраивать его соответственно.

Бригада поддержала своего Романыча. Анатолий Дубовицкий оказался хорошим художником, у Валерия Дедкова открылся талант чеканщика. Вместе с другими монтажниками они оформили вагончики на зависть всем строителям Оренбурга. В бытовке у каждого личный шкаф для одежды, умывальники, сушилки. С работы и на работу можно идти в чистой одежде.

Не хуже иного клуба отделан бригадный красный уголок. Здесь и стенд для поздравления с днем рождения, и флаг трудовой славы, который поднимается в честь лучшего звена, много наглядной агитации. Есть где подвести итоги соревнования, побеседовать, передохнуть в обеденный перерыв.

— Эти вагончики, — говорит Михаил Романович, — прежде всего — прекрасное настроение людей, а значит и высокая производительность.

Его отношение к рабочим, безусловно, хороший урок для сына, который готовится стать командиром на стройке.

Руководители нередко идут навстречу просьбам бригадира о квартирах для рабочих. Тут играет роль авторитет бригадира — заслуженного строителя республики, депутата горсовета.

Как-то Козлов пришел к управляющему просить жилье для нового рабочего. Тот не стал обещать что-либо, но и отказом не захотел обидеть. Оно и понятно, ведь перед ним сидел не просто рядовой бригадир-проситель, а заслуженный строитель республики, депутат горсовета. Сказал, что квартирами ведает заместитель, к нему, мол, и надо обращаться.

— Да неужто, — удивленно воскликнул Козлов, — вы уже своим заместителем не командуете?

И стал убежденно говорить о том, как важно поддержать хорошего рабочего.

Управляющий покачал головой, потом заверил, что на заседании жилищной комиссии поддержит просьбу бригадира.

Рабочие довольно говорят, что от Козлова не отделаешься незатейливыми отговорками. Однажды он дошел до главного инженера треста, добиваясь, чтобы на стройку по графику доставляли цементный раствор. Тот признался, что не в состоянии это сделать из-за перегруженности растворного узла.

— А песок можете на площадку завезти? — неожиданно спросил он.

— Конечно.

— Тогда мы сами будем раствор делать.

Вот в этой деловитости, постоянной готовности к действию — главная сила его рабочего характера. Когда он появляется на заводах-поставщиках, там хорошо знают, что Козлов не удовлетворится простым объяснением задержки стройматериалов, докопается до причин нарушения поставок. Поэтому не допускают легкомысленного отношения к комплектации его площадки.

Михаил Романович сформировал и воспитал три ведущие бригады управления. Кто знает, сколько выдержки, душевной щедрости понадобилось ему для этого? Одно дело — передать новичкам основы профессии строителя. Здесь у него верные помощники, его прежние ученики: Елисеев, Чеснов, Никонов, Байгузин.

Сложнее, например, с такими качествами, как дисциплинированность, рабочее достоинство. Иной раз и сам встает в тупик, удивляясь живучести дурных привычек. Но тут уж с совестью своей не поспоришь. Настойчивость бригадира в борьбе с нарушителями всем известна.

Однажды один из новеньких электриков загулял после получки и не вышел на работу. Козлов пришел к нему домой. Тот думал, что дело обойдется коротким упреком, а пришлось выдержать тяжелый четырехчасовой разговор.

На другой день электрик зашел в отдел кадров, попросил, чтобы его перевели на нижеоплачиваемую работу.

Недавно, после долгого перерыва, он снова подошел к Козлову:

— Романыч, я испытательный срок выдержал, возьми в бригаду.

— Посмотрим, — ответил Козлов, — верно ли говорят, что за одного битого двух небитых дают…

Его радует, что сын не потребовал особой опеки, быстро втянулся в работу, освоился с обязанностями монтажника. Сейчас его часто оставляют за звеньевого.

Как у истинного лидера авторитет Михаила Романовича держится не на строгости, а на личной дисциплине, обаятельности, точности принимаемых решений, разумной организации труда, владении всеми монтажными специальностями.

На строительной площадке Козлов, подобно дирижеру, управляет возведением дома.

— Почему медлите с монтажом? — спрашивает он отставшего звеньевого.

— Нет нужных конструкций.

— А вот те детали можно ставить, — показывает он на штабель в ста метрах от дома.

— Можно.

— А эти?

— Тоже. Но я их не видел.

— Бегать надо, если глаз не хватает, — весело заключает Козлов и хлопает по плечу звеньевого.

Тот действительно срывается с места. Его гонит чувство вины перед глазастым бригадиром. Как же, сам всю смену на площадке и не подумал о такой зримо выгодной комбинации. А Козлов только появился, а уже углядел, как обойтись имеющимися материалами.

По утрам бригадир осматривает каждый закоулок стройки, словно фотографирует взглядом ее меняющуюся картину. Он крепко держит в памяти, сколько завезено деталей, сколько смонтировано, и может в любой момент объективно оценить труд звеньев.

Налаженная работа бригады позволяет ему находить время для поездки на другие стройки. И здесь уж его зоркий взгляд подмечает все новое, что применяют строители. Цель одна — использовать эти новшества на своих рабочих площадках.

В управлении до сих пор никто не сделал монтажную оснастку лучше предложенной Козловым. Она отличается и легкостью и удобством. Раньше подкос для крепления стен делался из девяти элементов, а теперь — из двух. Причем он более надежен.

