В разводе. Ты нас недостоин [Элль Ива] (fb2) читать онлайн

Элль Ива В разводе. Ты нас недостоин

1

Мелкие в кои-то веки уснули в своей огромной трехместной коляске. Костик, Мирослав и Анечка – мои годовалые малыши. Три светловолосых ангелочка. Прохожие, видя эту картину, невольно улыбаются. Я давно привыкла к такому вниманию.

В кои-то веки мы наконец выбрались с ними на полноценную прогулку. Не в парк, и не двор возле дома, а в настоящий молл. Кажется, я не была здесь целую вечность… уже и забыла, каково это – посвящать время себе любимой, а не этой развеселой годовалой троице.

Мама идет рядом, разглядывая блестящие витрины. Раньше, до того, как у меня появились малыши, мы часто гуляли с ней здесь: пили кофе на фудкорте с видом на большой аквариум, выбирали себе одежду на сезон, или разглядывали посуду в огромном хозяйственном крыле.

Глубоко дышу, вспоминая это прекрасное чувство свободы передвижения, когда на тебе не висят со всех сторон беспокойные тройняшки.

– О, гляди, это что, твой Натан, что ли? – бросает мама.

Звук ненавистного имени пронзает меня электрическим разрядом. Замираю на месте, леденея. Пальцы с силой сжимаются на ручках коляски, и я медленно поворачиваю голову в сторону, куда кивнула мама.

Хоть бы ей показалось, хоть бы показалось…

Нет, не показалось.

За стеклянной стеной в ювелирном бутике вижу знакомый профиль. Воздух комком застревает в горле ровно на секунду, и глаза начинают тут же слезиться. Закашлявшись, отворачиваюсь.

– Ты чего, Эва? – смотрит на меня мама.

Вытираю набежавшие слезы тыльной стороной ладони.

– Ничего, просто в глаз что-то попало. Идем отсюда, – говорю, при этом продолжая стоять на месте. Взгляд, как будто примагнитившись, снова стремится к нему, отцу моих детей, о которых он даже не догадывается. И я не хочу, чтобы догадался. Потому и переехала сразу после развода сюда, подальше от центра, где в любой момент могу столкнуться с ним.

Но судьба свела нас снова, позволила увидеть его, такого безмятежного, спокойного, довольного жизнью.

С какой целью? Чтобы лишний раз показать мне, насколько ему все равно? Да, видимо так.

Надо бежать, но ноги будто налились свинцом.

Натан Чернов – мой бывший мужчина выбирает бриллианты для своей новой жены. Всё тот же высокий светлоглазый брюнет. Стильный, с мрачным серьезным взглядом и большими руками. Я помню форму его ногтей лучше, чем таблицу умножения. Помню его смугловатую кожу на ощупь и на вкус… и зачем это все всплыло у меня в голове именно сейчас?

Что за несусветная глупость?

Рядом с ним стоит она – Вероника, его заместитель по финансовым вопросам. Ухоженная, как модель, высокая и, наверное, красивая. Не на мой вкус. Волосы слишком гладкие, темные, похожи на шлем. Слишком много ресниц, скул и губ, много косметики. Слишком много всего на мой взгляд.

Женщина вдруг поворачивает голову и видит меня сквозь стекло витрины. Моргаю, невольно застигнутая врасплох. Она меня помнит, пусть и виделись лишь пару раз. Но Вероника одна из тех внимательных хищниц, которые замечают и помнят всё.

– Да, ты права, – отвечаю матери запоздало, отводя взгляд, – идем отсюда.

Толкаю перед собой коляску. Прогулка не удалась. Хотя мы можем просто переждать, когда эта парочка отчалит восвояси, сделав покупку. И уже тогда продолжить променад.

Не резон бросать сейчас всё и снова бежать домой. Мы только приехали…

Толкаю коляску, торопливо шагая вперед. Голову так и тянет повернуться обратно, взглянуть еще раз на того, кто так зло меня предал. Цинично и холодно, как будто выбросил старую ветошь, и не подумав, что у нее тоже могу быть какие-то чувства.

Мне хочется подольше задержать на нем взгляд, чтобы разглядеть хоть толику сожаления или отчаяния в знакомом лице, хотя бы частицу безысходности. Чтобы я поняла – он жалеет о том, что произошло… ведь я два года, как исчезла, оборвав все связи.

Буквально испарилась из его жизни одним днем, потому что не могла иначе.

Не после того, что он сделал.

Но чего же я от него хочу сейчас? Чего? То, что Натан снова рядом с ней, разве не доказательство того, что ему всё так же наплевать? То, что он покупает ей что-то бриллиантовое за огромную сумму, разве не доказательство?

Мне он тоже когда-то покупал дорогие украшения… именно они помогли мне не умереть с голоду на первых порах.

Сдерживаюсь, чтобы не обернуться снова. Иду, сцепив зубы и гордо вскинув подбородок.

Заворачиваем в рекреационную зону с диванчиками и молочными коктейлями. Она полускрыта от прохожих зеленой зоной из пышных фикусов. Тут нас никто не заметит.

Не успеваю усесться на один из ярких кожаных диванчиков, как позади звучит насмешливое:

– Какие милые. Нянькой подрабатываешь?

Медленно оборачиваюсь и вижу Веронику. Та разглядывает детей своими черными, как ночь, глазами. Лощеная и высокомерная, полная моя противоположность.

Не успеваю ничего ответить. Следом за брюнеткой появляется он.

Натан Чернов останавливается рядом с женщиной, как будто не видя меня. Как будто я пустое место… а может, тут слишком много бесцветных людей, чтобы обращать внимания на всех. Они не стоят даже его взгляда. Не то, что эта яркая роковая красотка…

– Вот ты где…– мужчина смотрит на свою любовницу. Быть может, уже жену. Колец на ее пальцах слишком много, чтобы понять наверняка.

А потом он поворачивает голову. Вместе с жаром его взгляда меня обволакивает ароматом знакомого горько-цитрусового парфюма с нотками миндаля.

– О, привет, – светлые глаза изучают мое лицо со странным отстраненным выражением, которое я не могу разгадать. – Сколько лет, сколько зим…– Затем он опускает взгляд на коляску со спящими ангелочками, и выражение становится озадаченным, – чьи это дети, Эв? Твои?

– Да нянькой она подрабатывает, – ухмыляется Вероника, ее цепкий взгляд следит за мной неотрывно.

– Нет, – отвечаю спокойно. – Это мои дети.

Мужчина медленно моргает, наши взгляды снова встречаются. Мы всегда понимали друг друга с полуслова. Всегда… даже в самые худшие наши дни. В такие, например, как этот.

А потом мужские брови сходятся на переносице.

– Так и знал, уже от кого-то нагуляла… – выплевывает он. – Или взяла мой материал и сделала ЭКО?

2

Два года назад

– Нат, где номер договора собственности на квартиру? У меня все пароли на оплату коммуналки опять слетели…– вздыхаю, заглядывая в кабинет мужа.

Тот сидит за широким письменным столом, что-то деловито печатая в ноутбуке.

– Не знаю, посмотри в папке, где обычно. Там всё. Сама же туда всё складывала в последний раз, – отзывается он, не глядя на меня.

Несколько секунд просто стою в дверях, разглядывая его сосредоточенное лицо. Мой муж… такой красавец. Отбросить бы сейчас этот ноутбук в сторону, завалить благоверного на стол… да только он терпеть не может, когда его отвлекают от работы. Это табу номер один. Особенно теперь, когда горит сделка с европейцами.

Наш обычный уютный вечер. Нат недавно вернулся и снова уселся за работу, едва успев поужинать. У него сложный период – проверить отчеты, закрыть все сделки, проконтролировать подрядчиков. Делегировать муж не привык. Все делает сам, так надежнее.

Подхожу к комоду, открываю верхний ящик. Тот самый, где хранятся все наши личные бумаги. Перебираю папки. Ага, вот она… открываю серую с красивой наклейкой в виде буквы Ч на корешке.

Первая же бумага мне незнакома. Договор аренды недвижимости… М-м-м? Что за аренда? Вчитываюсь в мелкий шрифт.

«… заключен между Черновым Натаном Аристарховичем и компанией «Элит Риелт». Предмет договора – квартира площадью сто пятьдесят квадратных метров по адресу Невский проспект, сорок два…»

– Зачем ты снял квартиру? – спрашиваю, не оборачиваясь. Глаза находят сумму сделки и невольно округляются. Триста тысяч в месяц? Что там за квартира такая? Из золота, что ли? Надо поискать в интернете адрес. – Да еще и такую дорогую. У нас же своя...

Это ведь самый центр. Скорее всего, историческое здание. Не так далеко от офиса Ната, кстати… как представлю себе эту лепнину и шикарную парадную…

Муж отзывается не сразу.

– А? – спрашивает задумчиво.

Оборачиваюсь к нему.

– Квартира на Невском, – повторяю. – Для кого ты ее снял?

– Для моего заместителя. Ты знаешь Веронику, – произносит спокойно, не переставая печатать, хмурясь на какую-то ошибку.

Для Вероники? Ого… а не жирно ей будет? Что-то свербит под кожей, ощущение какой-то неправильности. Натан слишком спокоен. Я бы даже сказала, чересчур. Как будто старается не показать лишних эмоций.

Веронику я знаю, сталкивались у мужа в офисе пару раз. Красивая… на любителя. И очень вежливая, обходительная. Сразу видно, как она трясется за свою денежную должность. И специалист хороший, судя по количеству ее дипломов и наград на стене в кабинете. Так что эту точно наняли за знания.

– А зачем ей такая большая квартира за такие деньги? – спрашиваю с сомнением. – И почему не компания снимает, а ты лично? Разве не проще было…

– Не проще, – обрывает он, поднимая взгляд.

Я вижу его глаза, и что-то внутри неприятно ёкает, как будто оборвавшись.

– А почему? – спрашиваю глупо.

– У Вероники сложная жизненная ситуация, Эв. У нее квартира сгорела, и жить теперь негде.

– Ого… как так вышло-то, – произношу на автомате, всё еще не понимая. – Но триста тысяч…

– Я могу себе это позволить, – Натан продолжает смотреть на меня, как будто хочет, чтобы я ушла.

Как будто я ему мешаю сейчас своими глупыми неуместными разговорами.

– Нат, – сглатываю напряженно, – а что с корпоративными? Кончились? У тебя же было несколько для сотрудников.

– Что за претензии, дорогая? – усмехается. – Так сразу и скажи, что ревнуешь.

Пожимаю плечами.

– Ну это кажется логичным. Просто я не понимаю…

Мужчина вздыхает, захлопывая ноутбук со странным звуком, от которого я невольно дергаюсь. Всё это слишком нервно, напряженно, и мало напоминает наше обычное общение.

– Да, ты права, – признается он вдруг со вздохом, – ты права. Это дорого и, быть может, без надобности, но я хочу создать этой женщине лучшие условия. Она беременна, в конце концов.

Смотрю на него, хлопая ресницами. Знакомое лицо странно расплывается в неярком свете торшера.

– И… что? Как это касается тебя, Натан? – выдыхаю, как в последний раз перед погружением в ледяную воду.

Он долго молчит, потом бросает веско:

– Раз уж тебе так интересно – потому что она беременна от меня.

У меня подкашиваются ноги. Воздуха не хватает.

Всё внутри рушится. Как будто кто-то вырвал сердце и оставил вместо него пустоту.

И я умерла тогда. В ту самую минуту. Я исчезла и кончилась, как любящая жена, как хранительница очага, как трепетная любовница и верная подруга для своего дорогого мужчины.

Меня просто не стало. Я не знала, что сказать и как среагировать на его слова. Стояла там, на матовом паркете цвета темного дерева, и открывала рот, как выброшенная на берег рыба.

– А как же я? – выдавила наконец, выбрав наиболее веский из всех своих аргументов.

– А ты… что ты, Эва? Ты моя жена, здесь ничего не поменялось. Нашла договор? Нет? Ищи, и иди, не мешай работать, – и он снова открыл свой ноутбук.

3

Два года спустя

Разворачиваю коляску и киваю матери. Та подскакивает с дивана и торопится следом за мной.

– Эвелина, погоди! – несется вслед знакомым мужским голосом, и сердце пропускает удар.

Хоть бы не пошел за мной. Еще чего не хватало. Но Вероника ему не позволит. Вцепилась, как клещ… и где ее ребенок, интересно? Она ведь, помнится, именно этим заслужила квартиру на Невском для себя одной.

Ну, или в виде любовного гнездышка. А ведь я нашла этот адрес, и даже иногда смотрела на красивые витражные окна, прогуливаясь мимо.

Иногда в них даже горел свет.

Ну уж нет, хватило мне того раза, нашего последнего с ним общения. Больше общаться с бывшим я не намерена. Он легко дал мне развод. Так легко, как бумагу подписать.

Хотя свои драгоценные договоры он читает очень внимательно и скрупулезно… а увидев уведомление на запрос от меня, нажал подтверждение, не особо задумываясь.

Я уверена в этом. Вечером подала на развод онлайн, и уже утром увидела, что муж подтвердил заявление.

Мы познакомились почти одиннадцать лет назад. Я подрабатывала в одном из его салонов. Молодая, наивная и улыбчивая. У меня получалось находить подход к покупателям так, что наш салон всегда лидировал по продажам.

И как-то под новый год уважаемый директор явился поздравить нас лично. Я увидела его, и пропала. Хотя прекрасно осознавала, что мне до такого мужчины, как до луны… он выглядел, как модель из журнала про дорогие авто. А я… скромная студентка старших курсов на заочке. Простая, как пять копеек, почти без макияжа, в форменной блузке и с коротко обрезанными ногтями.

Натан вошел, и все заулыбались.

– Эва, иди, это по твою душу! – зашептались.

Но я стояла, как вкопанная, делая вид, что перебираю какие-то важные папки.

А потом он назвал моё имя.

– Эвелина Рассветная?

И я подняла голову. Наши взгляды встретились, и что-то неуловимо поменялось в мире. Он будто бы стал легче, растеряв всю силу притяжения. Мужчина улыбнулся, его взгляд потеплел.

– Какая красота, – прочла я по губам, и все вокруг захихикали.

Нам вручили цветы и подарочные сертификаты, меня повысили до менеджера.

А на следующий день он позвонил, чтобы пригласить меня на свидание. Черный огромный джип притормозил у скромного подъезда, оттуда вышел он с букетом пунцовых пионов, и я поняла, что навсегда потеряна для других мужчин. Что теперь он – мой, а я – его. До конца дней.

Мы сели в машину под восторженные перешептывания бабушек на лавочке.

И с того самого дня началась наша история длиной в восемь лет.

Хотя, положа руку на сердце, я надеялась, что она продлится куда дольше.

И восемь лет моего безупречного замужества закончились всего одной фразой… она выбила землю у меня из-под ног. Кажется, до сих пор я чувствую афтершоки и не верю никому до конца.

Как поверить, если любимый мужчина смог холодно признаться в предательстве и просто смотреть, как я ухожу:

– Дверь за собой закрой. И ключи возьми. Не хочу проснуться, когда вернешься. Ты знаешь, я чутко сплю.

Он думал, что вернусь. Точнее, был уверен на сто процентов, что никуда не денусь. Ведь кто такая я? Обычная, ничем не примечательная девушка тридцати лет, а он – влиятельный бизнесмен, руководитель сети ювелирных магазинов.

Куда я денусь от него? Что я буду делать без него?

Он – вся моя жизнь, моя любовь, моё всё. А я…. кто ему я?

И всё-таки я ушла, не позволив себе ни взять лишнего, не обернуться напоследок. Без слёз, без объяснений, без шанса на прощение.

Уехала к маме. Она как раз продала старую трешку в центре и купила себе небольшую евродвушку в пригороде. Самое то для нас двоих.

И где-то черед месяц после развода я поняла, что ушла не одна… УЗИ показало три плодных яйца, и у меня ёкнуло сердце.

Теперь у меня их было четыре.

– Мы не можем их оставить, Эва! – ахнула мама в ужасе. – Трое! На какие шиши мы их будем поднимать, дорогая моя?

– Ты не можешь, а я смогу. Это мои дети, всегда хотела малышей. Мне уже тридцать, другого шанса не будет.

Что там говорить, я просто не планировала никакого «другого шанса». Зачем? Натан был моим солнцем, светилом, и его не затмит никакое другое. А его дети… они ведь не только его, но и мои тоже. Моя плоть и кровь. Как я могу от них избавиться? Зачем? Ради чего?

Чтобы жить потом с этим тяжким грузом на душе и жалеть всю оставшуюся жизнь, что не смогла увидеть их милые личики и поцеловать розовые пяточки? Ну уж нет, слишком долго я этого ждала…

И Натан ничего не знал. Даже не пытался узнать, как я, где я, с кем…

Хотя при его возможностях он мог найти меня очень легко.

И не нашел.

А сейчас вот бежит за мной по всему моллу. Люди оглядываются. Может, охране на него пожаловаться?

Он нагоняет меня почти у самого выхода, перегораживает дорогу, смотрит мрачно. Меня невольно передергивает от этого тяжелого взгляда. На любимую женщину так не смотрят.

Хотя какая я ему любимая теперь?

Но что-то заставляет меня выпрямить спину и гордо встретить его взгляд. Потому что я теперь не одна. Нас четверо.

– Это что, мои дети? – требовательно спрашивает он. – Мои? Эвелина, отвечай!

4

Одним усилием давлю в себе все эмоции, встретив серьезный мужской взгляд.

– Я ничего тебе не должна, Чернов. В том числе и отвечать на твои бестактные вопросы. Любовницу свою допрашивай.

– Уйди с дороги, Натан, – подает голос мама, – чего пристал? Столько лет не нужна была, а тут посмотрите на него, красивого. Тебя там другая тетенька ждет.

Натан смотрит на нее, но мама не боится. Она в школе отработала тридцать лет.

– Эвелина, – продолжает он чуть мягче, – что происходит, м-м? Я задал вопрос…

– Ты на каких правах задаешь мне этот вопрос? – вскидываю брови, изо всех сил стискивая пальцами пластиковые ручки коляски. – Право задавать вопросы ты давно потерял. Я на тебя не работаю больше, если вдруг забыл.

Хоть бы дети не проснулись… но пока не должны. В маминой новостройке они уже привыкли засыпать под соседский перфоратор, так что весь местный шум им нипочем.

Натан вдруг присаживается на корточки, разглядывает личики спящих малышей. Застываю, как вкопанная, хотя хочется сорваться с места и рвануть в обратном направлении. Помнится, у этого молла несколько выходов...

– Где их документы? – мужчина разглядывает емкость под сиденьем.

– Ты ничего не путаешь, нет? Да, я их нагуляла, ты прав. А теперь дай пройти, или в тебя грязным подгузником кинуть? Это мы запросто...

Нас огибают люди, с неудовольствием косясь на моего бывшего. Мы загораживаем им проход перед самой «вертушкой».

– Ну чего вы тут встали? – ворчит какая-то бабушка, – мешаете же!

Сжав зубы, Натан отходит в сторону. Едва сдержав расслабленный выдох, быстро шагаю в стеклянную дверь. Мама чуть отстает.

Пока выглядываю такси, она нагоняет меня через минуту.

– Прогулка не удалась, – улыбаюсь ей нервно. Губы слегка дрожат.

– Уверена? – подмигивает мама. – Может, наоборот, вполне себе удалась?

– Ты о чем вообще? – закатываю глаза и иду на стоянку такси.

Пальцы все еще подрагивают от волнения. Ближе к дому малыши начинают просыпаться, и мне становится не до происшествия в молле. Хотя мысли то и дело возвращаются туда... к тяжелому взгляду бывшего, к ехидной усмешке его любовницы, и жестоким словам:

– Так и знал, уже от кого-то нагуляла… Или взяла мой материал и сделала ЭКО?

Нагуляла, я? Так и знал? Что он знал, что вообще думал про меня все эти годы, раз при единственной за долгое время встрече оказался настолько жесток... Как я могла нагулять? Я восемь лет была у него под боком, он знал о каждом моем шаге... да я в рот ему заглядывала, угождала, как только могла! Все его друзья говорили, насколько ему со мной повезло.

Он сам рассказывал. И свекровь тоже. Так с чего бы я «нагуляла»? Да еще и в разводе? В разводе можно только завести детей от другого.

И этот факт расстраивает меня больше всего.

Ну а еще тот, что Натан может догадаться обо всем и моих детей просто отобрать.

Хотя, казалось бы, зачем они ему?

Но сейчас я жалею, что в свое время не сообразила вернуть девичью фамилию и не записать детям отчество их деда. Так, на всякий случай. Не зря Натан требовал документы.

Пока кормлю малышей, пока переодеваю их и усаживаю играть на ковер, немного успокаиваюсь. Привычная рутина усмиряет внутреннюю тревогу. Не найдет он меня. Зачем ему?

Хотел бы – давно нашел. К тому же у него уже есть ребенок от этой Вероники. Быть может, даже не один.

На губах невольно возникает усмешка, как представлю ее лицо, когда Натан помчался за мной.

Она-то наверняка думала, что тот даже взглядом меня не удостоит.

– Чего усмехаешься? – мама после встречи с бывшим зятем выглядит недовольной. – Профукала свое счастье, теперь перебиваешься с хлеба на воду.

– Мам, хватит.

– Хватит, ага... он разводиться не собирался, я помню.

– Так не собирался, что развелся на следующий день, – вздыхаю.

– А заявление кто подал, а? То-то же! – мамин взгляд полон укоризны. – Детям нужен отец, Эва. Я всегда говорила, что надо было рассказать Нату про беременность. Он не оставил бы тебя без денег.

– Уверена? А без детей?

Женщина хмурит брови, поправляя передник. Затем начинает громко копаться в холодильнике. Когда волнуется – она всегда по максимуму генерирует шум. Вот как сейчас.

– С чего бы ему их забирать? Тройня – не один, растить замучаешься. Детям нужны оба родителя. А ты, уж прости, доченька, сама все похерила.

– Мама...– вздыхаю устало.

Начался очередной раунд битья лежачего. Поднимаюсь и иду к детям, чтобы этого не слышать. Хватит с меня, наслушалась за два года.

Малыши пищат, отбирая друг у друга розового паука. Достаю с полки двух таких же – и ссора сразу теряет свой запал. У всех троих моих ангелочков глаза их отца - светлые, почти ультрамариновые, как топазы. Гены пальцем не задавишь – как говорит мама.

Костик у нас самый главный – весь в папу, такой же деловой командир, строит Мирослава и Анечку только в путь. Ну и любят они друг друга безмерно. Чего только стоят их утренние обнимашки... причем никто их не учил, но это стало своеобразной традицией. Каждый раз после сна мои малыши обнимаются друг с другом. Только и слышно со стороны кроваток:

– Пьивет...