Бригадир постоянно думает над тем, как удешевить, ускорить строительство. Он одним из первых перешел со своими монтажниками на бригадный подряд. Цифры красноречиво говорят о том, что бригада отлично справляется с хозрасчетными заданиями. В тысяча девятьсот восьмидесятом году, например, она добилась экономии на пяти сданных объектах — тридцать семь тысяч рублей. Эта сумма — от бережливого использования материалов и механизмов. Четверть сэкономленных средств бригада получила в качестве премии.

У Козлова-старшего есть свой взгляд на организацию строительства: вот уже который год он борется за внедрение четкого строительного конвейера, где все звенья работали бы на бригаду.

— От бригады, — часто говорит Козлов, — зависят конечные результаты работы и заводов-поставщиков, и комплектовщиков, и строительных управлений. Можно ли, чтобы все они действовали разобщенно?

Сегодня в управлении все участники строительства жилых домов организованы в единый поток. Это сделано по настоянию Михаила Романовича.

Не так давно судьба снова крепко испытала его. Из-за ошибки крановщика-стажера он получил тяжелую травму позвоночника. Около года провел в больнице. Каждый день к нему приходили товарищи.

Когда дело пошло на поправку, его вызвали на комиссию, чтобы оформить инвалидность. Но Козлов на комиссию не явился, заявив, что с бригадой расставаться не намерен.

Верил в то, что рядом с товарищами, рядом с сыном Сергеем ему будет легче бороться со своим недугом. Да и представить себя не мог вне стройки.

Сегодня коммунист Козлов снова в рабочем строю.

Ю. Солярис ОТЕЦ

Он стоял на ветру, на пригорке, глядя вдаль, туда, где за поворотом в сосновом бору только что скрылась машина с красным крестом… И только тут вдруг отчетливо осознал, что жена навсегда покинула дом, оставив его один на один с огромной бедой. С ним остались семеро мальчишек и девчонок, да еще бабушка, его мама, Хавронья Осиповна, старенькая, хворая, давно собравшая в заветный сундучок платьишко, тапочки, косыночку — то, в чем он должен был отнести ее на погост. Эта страшная мысль пронзила его. Он кинулся домой, упал перед матерью на колени, взмолился:

— Мама, родная, хоть ты не умирай, помоги малышей поднять на ноги!

Старуха тяжело вздохнула и ответила:

— Плохая я тебе, Гриня, помощница, ноги не ходят, руки не держат, глаза не видят.

И засудачили на селе старухи, какую хозяйку приведет он в дом. Свою возьмет, или на стороне присватает. Негоже ведь одному. С мальчишками еще куда ни шло, а к девочкам подход материнский нужен. Да и сам еще молодой. Сорока не стукнуло…

Но росли дети дружно, как грибы на поляне.

А Григорий незаметно для себя постигал нехитрую азбуку домашнего хозяйства. Научился готовить обеды — пальчики оближешь, отстирает белье — соседкам на зависть. Белоснежное висит, полощется на ветру. Мог приготовить сыр, взбить масло, скатать детям валенки, сшить дочерям нарядные платьица, а сыновьям брючки. Да все это после работы. А работа в колхозе, особенно в летнюю пору, от зари до зари… И на собственном подворье хозяйство немалое: овечки, две коровы, утки, куры, гуси, десять ульев пчел.

Ежегодно, вот уже много лет, Григорий Михайлович не только полностью обеспечивает свою семью сельхозпродуктами, но и откармливает, сдает на приемный пункт бычка или телочку, несколько десятков килограммов шерсти, молоко, яйца… С малых лет занимается он конструированием различных аппаратов. Каких только машин не мастерил! Из рамы старого мотороллера сотворил автотележку, сделал механизированную сенокосилку, а сейчас заканчивает огородный трактор. Соседи приходят — удивляются:

— Что это такое? Оно само покатится? Ну-ка, покажи! И Григорий Михайлович показывает.

— А из чего оно сделано? Мы таких мудреных деталей вовек не видывали…

В редкие свободные минуты любит он взять в руки цветные карандаши, листок ватмана, выйти за околицу, глянуть вокруг на дивную красоту родного края и бросить трепетные штрихи на бумагу. А подле него — вся ватага домашняя.

Незаметно, без окриков и принуждения, учились дети помогать отцу.

…Однажды гастрольное лето привело Шадринский театр, где я тогда работал, в колхоз имени XXII партсъезда в Шумихинском районе. Открыл я занавес в клубе и — ахнул от удивления. На заднике, что был склеен из листов ватмана, акварелью было изображено село Столбово…

— Кто это написал? — спросил я у заведующей клубом.

— Да сын это Григория Михайловича Филиппова. У него все дети рисуют. Все, что здесь, в клубе, написано, нарисовано, их руками сделано.

Вечером перед спектаклем вышел я на авансцену к зрителям и сказал, что спектакль посвящается отцу семерых детей Григорию Михайловичу Филиппову. И тогда первым поднялся председатель колхоза Богатенков Анатолий Петрович и, повернувшись к Филиппову, первым зааплодировал. Следом поднялся зал, и все — стар и мал — громко рукоплескали… А Григорий Михайлович сидел смущенный, растроганный всеобщим вниманием.

Прошло еще несколько лет. И снова, как прежде, сидим мы с Григорием Михайловичем после спектакля в его чисто убранной горенке. Хавроньи Осиповны уже нет. Два года как умерла, не дожив немного до девяноста. В соседней комнате что-то прошептала во сне младшая из детей Светлана. Григорий Михайлович подошел к ней. Поправил одеяло и вновь вернулся за стол. Я глядел на его ладную крестьянскую фигуру и хотелось сказать ему что-то хорошее, но никак не приходили эти нужные слова.