– И тебе пьивет!

Значит, проснулись.

Улыбка появляется на губах сама собой. Анечка неловко поднимается на крепкие ножки и топает ко мне, берет меня за руку, приглашая играть. Сажусь с ними и на несколько долгих минут забываю обо всём, пока голос матери не отвлекает:

– Ну вот, а могли бы впятером так сидеть... – а после она уходит.

На следующий день еду в офис. Нужно отвезти в бухгалтерию оригиналы документов на детей, чтобы получить какие-то выплаты. Лишним не будет. Особенно в последнее время. Скоро зима, нужно обновлять комбинезоны, да и ботиночки зимние не помешают. Шапки им я свяжу, распущу свой старый кардиган.

Деньги в жизни не главное. Главное – вот, мои малыши. Всё остальное приложится, я знаю, чувствую. Вывезла же как-то свою тройню, выкормила, и всего хватало... благо, работаю, и мама помогает.

Она внуков тоже до безумия любит.

Из офиса возвращаюсь, как на крыльях. В течение недели обещают перевести деньги на карту. Хоть бы пораньше... Открываю дверь, торопясь к малышам, и застываю на пороге.

В воздухе витает до боли знакомый аромат мужского парфюма, а на вешалке вижу темное пальто. Ноги слабеют, и мне хочется присесть, но я не могу сделать и шага.

Из гостиной доносятся голоса моих малышей и вторящий им мягкий мужской баритон.

Мама появляется из гостиной через мгновенье. Смотрю на неё, боясь пошевелиться.

– Мама, – шепчу хрипло, – что это такое?

Она сначала прячет глаза, но потом сердито хмурит брови, заняв защитную позицию:

– Ты как знаешь, Эва, но детям нужен отец! Я вас всех на свою пенсию не прокормлю!

5

– Какая пенсия, мама? За всё время я ни копейки у тебя не взяла, только наоборот!

Она отмахивается, показывая, что спорить бесполезно. Так было всегда. Даже если ее слова расходятся с реальностью с точностью до наоборот – мама всегда права.

– За что ты меня предаешь тоже? – выдыхаю слабо, на что та продолжает хмуриться, глядя на меня, как в детстве, когда я принесла из школы два по алгебре.

– Кто тебя предает, Эва? Скажешь тоже! О детях бы лучше подумала! Но ты не думаешь, тебе твоя гордость дороже! Тогда о них подумаю я!

– Так бы и сказала, что мы тебе обуза, мама... могла мне это раньше сказать прямо в глаза, а не действовать исподтишка.

– Да причем тут это?? Детям нужен отец, Эва! Я не устану этого тебе повторять!

Как будто сама она росла с отцом. Не было этого. Да и я выросла вполне адекватной несмотря на то, что мой собственный ушел очень рано, и я его почти не помню.

– Ты хочешь, чтобы он отобрал у меня детей, да? – не дожидаясь ответа, скидываю обувь и на деревянных ногах иду в гостиную, как на эшафот.

Мама... никогда бы не подумала, что она способна на самое настоящее предательство. Ведь кто как не она видела, насколько мне плохо, насколько больно... Хотя, она и детей-то не хотела оставлять, так что с нее взять теперь? Наверное, нужно поблагодарить за то, что смогла продержаться так долго и не растрезвонить бывшему зятю еще раньше.

В гостиной на ковре возятся малыши. Они играют с новой мозаикой из крупных деталек. Неподалеку от них на краешке дивана расположился Натан. Мужчина смотрит на них так, как будто эти дети – самое интересное, что было у него в жизни.

– Выметайся, Чернов, – говорю, останавливаясь в дверях.

Тот медленно поднимает голову, и из его взгляда выветривается всё тепло.

– И тебе здравствуй, дорогая, – произносит ровным тоном.

Анечка замечает меня первой. Улыбается мне всеми пятью зубами, что-то лепечет на своём, пытаясь соединить две детали. И я бы хотела улыбнуться дочери в ответ, но губы отказываются растягиваться в улыбку. Не сейчас, когда рядом он – потенциальный враг и угроза нашей привычной жизни.

– Я тебя сюда не звала.

Мужчина кивает, переводя взгляд за мою спину.

– Так ты и не хозяйка здесь, как я понял.

– Всё верно понял, – поддакивает мама. – Натан искал тебя, между прочим, – добавляет. – По всем своим каналам искал. Да ты зашифровалась так, что и сыщик не найдет.

Ага, как же. Искал. Пускай другим рассказывает свои сказки. Я в них больше не верю.

Мужчина поднимается с дивана, шагает ко мне.

– Нам давно пора поговорить, Эва, как считаешь?

Довольная мама торопится мимо нас к детям. На ее лице светится хитрая улыбка, а я вся превратилась в камень. Кажется, что любое движение будет только во вред.

– На кухню можете пойти, – предлагает, – дверь только прикройте, я тут с внуками пока посижу.

Не дожидаясь, Натан берет меня под локоть и ведет в указанном направлении. Мне и хотелось бы дернуться, отвесить ему пощечину... но в таком случае драться надо будет со всеми. И с мамой тоже, раз пригласила гостя без моего ведома. Решила, что так будет лучше.

Решила за меня.

Натан закрывает за нами кухонную дверь. Так непривычно видеть его тут, в нашем маленьком убежище. Я привыкла, что здесь безопасно, здесь наша уютная крепость, где никто не найдет. Но нет, враг всё-таки прорвался. Его впустили свои же.

– Почему не рассказала про детей? – Натан превращается в начальника.

Именно с таким лицом он общался с нерадивыми поставщиками, или проштрафившимися работниками. И для него я теперь тоже не более, чем сбежавший инкубатор, посмевший украсть его драгоценный биоматериал.

– А кто ты такой, чтобы тебе рассказывать? – вскидываю брови.

Я не собираюсь ни терпеть его тон, ни отношение. И вообще не хочу терпеть его рядом с собой.

Как только избавлюсь от мужчины – тут же сяду обдумать дальнейшую стратегию. Оставаться у мамы больше не вариант. Жаль, я раньше не додумалась снять нам отдельное жилье. И взять больше заказов, чтобы на всё хватало.

– Я их отец, – бросает он веско. – А ты украла у меня детей.

Медленно дышу, давя в себе панику.

– Украла? Ты серьезно сейчас?

Мужчина плавно кивает.

– Более чем. Ты должна была рассказать мне о них, Эва. Тогда я просто не позволил бы тебе уйти. Ты вернулась бы ко мне, в семью...

– И кем бы в нашей семье была Вероника, м-м? – перебиваю. – Нянькой? Или приходящей любовницей? А может, второй женой?

– Это тебя никак не должно волновать, – он понижает голос, делая его почти угрожающим, и я сжимаю зубы. – Ты подвергла опасности себя и моих детей. Растила их в условиях выживания. Зачем? В чем виноваты перед тобой собственные дети, Эва, за что ты с ними так?

– А не пойти бы тебе, Чернов? – вскидываюсь зло. – Ты снял квартиру беременной любовнице! И мне нужно было это проглотить?

– Именно так, – мужчина незаметно оказывается ближе желаемого, нависая надо мной и заставляя прижаться спиной к двери, – но ты не стала ничего выяснять, не стала добиваться информации. Тебе куда проще было фыркнуть и уйти с голой жопой, зато гордой и непримиримой. За это я тебя не похвалю, дорогая. Мои дети достойны лучшего, а не облезлой халупы на окраине...

– С чего ты вообще взял, что это твои дети? – шепчу, затравленно глядя на него исподлобья.

Я не могу игнорировать его мощной мужской энергетики. Кажется, она заполнила каждый уголок в маленькой маминой кухне, и я никак не могу с ней соперничать.

– Посмотрел документы. Да и без них нетрудно догадаться, я не слепой.

– Быть может я «взяла твой материал»...– передразниваю его.

– Быть может. А быть может просто забеременела, узнав об этом после развода и предпочла гордо промолчать. Глупо, очень глупо с твоей стороны. Лучше пускай дети живут в нищете, чем подать на алименты? Это ниже твоего достоинства, да, Эва? Откуда оно только взялось, не пойму.

– Достоинство?

– Гордость твоя глупая. И неуместная. Или ты боялась, что я заберу детей? – догадывается он вдруг.

Меня окутывает ароматом горьковатого парфюма, и я забываю дышать. Он будто отравляет меня, пропитывая насквозь.

– Не заберешь...– хриплю.

Горячие пальцы ощутимо сжимаются на моём горле. Топазовые глаза блестят смертельным льдом.

– Уверена? – усмехается холодно. – А теперь мне хочется это сделать. За то, что ты промолчала о них, Эва, я тебя не прощу. Никогда...

6

– Не простишь? А что, разве я прошу у тебя прощения, дорогой? – цежу, вцепляясь ногтями в его запястье. – Тебе не кажется, что ты слишком многое себе позволяешь, нет?

– Не кажется. Это тебе вдруг показалось, что ты можешь единолично решать судьбу наших общих детей. Это ты зря, Эвелина, очень зря, – он резко отпускают мою шею, и я шагаю к окну, чтобы распахнуть его на проветривание.

В комнате стало слишком жарко и душно.

– Ты чересчур преувеличиваешь свою значимость, Натан. И я не верю в то, что ты меня якобы искал.

– Мне твоя вера ни к чему. Ты сбежала, как преступница, поджав хвост. Быть может даже не из гордости, а потому что хотела наказать меня, скрыв детей. Тройню, Эва! В голове не укладывается...– он замечает полку с фотографиями и рассматривает изображения меня и малышей, совсем маленьких крошек только после роддома.

Роды у меня оказались на диво легкими и быстрыми, даже врачи удивились, как шустро я отстрелялась. Почти как кошка. На одном из фото я сразу после родов держу в охапке своих крошечных детей. Они в смешных шапочках, Костик зевает, Мирослав обнимает меня обеими руками, а Анечка сердито смотрит в кадр, такая потешно серьезная, что невозможно не улыбаться.

Мужчина сжимает зубы, глядя на малышей. Я понимаю его злость... Понимаю, но нисколько не сочувствую. Ему обидно, что пропустил самые сладкие, самые важные моменты в жизни собственных детей, те, который не повторятся уже никогда. Но ведь это последствия только его решений. Ничьих больше.

– А ты надеялся, что я не найду тот договор аренды? – разглядываю его четкий профиль. – Тогда тебе надо было прятать его чуточку дальше. Сглупил, Нат, если уж хотел скрыть от меня свою любовницу.

– Я с ней не спал, – отвечает он, не глядя на меня.

Из моего горла вырывается хриплый смех.

– Непорочное зачатие? Ну ничего себе... в книгу рекордов Гиннеса не хочешь подать заявку? Это второй случай за последние две тысячи лет! Квартиру ты ей снял только из-за ее уникальности, да? Или она забеременела только лишь взглянув на тебя? А тебе и польстило, как я погляжу...

– Не ерничай, тебе не идет, – бросает, – в общем, давай так... с детьми я буду общаться. Они всё-таки мои. Так что давай договоримся по-хорошему. Выделяй время на наше общение. С меня алименты, с тебя - непредвзятое отношение и даже пикнуть не смей при детях что-то в мою сторону, поняла?

На пару мгновений даже теряю дар речи. Кто-то совсем берега попутал.

– Я ничего тебе не должна, Чернов, – шепчу, еле сдерживаясь, чтобы не заорать во весь голос.

Хотя, думаю, криком до него дошло бы лучше.

Одна его темная бровь дергается наверх.

– А я не спрашиваю, заметь. Я говорю тебе, как нужно сделать. И пока по-хорошему, Эв. Или все будет куда хуже для тебя. Я пока не иду в суд, чтобы опеку разделили официально. Но я пойду, если мы не сможем с тобой договориться полюбовно.

– У тебя уже есть ребенок, – выдыхаю с усилием, – зачем тебе ещё?

В груди что-то свербит болезненно, не то злость, не то смешанный со злостью страх, что мужчина не блефует и выполнит свою угрозу.

Ну спасибо, Мама, удружила... создала проблем на ровном месте...

Он игнорирует мой вопрос.

– У меня будут еще условия, – продолжает, – ты с детьми переезжаешь в дом.

– Какой еще дом?

– В мой дом... где я смогу видеть их каждый день, общаться с ними, чтобы дети привыкали к тому, что у них есть отец. Там у них будет всё, я позабочусь.

Сжимаю зубы так сильно, что они скрипят.

– Я правильно понимаю, что это ультиматум?

– Что-то не так, Эва? – мужчина чуть склоняет голову набок. – Или тебя устраивает ютиться впятером в этой клетушке, где ни у кого нет личного пространства? Или, быть может, у тебя хватает на всё денег? Я понимаю, ты работаешь, стараешься... но твое внимание нужно детям больше, чем деньги. Именно сейчас, а не когда-то потом. Мать, Эва, к тому же должна быть выспавшейся, довольной и красивой, а не усталой и измученной мыслями о том, где достать лишнюю копейку. Считаешь, я не прав?

– Считаю, что ты не имеешь права мной командовать. У тебя здесь нет права голоса, Чернов! Я давно не твоя семья, ты отказался от меня сам! Никто не заставлял тебя подтверждать заявление. И тем не менее, ты отказался от меня и всех своих потенциальных детей так легко, как дышать! И чего ты хочешь теперь? О каких правах заявляешь? На каком основании ты позволяешь себе ставить мне ультиматумы и командовать?

Натан шагает ближе, заставляя невольно отшатнуться. Нащупываю позади себя на плите сковородку. Старую, чугунную, еще бабушкину. Безумно тяжелую. Беру ее в руки, и вижу, как на мужском лице появляется усмешка.

– Серьезно, Эва? Серьезно? Ну давай, огрей меня сковородой, если тебе так хочется. Да только знаешь, твоей ситуации это никак не улучшит. Даже наоборот. Я зафиксирую травму и пойду с нею в суд. Более того, докажу, что ты зарабатываешь недостаточно, чтобы содержать тройню. И тогда суд определит место проживания детей со мной. Ну что, всё еще хочешь заниматься рукоприкладством?

Меня накрывает волной злости. Этот мужчина меня ни во что не ставит. Он не спрашивает, каково было мне, не собирается ничего мне объяснять, или идти на компромисс. Он приказывает, как будто он здесь единоличный хозяин, а я его верная крепостная. Щелкнул кнутом, и побежала выполнять любые приказы.

Натан зарвался… если я и понимаю его недовольство, то не понимаю претензий. Никогда не пойму.

Ему бы сейчас улыбаться мне, извиняться, просить не разлучать его больше с детьми… ведь в первую очередь именно он виноват во всем. Но нет, он только угрожает и давит.

И после этого я не захочу его ударить? Да еще как захочу!

Рука со сковородой взлетает в воздух будто сама собой…

7

Звук был похож на взрыв... ну, или как будто ударили в торжественный гонг, да только празднования потом не случилось.

Мужчина отшатывается в сторону, держась за голову. Стою, испугавшись, сковородка с грохотом летит на пол. Благо, там толстый ковер, и звук выходит приглушенный.

А я почему-то думала, что он перехватит мою руку в последний момент, как-то избежит удара, но нет...

Натан какое-то время дышит тяжело, морщась и прижимая руку к виску, а потом выпрямляется и смотрит на меня.

– Ну что, довольна? Полегчало? – спрашивает зло.

– Не особо...

Слышатся торопливые шаги. Приоткрыв дверь, в кухню заглядывает мама:

– Вы что тут громыхаете, а?

– Деремся, – усмехается Натан, убирая руку от головы.

Мама ахает. У него на лбу слева наливается темный синяк. Ахнув, мама смотрит на меня.

– Ты чего, совсем ополоумела, дура такая?

Не успеваю возразить. Натан поднимает руку ладонью вверх.

– Давайте никто не будет никого оскорблять. Я в порядке. А вот Эва сейчас собирает детей и едет со мной. Напросилась. Я правда хотел по-хорошему, да, Эва? – смотрит он на меня недобро, и я теряю дар речи.

В его взгляде вовсе не вопрос. Приказ, который не терпит никаких возражений.

Кажется, я подставила себя сама... таков и был его план - предложить сначала «по-хорошему», параллельно доведя меня до белого каления своим тоном и приказами, а потом сделать так, как хотел с самого начала... отобрать детей, из чистой вежливости предложив мне поехать с ними.

– Попробуй меня заставь, – шепчу низким голосом.

Мужчина вздыхает, косясь на мою мать. Та упирает руки в бока.

– Езжай, Эва, – говорит она, нахмурив брови, – вы у меня и правда достаточно уже погостили.

Вот значит как. Все нужные слова застревают у меня в горле. Ну и что теперь скажешь? Мама просто выгоняет меня из дома. Вот и всё. Просить ее, умолять? Нет, это значит только еще больше унижений. Она все для себя решила.

И для меня тоже.

Мы ей не нужны, причем не были нужны с самого начала. Быть может, она и терпела нас тут только затем, чтобы однажды явился этот рыцарь на белом коне, похвалил ее за терпение и увёз нас в закат. А еще отстегнул ей приятное вознаграждения за труды.

Кажется, меня загнали в угол. Куда я денусь с тройней? На улицу? Быть может, я и могла бы сообразить какие-то варианты, будь у меня хотя бы пару дней лишнего времени, но... времени совсем нет. И вариантов тоже.

Да и денег не ахти сколько. Что делать? Что?

Отчаяние закипает на дне души.

– Пойду вещи ваши собирать, – заявляет родительница, затем разворачивается и уходит в гостиную.

Я смотрю на Натана.

– Зачем? – шепчу хрипло. – Зачем ты портишь мне жизнь снова? Что плохого я тебе сделала, за что ты так со мной поступаешь?

– Не надо драмы, Эва. Ты прекрасно знаешь, что я не сделаю ничего плохого ни тебе, ни детям. Скорее наоборот. У них будут куда лучшие условия, чем сейчас. Отдельный дом, в котором я буду периодически появляться... иногда ночевать. Ничего сверхъестественного. И ничего страшного. Не стоит себя так накручивать, я не враг ни тебе, ни им.

– Ты уже сделал. И ты нам никто, а позволяешь себе вести себя, как тиран!

– Нет, это ты мне позволяешь, – он снова морщится, касаясь своего синяка кончиками пальцев, – не помню, чтобы ты была настолько агрессивной...

– А я изменщиком тебя не помню, но ты ведь изменил...

Вздохнув, мужчина шагает к дверям.

– Собирайся, Эва. У тебя час. Я пришлю машину. В мою ваши чемоданы не влезут.

Потирая голову, мужчина выходит из кухни.

В моей голове звенит так, как будто я сама только что получила мощный удар чугуном по голове. Очень похоже на то... и лучше уж чугуном по голове, чем то, что сейчас происходит.

Из гостиной долетают голоса, затем щелкает дверь. Натан ушел. У меня есть час до того, как он вернется.

Куда мне деваться, куда бежать? Сердце долбится испуганной птицей в ребра.

Поднимаюсь и на ватных ногах иду к матери. Та деловито перекладывает содержимое детского комода в большую клетчатую сумку. Аккуратно и торопливо, чтобы успеть к прибытию любимого зятя.

– И сколько он тебе отвалил за содействие? – спрашиваю, останавливаясь в дверях.

Малыши возятся на ковре. Мирослав пробует деталь от конструктора на зуб, Анечка зевает, а Костик уже почти что спит. У детей время дневного сна. Только поспать им, я думаю, не дадут.

– О чем ты, Эва? – она мельком оборачивается, не отвлекаясь от своего занятия. – Лучше детей переодень. Им сейчас ехать.

– Да, ты права... им ехать.

Хаотично перебираю в голове ближайшие хостелы, и хочется плакать. Глаза жжет от подступающих слез.

– Зачем ты это сделала с нами, мама? – шепчу, не надеясь на ответ.

Мама своё получила. Теперь никакой суеты в доме, куча личного пространства и никакого вовлечения в жизнь внуков. Хотела спокойствия - она его получила.

Ну что ж. Кто я такая, чтобы ее упрекать?

Медленно выдыхаю и иду собирать вещи. Их у меня не так много, управляюсь за полчаса. Затем переодеваюсь и одеваю детей. Вызываю такси, усаживаю недовольных малышей в коляску и выкатываю ее на площадку.

– Ты куда? – удивляется мама. – Натан еще не прислал машину. Он сказал, что позвонит.

– Пока, мама, – бросаю ей, не оборачиваясь.

Жму кнопку лифта и вижу в закрывающиеся створки ее удивленное лицо. Но удивляться долго она не будет. Через минуту мой бывший уже будет знать, что я сбежала. У меня коляска и две огромных сумки, а еще немного денег на карте... и трое маленьких детей.

Напряженно сглатываю. Воздух леденеет в легких. И ладно бы сейчас было лето, но середина прохладной осени...

Выхожу из подъезда. Там меня уже ждет машина. Таксист помогает закинуть сумки в багажник и посадить малышей в салон, сложить коляску. Пристегиваемся и отчаливаем в закат. Причем в буквальном смысле этого слова.

Темнеет осенью рано. К глазам подкатывают злые слезы. В душе зреет ненависть. Мне просто нельзя быть слабой. Никак нельзя.

Я смогу одна. Главное в это верить. Малыши уже не младенцы и не требуют круглосуточного внимания. Мы сможем. Работа тоже есть. Ноутбук лежит у меня на коленях в специальной сумке.

В кармане вибрирует телефон. Это мама.

– Ну что еще? – спрашиваю негромко. Малыши заснули.

– Ты что задумала, глупая? – недовольный мамин голос заставляет невольно сжать зубы. – Куда ты рванула на ночь глядя? Ты думаешь, Натан тебя не найдет?

– Пусть ищет, мама. Только на этот раз никто меня ему не сдаст.

8

Это место всплыло в голове само собой, когда я уже почти отчаялась что-то выдумать: дача моей бывшей одноклассницы.

Ее родители не смогли быстро продать дом перед тем, как уехали жить в Европу, и с тех пор он стоит, закрытый на все замки. Но я знаю, где лежит ключ, да и Дашка, думаю, будет не против, если я воспользуюсь гостеприимством их маленького загородного жилища.

Эти стены помнят мой выпускной и многие студенческие капустники – здесь прошло много радостных событий. Но всё когда-нибудь заканчивается, остаётся только ностальгия и места, в которые приятно вернуться.

Дом моей подруги выглядит очень прилично: кирпичный, с баней, большой комнатой с кухней и диваном, который можно разложить. Все мы прекрасно на нём поместимся.

Ключ беру из полускрытого за почти облетевшим кустарником почтового ящика. Он немного заржавел от дождя, но с третьей попытки замок всё же поддаётся. Я медленно выдыхаю – какое счастье… и интернет тут ловит, город всё-таки не так далеко. Вызову доставку еды, я видела курьеров по дороге.