— Закурить, что ли? — вырвалось у меня. Но в доме табака нет. Григорий Михайлович за всю жизнь не выкурил сигареты, и никто в селе не видел его под хмельком. А за окном уже пропели третьи петухи, и хозяину дома скоро идти на ферму, где он работает слесарем механизированной дойки ровно столько, сколько является членом колхоза. Был он, правда, по совместительству и киномехаником в клубе, и бригадиром строителей, предлагали ему и должность механика, но не пошел. Времени жаль было. Росли дети, и каждую свободную минуту, как и каждую копейку, отец нес домой. Он видел их уже взрослыми, преданными земле, на которой они выросли и по которой пойдут их дети, его внуки.

Яблоко от яблони недалеко падает. И по праву гордится Григорий Михайлович: уж ни один он, а целый сад яблоневый вокруг него цветет… Старший сын Владимир трудится в родном колхозе агрономом и продолжает учебу заочно в Курганском сельскохозяйственном институте. Екатерина по окончании этого же института работает в Катайском районе, там же на птицефабрике и дочь Рая с дипломом Куртамышского сельхозтехникума. В родной деревне своей семьей живет и трудится главным бухгалтером колхоза Людмила — выпускница Курганского сельхозинститута. Здесь же работает после Куртамышского сельхозтехникума Виктор. Валентина — повар в колхозной столовой и, наконец, младшая, Светлана, закончила школу и хочет стать экономистом.

— Ну, а как выучится и улетит из гнезда последняя, тогда как жить станешь? — спрашиваю я.

Григорий Михайлович отвечает:

— Буду работать… Снова рисовать начну, внуков и внучек учить красоту видеть, а там, глядишь, и правнуков нянчить доведется…

Григорий Михайлович глянул в окно и улыбнулся.

— Светает… Сколько себя помню, не проспал ни одну зарю… — Он замолчал, о чем-то задумавшись, глядя вдаль, туда, где за поворотом скрылась когда-то машина «скорой помощи». Туда, где над синим лесом вот-вот должны были брызнуть первые лучи солнца…

В. Альтов ВЕРНОСТЬ ЗЕМЛЕ

«Человек растит хлеб. А хлеб растит человека. Воспитывает и проверяет его на зрелость и мужество. И это так же вечно, как мир. Вслушайтесь в слово «страда». Оно дышит огнем, зноем боя. Земледелец, как солдат на войне. Войны нет, но хлебный фронт никогда не кончается».

Поэт Расул Гамзатов не бывал у нас в Оренбуржье. Но эти слова, как будто сказаны им о наших оренбургских жатвах, когда каждый день, каждый час, как бой, как упорная схватка со стихией, которая проверяет стойкость хлеборобов, экзаменует их на зрелость и мужество.

Каждый год страда приносит свои сюрпризы. Но люди не теряются, работают поистине героически. И тон в соревновании задают опытные мастера, те, у кого за плечами многие годы хлеборобского труда, богатейший жизненный опыт.

И как на войне старый солдат передает новичку премудрости ратного дела, так и на хлебном фронте ветераны годами терпеливо растят смену.

…Давно это было, еще перед войной. Однажды увидел Вася Чердинцев трактор. Увидел первый раз в жизни. Называли его иноземным именем «Джон Дир». Попыхивая дымком, тарахтя мотором, шел он по сельской улице, а мальчишки долго бежали следом, с завистью смотрели на парня, который спокойно вел трактор. Тогда-то и появилось у Васи Чердинцева жгучее желание — сесть на такую машину. Думал после школы пойти в МТС на курсы.

Жизнь рассудила иначе. Началась война. Уходили из села колхозники, механизаторы МТС, с горечью смотрели на доспевающие нивы. Кто убирать будет? И от этой думы становилось еще тяжелее.

— Помни, Василий, хлеб — это золото: может поставить на ноги, а может — и на колени, — сказал отец, прощаясь. Не сразу постиг мальчонка всю премудрость и глубину этих слов.

Василий стал работать штурвальным у старшего брата Мина Макаровича, который был одним из первых комбайнеров в районе. Обучал он меньшого брата строго, заставлял самостоятельно регулировать узлы, проводить технический уход, быстро находить и устранять поломки. Как это потом пригодилось, как благодарен был брату за эту науку.

В тысяча девятьсот сорок первом году Мин Макарович был утвержден участником Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Но поехать в Москву помешала война.

— Вот победим, тогда и на выставку можно съездить, — говорил он, — а пока надо хлебушка побольше фронту отправить, может, с нашего поля и отцу коврига достанется…

Тогда все надеялись, что война окончится скоро. Но надежды не сбылись. В тысяча девятьсот сорок втором году ушел на фронт и Мин Макарович, передал брату свой старенький, видавший виды комбайн и дал на прощание наказ:

— Запомни на всю жизнь: комбайн много людей и лошадей заменит, и он не должен стоять ни одной минуты, если погода позволяет хлеб убирать. Стал на загоне — значит никудышный комбайнер, просмотрел что-то, а от такого недогляда много хлеба потерять можно…

Было тогда Василию всего шестнадцать лет, но на всю свою жизнь запомнил он эту немудреную заповедь.

Работать было трудно. Самые опытные мастера ушли в армию. Помощниками у Василия были девчонки. А у них не все сразу ладилось — они плакали, когда не удавалось удержать хедер и он врезался в землю, или когда случались поломки, и Василий успокаивал своих штурвальных, учил их, хотя сам еще так нуждался в помощи.