А мама про эту дачу и не знает. Никто не знает. И никто не должен знать, кроме Дашки – это всё-таки мои воспоминания, которыми я особо ни с кем не делилась.

Телефон я поставила на беззвучный, чтобы никто не надоедал.

Дети заснули еще в машине. Аккуратно, чтобы не разбудить, толкаю коляску через калитку. Здесь всего шесть соток, очень сильно заросших. Думаю, летом тут будут самые настоящие джунгли, а пока всё уже почти облетело и выглядит голым. Деревьев и кустарников множество, дорожка заметена листвой, и коляска еле катится по мягкому настилу из толстых слоёв сухих листьев.

Подхожу к домику и пытаюсь открыть дверь – замок заржавел сильнее, чем на воротах, с ним придётся повозиться чуть дольше. Но ничего:через десять минут мне всё-таки удаётся проникнуть в жилище. Радостно закатываю коляску в широкий дверной проём, затем заношу сумки. Интересно, что здесь с электричеством? Проверяю щиток, включаю рубильник и пробую свет – работает. Есть!

Пока дети спят, оглядываюсь вокруг. Ничего не изменилось с тех пор, как я была здесь последний раз – кажется, даже бутылки в углу стоят те же самые. И не так уж тут грязно… пыльно, слегка холодно, но терпимо. Нужно что-то придумать, чтобы отогреться.

Старая печка пуста и даже вычищена. Дровницу нахожу за домом, на кухне зажигалку и спички. Начинаю шуршать по дому: всё прибираю и вычищаю. Если мы планируем тут поселиться на какое-то время, я и моя тройня, до тех пор, пока не придумаем что-то ещё… то пусть будет чисто.

И пусть не думают, что я беспомощная отчаявшаяся мать, которой можно крутить и манипулировать, давя на самое слабое место – её маленьких детей.

Уже через час в доме становится тепло. Печка работает на ура, тяга есть. Теперь мне уже не так грустно. Я, честно говоря, переживала, что Дашкиным родителям удалось продать дачу… Но тогда бы наверняка новые жильцы поменяли старый замок.

Надо будет написать подруге, предупредить, что я забегала. Думаю, она не рассердится – скорее наоборот. Мы с ней созваниваемся очень редко, но каждый раз вспоминаем наши студенческие весёлые времена.

Пока дети спят, мою полы, протираю пыль, привожу всё в божеский вид. Благо пледы, присыпанные лавандой, лежат в шкафу почти не запылённые – вытряхиваю их тщательно на улице. Забор здесь высокий, сплошной, никто не подсмотрит, и это прекрасно. С охраной бы проблем не возникло… Ну ничего, созвонюсь с Дашкой, всё с ней обговорю уже завтра.

Закончив прибираться и приведя дом более-менее в порядок, заказываю доставку еды: себе суп, детям – кашу, фрукты, хлеб, колбасу, сыр – всё, что может пригодиться на завтрак. Тут даже старенький холодильник ожил, тихонечко тарахтит на кухне. Водопровод работает, хоть и только холодная вода. Ничего, ведра есть, можно греть на печке.

Я смеюсь негромко, чтобы не разбудить детей раньше времени. Вот тебе и поворот жизни на сто восемьдесят: жила себе, не думала ни о чём, а тут прошлое дало о себе знать.

Ну ничего... Пусть Натан не думает, что сможет меня подмять под себя. Я бы могла понять, если бы он попросил мягко, чтобы я позволила ему видеться с детьми, участвовать в их жизни… Быть может, я и не отказала бы. Но не так – не приказами и манипуляциями, когда он решил строить из себя тирана. На такое я не ведусь.

Дети просыпаются, когда у меня уже разогрета еда и готова тёплая вода, чтобы умыться. Новую для себя обстановку они замечают сразу. И в первую очередь спрашивают, где бабушка. Объясняю, что бабушка пока будет далеко. Ничего, нам и втроём будет весело, правда?

Тут как раз есть какие-то забавные игрушки – старые, советские, пластиковые. Дети тут же их замечают, тянут руки. Похоже, придётся покупать Дашке новые…

Кормлю детей, мою, пускаю поиграться на вычищенный ковёр – руки у меня уже болят от чистки. Пылесоса, к сожалению, здесь не нашлось. Но ничего, не страшно: порядок навела, и стало куда уютнее.

День проходит незаметно. Без лишних звонков и ненужных встреч, и я почти даже успокаиваюсь. Есть крыша над головой, деньги. Вывезу. Не я первая, не я последняя.

Вечером укладываю детей рядом с собой на диванчик. Они обнимают свои новые игрушки и засыпают. Утром я поднимаюсь пораньше… от странных звуков с улицы. Осторожно подхожу к окну, чтобы не разбудить детей, и выглядываю в щель между занавесками.

У забора останавливается какая-то машина, и сердце неприятно ёкает в груди. Дверца распахивается.

Я вижу бывшего собственной персоной.

Нет, этого не может быть… откуда он… как??

Брезгливо оглядевшись, Натан идёт к воротам.

9

Нет, видимо, где-то я действительно очень сильно нагрешила в этой жизни. Вот только где – никак не пойму. Как будто кому-то сделала очень плохо, и теперь меня настигло страшное наказание.

Как он узнал, что мы здесь? Как?? Быть может, позвонил в службу такси, проверил камеры возле дома, увидел номер машины, отследил… Боже, за что мне всё это? За что моим детям всё это? Куда мне сбежать от этого мужчины, чтобы никогда больше не видеть его глаз и не слышать этого командирского тона?

Видимо, некуда. Разве что на другой край света – да только где взять на это денег? И где взять силы? Я уже и так одна с тремя детьми. Со страхом представляю, что будет, если они вдруг заболеют… Раньше мы как-то справлялись, но мама была на подхвате.

А теперь? Почему мне так страшно?

Мужчина стучит в ворота. Разумеется, открывать я не собираюсь. Пусть хоть до китайской Пасхи стучит – ничего подобного. Я даже из дома не выйду. Зашториваю окно, отшатываюсь от него, как от чумного. Пусть стучит. Разве что грохотом может разбудить детей…

Мечусь в панике по комнате, не зная, что предпринять. Дым из трубы всё ещё идёт – как назло, там тлеют вечерние угли. Что же делать? Ведь он может сказать охране… Он же знает, что у нас нет ничего подобного, никаких лишних домов. Мог спросить у матери. Подумает, что я сняла какой-то чужой дом, что я не хозяйка… Натан будет использовать против меня любые инструменты. Ещё вчера он чётко дал это понять.

– Эва! – кричит злой голос с улицы. – Я знаю, что ты здесь! Лучше открывай по-хорошему. Я выбью эту чёртову дверь, и тогда тебе не поздоровится, дорогая!

Обнимаю себя руками, чтобы не дрожать, хотя в комнате не так уж и прохладно – она хорошо сохраняет тепло. Наверное, стоит выйти к нему на переговоры, чтобы он не портил чужое имущество. Дети пока спят, шумом их разбудить не так уж легко... Накидываю куртку, обуваю кроссовки и выхожу во двор. Торопливо, зло иду к воротам, смотрю на мужчину сквозь прутья калитки:

– Какого чёрта ты тут забыл, Чернов?

– Всё то же самое, моя дорогая, – ухмыляется он. – Давай, собирай манатки и поехали. Или ты собралась тут жить до совершеннолетия моих детей? Прятаться не выйдет. Я предлагаю тебе адекватные условия – так почему ты ведёшь себя как неадекватная мамашка? Или у тебя гормоны до сих пор играют? Так давай организуем тебе гормональную терапию, без проблем. Я найду хороших специалистов, ты успокоишься, будешь хорошо спать, не будешь нервничать.

Кусая губы, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не поднять с клумбы горсть грязи и не швырнуть в это самодовольное лицо. Только ему всё нипочем. Ему даже чугунная сковородка не принесла особого вреда. Синяк чернеет у него на лбу, а мужчине всё равно – наверное, думает, что он его украшает.

– Я никуда с тобой не поеду, Чернов.

– Поедешь, как миленькая. Если не поедешь ты – поедут дети. Я думаю, опеке очень понравятся их новые условия проживания, – насмешливо говорит он. Его слова сочатся сарказмом.

Мои ногти впиваются в ладони.

– Какой же ты мерзкий…

– Разве? – Натан смотрит хищно. – А, по-моему, я тебе очень даже нравлюсь. Более того – ты меня любишь. Просто простить не можешь, что я предпочёл тебе другую женщину. Не так ли?

Медленно выдыхаю сквозь стиснутые зубы. Злость кипит у самых краёв моего терпения, кажется, ещё немного – и выплеснется криком. Но нет. Я не дам ему удовольствия видеть мои эмоции. Хватит. Буду холодной и спокойной. Иначе он только поиздевается и снова посмеётся над моими чувствами – как делал тогда, как делает сейчас.

Драться с мужчиной на равных женщине не под силу, а вот обмануть его – куда проще. Как он когда-то обманул меня. Будем бороться со злом таким же злом.

– Подожди здесь, – выдыхаю.

Разворачиваюсь и иду в дом.

– Может, я тебе помогу? – бросает он вслед.

Я его игнорирую. Захожу в дом и начинаю собирать вещи. Благо собирать тут толком нечего – я и не разбирала ничего особо. Посуда вымыта с вечера, мусор выброшен.

Дети начинают просыпаться, смотрят сонными глазками:

– Пьивет…

Слышу их радостные шепотки, утренние обнимашки. Хочется плакать.

Быстро закидываю в сумки вещи, затем веду детей умываться, чистить зубки. Раздаю им по пачке пюрешки на завтрак, печенье, сок, который они так любят. Пока дети едят, закидываю остальные вещи в клетчатые сумки.

Когда дверь вдруг распахивается, я вздрагиваю, хмуро смотрю на вошедшего мужчину.

Как он сюда забрался? – проскальзывает мысль. – Перелез забор, что ли, дурак?

Мужчина улыбается детям, подмигивает:

– Привет, друзья мои.

Те улыбаются ему беззубо:

– Пьивет… пьивет.

Кусаю губы. Даже здесь бывший ведет себя, как хозяин.

Мужчина подхватывает одну сумку и выносит её на улицу.

Как же глупо всё вышло... Как бездарно. Ну, я сама виновата – надо было заранее позаботиться о пути отхода. Не всю же жизнь мы жили бы с мамой… Она ведь сразу дала понять, что ей такая компания не нужна.

Где-то через полчаса, выключив свет и прибрав всё в доме до первоначального состояния, мы выходим. Усаживаемся в машину. Ключ оставляю на прежнем месте. Внутри меня плещется чёрная тоска и безысходность. Слишком довольным выглядит мой бывший муж. Пусть. Пусть думает, что хочет. Я всё равно сделаю по-своему. Как минимум – поднакоплю денег. Тогда у меня будет больше возможностей сбежать вместе с детьми куда-нибудь. Может быть, в другой город.

Туда, где он нас точно не найдёт.

Через полчаса мы приезжаем в загородный посёлок с красивыми домиками и аккуратными улочками. Наш новый дом выглядит очень приятно: с мансардой и террасой, отделанный белым деревом, с ухоженной территорией вокруг и декоративными клумбами.

У ворот нас уже встречают. Я вижу свою бывшую свекровь, и мне становится нехорошо. Она тоже видит меня. Её брови сразу сходятся на переносице.

Мужчина выходит из машины один, чтобы открыть дверцу для меня. Но даже сквозь закрытую дверь я слышу слова свекрови:

– А что эта курица здесь делает? Ты же обещал привезти только моих внуков!

10

Мне не хочется выходить из машины, смотреть на эту женщину, разговаривать с ней. Зачем она вообще пришла? Что она здесь делает? Неужели бывший правда не планировал привозить меня сюда? Только детей…

Но как, интересно, он собирался их отобрать? Это же, чёрт побери, незаконно. Или… таким, как Натан Чернов закон просто не писан. Да, видимо, так и есть. Наглость – второе счастье.

Ну раз у них так, то пусть будет и у меня.

Рывком открываю дверь, опережая мужчину, выхожу из машины, подхожу к багажнику, чтобы достать коляску. На бывшую свекровь даже не смотрю. Когда-то мы были в хороших отношениях… По крайней мере, мне так казалось. Раньше мне многое казалось тем, чего на самом деле не было.

Но мои ожидания и мои заблуждения – исключительно мои проблемы.

Достаю коляску из багажника, затем достаю детей по одному из салона, отмахиваясь от помощи Натана. Они сонно тянут ко мне ручки.

– Ты вроде сказал, что дом будет для меня одной, – холодно бросаю ему.

– Для тебя. Для детей, – кивает бывший. – Мама пришла, чтобы посмотреть на внуков.

Я поджимаю губы, ничего не отвечаю. Усаживаю детей в коляску. Спиной чувствую недобрую, колючую ауру, которую излучает моя бывшая свекровь. Интересно, чем я ей успела так насолить? Тем, что не рассказала про внуков? Что ж, обвинять жертву – это всегда самый удобный прием. Так куда проще, чем разбираться в истинных причинах.

Мужчина распахивает калитку. Я завожу коляску внутрь, демонстративно проходя мимо бывшей свекрови, не глядя на неё. Женщина лет шестидесяти, ухоженная, благополучная… и со своими тараканами. Я правда не понимаю, как можно обвинять меня в том, что я не захотела жить с изменщиком… Видимо, своя рубашка ей ближе к телу.

Ну да и плевать. Я надеюсь, что надолго здесь не задержусь. Никто меня не заставит общаться с этой женщиной или выяснять причины её недовольства. Меня это интересует меньше всего.

Заходим в дом. Здесь всё новое – пахнет свежим ремонтом и лёгкой цветочной отдушкой. Мебель прекрасная: светлый дуб, молочные оттенки стен, золотистые шторы, бежевые ковры.

– На втором этаже детская. Пойдём, покажу, – Натан подхватывает Анечку и Мирослава из коляски. Я беру Костика.

Мы поднимаемся по лестнице. Здесь круглая площадка и две комнаты – большая спальня и смежная с ней детская. Я распахиваю дверь – и замираю.

Комната просто сказочная: три отдельные кроватки, гора игрушек, милые светильники на лавандовых стенах, мягкий пушистый ковёр…

Какая прелесть. И правда прелесть.

Дети начинают ерзать в мужских руках. Я опускаю Костика на ковёр, помогаю снять курточку и разуться. Они выпутываются из верхней одежды и бегут к игрушкам. Нельзя не улыбнуться, глядя на эту картину.

– А ведь они могли расти в этом доме с самого начала, – произносит Натан, наблюдая за малышами. – Вот в этих стенах. Вместе с обоими своими родителями.

– Могли бы… если бы ты не повёл себя как кобель, – отвечаю холодно.

Он улыбается так же холодно:

– А если бы ты не повела себя, как трусливая дура.

– Продолжим друг друга оскорблять? – приподнимаю бровь. – Или всё-таки оставишь меня здесь с детьми, как обещал?

– Да, пожалуй, – протягивает Натан. – Оставлю.

– А мне никто не собирается показывать моих внучат? – ворчливо произносит свекровь, поднимаясь следом и отталкивая сына в сторону.

Она подходит к детям, разглядывает их. Но им не до чужой бабули – они впервые её видят. Дети закопались в игрушках и теперь полностью заняты на ближайшие пару часов. Что-то подсказывает, в них они и заснут.

– Я надеюсь, эти игрушки постираны? – спрашиваю.

– Обижаешь, – хмыкает мужчина. – Тут всё продезинфицировано, почти стерильно. Даже кварц есть. Вон, видишь? – показывает на аппарат на полке.

Я удовлетворённо киваю. Позаботился. И как давно он всё это организовал?

– Слушай, – выдыхаю тихо. – Это же детская... И весь дом… это всё не для меня и не для моих детей. Это планировалось для ребёнка Вероники. Так?

Я поворачиваюсь к нему и смотрю прямо в глаза.

– Ты ошибаешься, – ровно отвечает мужчина. – Этот дом я купил незадолго до того, как ты сбежала. Всё это время шёл ремонт. Вот недавно завершился, самое время заселяться. Здесь есть всё необходимое. Даже вещи я тебе купил... всем вам.

– Ничего себе… как позаботился. Никогда не переставал надеяться, что я вернусь?

– Да. А ты… ты ведь не планировала? – негромко спрашивает Нат, щурясь на меня.

– Вернуться к тебе? Ты издеваешься? После всего, что ты натворил? Ты изменил мне, Чернов. Забыл?

Он качает головой:

– Нет. Не забыл. Не изменял, Эва.

– А Вероника, беременная от тебя? Это что за феномен такой?

– Да, ты права. Феномен. Но тебя это никак не касается. Просто забудь. Воспитывай наших детей, и не ставь мне препоны. Я буду их отцом, как и планировалось, хоть и пропустил достаточно времени по твоей вине.

Я закатываю глаза. Этот мужчина непробиваем. Просто танк. И что с ним делать – неясно.

Остаётся только придерживаться прежнего плана: накопить денег, подождать, пока дети чуть подрастут, найти место… и уехать. Быть может, найму няню. Быть может, хоть немного отдохну от постоянной войны.

– О чём ты думаешь? – спрашивает Натан, изучая моё лицо.

– А это, дорогой, совершенно не твоё дело, – говорю, копируя его тон.

Он усмехается:

– Так и знай: сбежать отсюда у тебя не выйдет. Я буду в курсе о любых твоих передвижениях. Ты не украдёшь у меня детей снова. Они только мои. Да и ты, в общем-то, тоже. С тех пор, как я надел тебе кольцо на палец, ты стала моей, женщина. Так что даже не вздумай сделать лишнего шага. Найду и накажу. Так и знай.

Бывшая свекровь, услышав слова сына, насмешливо оборачивается.

– А дети-то на тебя не похожи, сынок. Ты уверен, что они вообще твои? Надо бы сделать тест…

11

Мужчина раздражённо выдыхает на слова матери, качает головой. В его кармане звонит телефон. Развернувшись, он выходит из комнаты, оставляя меня наедине с бывшей свекровью.

Дети копошатся в игрушках, визжат, показывают друг другу находки. Да уж, какая богатая куча – чего тут только нет: мягкие, резиновые, тканевые, пластмассовые, всех цветов, форм и оттенков. Никогда не видела столько игрушек в одном месте – наверное, даже не в каждом детском магазине такое бывает.

Я смотрю на детей, демонстративно не обращая внимания на женщину, которая сверлит меня взглядом.

– Чьи это дети, Эва? – спрашивает она вкрадчиво, спокойно, но с тем самым высокомерным оттенком, будто железобетонно уверена в своей правоте.

Перевожу на неё спокойный взгляд.

– Вы по себе, что ли, судите, Марина Аркадьевна?

Она поджимает и без того тонкие губы.

– Только не нужно мне хамить, договорились? – шипит, словно рассерженная змея. – Я задала прямой вопрос: чьи это дети? Я знаю, что это не дети моего сына, потому что, если бы были его, ты бы не сбежала. А так… ты знаешь свою вину, вот и свалила подальше, пока не уличили. А он, дурачок, искал тебя, ночами не спал, пока ты растила своих ублюдков.

Сжимаю челюсти до боли.

– Если ещё раз что-то ляпнете про моих детей – я вышвырну вас из окна, – цежу.

Она закатывает глаза, поднимается, упирает руки в бока и становится похожа на бабу-ягу.

– Ну вот, а я говорила Нату, кого ты ищешь, на ком ты женился?? Хабалка подзаборная. Ни образования, ни кожи, ни рожи!

Я смотрю на неё холодно. Удивляюсь некоторым людям. До этого момента она не показывала свой истинный характер – мы вполне приятно общались. Видимо, тогда ей это было выгодно. А сейчас, когда я снова никто её сыну, она не намерена терпеть меня возле него. Ну что ж, в этом наши желания сходятся.

Ещё бы она не оскорбляла меня и детей… но здесь в этом доме у меня, похоже, одни враги. Значит, нужно быстрее добиваться своих целей.

– Мне тоже не нравитесь, Марина Аркадьевна, – говорю тихо. – И мне не доставляет ни малейшего удовольствия находиться здесь, рядом с вами.

– Так бери детей и проваливай, – шипит она.

– С удовольствием, – отвечаю. – Да только вы слышали вашего сына. Он вбил себе в голову, что я его женщина, и он мною владеет. И мной, и детьми, боярин хренов…

Женщина подходит чуть ближе, воровато оглядываясь на дверь. Голос Ната доносится с лестницы – судя по тону, он разговаривает по работе.

– Почему не закупили в срок? Штраф тебе. Ты знаешь правила, – отчитывает он кого-то жёстко.

Свекровь подходит ко мне на расстояние метра, смотрит прямо в глаза.

– Ты ему не пара, – припечатывает. – Никогда не была. Не ровня. Непонятно кто. А я его вырастила, выкормила, образование дала. Это мой сын. Я хочу ему лучшей судьбы, чем с тобой, лучшей женщины рядом. Которая бы любила, не изменяла и не сбегала, как золушка недоразвитая. Сначала у тебя детей восемь лет не было, потом тройня непонятно от кого. Зачем ему это надо?

– А ничего, что он мне изменил? – спрашиваю, глядя ей в лицо.

Она снова закатывает глаза, будто я сказала что-то нелепое.

– А кто не изменяет? Все мужчины изменяют. Зато они не приносят в подоле чужих детей. А тебе прятаться надо было лучше. Сбежала она… недолго бегала, как я посмотрю. Могла бы и дольше.

– С удовольствием, Марина Аркадьевна. При первой же возможности, – говорю ей с ледяной улыбкой.

– Так что тебе мешает? – она снова смотрит на дверь, где затихает мужской голос.

Я смотрю на своих детей, молчу.

– Денег нет, – говорю наконец.

– Да не проблема, дорогуша, – отвечает женщина сразу. – Не проблема. Денег я тебе дам. В ближайшее время сниму тебе квартиру, найму няню – что хочешь. Только чтоб тебя не было. Даже запаха твоего здесь не было!

– Интересно, – произношу вкрадчиво. – Почему такое отношение? Вроде раньше вы не были столь агрессивны. Или я что-то путаю?

Она фыркает.

– Есть девочки получше, чем ты. Я всего лишь терпела тебя ради сына. Он за тебя глотку готов был перегрызть родной матери. Я ведь не одобряла вашу свадьбу. У него Вероничка есть – милая, умная, из хорошей семьи. Детей родит симпатичных, не таких, как эти.

Я шагаю к ней, и она отшатывается.

– Так, давай без этих своих хабальских штучек. Ты меня не напугаешь. Я в своём доме.

– Уверены? – спрашиваю, глядя на неё сверху вниз. Она ниже меня на полголовы. – Мне сказали, что это мой дом. И это вы у меня в гостях.

– Говори-говори, да не заговаривайся, – хмыкает она. – Кто здесь старше? Мудрее? Кто пожил больше – я или ты? Ты сейчас на вторых ролях, дорогуша. Так что бери деньги и выметайся. Потому что по-хорошему тебе здесь не рады.

– А кому тут будут не рады, – произношу тихо и вкрадчиво, – если я сейчас позову Ната и расскажу ему, какую авантюру вы собираетесь провернуть у него за спиной?

Её глаза расширяются. В них проскакивает злоба.

– Семью нашу хочешь поссорить? Испортить? Ты уже испортила восемь лет моей жизни и потратила восемь лет моего сына впустую. Он мог бы детей нянчить, мог бы радоваться жизни. А так – тебя искал, как идиот. На Вероничке давно бы женился…

– Так что же не женился? Два года прошло. Значит, были причины.

Она хмурится, глядя в сторону двери. Нат тем временем всё ещё разговаривает. Дети пищат, в восторге копаясь в игрушках. Взгляд свекрови становится напряжённым.

– Давай так, – говорит она. – Ругаться можно бесконечно. Но ни мне, ни тебе это не нужно. У нас одна цель. Я хочу, чтобы ты ушла. Ты тоже хочешь уйти. Так просто бери деньги и уходи. Сколько тебе нужно? Говори. Миллион, два?

Я делаю вид, что задумалась. Неужели и правда взять деньги? Её деньги многое бы решили… С одной стороны, даже если Нат узнает – он отвернётся от меня, уверившись, что я его продала. С другой – он может забрать у меня детей, сделать этот чёртов тест, и я их больше не увижу. Значит, нужно сбегать быстро, оперативно, так, чтобы он не нашёл.

– Я подумаю. Благодарю за предложение, – отвечаю церемонно.

Иду к детям мимо свекрови. Я буквально слышу, как она скрипит зубами – думала, я брошусь к ней в ноги благодарить буду за её щедрость? Нет. Обойдётся старая змея.

– Ты лучше носом не вороти, – произносит она мне вслед. – Предложение ограничено. Или ты берёшь деньги, или я буду действовать куда более жёстко. Методы у меня есть. Подумай… если есть чем, Эвочка.

12

– Вы что, угрожаете мне? – оборачиваюсь на бывшую свекровь и смотрю на неё серьёзным взглядом. Пусть не думает, что я испугаюсь. Хотя вижу: она очень на это надеется. Наивная.

Марина Аркадьевна лишь пожимает плечами.

– Не знаю, о чём ты. Думай как хочешь. На твоём месте я бы была благоразумной, Эвочка. Всё-таки на кону твоя судьба. Судьба твоих детей. Уж не знаю, от кого ты там прижила целую тройню…– высокомерно качает головой.

– У вас ведь тоже тройня, Марина Аркадьевна.

– Ну и что? – вскидывает подбородок. – У меня тройня от моего собственного мужа! И в этом я уверена наверняка. Я от мужа не сбегала и всю жизнь была ему верна, холила – лелеяла три десятка лет, а не строила из себя черт знает кого!

– Очень за вас рада. Поздравляю.

– Не ёрничай, – прищуривается. – Ты меня слышала. На раздумья тебе один день. Потом я приму меры.

– Какие меры? – слышится голос Натана, и через мгновенье он заходит в комнату.

Я улыбаюсь уголком губ – свекровь тут же тушуется. Её глаза бегают по сторонам, пальцы судорожно сжимаются.

– Ну… меры, чтобы девочке было здесь комфортно. Да и детям тоже… Нужно найти какой-нибудь детский сад, развивашки… вот это всё, понимаешь?

– Уже найдено, – сдержанно отвечает Натан. – Няня придёт вечером. Хорошая женщина. С опытом, дипломами. Думаю, Эве понравится. Детям тоже. Да, мелочь? – повышает голос на последнем слове.

Дети оборачиваются на него.

– Пьивет! – слышу Костика. Его любимое слово.

– Дя! – пищат остальные, продолжая зарываться в кучу игрушек.

Язык с Натаном они нашли сразу – аж обидно. Почувствовали родную кровь, тоже мне… И, по правде, в глубине души мне безумно не хочется разлучать их с родным отцом. Это важный этап для каждого ребёнка – оба родителя, пусть и не вместе, но рядом. И у Натана дети будут обеспечены всем необходимым. У них будет всё, что нужно, и даже больше.

Но… черт побери… смириться? Позволить ему взять верх?

Поэтому эта дилемма рвёт мою душу пополам.

Но, с другой стороны, свекровь. Женщина, которая смеет мне угрожать. Я понятия не имею, на что она способна – но, кажется, способна на многое. Иначе не стала бы болтать просто так.

И Натан должен знать… наверное. Но ведь здесь мне никто не друг. Нужно расставить приоритеты.

А я пока не могу.

Свекровь давит на меня своим змеиным взглядом. Натан подходит к детям, садится на корточки, и те бросают игрушки и идут к нему, протягивая руки. Даже не знаю, чем он так их привлекает – ни к кому они так не тянулись. Как будто он притягивает их, как магнит, лучше любой игрушки.

Это зрелище рвёт сердце на мелкие куски.

Нельзя оставаться здесь надолго. Иначе они привыкнут к нему настолько, что уйти будет жестокостью.

Но и оставаться… черт побери. Чтобы прогнуться под этого мужчину? Позволить ему стать моим полноправным хозяином? Он уже так себя ведёт. Меня ни во что не ставит – я для него лишь нянька, инкубатор, женщина, которая будет растить и воспитывать его детей. А он всегда будет делать по-своему. Ему моё мнение не нужно.

Да и никогда особо не нужно было.

Он прислушивался – но делал своё. А если я обижалась, то находил способ мастерски сгладить конфликт. Весь такой дипломат. Да, другой мужчина бы не смог построить такой масштабный бизнес.

Но я слишком себя люблю, чтобы снова ломаться пополам ради него.

Мне нужны деньги. Вот и всё. И… быть может, правда пойти на поводу у свекрови?

Судорожно выдыхаю.

Миллион – два... Этих денег хватит на год, на два, максимум на три. Потом что? Я зарабатываю, но немного. На троих точно впритык. Да и на себя тоже нужно.

У Натана деньги есть, и он никогда не был жадным. Даже наоборот.

Дилемма.

И спросить совета… не у кого. Просто не у кого. Кто бы подсказал. Направил. Помог…

На мне судьба трёх маленьких жизней. Да и своя собственная тоже. Я не знаю, что делать. Просто не знаю.

Кажется, из огня – да в полымя и обратно. Нигде не будет идеально. Нужно искать компромисс… какой? Нет ни малейшего понятия.

– Что ж, Эва. Обживайся, – говорит Натан. – Проверяй шкафы, смотри, как тут всё устроено. В комоде есть всё необходимое. На кухне – еда, холодильник забит. Если что, звони. Мой номер прикреплён на холодильнике, вместе с другими важными. Нянька придёт через пару часов. Думаю, тебе она понравится. Приду завтра, чтобы не надоедать. Договорились?

Не дожидаясь моего ответа, он уходит из комнаты вместе с матерью.

Я кусаю губы. Ну вот и попалась.

Дверь захлопывается со звуком мышеловки. Может, он меня даже запер в этом доме... Ну а что? Территория большая, погулять есть где. Еда тоже есть. Так что выходить мне вроде как без надобности? Хм. Забавно до дрожи.

Какое-то время брожу по комнатам. Открываю шкафы, разглядываю одежду, кучу полезных мелочей. Тут всё продумано – буквально всё. Да, Натан такой. В этом он весь.

В доме действительно есть всё необходимое для детей. Даже лекарства с идеальными сроками годности. Сиропчики, пипетки, расчески, приспособления, ножнички, кремы, присыпки, пелёнки, полотенца. Огромная куча вещей. В холодильнике – разные каши, свежая еда, фрукты, овощи, соки, мясо. Куча готовой еды.

Обалдеть.

То есть он заранее был уверен, что всё у него получится. Что захомутает меня, как дикую лошадь, и привезёт сюда. Как будто заранее знал, что я не смогу ничего с ним поделать. Не смогу противостоять. И вправду, что может слабая женщина против властного мужчины?

Ситуация коробит. Как будто у меня нет выхода. Натан загнал меня в тупик.

Примерно через час раздаётся звонок в дверь. Думаю, что это обещанная няня.

Иду открывать.

Распахиваю дверь – и вижу Марину Аркадьевну. Рядом с ней… Вероника. Давно не виделись. Женщина держит на руках крошечного мальчика – рыженького, с карими глазами. Очень милого, быть может, чуть старше моих малышей.

Бывшая свекровь улыбается, как гадюка, разглядывая мое напрягшееся лицо.

– Я тут подумала…– произносит вкрадчиво, косясь на молчаливую Веронику, – что нужно подтолкнуть тебя к правильному решению, Эва. Как считаешь? Поэтому решила познакомить тебя с Дамиром Натановичем. Прошу любить и жаловать!

13

Вскидываю брови и захлопываю дверь перед лицом бывшей свекрови, Вероники и Дамира Натановича. Если последнему, кажется, всё равно, то первая начинает снова требовательно звонить и долбить в дверь, явно не собираясь мириться с таким отношением.

А я, в свою очередь, не собираюсь мириться с незваными гостями в своём собственном доме. Так и скажу бывшему, если он попытается что-то возразить. Если уж даришь дом и говоришь, что он мой – так не ставь условий, кого я должна в нём принимать. Тем более тех, кого видеть здесь не хочу.

Эта женщина называет моих детей ублюдками и имеет наглость угрожать. Так с чего бы мне впускать ее?

Странно, почему в доме нет нормальной калитки и забора. Неплохо бы их организовать для безопасности. Или у бывшей свекрови есть ключи? Наверное, так. Придётся поменять замок, если собираюсь жить здесь какое-то время. Пусть Марина Аркадьевна даже не думает портить мне жизнь. Хотя, видимо, она уже начала и это только первый акт «марлезонского балета»…

Долбёжка не прекращается. Кажется, Марина Аркадьевна решила отбить себе все руки об эту несчастную дверь. Она даже стучит в стекло – длинное, вертикальное, рядом с дверью. Оно дребезжит, грозясь разбиться.

Иду к задней двери, чтобы убедиться, что та заперта.

Больше не обращая внимания на этот грохот, поднимаюсь к детям. Скоро обед, нужно готовить что-то вкусное. Только бы оторвать малышей от игрушек – это задача со звёздочкой. Минут через пятнадцать стук наконец прекращается, и я выдыхаю с облегчением.

Игрой в догонялки заманиваю детей на кухню, где варю им кашу, рассаживаю по стульчикам. Себе накладываю салат, разогреваю кусок мяса, найденный в холодильнике. И вдруг снова раздаётся звонок в дверь. Выглядываю в окно – вижу незнакомку. Видимо, это обещанная няня. Калитка во дворе распахнута, надо будет запереть. А то шастают тут всякие…

Открываю дверь. На пороге стоит улыбчивая женщина лет пятидесяти. Очень ухоженная, с седыми, уложенными в идеальный пучок волосами и добрыми светлыми глазами в сети морщинок.

– Здравствуйте. Натан Аристархович предупреждал, что я приду познакомиться с вами и вашими детками. Меня зовут Алевтина Петровна.

– Здравствуйте, – отвечаю я, но не успеваю ничего добавить… следом за нянечкой буквально вламывается Марина Аркадьевна. Где она пряталась всё это время, боже мой?

Выскочила, как змея из-под колоды.

– Вы чего-то ещё хотели, Марина Аркадьевна? – спрашиваю у нее с нажимом. Пусть не думает, что ей тут рады.

– Да, хотела пообщаться с тобой, пока Натана нет. Оставь Алевтину Петровну знакомиться с малышами, а мы с тобой поговорим, – щурится та недобро.

Дверь за собой она прикрыла. Видимо, Вероника посчитала ниже своего достоинства вламываться в чужой дом. Это радует.

– У меня нет ни малейшего желания с вами общаться. Я услышала ваш посыл, уважаемая. Можете не ходить сюда и не приводить никаких гостей. Мне это неприятно. Или, может, оповестить вашего сына о ваших предложениях? Чтобы он знал о ваших идеях наверняка? – интересуюсь спокойно.

– То есть ты уже передумала? – вкрадчиво спрашивает она.

Нянечка косится на нас со странным выражением, но Марина Аркадьевна ничуть не стесняется посторонних. Мол, подумаешь, холопы. Что бы им понимать в господских разборках…

Пожимаю плечами:

– Всё ещё думаю. Но ваши поступки никак не направляют меня в сторону согласия. Не думаю, что захочу иметь с вами дело, Марина Аркадьевна.

Бывшая свекровь заметно мрачнеет.

– Уверена, дорогая? Ну гляди, другой возможности у тебя не будет. Или тебе так понравилось в новом богатом доме после той халупы, из которой ты вылезла? Натан рассказал, где ты жила. А теперь, наверное, не захочешь променять это обратно, не так ли? Это и ведь была твоя затея с самого начала. Ну что ж, я заставлю Натана сделать тест. И тогда он поймёт, кто ты такая.

Качаю головой, улыбаюсь и обращаюсь к няне:

– Идёмте, познакомлю вас с малышами.

Не обращаю больше внимания на бывшую свекровь. Мы идём на кухню, где малыши вовсю размазывают кашу по тарелкам. Костик уже справился и тянется к блюду с булочками.

– Малыши, познакомьтесь, это ваша новая воспитательница, – говорю я.

Дети поднимают глаза и хором выдают своё любимое «пьивет». Нянечка улыбается профессионально, оценивающе осматривая тройняшек.

– Какие милаши, а как похожи на отца... – говорит она тепло. – В отличие от другого его ребёночка, – добавляет с улыбкой.

Я поворачиваюсь к ней:

– Что это значит? Дамира Натановича тоже вы нянчите?

Женщина коротко кивает:

– Похоже на то. – И снова улыбается, подходя к детям.

Я выглядываю в прихожую. Марина Аркадьевна всё ещё там. Говорит по телефону, ловит мой взгляд и нарочито громко произносит:

– Натанчик, ты только представь, в чём дело! Твоя Эва на порог меня не пустила! Дверь перед лицом захлопнула! Нужно было сразу детей отобрать и сделать тест. Ну хорошо, хорошо. Просто отобрать детей. У тебя ведь уже есть хорошая няня, и Вероничка тоже очень любит малышей. Она могла бы стать куда лучшей мамой, чем эта хабалка. Послушай, что я тебе говорю, я мать! Я уже воспитала троих, а эта – она может только сбегать и интриги крутить у тебя за спиной. Кстати, ты знаешь, что она мне говорила? Она просила у меня денег, чтобы сбежать от тебя и увезти детей! Что ты на это скажешь, дорогой?

14

Иду в прихожую мимо бывшей свекрови, распахиваю дверь и красноречивым взглядом указываю ей на выход.

Марина Аркадьевна возмущённо кричит в телефон:

– Найди на неё управу! Найди! Я тебе говорила, что это никуда не годится, что это отвратительная идея! Забери детей, но эту хабалку надо выгнать из дома! Она тебе не пара, Натан! Я же говорила, говорила!

Женщина выходит за дверь. Я наблюдаю за ней до тех пор, пока она не скрывается за воротами, затем запираю калитку на задвижку. Так будет гораздо лучше.

Возвращаюсь в дом. Алевтина Петровна что-то рассказывает детям, а те слушают, хлопая глазами. Улавливаю последнюю фразу:

– А ещё у вас есть братик, его зовут Дамир. Но конечно… сомнительно, что «кровный братик». Тут, скорее всего, какие-то семейные интриги. Очень занимательные интриги.

– Алевтина Петровна, – останавливаю её. – Вы уверены, что детям нужно это знать?

Она замечает меня, пожимает плечами и хитро улыбается:

– Я всегда за правду, уважаемая.

– Прекрасно, – произношу холодно. – Что ж, вы познакомились. Думаю, на сегодня общения достаточно. Не будем перегружать детей информацией, как считаете?

Няня поспешно кивает, поднимается. Мы идём в прихожую, я провожаю её до ворот и закрываю дверь. Так себе была идея позвать эту воспитательницу. Что-то она мне совсем не нравится.

Возвращаюсь в дом, собираю тарелки, складываю их в посудомойку. Затем провожаю детей на второй этаж в спальню. Настраиваю видеоняню. Беру телефон и возвращаюсь на кухню. Номер бывшего записан на холодильнике, набираю его.

Натан отвечает сразу:

– Что у вас там стряслось опять с моей матерью?

– Думаю, она тебе уже всё доложила. К чему вопросы? – говорю устало. – Я не хочу видеть её здесь, если ты хочешь видеть здесь меня. И няню я сама найму – Алевтина Петровна мне твоя совершенно не нравится.

– Делай, как посчитаешь нужным. Я всё оплачу, – отвечает. – Приеду, как только освобожусь, пообщаемся.

И отключается. Вот так, коротко, по делу и без лишних эмоций. Я выдыхаю с облегчением. Ни слова о том, что наплела ему обо мне свекровь – хороший знак.

Вечером укладываю детей в их новые кроватки. Они довольны, всё им нравится, засыпают быстро – день выдался насыщенным: новые игрушки, впечатления… Меня тоже клонит в сон, и я засыпаю почти сразу.

Просыпаюсь очень рано от звонка телефона. Звонит мама. В трубке слышно её тяжёлое, хрипловатое дыхание, словно у неё приступ астмы.

– Мама, что случилось? – спрашиваю встревоженно, едва разлепив сонные глаза.

– Кажется, мне плохо… – отвечает она слабо. – Ты мне нужна. Здесь. Прямо сейчас, Эва. Больше некого просить…

– Мама, но как же… дети? Куда же я их дену?

Она отключается.

Скрипя зубами, набираю номер Алевтины Петровны – она оставила его вчера, попросив, чтобы я звонила в любое время. Сейчас как раз то самое время.

Дети будут спать ещё часа три-четыре, я должна успеть съездить к маме, проверить, как она там.

Можно было бы просто вызвать скорую, но мама безумно обидится. А вдруг не сможет открыть дверь сама? Нет, я должна быть рядом. Господи, как же не вовремя…

Няня приезжает через пятнадцать минут – бодрая, довольная, будто ждала моего звонка.

– Я живу недалеко, – улыбается. – И машина у меня своя. Верно сделали, что позвонили.

Быстро объясняю ей всё про детей:

– Они будут спать три-четыре часа. Если проснутся раньше, помогите умыться, каша на плите – просто разогрейте. Постараюсь вернуться как можно скорее.

– Не переживайте, – кивает няня. – У меня большой опыт с детьми.

Прыгаю в быстро подъехавшее такси и мчусь к матери. Дорога занимает двадцать минут. Мама звонит ещё раз, уже когда я выхожу из машины.

– Я рядом, мама, вот-вот поднимусь, – успокаиваю её, хотя внутри всё дрожит.

Теперь я тревожусь и за детей. Ладно бы оставила их матери – куда ни шло. Но Алевтина Петровна… чёрт побери, как же не вовремя мама заболела.

Выбегаю в подъезд, поднимаюсь на этаж, открываю дверь своим ключом.

– Мама, ты где? Мама!

Забегаю в спальню. Родительница лежит на кровати, бледная, с телефоном в руках. Бросаюсь к ней:

– Ну что с тобой? Температура есть? Что болит?

Она смотрит на меня усталыми, воспалёнными глазами.

– Всё болит, – шепчет. – Но температуры нет… Если б инфекция какая – я б тебе не звонила, я все понимаю, у тебя ведь дети.

Чтобы не терять времени, вызываю скорую. Симптомы описать не могу – мама говорит с трудом, только шепчет. Бледная, слабая, взгляд потухший.

Скорая приезжает быстро. Врачи осматривают её и собираются везти в больницу для более тщательного обследования. Я закрываю квартиру и еду с ними. В больнице нас принимают без очереди – мама пенсионерка, да и состояние тяжёлое.

Дежурный врач диагностирует начало инсульта.

– Хорошо, что обратились вовремя, – говорит он.

Маму увозят в реанимацию. Я, едва стоя на ногах, выхожу из больницы. Телефон остался у неё. Если что – позвонит. Главное, что её успели спасти…

Душа не на месте, меня подташнивает, а руки неприятно дрожат. Успела, я успела, боже, как жутко. А если бы нет? И всё-таки пенсионерам нельзя жить в одиночестве… Надо перевозить маму к себе. Но тогда я никогда не сбегу от Натана.

Что же делать-то теперь?

Возвращаюсь к детям. Мне нужно их увидеть, обнять, убедиться, что всё в порядке. Хочется плакать, но нельзя – держусь. Всё будет хорошо.

Подъезжаю к воротам. Достаю ключи, но открыть калитку не выходит. Замок проворачивается, но дверь не открывается.

– Что за чёрт… – бормочу.

Звоню няне – она не отвечает. Меня окатывает волной ледяного беспокойства. Почему замок закрыт на задвижку?

И тут сквозь прутья калитки вижу знакомую фигуру. На крыльце показывается моя бывшая свекровь. Марина Аркадьевна довольная, как слон, спускается по ступеням. В дверях маячит Вероника. Слышу визг ребёнка – не моего.

– Что тут происходит, чёрт побери? – выдыхаю зло.

Дрожащими руками достаю телефон, чтобы позвонить Натану, пока свекровь подходит ко мне, глядит насмешливо, с торжеством.

– Натану можешь не звонить, – говорит холодно. – Он в длительной командировке. А ты как могла бросить детей просто так, а?

Она делает паузу и добавляет с довольной улыбкой:

– Кстати, об этом он уже осведомлён. Так что проваливай обратно, куда ездила, и больше не возвращайся. Детей мы отберём у тебя по суду. Поняла, нищебродка?

15

Перед глазами встаёт алая пелена, а руки начинают немилосердно дрожать. Я смотрю на эту женщину, и мне хочется броситься на неё сквозь прутья калитки, чтобы порвать её на мелкие клочки.

– Вы что себе позволяете? – шиплю я зло. – Вы совсем с ума сошли?? Это мои дети, не ваши! Это подсудное дело!

Я беру телефон, едва попадая пальцами в кнопки, набираю Натана.

– Он сейчас в самолёте, – говорит мне бывшая свекровь почти ласково, довольная настолько, как будто выиграла миллиард в лотерею, а налог с неё не потребовали.

И правда… трубку он не берет. Сбрасываю, набираю полицию.

Те отзываются сразу. Оператор представляется скороговоркой и спрашивает, что у меня за вопрос.

– У меня украли детей, – произношу четко, глядя глаза в глаза свекрови.