Жатва затягивалась до глубокой осени. Начинались холодные затяжные дожди, а то и снег прихватывал в поле. Обостренно помнит Василий Макарович те годы, своих первых наставников (хотя их тогда еще так не называли) — старшего брата и «дядю Ваню» — опытнейшего слесаря Сакмарской МТС Ивана Ильича Пономарева, который дневал и ночевал в мастерских, всегда поспевая на выручку молодым комбайнерам именно тогда, когда они в ней особенно нуждались.

Сорок лет прошло с той поры, когда Вася Чердинцев впервые поднялся на мостик комбайна, взял в своируки штурвал. На каких только комбайнах не пришлось поработать за эти годы — прицепных СЗК, «Коммунарах», «Сталинцах», потом пошли самоходные СК-3, СК-4, «Таганрожец», «Сибиряк», «Нива». Теперь его звено работает на «Колосах» — лучших отечественных комбайнах.

Много лет знакомы мы с Василием Макаровичем, с его большой дружной семьей, каждую жатву встречаемся в поле, но не припомнится, чтобы хоть один из комбайнов стоял, ремонтировался в драгоценные минуты страды.

— Я никогда не жалею времени на подготовку техники к работе, на ее изучение. Прежде, чем выйти в поле, я должен разобраться во всем до последнего винтика, все подтянуть, подладить.

Вот эту обстоятельность в деле, оставшуюся с детства, и огромную любовь к технике Василий Макарович, или просто Макарыч, как запросто и в то же время уважительно называют его земляки, старательно передает он своим помощникам. Передает неназойливо, лучшим на его взгляд способом — «делай, как я», терпеливо поправляя, показывая, как лучше, с меньшей затратой времени и сил исполнить ту или иную операцию.

С раннего возраста он воспитывал у своих детей любовь к земле, к трудной и благородной профессии хлебороба. Пятеро их, и никто не изменил отцовскому делу. Обучал Василий Макарович механизаторскому делу братьев Петра и Гаврила, а потом и сыновьям подошла очередь.

Старший сын Гриша еще до школы «освоил» машинный двор колхоза «Рассвет», где отец ремонтировал комбайн. Василий Макарович не отправлял его домой, как это делают другие, а старался ответить на любой вопрос. И Гриша всегда вертелся рядом, старался помочь — подать ключ, подвернуть гайку. Приходил домой перемазанный, но родители не ругали за это — делом был занят.

А в дни летних каникул все свободное время проводил в поле. И как-то само собой случилось, что Василий Макарович передал сыну штурвал — не надолго, конечно, на минуту-другую. Давно мечтал парень об этом, ждал этого момента, а тут испугался — вдруг не получится. Но огромная машина была послушна десятилетнему мальчонке, уверенно шла навстречу желтой хлебной волне.

Таких очень приятных для Гриши, да и для отца минут с каждым разом становилось все больше.

Однажды на велосипеде приехал к отцу в поле. В это время подвезли обед.

— Подмени меня, пока поем, — просто сказал Василий Макарович, — только запомни: штурвальный — не наездник, некогда по сторонам глазеть.

С одной мыслью не подвести отца поднялся Гриша на мостик. Впереди шел комбайн Ивана Григорьевича Комиссарова, с которым отец соревновался уже не первый год. Гриша заметил, что он тоже остановил машину и вместе с отцом пошел обедать. Обошел Гриша его комбайн и уже у конца поля обнаружил, что тот пылит следом.

Спросил потом у отца. Он рассмеялся и объяснил, как было дело. Оказывается, узнав о том, что Гриша будет работать все обеденное время, Иван Григорьевич забеспокоился и отказался от обеда. Урожай был такой, что за восемь-десять минут набирался полный бункер. Значит, за полчаса агрегат Чердинцева мог обогнать Комиссарова на десятки центнеров.

Интересно было парнишке следить, как они соревнуются, как дорожат временем. Глядя на них, волновался и Гриша.

— Ну и как, — спрашивал он, — Иван Григорьевич нас обогнал?

— Пока он впереди, — успокаивал отец, — но завтра мы его обгоним…

Так впервые на практике узнал младший Чердинцев, что такое соревнование и как надо считать рабочие минуты.

После восьмого класса Григорий уже работал помощником у отца.

Комбайн Чердинцевых уходил со стана на рассвете, а возвращался, когда над степью уже опускалась ночь. Днем времени на разговоры не было. А вот перед сном отец анализировал сделанное за день, указывал на ошибки, отвечал на вопросы.

Так, задолго до того, когда в области стало массовым движение «Всей семьей — на жатву», появился в колхозе «Рассвет» семейный экипаж, а затем и звено Чердинцевых.

Потом и Григорий самостоятельно возглавил звено, стал победителем соревнования молодых механизаторов, завоевал приз имени Василия Макаровича Чердинцева. Сегодня Гриша Чердинцев — член Центрального Комитета комсомола, награжден орденом Трудового Красного Знамени, Почетным знаком ВЛКСМ.

Следом за Григорием стал механизатором и младший брат Саша — студент сельскохозяйственного института. А Василий Макарович убирает урожай вместе с племянниками. И так же заботливо растит из них настоящих хлеборобов. За плечами Чердинцева — огромный опыт работы, великолепное знание уборочной техники, условий уборки в различных районах области.