Та начинает беспокоиться, оглядывается назад, смешная. Серьёзно, она думала, что я оставлю это просто так? Что просто расплачусь и уйду? Наивная старая карга, обнаглевшая, безнаказанная и бессовестная!

– Клади трубку, – рявкает она, – и поговорим, как нормальные люди! К чему нам посторонние в нашем деле?

– Говорите адрес. Сейчас вышлем патруль, – звучит в трубке.

Я называю адрес дома, и свекровь закатывает глаза. Теперь она понимает, что я не лыком шита и на эмоции не поведусь.

Сжав губы, нервно открывает задвижку и распахивает для меня калитку:

– Заходи, поговорим по-человечески.

Шагаю внутрь, сжимая телефон. Велик соблазн проредить женщине ее чересчур аккуратную шевелюру.

– Зачем вам эти дети, Марина Аркадьевна? Вы же даже за своих их не признаёте!

Она пожимает плечами.

– Ну, Натану же нужны… пока не сделал тест.

– Ключи давайте сюда, – протягиваю руку.

– С какого перепугу? – усмехается. – Этот дом в первую очередь мой, ясно тебе? А пока, дорогая, нам нужно научиться договариваться так, чтобы смочь жить как следует, как считаешь?

– Нам с вами? Это вам со мной нужно договариваться, уважаемая. Пока что вы только палки в колеса вставляете и угрожаете мне.

– Давай так, – она упирает руки в бока. – Ты же хотела свалить вместе с детьми, и сейчас у тебя есть прекрасная возможность. Так давай, забирай своих огрызков, бери деньги и проваливай куда подальше.

– И как же вы объясните моё исчезновение Натану?

– Это уже не твоего ума дело. Берёшь детей и уезжаешь. Денег я тебе дам хоть десять миллионов. Хочешь?

Пожимаю плечами, иду в сторону крыльца.

– Иначе жизни я тебе не дам. Ты знаешь это, – цедит мне вслед.

– Хотите повоевать? – оборачиваясь у дверей. – Давайте воевать. И посмотрим, кто кого.

Бегу по лестнице к детям. Чувствую в прихожей аромат приторных женских духов. Зачем она снова притащила сюда эту чёртову Веронику? Какого лешего эта женщина тут позабыла?

Дети ещё спят, и я судорожно выдыхаю. С плеч падает часть груза тревоги. Закрываю дверь в спальню, беру видеоняню, спускаюсь вниз на твёрдых ногах с прямой спиной. Сейчас мне нужно будет принять самый первый бой.

Они уже ждут меня там все втроём: Алевтина Петровна, эта недоделанная нянечка и Вероника. Бывшая свекровь упирается в меня недобрым взглядом, как в единственного своего врага.

И я понимаю, что сейчас этот дом я покинуть не могу, по крайней мере только с детьми, потому что обратно они меня точно не впустят, придумают всё, что угодно. Я четко вижу это намерение в их глазах. Больше всего меня вымораживает няня – сколько ей заплатили? Какой именно у неё опыт? В сплетнях и сообщничестве впохищении детей? Да, видимо, так. Не зря она мне не понравилась.

– Давай так, – бывшая свекровь сидит на диване, глядя на меня исподлобья. – Либо ты уезжаешь вместе с детьми, либо я подаю заявление в опеку. Ты сбежала, оставила детей на произвол судьбы, Алевтина Петровна только чудом оказалась рядом, зашла в гости, дверь была открыта. В доме не было никого.

– Да неужели? А ничего, что у меня на телефоне есть все звонки? Мобильный оператор подтвердит наличие разговора – что у меня, что у неё, – отвечаю ей холодным взглядом.

– Ничего, – улыбается свекровь. – У меня достаточно связей, чтобы сделать всё так, чтобы тебе жизнь мёдом не казалась. А то я посмотрю, ты совсем расслабилась, дорогуша. Ты не у себя дома и никогда не будешь. Свой шанс остаться с моим сыном ты профукала давным-давно. Понятно тебе?

Ну, с этой всё ясно. Я смотрю на Веронику, на её рыженького сына, который копошится с игрушками на ковре.

– А ты здесь для чего вместе с ребенком? – спрашиваю.

Она закатывает глаза.

– Можно сказать, как заинтересованное лицо. Твоё присутствие в этом доме мне совсем никуда не упёрлось. Этот дом был куплен для меня. И то, что ты здесь находишься, это ошибка.

– Ошибка, – произношу эхом. – Скорее ты здесь ошибка, Вероника. Почему, интересно, на тебе до сих пор не женились? Странно, правда?

– Это тебя никак не касается. Ты вообще не хотела возвращаться, тебя силком сюда притащили. Зачем, спрашивается?

– Так и спросила бы, – предлагаю вкрадчиво, – поговорила бы с Натаном. А вдруг как он решил бы в твою пользу. Но, видимо, нет. Что-то не сложилось. Так и не смогли найти общий язык.

– Хватит, – одёргивает бывшая свекровь. – Сейчас сюда приедет полиция. Ты им скажешь, что всё в порядке, что вызов был ложный, или тебе очень сильно не поздоровится. И тебе и твоим детям. Ты отваживаешь полицию, или сейчас сюда приедет еще и опека, и мы будем разговаривать уже по-другому, Эва.

– Да, давайте выясним, – сжимаю зубы, понимая, что я сейчас одна против целого мира. Но ничего, на моей стороне ещё и государство – по крайней мере, хочется верить.

– Да, ты знаешь, кто я такая? – шипит свекровь. – Или ты забыла, что у меня сын прокурор. Забыла, дорогуша, что у меня брат полковник полиции? Так на кого же ты собралась рыпнуться, уважаемая ты наша многодетная мать? Подумала бы лучше о себе, да о своих отпрысках. Не страдала бы ерундой, а взяла деньги, как тебе предлагают, и свалила бы подобру-поздорову!

– С удовольствием бы свалила, лишь бы вас не видеть, – говорю ей. – Но у меня мать больна, а я её не брошу, уж простите, что мои намерения не вписываются в ваши благородные планы.

Марина Аркадьевна медленно выдыхает, тарабаня по столу наманикюренными пальцами.

– Тогда давай так. Твоя мать выздоравливает, ты забираешь деньги, уезжаешь, когда у Натана будет очередная командировка. Сколько тебе нужно? Месяц, два? Дольше я терпеть не намерена!

– Понятия не имею. Никаких сделок у меня с вами не будет. Никаких. Потому что играете вы нечестно… С такими людьми, как вы, я в одном поле… ну, вы поняли.

– Неужели? – морщится она. – И на что же ты надеешься? На то, что Натан тебя защитит? Что он послушает тебя, обманщицу? Нет, дорогуша, слушать он будет меня. Да, он упёртый, как не знаю кто, но родная мать всё же ближе, чем непонятно кто. И Вероничка ближе, хорошая девочка, мать его ребёнка. А то, что не женится – не переживай. Женится – не твоя забота, твоя забота – думать о себе, и детях, которых могут у тебя отобрать. Ведь содержать их тебе не на что. Сколько ты зарабатываешь, а, дорогуша?

Красноречиво улыбаюсь, доставая из кармана телефон. Запись нашего разговора продолжается. Жму сохранить. Пригодится. Марина Аркадьевна наговорила себе на срок. Свекровь подскакивает – кажется, она все поняла. Женщина бросается будто бы на выход из дома, и я отступаю с дороги, но она мимоходом забирает у меня телефон. С силой вырывает из пальцев, оцарапав меня своими ногтями.

– Эй! – кричу ей вслед.

Но женщина уже бежит наружу, хлопнув дверью:

– Держите её, чтоб не вырвалась здесь! Ишь ты, против меня она воевать собралась. Это мы ещё посмотрим, дорогая, на кого ты рыпнулась. Не на ту напала, ясно тебе?

Резко выдохнув, я бегу за ней, распахиваю дверь. Никто не успевает меня поймать. Ловлю женщину на подлёте к калитке, выхватываю телефон обратно. Она успела стереть запись... Вот же старая стерва. У меня руки чешутся намять ей бока.

Но полиция уже стоит у ворот.

– Поступил вызов, – произносит офицер, выходя из машины.

– Всё в порядке, вызов был ложный, просто кое-что перепутали, здесь всё хорошо. Девушка ошиблась, – щебечет свекровь милым голоском.

– Тогда нам нужно заполнить протокол о ложном вызове, – говорит мужчина.

– Я всё заполню, дочка, иди домой, тебе нехорошо, – кивает она на меня.

Смотрю на неё, глубоко дыша.

– Мне нехорошо, потому что вы пытались похитить моих детей, и ложным этот вызов не был. Зафиксируйте, пожалуйста, что эти люди мне угрожают!

– Успокойся, дорогая, – смеётся бывшая свекровь натужно. – Иди лучше выпей свои таблетки. Ты переволновалась. Всё хорошо… А я пока позвоню Владиславу. Владислав Чернов – это же ваш начальник, дорогие мужчины?

Офицеры переглядываются.

– Знаем такого. Так что с протоколом? – мнутся.

– Сейчас я позвоню и обо всём договорюсь.

– Нет, давайте я заполню заявление. Нужен образец, – цежу.

– У нас нет, – говорит один из полицейских, – можете написать в свободной форме на любой бумаге.

Сжав зубы, возвращаюсь в дом, беру блокнот на комоде и ручку. Выхожу на крыльцо…

Полиции уже нет. Улыбающаяся во весь рот Марина Аркадьевна разговаривает по телефону и как раз жмёт отбой, смотрит на меня удовлетворённо.

Я все понимаю и возвращаюсь. Успеваю зайти в дом раньше неё. Вот тебе и полиция. И что это получается, первый бой я проиграла?

Теперь, пожалуй, мне из дома путь заказан. Таскать тройняшек в больницу к маме – это, мягко говоря, неудобно. Ничего, найму себе няню, а лучше двух. Натан обещал всё мне оплатить. Не обращая внимания на эту компанию дегенераток, иду к холодильнику. Там несколько номеров, один из которых подписан как банк, в скобках: если нужны деньги. Замечательно. Позвоню на досуге. Деньги нужны всегда.

– Ну так что, дорогая, – раздаётся позади меня змеиный голос бывшей свекрови, – надумала чего-то, или продолжишь ерундой страдать? Увидела, на что я способна? Увидела. И детишек твоих отобрать будет очень легко, так что придумай что-нибудь со своей мамашкой, и чтобы на этой же неделе тебя здесь не было.

Мне становится дурно от злости. Смотрю в её ненавистное лицо – и хочется рвать и метать. Позади неё за столом сидят две эти мегеры: так называемая нянечка, которая не гнушается сплетничать годовалым детям, и эта бэушная Вероника. Ненужная никому толком любовница, родившая непонятно от кого рыжего ребёнка.

Рука сама тянется к плите – на ней тяжёлая чугунная сковорода. Одного Чернова я уже припечатала – ему не пошло впрок, но всё же мне понравилось его лупасить. Так, может, у этих мозги на место встанут?

Замахиваюсь на свекровь, и та отшатывается, округлив глаза. Взвизгнув дикой свиньей, она бежит на выход.

– Нет, ну вы видели, вы видели, что она творит?? Вероника, снимай её на телефон!

Но Веронике не до этого: она подхватывает ребёнка, поняв, что пахнет жареным, и тоже бросается на выход.

– Ненормальная, – орёт, – надо Натану позвонить. Сказать, что она здесь творит!

Алевтина Петровна выбегает из дома последней.

Вся троица буквально в считанные секунды оказывается за территорией. Волшебная сковородка… надо использовать её почаще, а то и на ворота повесить в виде оберега.

Защёлкиваю дверь на задвижку. Пожалуй, следует нанять охрану, потому что этим визитом свекровь явно не ограничится. Она объявила мне самую настоящую войну.

– Дура, – орёт она из-за забора, – конченная! Ты перешла черту, ты понимаешь, что ты натворила? Ты перешла черту, ненормальная! Я тебя уничтожу. Готовься. Тебя и выродков твоих скоро не станет. И подумай. Подумай, что ты будешь с этим делать! Всю оставшуюся жизнь будешь жалеть, что сразу не приняла моё предложение, болезная ненормальная тварь!

Продолжая ругаться, она идёт вниз по улице в сторону парковки. Смотрю вслед, тяжело дыша. Они садятся в машину нянечки и отчаливают.

Руки немножко дрожат. Возвращаюсь в дом. Дети всё ещё спят – они благополучно проспали всю эту бойню. Нужно что-то делать. Мне нужно обороняться. Как же не вовремя уехал Натан…

Звонит телефон – невольно вздрагиваю, смотрю на экран: это он. Беру трубку.

– Ты звонила? – спрашивает.

– Ты не должен был уезжать, – выдыхаю я нервно. – Ты не должен был пускать сюда свою мать. Она пыталась украсть у меня детей…

– Неужели? – кажется, мне не верят. – Так может не такая уж ты хорошая мать, что не можешь обеспечить им безопасность, Эва?

– Что ты такое говоришь? – шепчу, леденея.

– Что слышала. Я обеспечил тебе все условия, но ты продолжаешь конфликтовать. Кому это нужно? Не моим детям точно. Я скоро вернусь, и мы поговорим, как разрешить ситуацию оптимальным путем.

– Например? – хриплю не своим голосом.

– Например, ты снова выйдешь за меня замуж, чтобы не чувствовать себя гостьей в собственном доме, Эва.

16

– Замуж? Какой ещё замуж?.. – я теряю дар речи, как будто меня облили ледяной водой. По спине бегут липкие, холодные мурашки. – Ты издеваешься надо мной, что ли, Чернов? Неужели недостаточно поиздевался за все эти дни?

– А что такого я предложил? – спрашивает он спокойно. – Ничего из ряда вон, не так ли? Не любовницей моей стать, не содержанкой. А замуж выйти – вполне официально, заметь. Вероника такой чести не удостоилась.

– Ты сначала сделай всё, что обещал, а потом я подумаю, стоит ли удостоить тебя этой чести! – фыркаю в трубку.

Жму отбой. Дышу тяжело. Хочется помыться – и после произошедшего со свекровью, и после этого непонятного разговора. Как будто я оказалась в каком-то глупом фильме.

Кажется, началась моя чёрная полоса. Не просто чёрная – чернейшая. И я знаю, кого за это благодарить. Совсем недавно мне жилось вполне себе неплохо, и даже мама не заикалась о том, что что-то не так. Но с появлением Натана всё изменилось, перевернулось с ног на голову. Я просто не знаю, что делать дальше.

Хочется смотреть ровно, с прямой спиной, твёрдым взглядом. Хочется думать, что всё будет хорошо. Но это всего лишь самообман. Я не знаю, чего хочет от меня этот мужчина, зачем ему ворошить всё это снова. Для чего ему дети, в которых он не уверен до конца, что они – его собственные?

Не зря бывшая свекровь такая смелая. Иначе Натан давно бы её приструнил. Но он этого не делает – слишком любит маму, чтобы одёрнуть эту ведьму. Позволяет ей слишком многое.

В таких условиях я не смогу воспитывать детей. Мне нужна спокойная атмосфера, никаких нервов. Я только привыкла жить спокойно…но нет – всё пошло наперекосяк.

Нервно брожу по комнате из угла в угол. Чтобы хоть немного отвлечься, подхожу к детям – поиграть с ними вместе. Они весёлые, забавные малыши. Наблюдать за ними приятно, и тоска на сердце немного отпускает.

Через минуту удивлением вижу на экране входящий вызов от Алевтины Петровны.

– Да? – спрашиваю холодно.

– Добрый день, дорогая. Вышло небольшое неудобство. Я хочу попросить у вас прощения за это всё. Мне совсем не нужны плохие рекомендации.

– Всего доброго, Алевтина Петровна.

Собираюсь положить трубку, но та меня перебивает:

– Да-да, и вам тоже доброго. Ну просто я хотела сказать, что на вашем месте я бы хорошенько подготовилась ко встрече с опекой. Уже завтра утром.

У меня сжимает сердце. Я жму отбой, сглатываю тяжело.

Где этот чёртов Натан? Почему он меня не защищает? Или это и был его план? Он – добрый полицейский, а его мать – злой, который может творить всё, что душе угодно. А добрый пальцем не пошевелит. Только зачем эти разговоры о замужестве?

К чему это всё?

В голове хаос, тревога и беспокойство. Смотрю в телефон, листаю значки приложений, вижу корзину. Меня вдруг пронзает странная мысль. Открываю её – и вижу ту самую запись с диктофона, которую удалила свекровь.

Восстанавливаю её. Включаю, чтобы послушать. Из динамика доносятся знакомые речи – злые слова свекрови и пояснения Вероники. Динамик у меня отличный, записал всё очень хорошо, слышно прекрасно.

Отправляю запись Натану. Пускай послушает. Думаю, голос матери он узнает безошибочно. Вот только… что я буду делать, если он уже в курсе её намерений? Что тогда?

Быть может, это просто такой способ шантажа: либо я отберу детей, либо соглашайся быть у них бессловесной нянькой? Ну да, именно так он мне и заявил тогда…

Снова подскакиваю на ноги, начинаю бродить из угла в угол. Мои беззаботные дети не обращают на меня внимания – и я очень этому рада. Моё беспокойство не передаётся им. Они не должны ощущать на себе это всё.

Ещё и мама болеет. Как же всё это не вовремя… Боже, я совсем одна.

Останавливаюсь у окна. Смотрю на ворота – они кажутся такими хлипкими и ненадёжными. Я бы их поменяла.

И вдруг вижу за воротами Веронику. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

А эта какого чёрта снова здесь забыла? Сейчас она без ребёнка. Как-то быстро вернулась – подозрительно быстро. Нет, мне точно нужна охрана. Причём вооружённая.

Жаль, у нас запрещено законом защищать собственную территорию. Хотя в том, что она моя, я очень сильно сомневаюсь. Надо бы посмотреть документы на дом.

Спускаюсь вниз, сжимая в руках пульт видеоняни, подхожу к воротам.

– Что-то забыла, Вероничка? – спрашиваю холодно.

Она смотрит на меня мрачно.

– Пустишь?

– Издеваешься, что ли? Тебе ещё раз сковородку показать?

Женщина вздыхает тяжко, отводя взгляд:

– Давай нормально. Без этого всего. Я вполне способна общаться адекватно.

– Чего тебе? – бросаю, сложив руки на груди.

– Согласись, что Марина Аркадьевна предложила неплохую идею.

– О чём ты?

– Деньги, – говорит она коротко, заглядывая мне в глаза.

– И ты тоже пытаешься меня купить?

Вероника закатывает глаза, снова смотрит на меня:

– Эва, ты не хочешь этого мужчину. И мы это обе прекрасно знаем. Ты хочешь уехать? Так мы предлагаем тебе вариант. Причём я, заметь, без каких-либо угроз – спокойно и мирно. Даю тебе денег, и ты с детьми просто уезжаешь.

– Я уже сказала, что не брошу маму.

– Я о ней позабочусь, – обещает, – я найму сиделку. Если хочешь, буду слать тебе ежедневные отчёты.

– Тебе-то это зачем? – смотрю на неё хмуро. – И с чего ты вообще взяла, что я тебе поверю? Что ты, что Марина Аркадьевна – просто подставите меня. Я уже знаю про завтрашний визит опеки.

Вероника вдруг резко шагает вперёд, хватается пальцами за прутья калитки:

– Так я отменю этот визит! Отменю, если ты согласишься сейчас взять у меня деньги. Прямо сейчас, Эва. И прямо сейчас уехать отсюда. Никогда не появляться, не брать трубку, и тогда я гарантирую: если ты уедешь из этого города, то Натан никогда тебя больше не найдёт!

17

Смотрю в её отчаянное лицо и недоумеваю: это она так любит моего бывшего мужа, что ради него готова пойти на преступление? По-другому не назвать. Именно преступление. Вероника хочет за спиной своего мужчины лишить его детей – его собственных тройняшек, которых он так любит. Я видела это. Сыграть подобное невозможно. Они и правда дороги Натанy, он признал их своими, как бы мне ни хотелось думать иначе.

Я не знаю, что ей сказать. Я её чувств не разделяю и эту женщину не понимаю. Как бы ни любила, как бы ни страдала, я никогда бы не решилась разбить чужую семью. Но Вероника сделала это легко, как дышать. И мне плевать, кто виноват – он или она, плевать и на её амбиции тоже.

Но я не успеваю открыть рот, чтобы ответить, как возле нас тормозит незнакомая машина. Чёрная, тонированная в ноль, с какими-то странными номерами на серебристом фоне. С водительского сиденья показывается мужчина и направляется к нам.

Вероника оборачивается, смотрит на него, её глаза округляются.

– Добрый день, девушки, – произносит мужчина, чем-то слегка напоминающий Натана. Смотрит на нас равнодушными глазами. Скользнув взглядом по Веронике, он переводит его на меня.

– Эвелина? – не спрашивает, а констатирует. – Я к вам.

– А вы кто? – спрашиваю растерянно, теперь уже не зная, какого очередного врага подослала мне свекровь.

Мужчина усмехается.

– Кирилл Чернов. Запамятовали?

Брат моего бывшего мужа…

Вот оно что. А он тут с какой радости? Решил на племянников полюбоваться? Его я видела всего раз в жизни – на свадьбе. Но это было так давно, что уже и забыла. Этот вообще живёт сильно отдельно, по-моему, даже в другом городе, насколько помню. Интересно, что же привело его сюда? Неужели небольшой семейный конфликт? Или мать вызвала на подмогу?

Не слишком ли много врагов на одну меня?

– Чему обязана этим визитом? – спрашиваю недоброжелательно.

Кирилл улыбается уголком губ, почти как Натан. У него такие же ямочки на щеках, как у моего бывшего, и того же цвета глаза. Рост, осанка, ширина плеч – всё похоже. Только волосы чуть темнее.

– Натан звонил, – говорит он спокойно. – Говорит, ему нужны мои услуги.

– Какие ещё услуги?

– Здесь будем разговаривать, или всё-таки пройдём в дом?

Я со вздохом открываю калитку. Вероника разворачивается и идёт к своей машине, припаркованной неподалёку. Она понимает, что сделка сорвалась. Я это понимаю тоже. Видимо, завтра мне предстоит общаться с людьми из опеки.

Ну, как сказать «предстоит»… Не факт, что я вообще пущу их даже на территорию, не то что в дом. Пусть попробуют зайти.

Мы заходим в прихожую. У меня в руках трещит видеоняня – кажется, Анечке пора менять подгузник. Торопливо поднимаюсь наверх. Мужчина идёт за мной, хотя, наверное, ему стоило бы остаться в прихожей. Мы заходим в спальню, я беру малышку и иду с ней в ванную. Быстро меняю подгузник и возвращаю её к братьям. Та бежит, довольная, и плюхается обратно к своим игрушкам.