Когда в Сакмарском районе появились первые самоходные комбайны, один из них доверили Василию Макаровичу. В первый же сезон он в совершенстве освоил непривычную еще машину, разобрался в ее достоинствах и недостатках, написал об этом на завод. Потом на смену СК-3 пришел более совершенный комбайн СК-4. И снова одним из первых повел его по колхозным полям Чердинцев. Поработал на нем лето и снова послал комбайностроителям свои замечания. Зимой неожиданно получил приглашение на прославленный «Ростсельмаш». Там выступил со своими претензиями перед инженерами, конструкторами, учеными.

В перерыве между заседаниями к руководителю оренбургской делегации подошел один из ведущих конструкторов.

— Ваш Чердинцев по образованию инженер-механик?

— Нет, просто комбайнер, специального образования у него нет.

— А мышление у него инженерное…

Как-то разговорились с Василием Макаровичем о семейных звеньях.

— Семейные экипажи и звенья — высшая форма наставничества, — сказал он. — Именно здесь вырастают настоящие механизаторы. И выработка здесь выше, и качество лучше, и техника бережнее используется… Не говоря уж о школе трудового, политического и нравственного воспитания.

Известный в области бригадир Михаил Николаевич Кульков из совхоза «Кульминский», где Чердинцевы давно уже считаются своими, рассказывал, что звено Василия Макаровича на трех «Колосах» убирает урожай с такой же площади, что все механизаторы бригады на тринадцати комбайнах.

Только однажды, когда приехали в совхоз впервые, произошел такой случай. За комбайном Григория остался еле приметный островок хлебных колосьев. Остановил его Василий Макарович, показал на огрех:

— Видишь?

— Вижу.

— Вернись, руками вырви до единого колоска и положи на валок. Не позорь фамилию…

Ничего Гриша на это не ответил, только покраснел, молча вернулся, сорвал все колоски.

Такие уроки остаются в памяти на всю жизнь…

Несколько лет назад в гостях у оренбуржцев был летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза Владимир Александрович Шаталов. От имени всех оренбуржцев вручал ему Василий Макарович хлеб-соль.

С глубоким уважением говорил тогда прославленный космонавт о тружениках земли, о таких замечательных комбайнерах, как Чердинцев, которые на полях совершают свои витки вокруг земного шара.

Да, если сосчитать его земные километры, получится не один «космический» виток. А сколько хлеба намолотил он за свою комбайнерскую жизнь! Как-то подсчитали в колхозной бухгалтерии, оказалось — более полумиллиона центнеров. Полтора десятка железнодорожных составов понадобилось бы, чтобы перевезти это хлебное богатство. Но труд хлебороба не измеряется только личными намолотами. Тем более, если учесть, что Чердинцев не только убирает урожай. Он и сеет зерно, и ремонтирует технику, и механизирует фермы. Еще труднее сосчитать, сколько хлеба убрали, сколько сделали в своих хозяйствах те, кому передал он механизаторское мастерство.

Родина щедро отметила подвиг механизатора Чердинцева. Василию Макаровичу присвоено звание Героя Социалистического Труда, ему присуждена Государственная премия СССР. Он — член Центральной ревизионной комиссии КПСС, член областного комитета партии, член Союзного совета колхозов, председатель совета наставников Сакмарского района. Участвовал в работе XXIII и XXV съездов КПСС, дважды избирался депутатом Верховного Совета СССР. И несмотря на огромную занятость, считает первейшей обязанностью своей воспитывать молодежь, растить механизаторов высокого класса.

Вот таков он, Василий Макарович Чердинцев — колхозник с хваткой рабочего, со знаниями инженера, государственный и партийный деятель, рядовой партии коммунистов.

М. Секрет ЖИЗНЬ У ОГНЯ

В Орском индустриальном техникуме шла защита дипломных работ.

— Леонард Чекасин предлагает оригинальное решение реконструкции одного из участков комбината «Южуралникель». Послушаем его, товарищи, — представил членам государственной комиссии очередного студента председатель комиссии, известный никельщик.

Леонард начал свой рассказ не спеша, тщательно обдумывая каждую фразу, умело используя заранее проанализированный материал, безошибочно доставая из папки то один, то второй документ.

Защита прошла успешно. Поздравляя выпускника с удачной работой, председатель комиссии заметил:

— Деда в тебе узнаю, его характер… Да и у отца твоего спокойствия и рассудительности хватало. Хорошая династия никельщиков.

Это меня и заинтересовало…

Передо мной несколько фотографий, которые вошли в историю. Вот одна из них, сделанная в Кремле. Рядом с М. И. Калининым сидят двое Чекасиных: отец и сын.

Это произошло в конце тридцатых годов. Тогда группу орских строителей и металлургов-никельщиков удостоили высоких правительственных наград. Среди них были директор Орского никелевого комбината Николай Никитич Чекасин и его сын монтажник Сергей Чекасин. Вручая награды, М. И. Калинин вдруг задал вопрос:

— Почему у нас, товарищи, сегодня двое Чекасиных?

— Это отец и сын! — заулыбались все. — Никельщики!

— Директора Чекасина я знаю хорошо и орден Ленина ему вручаю с удовольствием. А вот о Сергее не слышал, но думаю, что первая награда ему по заслугам. Молодцы! Крепкие корни пускают Чекасины на Урале, настоящая рабочая семья…

А вот вторая фотография, сделанная на строительстве Уфалейского завода. Это был первый отечественный никелевый завод, а директором его и начальником строительства стал Н. Н. Чекасин. При пуске одной из печей Уфалея строители и металлурги единогласно проголосовали за присвоение одной из печей имени Чекасина.

И еще один документ: телеграмма, подписанная наркомом Серго Орджоникидзе:

«Правительственная. Уфалей. Никельстрой. Чекасину. Поздравляю Вас, ИТР, рабочих с первым советским никелем. Рассчитываем на выполнение программы по количеству, химическому анализу и себестоимости. Орджоникидзе».

Николай Никитич Чекасин — один из многочисленного семейства уральских металлургов, был рабочим, прокатчиком, директором никелевого завода, а затем — комбината по производству никеля и кобальта. Интересна предыстория строительства первого никельзавода. Выдающийся организатор производства С. М. Франкфурт в свое время писал в «Правде»:

«Почти монопольным производителем никеля является Англия: 90 процентов мирового производства сосредоточено в Канаде в руках известной английской фирмы «МОНД»… Но и наши запасы довольно значительны…»

Да, Россия имела богатые запасы никелевых руд. Еще в 1855 году русские инженеры определили, что в районе Ревдинской дачи на Урале имеются никелевые руды, которые не содержат мышьяка. Вскоре были разработаны методы его получения, испытана восстановительная плавка руд в вагранке на никелевый чугун. Опыты были удачными.

Шли годы. Урал открывал людям новые месторождения. Перед революцией на карте Урала уже пестрели несколько знаков никелевых месторождений. В 1907 году были открыты мощные запасы руд в районе Верхнего Уфалея. Но Россия по-прежнему «питалась» никелем из-за границы. Уходили пуды золота за небольшое количество металла. Без никеля пушки не отольешь, корабля не построишь. Попытки русских инженеров выплавить никель в доменной печи потерпели неудачу, как и многие подобные опыты. Тогда обратились за помощью к иностранцам. В полученном заключении говорилось, что уральские руды в условиях жестоких холодов и жарких летних месяцев перерабатывать нецелесообразно. Сейчас тайна стала явью: шла первая мировая война, и за спиной западных фирм стоял могучий «подсказчик» Крупп, который уже построил завод и выплавлял никелевую сталь. Он-то и срывал задумки уральских мастеров.

Итак, из России уходило золото. Дорогой ценой доставался каждый килограмм металла технического прогресса — никеля.

Закончилась мировая война. Началась гражданская. Урал стал партизанским краем. Целыми семьями уходили рабочие в партизанские отряды. Ушла и семья Чекасиных, рабочих Нижнесергинского металлургического завода. Здесь, в прокатном цехе, работал отец Чекасиных Никита. Рядом, у печи, стоял его сын Иван, а в прокатке катал металл Николай. От огня Чекасины ушли к огню. Стали лесными солдатами. Вскоре Николаю товарищи по оружию оказали большое доверие — он возглавил партизанский отряд, стал членом партии Ленина. Немало дерзких рейдов в тылу колчаковцев совершил отряд, громя врага. Однажды партизанские разведчики незаметно проникли в занятый врагом город и вывесили у проходной завода плакат: «Товарищи! Бейте врага. Мы скоро вернемся! Металлурги!»

И отряд вернулся с победой. На центральной улице города возник митинг. На бочку из-под сельди поднялся Николай Чекасин. Заговорил о новой жизни, о Ленине, о заводе, которому нужно отдать все силы, вдохнуть в печи жизнь. Теперь завод принадлежал народу, и заботу о нем обязаны проявлять все металлурги.

— Кто будет директором? — спросил Чекасин людей, которые вместе с ним освободили город.

— Тебе командовать заводом! — решили люди. — Бумагу пиши, разрешаем тебе быть директором…

— Я прокатчик, всего-навсего. — Растерялся Чекасин. — Мы ведь — рабочие, всю жизнь у огня…

— Чекасина! — загудела толпа.

Николай Никитич стал директором металлургического завода. Его звали «красный директор». Впоследствии он возглавлял крупные промышленные предприятия и рудники на Урале и в Казахстане. Обычно посылали его на новое место по приказу наркома. Так было и с первым советским никелем. 28 апреля 1928 года газета «Уральский рабочий» сообщила:

«Первый в СССР. В Свердловске на аффинажном заводе построен опытный никелевый завод. Первые опыты удачны. В конце мая проведена продувка в конверторе, получен качественный полуфабрикат».

А в июне 1928 года наша страна уже имела 19 килограммов металлургического никеля. Это была победа ученых и практиков. Можно было приступать к промышленному производству никеля.

В 1930 году советские инженеры А. А. Миронов и А. А. Цейдлер отправились в Канаду. Они хотели познакомиться с производством никеля на заводе Коппер-Клиф. Их на завод не пустили. Не пустили советских специалистов и на никелевые заводы в Европе. Тогда-то Чекасина и вызвали в Москву. Он пробыл там более месяца. И вернулся на Урал с заданием особой государственной важности. Ему было поручено возглавить строительство и пуск первого в СССР никелевого завода.

В памяти старых советских специалистов никогда не исчезнут те горячие дни. Никто в стране не имел представления о том, как плавят никелевую руду в промышленных масштабах. Приходилось начинать с нуля. И люди смело шли на риск. 1 августа 1931 года был заложен первый камень никельзавода. А в марте 1933 года Чекасина заслушивали на коллегии народного комиссариата тяжелой промышленности СССР. Принимается решение — обеспечить пуск завода в этом же году. Строители сдержали слово, завод был построен в срок. Чекасин не только возглавлял многотысячный коллектив, но и сам брался за лопату, постоянно находился на участке строительства плотины, на сооружении узкоколейки и печей.