Мужчина стоит в дверях, разглядывает детей.

– Они и правда очень похожи на своего отца, – говорит задумчиво.

Смотрю на него, сложив руки на груди.

– Вы тоже будете предлагать мне денег?

Кирилл переводит взгляд на меня, пожимает плечами.

– С чего бы?

– Ну это стало определенной тенденцией. Моя бывшая свекровь предложила мне денег. Вероника тоже предложила денег – чтобы я уехала, сбежала от мужа.

– И что, вы приняли предложение?

– Пока нет, – говорю спокойно. – Всё жду, кто больше предложит.

– И сколько же на кону? – усмехается он.

– Десять миллионов.

– Подешевели. За троих детей нужно как минимум тридцать.

– Чего вы хотели? – спрашиваю настороженно. – Зачем Натан вас послал? Какие ещё услуги?

– По охране. У меня своё агентство, недавно открыл здесь филиал. Если вы не против, то завтра приедут мои люди. Сделают всё, чтобы не пустить никого лишнего на территорию. Установим камеры, сигнализацию, сенсоры…

Недоверчиво разглядываю его невозмутимое лицо.

– И всё?

Мужчина кивает.

– А вы хотели что-то ещё?

Мотаю головой.

– Нет, спасибо.

– Не за что, – отвечает он спокойно. Разворачивается, спускается по лестнице вниз. – Завтра с утра, часов в десять, они приедут и всё установят.

– А где сам Натан? – спрашиваю, идя следом.

– Вызвали в срочную командировку. Скоро будет, не переживайте… Говорят, у вас снова свадьба наклёвывается? – бросает он через плечо.

Смотрю, как мужчина обувается в прихожей.

– Это вряд ли, – произношу тихо.

– Ну и зря. Детям нужен отец.

Кажется, я слышу эту фразу уже в сотый раз.

– Вот именно, – отвечаю холодно. – Им нужен отец, а не предатель и не изменщик.

Кирилл равнодушно хмыкает:

– Ну, вам, конечно, виднее. Это не мои разборки.

Развернувшись, он выходит. Я иду за ним, чтобы закрыть калитку.

– Я не могу не сказать, – шепчу ему вслед. – Что завтра сюда приедет опека.

Мужчина оборачивается.

– Свекровь угрожала мне. Сказала, что они захотят отобрать у меня детей.

– Во сколько они приедут? – спрашивает он спокойно.

Пожимаю плечами.

Мужчина вздыхает, достаёт из кармана визитку и протягивает мне.

– Если будут – звоните. Я разберусь.

– Спасибо.

Он коротко кивает и выходит со двора, усаживается в машину, уезжает.

Я закрываю калитку на задвижку и замок, возвращаюсь в дом, иду к детям. Кажется, мне стало чуточку легче. Совсем немного. Самую капельку.

Следующий час проходит спокойно, пока снова не раздаётся звонок у калитки. Я вздрагиваю, уже боясь каждого звука. Кого там ещё принесло? Боже, надеюсь, когда здесь будет охрана, они будут смотреть за гостями, а не я.

Не отвечать на звонки – вот чего я хочу. Выглядываю в окно. У ворот стоит незнакомый мужчина. Это уже опека? Или ещё нет? Судорожно выдыхаю. Может, сказать, что никаких детей тут нет?

Спускаюсь по лестнице, выхожу из дома. Мужчина смотрит на меня с вежливой улыбкой. Ему лет пятьдесят, ухоженный, импозантный.

– Добрый день. Меня зовут Виталий Геннадьевич. Я юрист вашего бывшего мужа. К сожалению, не располагаю лишним временем, поэтом ненадолго к вам, – говорит он сухо. – Натан просил меня привезти вам документ для ознакомления.

Он протягивает мне через прутья калитки толстую папку.

– Остальное обсудите уже с ним.

Я беру папку в руки, недоверчиво читаю название.

«Брачный договор».

Какой ещё, к черту, брачный договор??

18

Серая папка лежит на тумбе возле моей кровати. Там же стоит рация видеоняни. Я стараюсь не смотреть на эту чёртову папку, смотрю на экран видеоняни. В своей новой спальне сладко спят мои тройняшки, у меня же нет сна ни в одном глазу.

Я не стала даже открывать эту чёртову папку. Я не рассматриваю даже варианты, чтобы вернуться к бывшему. Нет уж, ни на его условиях – ни на каких. Пускай платит алименты, я буду жить в этом доме, пускай общается с детьми – на этом всё. Никаких больше отношений с предателями.

Быть может, сбежать от него у меня и не выйдет, если взвесить всё трезво, но я должна буду выкатить собственные условия, потому что у меня прав даже больше, чем у него. Я его не предавала.

На часах семь утра, а я будто и не спала совсем. Поднимаюсь, иду умываться, затем беру видеоняню, спускаюсь вниз, чтобы сделать себе кофе. Голова трещит от недосыпа. Нет, так я далеко не уеду... Мне нужно быть спокойной, выспавшейся, а не вот этой вот нервной, тревожной матерью. Всё это передастся моим детям. Такая атмосфера мне вообще никуда не упёрлась – с этим нужно что-то делать.

Когда на часах восемь, я звоню своей знакомой. Она подрабатывает помощником юриста. Рабочий день у них начинается ровно в восемь, так что я никого не разбужу.

– Вера, привет, – здороваюсь глухо. – У меня тут небольшой вопрос возник. Можешь проконсультировать?

– Да, конечно. Что угодно. Что за вопрос у тебя?

Я объясняю ей свою ситуацию: что бывший нашёл меня и потребовал права на детей, а также что его мать угрожает отобрать их. Есть ли такая возможность? Чего мне опасаться?

– Возможность есть всегда, – отвечает она. – Особенно если у твоей бывшей свекрови, как она утверждает, есть связи. Связи у нас решают всё. А по закону… по закону никто не сможет их у тебя отобрать, если не докажет, что ты недееспособна, или не можешь исполнять обязанности матери адекватно.

– Что же делать-то? – выдыхаю слабо.

– На твоём месте я бы постаралась наладить отношения с мужем. Договориться с ним полюбовно. Хороший мир всегда лучше доброй ссоры. Если обращаться в суд, то это, скорее всего, будет долго и дорого. И нервов потребует прилично.

– Да и детей мне не с кем будет оставить… – бормочу.

– Ну вот, – вздыхает она. – Договорись с бывшим. Думаю, вы найдёте общий язык. Это же всё ради детей. У тебя их целых трое.

Это уж точно. Всё ради детей. Ради них.

Благодарю её, кладу трубку. Телефон сразу же пиликает сообщением с незнакомого номера:

«Ну так что ты решила насчёт моего предложения? Вероника.»

Вздыхаю тяжело. Нынче я просто нарасхват – все хотят предложить мне денег. Жаль только, не безвозмездно. Да и ехать мне пока что некуда. Маму я не брошу – не на кого. Это было бы предательством, а предательство – это у нас прерогатива Натана.

Ничего не отвечаю. Поднимаюсь из-за стола, чтобы приготовить детям завтрак – их любимую кашу с фруктами. Достаю из холодильника сок, когда снова звонит телефон. На этот раз мама.

– Да, мамуль, – отвечаю торопливо. – Как ты?

– Получше, – шепчет она в трубку. – А ты как? Приедешь?

– Ты знаешь, мамуль, у меня тут проблемы... Я не думаю, что смогу оставить детей.

– А взять их с собой в больницу? Что, всё настолько плохо? И где Натан? Ты не можешь оставить детей с ним?

– Он в командировке. А свекровь вьётся вокруг меня, как малярийный комар. В прошлый раз она не хотела пускать меня в дом, пока я не вызвала полицию...

– Боже мой, что у вас там творится? Почему Натан их не приструнит?

– Не знаю, мама. Я вообще ничего не понимаю. У него срочная командировка. Когда приедет – тогда и поговорим. Но я не уверена, что придём к логичному компромиссу. Всё очень сложно.

– Да чего тут сложного-то? – удивляется мама. – Он предоставил тебе дом, обеспечивает всем необходимым…

– Марина Аркадьевна, – уточняю, – а ещё Вероника. Они стращают меня опекой.

– А что с опекой? У тебя есть муж, у тебя есть дом…

– Мужа у меня нет. Хотя… ты знаешь, он хочет стать им снова. Собирался жениться на мне обратно.

– Да что ты говоришь! – мама вдруг звучит гораздо бодрее. – Это же потрясающая новость! Это был бы самый лучший выход, дочка! Тогда бы ты приструнила всех своих мегер. Они бы и слова тебе сказать не смогли, если б ты официально стала женой Натана.

Я тяжело вздыхаю, стискивая зубы.

– Если бы, мама…

– Подумай о детях, Эва.

– Я только о них и думаю. Веришь? Только о них.

Только обо мне подумать некому…

– Как было бы хорошо, если б ты снова вышла за него замуж… – продолжает мама. – У детей наконец появился бы законный отец. Ты перестала бы беспокоиться об опеке. Свекровь не имела бы над тобой никакой власти. Ты сама себе стала бы хозяйкой. И любовницу бы эту прогнала подальше. Официальная жена – это звучит. Это законные права, понимаешь?

– Не наседай на меня, мамуль… Я и так в раздрае. Я не знаю, что делать.

– Ну как не знаешь? Тебе предложили отличный выход. – Она делает паузу, голос становится мягче и тише: – Ты знаешь… я всегда считала себя здоровой, довольной жизнью, пока не слегла с инсультом. Хорошо, что ты была рядом. Спасибо тебе за это, дочка. Но я теперь не уверена ни в чём. У меня нет защитника. Кто бы помог… обеспечил спокойное будущее. А тебе жизнь дала шанс. Шанс снова обрести человека, который будет о тебе заботиться, не отказывать ни в чём.

– Мама…

– Я прошу тебя. Очень прошу. Не упусти этот шанс. Я не прощу себе, если оставлю тебя одну с детьми, без какой-либо защиты. Не прощу. И тебе не прощу, если ты упустишь этот шанс.

– Мама…

– Да. Ты слышала меня, Эва? Я всё сказала. Давай, медсестра пришла. Перезвоню завтра.

Из трубки несутся короткие гудки.

Я стою, держа телефон в руках, и чувствую – ком в горле становится всё тяжелее.

В этот момент слышу какой-то шум. Выглядываю на улицу. У ворот останавливается тёмная машина без опознавательных знаков.

По спине ползёт неприятный холодок.

А вот и обещанная опека...

19

Смотрю на тёмную машину, на людей в официальных костюмах, которые показываются из тёмного фургона с какими-то папками: хмурая женщина в очках и пара мужчин в форме с погонами. Мне становится жутко до дрожи. Я понимаю, что всё это делается только для того, чтобы меня напугать, и это очень успешно – напугали, даже несмотря на то, что всё это происходит за забором.

Мне безумно страшно.

Смотрю, не мигая, как они подходят к воротам и начинают звонить, стучать, не переставая, смотрят на окна. Я невольно отшатываюсь, чтобы не быть замеченной.

– Дома нет никого, никого нет дома, – повторяю про себя. – Уходите, никого здесь нет.

А что, если они не уйдут?

Судорожно выдыхаю, оставляя на стекле облачко собственного дыхания. Страх не отступает. Есть ли у них полномочия врываться в дом и отбирать детей силой? А что, если они вскроют ворота и дом? Страшно. Я не знаю, что делать.

Потом меня осеняет: Кирилл. Где, где его визитка, где я её оставила??

Бросаюсь вниз, нахожу её на комоде, набираю его, не сразу попадая пальцами в кнопки. Наконец дозваниваюсь. На пятом гудке он отвечает:

– Да?

– Кирилл…– выдыхаю с облегчением, – добрый день. Это… Это Эва. Приехала опека. Помните, я вчера вам говорила?

– Да, помню. Сейчас приеду, разберусь.

И бросает трубку.

Напряжённо наблюдаю в окно: минута, две, десять – люди не уходят, продолжают звонить в ворота. Вижу, как один из мужчин говорит по телефону. Неужели подкрепление вызывает? По спине ползут ледяные мурашки, меня слегка потряхивает от волнения.

Проходит десять минут томительного ожидания, и подъезжает машина Кирилла. Я медленно выдыхаю. Боже, хоть бы всё вышло, хоть бы он разрулил этот кошмар…

Мужчина выходит из машины и начинает разговаривать с этими людьми. Я вижу его лицо – равнодушное и мрачное. Если бы я работала в опеке, при виде этого мужчины мне бы захотелось свернуть свои полномочия и поехать домой пить чай с малиной, но, видимо, работники опеки не настолько малодушны.

Кирилл особо не производит на них впечатления, они снова кому-то звонят, а мужчина садится обратно в машину, но не уезжает, и ещё через пару минут приезжает полиция. Моё сердце ухает куда-то в пятки при виде авто с синей полосой.

Но они же не будут вламываться в дом?

Пульс гудит в ушах, пальцы сжимаются в кулаки, ладони потеют.

Или будут?

Теперь в ворота начинает звонить уже полиция. Через две минуты подъезжает ещё одна машина – это такси, а из него показывается свекровь. Кирилл разговаривает с ней с тем же равнодушным и мрачным лицом. Она что-то зло ему выговаривает, затем подходит к сотрудникам полиции.

В общем, против меня задействовали тяжёлую артиллерию. Против меня одной. И, судя по всему, Кирилл ничего не может с этим поделать. Свекровь начинает долбиться в ворота вместе с полицией.

Я закрываю глаза. Хоть прячься в подвале вместе с детьми… Чёрт побери, никто не торопится на подмогу!

Но едва успеваю так подумать, как к воротам подъезжает ещё одна машина. Я с облегчением узнаю в ней машину Натана.

Мой бывший муж выходит оттуда, идёт к представителям опеки.

«Что здесь происходит?» – читаю по его губам.

Бывшая свекровь снова начинает жестикулировать яростно, аж лицо покраснело, обрывки её фраз долетают до меня нечленораздельными, злыми звуками.

Мужчина серьёзно слушает, затем бросает что-то коротко и резко, оборачивается к полицейским, к опеке, что-то им говорит. Я смотрю, как те дают ему какую-то бумагу, а затем все разъезжаются. Натан жмёт руку Кириллу, тот уезжает тоже.

Я медленно выдыхаю.

Остаются только свекровь и Натан. Они заходят на территорию, ворота Натан открывает своими ключами, затем идут к дому. Мужчина звонит в дверь.

Разумеется, я не могу ему не открыть.

Свекровь красная от злости, но молчит. Я не понимаю, зачем она здесь. Смотрю на своего бывшего:

– Ты видишь, что за спектакль они здесь устроили, Натан?

Он молча берёт меня за руку, крепко стиснув пальцами запястье, и ведёт наверх, в большую спальню. Заталкивает в комнату и закрывает за собой дверь.

– Что не так? – мне нравится его гнетущее молчание.

Кажется, мужчина безумно чем-то недоволен. Я никак не понимаю, чем. Что я такого сделала, чтобы вызвать его недовольство?

– Я дал тебе дом, – начинает он вкрадчивым, низким голосом, глядя на меня сверху-вниз. – Я дал тебе всё для того, чтобы ты чувствовала себя уютно и безопасно. Так какого чёрта, Эва, ты не можешь быть хозяйкой в собственном доме?

Смотрю на него, ошарашенно хлопая глазами, и не понимаю, что он имеет в виду.

– Твоя мать, – начинаю, но он не дает договорить:

– Тебя никто не заставлял сюда пускать её. Я тебе сказал, что это твой дом, – продолжает он низким, напряженным голосом. – Моя мать – немолодая, не совсем здоровая и себе на уме женщина. Я не хочу с ней ссориться из-за того, что ты не смогла с ней подружиться, ясно тебе?

– Она вызвала опеку на меня, чтобы забрать моих детей… Она мне денег предлагала. Я же прислала тебе эту аудиозапись, ты видел?

– Я знаю свою мать, – продолжает он тихо и недобро. – И ты тоже её знаешь. Будь умнее, Эва. Не лезь на рожон. Я тебе дал всё для комфортной жизни с детьми, но ты почему-то не можешь этим никак воспользоваться. Строишь из себя жертву, ссоришься со всеми подряд. Всех вызываешь на скандалы...

– Так отпусти меня тогда отсюда, раз я такая плохая! – выдыхаю отчаянно.

Он щурит глаза.

– Ты можешь идти на все четыре стороны, дорогая, если тебе так тут не нравится. Но вот детей я тебе не отдам.

20

– Вот, значит, как ты заговорил? – поднимаю на него взгляд. – Что значит «не отдашь»? Кто они тебе, эти дети? Ты их не знаешь, ты их не рожал, ты их не воспитывал! Для тебя они всего лишь игрушки. Ты даже не знаешь, как с ними обращаться! Наймёшь няньку и будешь играться каждый день, считая себя хорошим папой? Но им и мать нужна, Натан! В первую очередь именно мать! А ты, кажется, это забыл? Давай не будем ругаться, – предлагаю, чувствуя, как дрожит в груди воздух. Я понимаю, что очередной скандал ни к чему хорошему не приведёт. – Если ты хочешь чего-то, нужно договариваться, а не угрожать. Угрозами ты ничего хорошего не добьёшься. Никогда.

– Быть может, ты права, – отзывается он спокойно. – А может, и нет. Но я пробую с тобой по-хорошему. Только что-то как-то не выходит…

– Быть может, ты плохо пробуешь.

– Не исключено, – мужчина шагает ко мне, берёт из моих рук видеоняню, смотрит на экран. Наши дети сладко спят в своих кроватках. Такие трогательные, маленькие ангелочки. Обнимают свои новые игрушки, безмятежно видят сладкие сны.

И мне безумно хочется, чтобы такими безмятежными они и оставались, чтобы их не касались мои заботы и тревоги.

Мужской взгляд смягчается, теплеет, на лице появляется слабая улыбка.

– Как ты могла скрыть их от меня? На целый год. Как ты могла?

– А как ты мог, Натан, завести себе любовницу? Если бы не это, ты бы воспитывал детей с самого начала. Поэтому я и не могу с тобой по-хорошему. Пойми меня. Как можно по-хорошему, если ты начал по-плохому? Скажи, как мне снова переломить себя и начать договариваться, если ты начинаешь с угроз?

Натан переводит взгляд на меня, разглядывает моё лицо, отдаёт видеоняню, разворачивается и выходит из спальни.

Слышу его шаги на лестнице. Недоверчиво иду следом – понятия не имею, что он задумал. Я вообще перестала понимать, что у этого мужчины в голове. Наверное, так со всеми изменниками: живёшь с ним, веришь, как себе, а он… он меняет тебя на другую женщину. Хотя клялся верностью, любовью, называл женой. Но всё это ничего не значит, когда появляется другая.

Снизу, из гостиной, доносится его голос. Не громкий, но низкий и вибрирующий – он разносится по дому гулким эхом, и мне даже не надо прислушиваться, чтобы услышать:

– Мама, тебе больше нечего здесь делать. Не появляйся без ведома Эвы. Поняла?

– Ну как же, Натан, как же… это ведь и мой дом тоже…

– Не знаю, кто тебе это сказал. С чего это твой дом? Ты сама так решила. Но нет – это не твой дом.

– Так ведь ты его для Веронички купил… – уговаривает Марина Аркадьевна недоверчиво.

– Никакой Веронички нет, мама. Ты путаешь. У меня только одна женщина в жизни. И она сейчас наверху вместе с моими детьми. Хватит нервировать её своим присутствием. И своими словами тоже. Не лезь к ней, договорились? У тебя своя жизнь. Мы будем видеться отдельно. Тем более тебе дети не нравятся. Ты считаешь их чужими. Так что нянчи Дамира.

– Но, Натанчик… ну как же…

– Я всё сказал. Идём. Провожу тебя до такси.

– А ты меня разве не подвезёшь?

– Нет, мама. Мне нужно ещё пообщаться с женой.

С женой…

Сердце ёкает в груди. Он уже считает меня женой, как свершившимся фактом. Будто я обязательно соглашусь на все условия и подпишу этот чёртов контракт.

Ах да. Контракт.

Шагаю к тумбочке, беру серую папку. Открываю первую страницу – но строки расплываются перед глазами. Я их не вижу.

Слёзы сами начинают течь. И чего вдруг расклеилась? Наверное, его холодный взгляд и жестокие слова стали последней каплей в чаше моего терпения и последних сил. Мне нужно выплакать всё это, всю боль, чтобы жить дальше.

Почему так больно? Почему снова? Ведь я убеждала себя, что этот мужчина больше ничего для меня не значит.

Вытираю лицо, но безуспешно – слёзы текут сплошным потоком. Иду в ванную, едва не врезаясь по пути о косяк, включаю холодную воду. Мне нужно прийти в себя. Я просто не привыкла жить под постоянным давлением, в постоянном страхе. Эти несколько дней выбили меня из колеи.

Чёртова свекровь. Неужели она не понимает, что творит? Как можно быть такой жестокой? Хотя, да… у неё свои планы на сына, в которых для меня нет места. Быть может, стоило с самого начала согласиться на её условия – тогда бы не пришлось так плакать.

Но кругом – враги, и я не застрахована от очередной подставы. Нужно быть самой по себе. Только самой по себе уже не выйдет. Натан мне этого просто не позволит.

Я выхожу из ванной. Вижу Натана – он заходит в спальню, смотрит на меня, замечает мои красные глаза.

– Ты что, плачешь? – спрашивает странным голосом. В нём будто звучит тревога.

– Тебе какая разница, плачу я или нет? Ты детей у меня собирался отобрать! Думаешь, я восприму эту новость с радостью и весельем? – кусаю губы, еле держусь. Не хочу расплакаться снова.

Натан шагает ко мне.

– Успокойся. Всё хорошо. Никто у тебя детей не отберёт. И мать больше здесь не появится – я гарантирую. Так что живи спокойно. Я прекрасно понимаю, что детям нужны оба родителя. Так что не зли меня. Я сгоряча могу наговорить лишнего, прости.

Мужчина пытается коснуться моего лица, но я отстраняюсь.

– Поздно просить прощения, – говорю тихо.

Он поджимает губы, убирает руку.

– Ты читала контракт?

– Нет. Что там?

– Почитай на досуге. Условия очень выгодные и для тебя, и для детей.

– А для тебя? – шепчу.

– А для меня – в первую очередь. Я никогда не делаю ничего, что может быть мне невыгодно. Дети мне нужны. Ты – тоже. Хватит строить из себя обиженку. Чем быстрее подпишешь – тем быстрее у тебя будут гарантии, что никто тебя не побеспокоит. У тебя будет всё необходимое.

– Ты мне обещал это и без всякого контракта.

Он пожимает плечами:

– Это слова, Эва. Но все мы любим дела, правда? Подписанный договор.