25 июля 1933 года первая секция завода была введена в строй действующих. Сушильный цех принял руду, заработали конверторы плавильного цеха. В Москву ушла посылка с первой продукцией. По этому случаю и была в Уфалей направлена телеграмма, приведенная в начале рассказа.

Но стране социализма нужно было много никеля. Строились Магнитка, домны Кузбасса, восстанавливались заводы юга страны. Перед металлургами СССР была поставлена задача выплавки высококачественных сталей для военных нужд. Тогда и принимается решение строить комбинаты «Южуралникель» и «Североникель».

Орск. В те годы он бурлил. Здесь разворачивалось строительство нефтеперерабатывающего завода, мясоконсервного комбината, локомотивного завода. И вот — «Никельстрой». Франкфурт в августе 1935 года писал:

«В 90 километрах от Орска вскрыли запасы металлического никеля. Месторождения никеля обнаружены в районе станции Халилово, Алимбетовского совхоза (25 километров от Орска) и, наконец, в районе Аккермановки».

Чекасин приехал в Орск по направлению ЦК партии. У него уже было большое семейство, привыкшее к бесконечным разъездам: жена, сыновья Сергей и Анатолий, дочь Нонна.

Годы могучего трудового подъема. Иначе не назовешь это время. Казалось, недавно первостроители заложили памятную плиту в основание плавильного цеха. Но вот спустя месяцы настала пора пускать плавильный цех. Дни и ночи Чекасина заполнены до предела. Никельщики Орска хорошо помнят этого коренастого волевого человека, уверенно шагавшего по строительной площадке. Старые номера газет рассказывают о трудовом героизме и младшего Чекасина — Сергея. Его бригада монтажников находилась на самых горячих участках новостройки.

В ноябре 1938 года была одержана новая победа — в строй действующих вступила первая очередь синтерной фабрики. И вот настало 12 декабря 1938 года. Николай Никитич с сыном уже неделю не были дома. В этот день в Орске была выдана первая плавка штейна, а 24 февраля 1939 года страна получила орский никель. Зарубежная пресса сообщила, что с пуском комбинатов «Южуралникель» и «Североникель» Советский Союз выходит по производству никеля на второе место в мире. В те годы было немало сенсаций, но эта, пожалуй, была одной из наиболее выдающихся.

Но построить завод — полдела. Нужно было быстро освоить сложнейшее технологическое оборудование, внедрить новые схемы и процессы. И коммунист Чекасин повел коллектив по неизведанному пути. Начался поиск резервов. Вместе с огромным коллективом отец и сын Чекасины непосредственно были заняты делами плавильного производства, исследованием путей форсирования плавки никелевых руд. В результате коллективного решения сложной проблемы программа первого года по выдаче полупродукта была выполнена, а вскоре даже перекрыта.

Сейчас Сергей Николаевич Чекасин рассказывает:

— Отец для нас был примером во всем. И не было дня, когда бы мы сомневались в правильности избранного дела. Он наказывал хранить огонь, зажженный старыми русскими мастерами в печах и, словно олимпийский факел, нести его дальше и дальше. Вот за эти дела у огня отцу и вручили два ордена Ленина…

Прошли годы. На Урале дышат могучие заводы, в судьбе которых приняла участие и трудовая династия Чекасиных. Остался верен однажды избранному делу Сергей Чекасин. После окончания строительства комбината он перешел в действующий цех. Стал электриком во втором дробильно-агломерационном цехе. Коммунист, инициативный работник, активист, новатор производства и просто отличный товарищ — этими короткими словами многие десятилетия характеризуют друзья старшего электрика ДАЦ-2 С. Н. Чекасина. За этой характеристикой скрывается очень многое. И самое главное — любовь к делу, верность отцовскому наказу хранить огонь. Была у Сергея Николаевича возможность перейти на руководящую работу, особенно после того, как вместе с сыновьями он закончил индустриальный техникум. Но он остался в цехе.

Как-то газеты сообщили, что группа орских изобретателей удостоена третьей союзной премии. В составе этой группы новаторов производства был и Сергей Николаевич Чекасин. Изобретатели разработали уникальную схему автоматического регулирования отходов газов на эксгаустерах. Более одного миллиона двухсот пятидесяти тысяч киловатт-часов электроэнергии сберег комбинат, внедрив находку новаторов.

А группа «скорой помощи», как называют бригаду Чекасина, живет новыми задумками. Их мысли о том, как автоматизировать регулирование работы дымососов, как уменьшить количество моторов, потребляющих электроэнергию, сократить количество никельщиков, обслуживающих ту или иную технологическую линию. Комбинат переживает второе рождение — реконструкцию, поэтому каждое предложение новаторов тщательно анализируется и затем внедряется в производство, сокращая затраты государственных средств.

Уйдя на заслуженный отдых, Сергей Николаевич Чекасин остался верен своей профессии. Он по-прежнему среди товарищей в цехе, его знают как наставника молодежи, воспитавшего десятки опытных электриков и наладчиков оборудования.

Частенько можно видеть С. Н. Чекасина рядом с похожим на него молодым человеком. Это Леонард Сергеевич — представитель третьего поколения Чекасиных-металлургов. Он работает на комбинате «Южуралникель» конструктором. Сложное у него дело.