– Что в нём, Натан?

– Стандартный брачный договор. Ничего сверхъестественного. Правда, кое-что, возможно, тебе не понравится. Но все отрицательные моменты могут нивелироваться размером содержания, которое я прописал для тебя.

Содержание… и все-таки содержанка. Как унизительно.

– Какие отрицательные моменты? – спрашиваю напряженно.

Мужчина смотрит мне прямо в глаза.

– Ещё дети. Я хочу еще как минимум двоих от тебя. Они у тебя получаются такие чудесные...

21

– Дети… – сглатываю напряжённо. – Какие ещё дети? Тебе этих мало, троих? Натан, ты серьёзно?

Он только кивает с максимально деловым видом, как бизнесмен на совещании при вопросе партнера о намерениях.

– Я не понимаю…– качаю головой.

– Конечно, не понимаешь. Потому что у тебя был опыт с этими детьми. Ты их родила, ты их нянчила, ты чувствовала каждую минуту их жизни. Кормила их, укладывала спать. Знаешь их от и до. А для меня это совсем новые дети. Они свалились на меня внезапно, вдруг. Я знать не знал, что они у меня вообще есть. И мне не хватает этого опыта. Понимаешь? Не хватает. Я хочу почувствовать, каково это. Я хочу побывать на родах. Хочу поддерживать тебя, хочу гладить твой живот, смотреть в твои глаза, когда ты увидишь впервые нашего ребёнка. Хочу держать их на руках, хочу вставать к ним по ночам... – шепчет он твердо.

– Да ты больной.

Натан пожимает плечами:

– Возможно. Но это то, чего я хочу.

– Так почему… почему не с Вероникой? С ней у тебя всего этого не было? – складываю руки на груди.

– Успокойся. Никакой Вероники нет. Сейчас речь про нас с тобой. Я говорю, чего хочу только относительно нас с тобой.

– А если я этого не хочу?

– У тебя есть время, чтобы перехотеть. Время, чтобы подумать. Но времени немного. Ты знаешь, я не особо терпелив.

Кусаю губы, глядя на него исподлобья.

– Да уж, нетерпелив…

– Если б ты не ушла тогда…– добавляет он, – если бы не испортила всё… быть может, мне с головой хватило бы и нашей тройни.

– Я испортила? – слёзы снова щиплют глаза. Часто моргаю, чтобы не дать им пролиться. Я не хочу рыдать перед ним, не хочу показывать свою слабость.

Натан вдруг резко шагает вперёд, берёт меня за плечи. Твёрдые ладони ложатся на кожу тяжёлым грузом. Он проникновенно смотрит мне в глаза, будто собирается внушить свои мысли:

– Ты просто ушла. Просто ушла, Эва. Не захотев ничего выяснять, не захотев узнать, что к чему.

– Я? Так это я? – выдыхаю. – Да как я могла хотеть что-то выяснять? Ведь ты вёл себя… ты сам меня прогнал! Что я должна была сделать? Заползти в угол до следующей твоей команды? Послушай себя, Натан. Ты говоришь со мной, будто я какая-то…

– Да, ты застала меня врасплох, – перебивает. – Надо было сразу тебе всё рассказать. Но теперь уже поздно. Ты уже меня ненавидишь, и вряд ли что-то исправится. Значит, будем жить по-другому. По принципу «стерпится – слюбится». Ну и договор нам в помощь. Ознакомься… на досуге.

Мужчина небрежно кивает на папку, которая лежит на кровати, и выходит из комнаты.

Я снова остаюсь одна наедине с этим чёртовым договором. Мне не хочется даже касаться этой папки. Мне почему-то противно – как будто это договор купли-продажи меня и моих детей.

Я слышу, как мужчина уходит, хлопая дверью, затем шумит его автомобиль.

Иду к детям, чтобы разбудить своих малышей. Пора завтракать. Через час приезжают люди Кирилла. Он предварительно звонит мне, чтобы предупредить.

Они возятся в доме, устанавливая обещанные камеры. В прихожей ставят какие-то мониторы для наблюдения за периметром, тревожную кнопку у входа и в спальне. В общем, полный фарш.

Мне даже смешно становится, когда представляю, что вдруг Вероника напару с Мариной Аркадьевной захотят штурмовать дом. Я нажму тревожную кнопку – и их быстро скрутят вежливые люди в чёрном с автоматами. Я бы даже хотела, наверное, на это посмотреть.

Пока рабочие копаются с системой безопасности, я листаю каталог на сайте услуг для детей. Выбираю няню. Несколько вариантов выглядят вполне прилично. Одна – так вообще идеально: женщина ближе к пятидесяти, очень приятной внешности, с хорошими рекомендациями и дипломами. Пишу ей. Она отзывается буквально через пять минут, и мы договариваемся встретиться у нас в доме.

Ну вот… это не Алевтина Петровна. Надеюсь, с Мариной Аркадьевной она не знакома никоим образом.

Люди Кирилла уезжают, показав мне, как что работает. Дети накормленные, играются в детской. Няня приедет завтра утром. И чёртов договор, лежащий на кровати, мозолит мне глаза.

Наконец пересиливаю себя, беру дурацкую папку, открываю первую страницу. Здесь всё стандартно: имена, фамилии, паспортные данные, перечисление имущества, имеющегося на момент заключения брака.

Но если моя страница пуста– на ней только строчки, куда я должна вписать то, чем владею, – то перечисление имущества Натана занимает страниц пятнадцать.

Да уж. Вот что значит выгодный брак.

Пролистываю всё это быстро – мне его имущество не интересно.

И тут взгляд упирается в цифру: один миллион в месяц.

Это что… обязанности сторон? И что же обязан Натан?

Обеспечить мне содержание – один миллион в месяц.

Хм… Надо будет показать свекрови, которая обещала мне три за мой побег.

Открываю следующую страницу и вижу очередной пункт:

«Эвелина Чернова будет обязана родить ещё минимум двоих детей в течение десяти лет».

Из горла вырывается хриплый смешок. Он что, издевается надо мной? Разве можно такое спланировать вообще? А если не рожу? Что тогда – штраф? Или он опять налево пойдёт?

Бред какой-то. Не буду я это подписывать.

Швыряю папку на кровать. У меня снова звонит телефон.

Это Вероника.

С тяжким вздохом жму «принять вызов».

– Привет, Эва. Ну что, ты подумала? – спрашивает она с нетерпением в голосе. Видимо, ночь не спала, всё ждала моего ответа. А я её игнорировала. И зачем только сейчас взяла трубку?

– Ты знаешь… – протягиваю спокойно. – Натан поставил меня в такие условия, что ни на какие авантюры я согласиться не смогу.

– Почему? – спрашивает она напряжённо. – Тебе не нужны деньги?

– Он предоставил мне договор. И по этому договору денег у меня будет завались.

– Так вот оно что, – отзывается. – Значит, дело только в сумме?

– По себе судишь, я так и поняла, Вероника. Нет. Дело не только в сумме. Дело в том, что этот мужчина свободы мне не даст. И он чётко дал мне это понять. Выкручивайся как хочешь, Вероника. Сама. Без моей помощи. Потому что я в этой ситуации сделать ничего не смогу.

– Ты себя недооцениваешь… Забирай детей и уезжай, – в ее голосе слышится неприкрытый приказ.

– Я уже говорила и повторяться не буду, почему я не смогу этого сделать.

Она тяжко вздыхает:

– Хорошо. Тогда я придумаю что-нибудь ещё.

– Думай. Если делать больше нечего.

Жму отбой, смотрю в стену. Быть может, стоит предупредить Натана о том, что на него ведётся самая настоящая охота… или просто подождать, когда она увенчается успехом в очередной раз?

22

Натан хочет быть отцом. Его желание, конечно, понятно, но не до конца... Что не так с ребёнком Вероники? Тут явно есть какая-то тайна, в которую меня посвящать не торопятся.

Хожу из угла в угол. Быть может, всё-таки сказать Натану про Веронику, про её далеко идущие планы насчет него? Хотя, зная этого мужчину, он давно в курсе. Просто считает себя выше всей этой мышиной возни.

Тогда что это было вообще?

Смотрю на установленную в спальне кнопку: нажать – и приедет группа быстрого реагирования. Теперь камеры по всему периметру. Я кусаю губы, понимая, что это не только моя безопасность и безопасность детей, но и способ слежки за мной. Чтобы я не сбежала. Забавно.

Кажется, я и правда попала в самую настоящую ловушку. Причём приехала сюда добровольно. Можно сказать, сама себя заперла. Золотая клетка: красивый дом, безопасность, территория, всё необходимое и даже щедрое вознаграждение. Этот чёртов договор. И вся эта невнятная ситуация с Вероникой и с бывшей свекровью, которую Натан стремится сделать нынешней. Всё это вымораживает, ломает напополам, скручивает в тиски. В голове – полный хаос.

Я не знаю, что делать дальше. Просто не знаю.

Казалось бы, проблем никаких: Натан выгнал Марину Аркадьевну, у Вероники сюда тоже теперь доступа нет. Я на самом деле в безопасности, но, черт побери… безопасность золотой клетки. Вопрос в том – стоит ли свобода того, чтобы рисковать этой безопасностью?

На следующий день утром приходит наша новая няня. Она оказывается столь же приятной в жизни, как и на фото, и на видео-визитке. Милo общаемся, знакомлю её с детьми, она сразу же находит с ними общий язык. Женщина предоставляет все оригиналы документов, отзывы, фотографии – целый огромный толстый альбом. Я с удовольствием заключаю с ней договор: подспорье мне необходимо.

По поводу денег – звоню по номеру, который указан на холодильнике: банк.

– Добрый день, – начинаю, когда на том конце отзывается деловой голос оператора. – Я звоню…

– Да-да, вижу вас. Эвелина Чернова. Сейчас переведу вам на карту указанную сумму. Назовите номер, пожалуйста.

Я торопливо кидаюсь к сумке, чтобы вытащить из кошелька карту. Диктую ей цифры.

– Ожидайте, – отвечает она и кладёт трубку.

Через пять минут телефон пиликает сообщением. Мне на счёт упал один миллион рублей. Недоверчиво моргаю, считая нули. Ну вот, пожалуйста: первый платёж за мою душу поступил. Как просто. Даже не знаю, как на это реагировать. Я ещё не подписала договор, а Натан уже начал выполнять свои обязательства. Так, что ли?

Да, видимо, так.

Няня снова придёт завтра, она приступит к своим обязанностям, а я планирую съездить к маме – на этот раз спокойно, без лишних волнений. Няне я скажу, чтобы никому не открывала. Да и вряд ли сейчас кто-то соберётся в гости – Натан чётко дал понять, что никаких гостей здесь он больше не приемлет.

День проходит спокойно, я бы даже сказала – умиротворённо. Единственный день за все последние недели, в который я не ожидаю никакого подвоха. Мы мирно завтракаем, затем я спокойно работаю за ноутбуком, потом готовлю детям обед. Никто не звонит, никто не ломится в двери. Вот бы так было всегда… Даже Натан не торопится нарушать наше спокойствие.

За что я ему, пожалуй, благодарна: моё сердце, в кои-то веки, не бьётся тревожно в ожидании очередной подставы или конфликта.

На следующий день к нам приходит няня, Арина Геннадьевна. Я с лёгким сердцем оставляю её с малышами и отправляюсь к маме, которую уже успешно перевели из реанимации.

Мама разглядывает что-то в планшете и, оборачиваясь при звуке моих шагов, улыбается:

– Ну вот, наконец-то. Я думала, я тебя уже не увижу.

– Я наняла няню, теперь могу спокойно передвигаться, – говорю ей.

– И это радует. Ну давай, рассказывай, какие у тебя новости.

– Ой, даже не знаю, с чего начать… А тебе, я смотрю, уже получше?

Она кивает:

– Да. Благо, успели вовремя отреагировать, иначе последствия были бы куда хуже. Тебе спасибо, дочка, что бросила всё и рванула на помощь. Если бы не ты… я не знаю, что было бы. Быть может, я стала бы инвалидом, овощем. Так и лежала бы. Или вовсе бы скончалась. Спасибо тебе, дорогая.

Я мягко улыбаюсь:

– Для чего ещё нужны родственники, скажи? Родные люди.

– Да уж, это точно… Я теперь буду помогать тебе. Зря я, наверное, толкнула тебя к Натанy. Ты ведь не хотела этого, правда?

– Да, – киваю. – Да только уже поздно. Я в тюрьме, в самой настоящей: в доме под надзором, высоким забором, и собственные дети теперь – заложники. Мне даже за это платят. Вот, смотри.

Показываю ей на телефоне сообщение из банка.

– Ого, ничего себе… щедро. Всё в стиле Натана. Полумер он не приемлет, да? – родительница переводит взгляд на меня. – И что ты думаешь по этому поводу?

Пожимаю плечами, усаживаюсь на стул напротив её кровати. Да, не приемлет... помня ту квартиру, которую он в свое время снял для Вероники.

А сейчас это почему то «не должно меня волновать». Ну да, ведь инкубатору слова не давали...

– Не знаю, что и думать. Бывшая свекровь хочет от меня избавиться в пользу Вероники. Та тоже предлагала мне денег за побег – потому что своих у меня особо не водится, ты знаешь. Ну а Натан всех их выгнал из дома и создал мне условия, чтобы я ни в чём не нуждалась – как и дети. А ещё он предлагает мне снова выйти за него замуж. И договор мне дал, по которому он обеспечивает меня и детей всем, чем только можно, а я следующие десять лет обязана буду родить ему ещё двоих.

Мама негромко смеётся:

– Ничего себе… разбежался. Куда ему столько?

– Понятия не имею. Он хочет почувствовать себя отцом... якобы у него не было этого опыта раньше.

– И мужем, – раздаётся мужской голос от дверей: – Мне очень нравилось быть ее мужем. Пока ваша дочь не лишила меня этой возможности.

Мы поворачиваемся. Я судорожно выдыхаю, видя в дверях Натана с огромным букетом алых роз. Щурю глаза: выследил, заранее всё узнал, явился… чтобы обеспечить себе союзника в лице моей матери. Пришёл её задабривать.

Мама улыбается, разглядывая цветы, а я сжимаю пальцы в кулаки:

– Что ты здесь делаешь, Натан?

– Приехал к тёще, – улыбается он. – Давно не виделись. Хочу получить её благословение на наш с тобой будущий брак.

23

Мама поджимает губы, отводит взгляд. Она ведь только что сказала мне, что будет на моей стороне, и моя позиция по поводу Натана ей хорошо известна, поэтому не время переобуваться.

– Это к Эве. Я тебе больше не помощник в этом, Натан, – произносит она неуверенно.

Но ее слова ничуть не выбивают его из колеи. Этот мужчина всегда самоуверен и прёт, как танк. Поэтому он только улыбается, кладёт цветы на тумбу:

– Давайте обсудим всё. В любом случае вы её мама и имеете значительный вес в её жизни, – произносит он вкрадчиво, мягким голосом. Таким, что хочется улыбаться в ответ и заглядывать ему в глаза, но я давлю в себе это чувство. Этот человек имеет талант влиять на людей, если очень этого хочет.

Мама пожимает плечами:

– Да я не знаю, что тут обсуждать. Эва давно уже большая девочка, ей самой решать, с кем жить, с кем не жить. Так что моё благословение или неблагословение ничего не решит. Натан, общайся с ней. Мы всё-таки не в средневековье живём.

Я смотрю на него с болью в глазах. Как же он старается ради детей... Даже странно, что вообще есть такие мужчины, которые из кожи вон лезут, чтобы заполучить себе наследников. Видимо, дело и правда в этом – в наследниках, чтобы было кому оставить всё нажитое.

Ну, мне этого не понять. У меня ничего толком нет. Да и у меня свои приоритеты – главное вырастить их успешными, хорошими людьми. На этом всё.

– Зачем ты это делаешь, Натан? – спрашиваю у него тихо. – Как будто ты недостаточно меня уже загнал в угол.

– В угол, разве? – спрашивает он, приподняв левую бровь. – Я всего лишь хочу сделать как лучше для тебя и детей.

– Скорее для себя любимого, – говорю. – А меня ты только заставляешь. Разве что за волосы не тащишь. Ты не договариваешься по-хорошему – ты вынуждаешь, давишь. Можно сказать, насилие совершаешь.

Мужчина мрачнеет, его улыбка становится злой.

– Ты упрекаешь меня в том, что я делаю всё для тебя и для детей? – спрашивает он с лёгкой иронией.

– Ну что ты, разве я могу тебя упрекать? Ведь ты такой… такой хороший. Всё для нас. Никаких денег не жалеешь, никаких средств. Просто-таки идеальный отец…

– Не понимаю твоей иронии, – отзывается холодно.

– Не сомневаюсь, что не понимаешь.

Мама тяжко вздыхает:

– Если собрались ругаться, то давайте не здесь. Мне нужно отдыхать, – отмахивается она от нас, как от назойливых мух.

Я её понимаю: она после операции, ей этого совсем не нужно. Поднимаюсь, обнимаю её на прощание, выхожу из палаты. Натан идёт за мной следом. Мы выходим из клиники. Я оглядываюсь, достаю телефон, чтобы заказать такси, но мужчина кивает на свою машину:

– Поехали. Всё равно нам по пути.

Мы усаживаемся в его внедорожник, отъезжаем. У меня звонит телефон, я смотрю на входящий – это Вероника. Усмехаюсь. Вовремя она, конечно.

Жму принять вызов, ставлю громкий режим.

– Эвелина, привет, – начинает она деловым тоном. Ей даже не нужно, чтобы я отзывалась: она начинает перечислять свои выгодные предложения. – Слушай, вот тебе свежая идея, – произносит торопливо. – Есть дом в Черногории, четыре билета на самолет с вылетом на следующую неделю, содержание – пятьсот тысяч в месяц в течение года. Потом сама себе придумаешь себе занятие. Дом тоже снят на год. В перспективе, быть может, продлим аренду, смотря как у меня сложатся дела с Натаном. Что скажешь?

Ее голос затихает в ожидании моего ответа. Натан качает головой, усмехается и протягивает руку, чтобы нажать красную кнопку отбоя вызова. Затем смотрит на меня:

– Ну и как тебе это предложение?

Я пожимаю плечами:

– Знаешь, заманчиво. Целый год в Черногории, содержание…

– Что тебе эта Черногория? – он морщится. – Не факт, что Вероника выполнит свои обязательства. Неужели ты настолько меня ненавидишь, что готова бежать куда глаза глядят, к чёрту на кулички, с непонятными перспективами?

Я молчу, глядя прямо перед собой.

– Правда готова? – спрашивает недоверчиво, тормозя на светофоре. – Я что, настолько плох?

Заставляю себя повернуть голову, взглянуть ему в глаза. Он смотрит на меня напряжённо, и в его взгляде читается что-то вроде растерянности. Неужели этот мужчина и правда не понимает того, что творит со мной? Что прогибает, давит, заставляет? Или думает, что меня заставляют смиряться с моим положением только оставшиеся к нему чувства?

– Ты издеваешься? Да? – спрашиваю тихо.

Натан мрачнеет, тёмные брови сходятся на переносице, образуя вертикальную складку.

– Чего ты ещё хочешь, Эва? Скажи. Чего? Я тебя не понимаю. Неужели правда проще перебиваться с хлеба на воду и копить на всё, жить на мамину пенсию, ютясь на тридцати квадратных метрах, чем принять помощь от меня? Или дело не в этом? Ты хочешь, чтобы я на коленях перед тобой ползал? Чтобы умолял, плакал, обнимал твои ноги? Просил прощения? Валялся перед тобой и выл, как собака?

Усмехаюсь горько.

– А это что-то изменит? – спрашиваю. – Разве это изменит факт твоего предательства и твоё отношение ко мне как к инкубатору? Что с тобой стало, Натан? Почему ты превратился вот в этого холодного, прагматичного монстра? Я тебя не узнаю. Ты никогда таким не был…

Он молчит, запоздало нажав на газ, когда загорелся зелёный. Я вижу, как мужчина с силой прикусывает нижнюю губу – чтобы причинить себе боль. Зачем? Странный жест, очень нехарактерный.

– Что со мной стало… – шепчет он хрипловатым низким эхом, как будто раздумывая над моим вопросом. – Ничего со мной не стало, – вздыхает, медленно дыша. – Быть может… быть может, я просто боюсь признаться тебе в собственной слабости. Ведь я всегда был сильным, слабым мужчине быть непозволительно. Быть может, я просто боюсь… боюсь, Эва, что за эту слабость ты окончательно меня возненавидишь.

24

Простить, пожалуй, я его не смогу в принципе. Потому что даже не представляю, каково это – начать любить заново. После этого времени порознь после того, как он замарался об эту Веронику... Такое не реабилитировать. Это нужно быть матерью Терезой, всепрощающей, мягкой, как зефир… Но я себя таковой не считаю, так что прощение – это явно не мой случай.

И всё-таки мне интересно спросить:

– О чём ты говоришь? Какая слабость?

Натан ведёт машину, напряжённо глядя на дорогу. Мимо нас проплывают жёлтые фонари, яркими вспышками освещая мужской профиль. Я вижу его тёмный силуэт на фоне окна. Осенью темнеет быстро, и хочется скорее добраться до дома, обнять своих детей.

Не люблю оставлять их надолго, даже по уважительной причине.

– Я довёл ситуацию до критичной, – произносит Натан. – Не смог пресечь всё на корню. Именно поэтому из-за моей слабости всё и разрушилось. Это было непозволительно с моей стороны. Непозволительно, жалко и отвратительно. Я сам себя за это всё ненавижу.

Медленно дышу, осознавая его слова.

– Ты о Веронике? – спрашиваю осторожно.

– И о ней тоже.

– И об её ребёнке?

Не знаю, зачем я вообще это сейчас спрашиваю. Зачем ковыряю эту рану, которая до сих пор болит? Но если уж правда никуда не денусь от этого мужчины, то нужно как-то договариваться с ним. Договариваться полюбовно – всё-таки дети на кону. Их спокойствие, безопасность, вся их будущая жизнь. Я не хочу, чтобы это был бег наперегонки с их отцом.

Чтобы обеспечить им адекватную жизнь, нужно обговорить сейчас истинную причину нашей общей проблемы. Все вопросы, которые мешают нам спокойно сосуществовать.

– Её ребёнок – это полностью мой просчёт, – мужчина с нажимом проводит ладонью по лицу. Красный сигнал светофора горит двумя жутковатыми огоньками в его глазах.

Загорается зеленый. Еще несколько метров дороги и поворот. Мы въезжаем в знакомый посёлок. Сканер считывает номер машины и открывает ворота автоматически – даже не нужно прикладывать пропуск.

Через две минуты мужчина паркуется у ворот. Свет в доме горит.