— Мы за эти годы набрались немало опыта, — говорит Леонард Сергеевич. — Ведь комбинату более сорока лет, вот и приходится с точки зрения современной науки и техники пересматривать многие процессы, заниматься проектами нового строительства и реконструкции предприятия одновременно. Дело выбрал себе по душе. Комбинат-то, можно сказать, по наследству переданный…

Сейчас Леонард Сергеевич, прошедший в свое время через бригады кровельщиков и каменщиков, получив навыки управления коллективом строительного участка, является одним из ведущих конструкторов комбината. Комбинат растет, крепнет, появляются новые производства. Все это нужно разместить так, чтобы не пришлось переделывать в будущем. С этой ответственной задачей Чекасин успешно справляется. Его работу трудно регламентировать. Только считается, что рабочий день у него кончается в шесть часов. Проект, который по-настоящему затронул конструктора, не оставляет в покое ни на минуту. Все, что он проектирует, отличается простотой, рациональностью, экономичностью. А для строительства — это главное условие. В строительном бюро комбината немало молодежи. Все они прошли в свое время школу Чекасина. Идут молодые разработчики за советом и сейчас. Идут за мастерством, за опытом. И всегда Чекасин умело растолкует человеку, где он допустил ошибку в расчетах, и вместо одного желаемого результата предложит еще несколько. Опыт, уверенность в своих силах помогают в решении сложнейших инженерных задач.

— Хорошо иметь сыновей, в случае чего подскажут, — как-то сказал Сергей Николаевич.

И я понял его. Дело в том, что в свое время ему не пришлось получить специальных знаний. Первые пятилетки, война, период возрождения — время, которое требовало самопожертвования. Такая деталь: после войны Чекасин едет добровольцем на Кавказ восстанавливать разрушенные рудники. А затем снова возвращается на родной комбинат, идет в свой цех. Началось строительство дробильно-агломерационного цеха и Сергею Николаевичу захотелось на новое место: там было труднее. Его приняли в самый разгар строительства, и он смело пошел на монтаж, помогая устанавливать оборудование. Как-то, вернувшись домой, услышал:

— Мы вот с Анатолием думаем в техникум поступать, а у тебя нет диплома…

Сергей Николаевич задумался, потом ответил:

— Да, сынки, время требует знаний. И хотя годы у меня не те, пойду с вами учиться…

Это была необычная студенческая семья. Учились дружно, настойчиво. После окончания техникума младший сын, Анатолий, пошел на стройку в трест «Орскжилстрой». Умелый это строитель, непоседливый, как дед. В свое время потребовались строители высшей квалификации для выполнения особо важного задания. Одним из первых в списках стояла фамилия Анатолия Чекасина. Сейчас можно сказать об этой новостройке. Это был космодром Байконур.

Собираясь вместе, Чекасины любят рассматривать старые фотографии. Перед ними проходит судьба большой рабочей уральской семьи. Есть здесь и строители, и металлурги, и киноработники, и военные… Инженером-металлургом стала Нонна Чекасина, мечтал стать никельщиком и младший сын Николая Никитича — Анатолий. Но не суждено было осуществиться его мечте. Пришлось защищать от врага Родину. Скупые строки фронтовых писем и газетные статьи рассказывают о его боевых делах. В одном из писем Анатолий писал, что воюет под Ленинградом, командует взводом. Второе письмо, написанное чужим почерком, рассказывало о тех героических минутах боя, когда Анатолий Чекасин, ведя в атаку бойцов, погиб от вражеской пули…

Стоит в некогда пустынной степи первенец советской никелевой промышленности — комбинат «Южуралникель», награжденный орденом Трудового Красного Знамени. Да и город Орск удостоен ордена Трудового Красного Знамени за особые заслуги в деле развития цветной металлургии. Крепкий, дружный коллектив металлургов живет и трудится в этих местах. И среди тех, кто сегодня идет в числе правофланговых одиннадцатой пятилетки, можно встретить и фамилии Чекасиных.

Примечания

1

Талант этот полно раскрылся в годы Советской власти. Сергей Александрович Балакшин организовал несколько экспедиций по изучению энергетических ресурсов сибирских рек, разработал «Кадастр водных сил Сибири», сыгравший заметную роль в осуществлении электрификации страны, вел активную научную работу в Томском технологическом институте.

(обратно)

Оглавление

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

В. Светличный ПРЕСТИЖ ДИНАСТИИ

Н. Щеголев РОЖДЕНО ОКТЯБРЕМ

В. Ролов ЕСТЬ У РЕВОЛЮЦИИ НАЧАЛО…

А. Пузанов СПАСЕННЫЙ ХЛЕБ

В. Веселов МАСТЕРОВЫЕ

Ю. Кормильцев ЗЛАТОУСТОВЦЫ

В. Микушин ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ДВИГАЕТ ГОРЫ

В. Микушин АШИНСКИЙ ВАРИАНТ

В. Потанин ВЕСЕННИЙ РАЗГОВОР

А. Терехин ЗЕМЛЯ В НАСЛЕДСТВО

В. Егорова ПРОБУЙ СИЛЫ, СЫНОК!

П. Рыков НА ГЛАВНОМ ПУТИ

Н. Кондратенко ХЛЕБ ОТЧЕГО ДОМА

И. Астраханцева НАСЛЕДСТВО

И. Ежкова ЦЕЛИННЫЙ ХАРАКТЕР

А. Михалин ПОЛЕ СО МНОЙ НАВСЕГДА

О. Бунин ЖИВУТ ОНИ В РАСКАТИХЕ

Л. Нуждина ПОЙДУ НА ФЕРМУ, МАМА…

В. Никитин УЛИЦЫ КОЗЛОВЫХ

Ю. Солярис ОТЕЦ

В. Альтов ВЕРНОСТЬ ЗЕМЛЕ

М. Секрет ЖИЗНЬ У ОГНЯ

*** Примечания ***