Мне хочется сорваться с места и бегом бежать к моим малышам, но я понимаю, что ещё рано – Натан ещё не во всём мне признался. Я вижу, что горькие слова кипят внутри этого мужчины, что он хочет мне всё рассказать прямо сейчас, в эту минуту. В другой раз, наверное, не выйдет. И я терпеливо жду, пока он собирается с мыслями, не отпуская руль. Наконец его руки падают на колени.

– Три года назад мать попросила меня сопровождать одну «хорошую девочку» на важный благотворительный вечер. Ну, вернее, взять её с собой за компанию. Потому что я шёл туда по приглашению. Там находились интересные люди, с которыми мне нужно было договориться по поводу сотрудничества. Мама имела в виду Веронику, конечно, дочь ее хороших знакомых, которые скончались в пожаре где-то за пару месяцев до этого. Вероника тогда была на стажировке и, считай, чудом выжила. Это был её первый выход в свет после затяжной депрессии и лечения у психотерапевта. А ещё она хотела поскорее найти работу, чтобы влиться обратно в жизнь, поэтому мама через знакомых достала ей приглашение на этот вечер…

Я слушаю негромкий мужской голос, и в голове потихоньку начинает складываться картина произошедшего.

– Работу, я полагаю, она нашла, – говорю тихо.

Но он меня будто не слышит. Мужчина продолжает рассказывать.

Да я и так знаю, что Вероника нашла работу. Не зря до сих пор работает его заместителем. Ведь работает же, да? Как-то я запамятовала спросить… не до этого было немного.

– Тогда я отказал матери, – выдыхает Натан. – На том вечере Вероника подошла ко мне сама и протянула то резюме. Мы разговаривали с ней немного, я просто взял резюме и отдал его в отдел эйчарам. Они решили, что её кандидатура вполне подходит, и взяли на стажировку. А там я уже и сам понял, что она неплохой специалист. К тому же у меня была свободная вакансия.

Он как будто оправдывается перед самим собой. Но если в деловых способностях этой женщины у меня нет ни малейших сомнений, то в её личных качествах…

– Как так вышло, что вы оказались в одной постели, Натан? – спрашиваю твёрдым голосом.

– А с чего ты взяла, что мы там вообще были? – усмехается он.

– А ребёнок? – смотрю на него.

– Это моя глупая беспечность… – выдыхает он тяжело, как будто ему больно об этом говорить. – Помнишь, ты всегда хотела начать пить противозачаточные, типа это удобно? Я был против того, чтобы ты отравляла организм этими таблетками.

Киваю медленно.

– А я… никогда не задумывался, что надо вовремя выбрасывать мусор, – усмехается он как-то зло. – В идеале ежедневно, буквально сразу же после близости… потому что я не могу доверять собственной матери.

Он с силой бьет по рулевому колесу, и я вздрагиваю.

– Я не понимаю, о чём ты, – шепчу.

– И не надо. Пожалуй, я сказал достаточно на сегодня. Иди.

Натан наклоняется ко мне и протягивает руку, чтобы открыть дверцу.

– Мне надо ехать, – добавляет.

Пожав плечами, неспешно выхожу из машины. В полном недоумении иду к воротам. Открываю своими ключами, и только когда достигаю крыльца, машина ревет мотором, резко разворачивается и уезжает.

Странно. Причём тут мусор? Причём тут противозачаточные? Я ничего не понимаю, чёрт побери! Почему ничего нельзя объяснить конкретнее??

В детской нахожу няню: она укладывает малышей, они уже сонно моргают. Улыбаюсь, глядя на их умильные лица – мои родные. При виде них будто все тревоги улетучиваются, как будто их и не было. Благодарю, отстранённо выслушиваю её отчёт. Провожаю женщину до ворот, вызываю такси.

Милая, приятная нянечка – пожалуй, сработаемся.

Кипячу чайник, чтобы посидеть за чашкой и подумать о том, что услышала. Через десять минут сижу на подоконнике, глядя в тёмное окно, грея пальцы о чашку.

Кажется, до меня начинает доходить. Я вспоминаю ту фразу, которую бросил Натан, встретив меня впервые тогда после долгого времени в разлуке:

«Ты что, взяла мой материал и сделала ЭКО?»

Но я не брала, разумеется... Зато теперь, кажется, я знаю, кто это сделал.

25

Неужели Марина Аркадьевна вместе с Вероникой пошли на такую подлость? На такую мерзость? Да нет… я не могу даже в это поверить... Это настолько дико и гнусно… это просто какая-то чушь! Быть может, это Натан всё выдумал, чтобы я поверила в его невиновность и попыталась найти в себе силы простить?

Да нет. Не настолько он изощрённый лгун. Скорее наоборот – прямой, без изысков. Он не будет выдумывать такие… такие отвратительные вещи.

Но Марина Аркадьевна – вот она, я думаю, вполне на это способна. Неужели правда? В голове не укладывается.

Только… если они его обманули, почему он не выгнал их из своей жизни? Почему признал ребёнка? Этого мне не понять.

Видимо, эта парочка прекрасно присела ему на уши: одна корчила из себя жертву, другая манипулировала, строя из себя старую больную женщину, которую жалко даже ругать. А ведь Натан всё равно любит мать, какой бы она ни была. Но неужели настолько, что даже позволит ей разрушить его собственную жизнь? Ничего не понимаю. Ничего.

Пускай он мне объяснит.

Беру телефон, звоню ему, слушаю длинные гудки. Куда его понесло на ночь глядя? Даже странно. Ведь мог остаться здесь, посмотреть на спящих детей, успокоиться. Зачем оставил меня вариться в собственных мыслях? Мог бы рассказать всё конкретнее, не позволяя мне догадываться самой, ведь чёрт знает, что я могу себе надумать?

Но нет – он уехал. Рванул куда-то.

Длинные гудки прерываются весёлым:

– Алло!

И это не голос моего бывшего мужа.

– Вероника? – спрашиваю, ошарашенная.

Что-то внутри меня скручивается в тугой болезненный узел недоверия – как будто меня предали повторно. Какого чёрта?

Тут же начинаю мысленно придумывать ему оправдания: может, Натан на работе, быть может, отошёл куда-то? А она позволяет себе брать его телефон.

Ну да, почему-то я ничуть не удивлена. Беспардонная Вероника.

– Я хочу поговорить с Натаном, – произношу спокойно.

– Ты знаешь, сейчас совсем нет такой возможности, – добавляет она насмешливо.

– Почему? – спрашиваю.

– Ну… он не хочет с тобой разговаривать, уж прости. Пообщаемся попозже, хорошо? У меня тоже нет особого желания с тобой говорить. Давай, Эва, укладывайся спать, уже поздно.

Из трубки несутся короткие гудки.

Чувствую себя, как оплёванная, держа телефон в руке. Через секунду мне приходит сообщение в мессенджер. Открываю его – это фото.

Вероника прислала селфи с моим бывшим мужем. Они лежат на каком-то диване: у него закрыты глаза, она прижимается к нему всем телом и улыбается так, будто выиграла миллион в лотерею.

Мне становится нехорошо.

Читаю подпись:

«Смотри, пока ты нянчишься с его детьми, он нянчится со мной. Ну что, всё ещё хочешь работать нянькой? Быть может, поедешь в Черногорию?»

Тяжело дышу, отбрасываю от себя телефон, поднимаюсь и брожу из угла в угол, как неприкаянная. Снова набираю Натана… хотя зачем я это делаю?

После трёх гудков жму отбой.

Закрываю глаза – и всё еще вижу перед собой то фото.

Нет. Я не смогу больше на него посмотреть. Он снова с ней. Снова с ней.

После всего, что сказал.

Со всей своей болью и раскаянием… он поехал к ней. Он не остался со мной.

Почему? Почему?

Не мог смотреть мне больше в глаза? Или что – сгорел сарай, гори и хата? Видимо, так.

«Где он сейчас?» – пишу ей.

Вероника присылает локацию.

Кусая губы, звоню няне: пускай посидит с детьми за сверхурочные, пока я съезжу скажу своё последнее «прости» бывшему мужу.

Прости и прощай.

Арина Геннадьевна приезжает очень быстро. Она не спрашивает, не задаёт ненужных вопросов. Просто поднимается в спальню к детям, деловито кивая:

– Надо так надо. Это прописано в договоре. Форс-мажоры.

Я прыгаю в такси, еду по нужному адресу.

Это… офис Натана, как ни странно. Я уже была в нём.

А ведь грешным делом подумала – какой-нибудь отель, или квартира Вероники. Нет, это офис. Почему тогда она дала мне этот адрес? Могла бы отшутиться. Или не говорить ничего. И всё-таки дала.

Офис закрыт – уже слишком поздно. Охранник смотрит на меня удивлённо. А потом раздаётся звонок. Женский голос ласково просит пропустить меня, и тот открывает для меня рамку.

Я знаю, где работает Натан. Знаю это место наизусть.

Поднимаюсь на лифте на десятый этаж, иду по пустынному тёмному коридору до самого конца, где находится офис моего мужа… бывшего мужа, который снова предложил нам стать семьёй.

Его слова всё ещё бьются пульсом в ушах.

Дверь не заперта. Я почему-то знала, что так и будет. Меня ждут, чтобы во всей красе продемонстрировать то, чего стоит Натан Чернов. Чего стоят его слова.

Хотя верным он мне быть не обещал, не так ли?

Что я вообще здесь делаю?

Руки ложатся на ручку двери. Я знаю: открой её сейчас – и рухнет малейшая надежда на благополучный исход между мной и этим мужчиной. У меня не будет мужа.

Только у моих детей будет отец, к которому я не буду испытывать ничего, кроме презрения.

Пальцы немного подрагивают. Я уверена, что не увижу за дверью ничего хорошего. Всё-таки за этим ведь я и приехала – чтобы отбросить все сомнения, поставить окончательную точку. Это будет уже не метание между «да» и «нет», а окончательное «никогда на свете».

Я толкаю офисную дверь, и сразу же вижу его.

Натан лежит на диване для гостей, запрокинув руки на подлокотник. Он явно спит. На его рабочем столе – бутылки, бокалы, в воздухе витает запах алкоголя.

Вероники нет.

Но знакомое платье висит на спинке офисного кресла. Ни с чем не спутать.

Буквально всё говорит о том, что здесь происходило. Особенно вид моего бывшего.

Он лежит на диване абсолютно голый.

С ног до головы испачканный в чужой помаде.

26

Перебарывая себя, шагаю к мужчине.

Всякое может быть, и я знаю, что мне хотят показать, знаю, что хотят внушить. И хоть каким-то внутренним чувством я понимаю то, что этот мужчина и правда мог мне изменить, но я не могу не проверить наверняка. Не могу. Не теперь.

Я просто должна дать ему этот крошечный шанс оправдаться.

Слишком правдоподобно он звучал сегодня. Слишком чистыми, искренними были его эмоции, его раскаяние, его боль. Поэтому мне не хочется верить ни в слова Вероники, ни в теперешнее состояние моего бывшего мужа.

Он никогда не пьёт, так с чего бы вдруг ему напиваться теперь?

Легонько касаюсь его плеча… бесполезно, ноль эмоций: глаза закрыты, грудь мерно вздымается. Алкоголем от мужчины несёт за километр, как будто он в нём выкупался. Ужасно. Никогда не видела его таким.

Но всё, наверное, когда-то бывает впервые.

– Натан… – толкаю чуть сильнее.

Бесполезно. Еще сильнее. Ничего.

Иду к кулеру, чтобы набрать стаканчик ледяной воды. Смачиваю пальцы, сбрызгиваю мужчине лицо. Тот вздрагивает, моргает, сонно переворачивается на другой бок и снова закрывает глаза.

– Натан! – почти кричу, толкая его в широкую спину.

Тот фыркает, мотая головой, стонет:

– Вероника…

– Нет, это не Вероника, – зло брызгаю на него водой снова. – это Эва!

Фыркнув, он отмахивается, едва не задевая меня рукой с такой силой… как будто хотел оттолкнуть.

– Пошла вон…– хрипит он сонно. – Знай своё место, стерва, достала! Везде ты. Дай отдохнуть от тебя хоть немного. Сил моих больше нет. Всю жизнь мне испортила, сука! – на последнем слове его голос ломается в рык.

И вдруг мужчина резко оборачивается, толкая меня в плечо. Я отшатываюсь, едва не падаю на ковёр. Тяжело дышу, глядя на него, и глаза начинают наполняться слезами.

Мы смотрим друг на друга, глаза в глаза. А ведь он не может меня не узнать, не может спутать с ней даже теперь – я знаю.

Мы слишком разные с ней. Слишком…

Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

– Пошла вон, – рычит он и снова закрывает глаза, отворачивается от меня и начинает мерно дышать.

Напряжённо сглатываю, делаю ещё один шаг назад. Мне хочется помыться, и я почему-то дрожу – всё так странно, так отвратительно.

Слышу тихие шаги. Откуда-то сбоку на меня падает полоска света, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как из ванной появляется Вероника в полотенце на голое тело.

– А… уже пришла. Ну что, посмотрела? Посмотрела и услышала? – усмехается, глядя на меня с жалостью. – Понимаешь теперь?

Я резко разворачиваюсь и торопливо выхожу из офиса, слыша довольный смех Вероники за спиной.

Мой бывший муж не пьёт. Совсем не пьёт. Никогда. Но теперь я вижу его пьяного в стельку. Признавшись мне, он поехал в офис напиваться с Вероникой.

Я видела два бокала на столе, початую бутылку какого-то алкоголя. Они пили вдвоём, а потом… потом понятно что.

Все его раскаяние, вся боль – ничего не стоят. И все его слова тоже. Быть может, дети ему и дороги, но не я. Быть может, эта женщина слишком хорошая любовница, чтобы отказываться от неё, и она никогда не обвинит его в слабости. Потому что её он не предавал, в отличие от меня.

Всё это время она была рядом.

Кусая губы, почти бегу на выход из здания, как будто за мной гонятся черти. Отвратительно. Зачем я приехала? Лучше бы я не знала. Лучше бы не видела.

Хотя нет. Я должна была знать. Должна.

Теперь я понимаю, что происходит, понимаю всё – ЭКО или не ЭКО – он изменяет. Иначе Вероника не задержалась бы с ним так надолго. Иначе он не позволял бы ей появляться в доме. Не позволял бы ей слишком многого.

Но он её терпит. Как любовницу, как мать его ребёнка. Иначе давно бы покарал за обман. Теперь я уже думаю над правдивостью его слов. Он обвинил мать в подставе – сомневаюсь, что тогда он продолжил бы с ней общаться. Вполне возможно, вычеркнул бы из своей жизни за такой поступок. Но нет, он не вычеркнул. Его всё устраивает. Ему хорошо и так.

Я всё слышала, всё видела. Два раза повторять не надо. Я всё поняла. Более чем.

Но отобрать у меня детей у него не выйдет. Я не позволю. Просто не позволю. Изменщикам детей не отдают. Несмотря ни на какие связи. Если надо, я напишу президенту. Пускай попробует побороться со мной. Где сядет, там и слезет – вместе со своей конченой мамашей.

В голове пусто и ясно, как в зимнее утро. Слёзы высыхают так же быстро, как и появились. Кажется, я выплакала их давно. Я просто увидела то, в чём была уверена уже долгое время.

Ну ничего. Я сильная. Справлюсь. Поняла за всё то время, что была одна с детьми.

Приезжаю в дом, начинаю собирать вещи. Нянечка удивлённо смотрит на меня, я пожимаю плечами:

– Мы переезжаем.

Благо, ключи от квартиры матери у меня с собой. Ей пока квартира не понадобится, она в больнице, а потом я что-нибудь придумаю. Деньги у меня есть.

Я не позволю этому мужчине касаться моих детей. Он запачкался. Вряд ли теперь отмоется – не в моих глазах уж точно. Он нас не достоин. Так что пускай мои дети лучше будут безотцовщинами, чем с таким отцом рядом.

Сборы занимают где-то час, и пусть ночь на дворе, но я не одна, у меня есть надёжная помощница. Видимо, переезды – это теперь моя новая действительность.

Ещё через два часа мы на месте. Поднимаем сонных детей в квартиру на этаж, укладываем их в старую кроватку. Мама ещё ничего не разбирала, всё осталось по-прежнему. Не думаю, что дети сильно расстроятся тому, что исчезла их гора игрушек. Вполне возможно, за то время, что отсутствовали, малыши вполне забыли про старые, и теперь они для них будут как будто новые.

Ничего страшного. Игрушки – это не главное в жизни.

Благодарю Арину Геннадьевну, прощаюсь с ней. Прошу её напоследок никому ничего не говорить.

Да, она никому не скажет – договор у неё со мной. Плачу ей тоже я. Хозяина дома она и не видела в глаза. Так что женщина уходит, уверяя, что могу звонить ей в любое время.

Ещё раз горячо её благодарю, провожаю на такси. Возвращаюсь к детям и пытаюсь готовиться ко сну.

Но сна нет ни в одном глазу, а сердце колотится так, будто я пробежала марафон. Укладываюсь спать на диван в детской, чтобы быть поближе к детям, когда они проснутся и начнут звучать их утренние приветствия.

Из горла всё же рвутся наружу горькие рыдания. Давлю их в себе что есть сил.

Засыпаю ближе к утру.

Просыпаюсь от громкого звука сообщения. Сонно моргая, смотрю на телефон. На экране всплывает текст от Вероники:

«Спасибо тебе, дорогая. Пришли номер карты, переведу деньги».

От Натана нет ни одного звонка.

27

Деньги… да засунь ты себе эти деньги знаешь куда, – думаю.

Вздыхаю, поднимаюсь на ноги, иду умываться. Дети ещё спят. Тишина квартиры угнетает.

Натан так и не позвонил. Ну да, с чего бы ему мне звонить? Ведь он сам прогнал меня – смотрел мне в глаза, произносил жестокие слова о том, как я его достала.

Я его достала. Серьезно?

Видимо, да, на меня ему всегда было плевать, иначе давно бы расстался с Вероникой. Но нет. От меня он поехал к ней – смывать с себя очередную ложь, развлекаться.

От этих мыслей на языке горечь как от лекарства, или от яда.

Варю детям кашу, отстранённо глядя в окно вся в напряжённом ожидании: любой звук будет сродни взрыву. Дети начинают возиться в спальне, слышу их традиционные утренние приветствия, и улыбка невольно расплывается на губах. В глазах она не отражается, потому что в памяти всё ещё стоит та самая картина – злые, сонные, мутные глаза моего бывшего мужа. Он сначала говорит одно, потом другое, и уже неясно, где он врёт, хотя догадаться несложно. Ему нужны дети. Только дети.

Куда ему столько? Торговать он ими собрался, что ли? Чужая душа – потёмки. Хотя я долгое время думала, что его душа – половина моей, родная.

Однако моих детей он не получит. Он их недостоин.

После завтрака дети, умывшись и почистив зубки, идут возиться на ковёр со своими старыми игрушками. Их даже не удивляет новая-старая обстановка из прежнего дома. Они в таком возрасте, что любой день как новая жизнь, а память у детишек короткая. В этом их спасение. И моё тоже.

Если бы они спросили меня про папу – я бы не знала, что им ответить.

У меня есть пара дней, чтобы успокоиться, собрать мысли в кучу и придумать, куда двигаться дальше. Потом мама вернется, и тогда будет куда сложнее…

Пока в голове нет ни одной единственной мысли. Маму я не оставлю в любом случае. Да и куда я попрусь одна с тремя детьми? Даже в голове не укладывается. Не теперь. Натан пусть делает, что хочет – я просто не пущу его на порог.

Сколько бы мама ни была в больнице, как только она вернется, надо будет разговаривать с ней, советоваться на полном серьёзе. Я расскажу ей, что видела. Уверена, она меня поймёт и не будет больше настаивать на том, чтобы я пыталась восстановить семью. Детям нужен отец, разумеется, но нужен ли мне такой мужчина рядом? Ведь я ему не нужна – только в роли няньки. Как ни горько это осознавать, Вероника была права на этот счёт.

Натан звонит мне на третий день после моего переезда. Мужчина долго и упорно пытается дозвониться. Я смотрю, как вибрирует телефон по столешнице. Но я не хочу с ним разговаривать. Не хочу. Ни в коем случае не хочу слышать этот голос – перед глазами сразу всплывёт та картина: он весь в помаде на диване, а самодовольная, насмешливая Вероника снисходительно смеётся мне вслед.

Поэтому просто ставлю телефон на тихий режим, чтобы не слышать всего этого.

Наша няня приходила эти два дня. Пока она нянчилась с малышами, я имела возможность сходить в магазин, пополнить запасы продуктов. Всё-таки прекрасно, когда есть дополнительные руки для помощи с детьми. Осталось только маму убедить в том, что мои решения – к лучшему. Она меня примет, уверена. Теперь она сама понимает, что ей трудно будет одной. Здоровье уже не то, что прежде, так что придётся ей смириться со мной и с внуками в её скромной маленькой квартире.

Вероника мне больше не пишет. Мне ее деньги не нужны, мне вообще ничего от неё не нужно. Отвратительная, грязная дрянь, как раз под стать Натану. Ну и рожал бы с ней детей, в чём проблема, не пойму. Нет – докопался до моих. Видимо, не хочет отдавать на сторону ни капли своей драгоценной Черновской крови. Всё хочет подмять под себя.

Он привык всё контролировать.

Неудивительно.

Это что же получается? Он только спустя три дня понял, что я исчезла. Только спустя три дня появился в доме и увидел, что там пусто. Иронично.

Спустя несколько часов он приезжает сам. Начинает звонить, стучать в дверь. Конечно, бывший догадался, что я приехала сюда. Быть может, даже к матери наведался. Но в прошлый раз ей не понравилось его поведение – я запомнила её лицо, взгляд напоследок. Скорее всего, мама не захотела с ним встречаться. Быть может, позвонить ей, спросить?

Попозже... ей некогда, у нее там лечение, процедуры, капельницы. Да и не стоит ее волновать лишний раз.

Я стою в прихожей, слушаю звонок. Благо детям он не мешает – они привыкли к шуму маленькой квартиры. Мужчина не унимается в подъезде полчаса, а потом я слышу его тяжёлые шаги по лестнице. Осторожно выглядываю в окно и вижу, как Натан садится в машину. Кусаю губы. Быть может, решил, что ошибся? Что мы уехали куда-то ещё. Что ж, пускай ищет. Мечтать не вредно.

Вижу его широкую спину, суровое лицо, синяки под глазами. Странно – он как будто не спал. Быть может, болеет? Видимо, с похмелья три дня мучился, бедолага. Так ему и надо. Задёргиваю шторы и иду к детям.

Ещё через полчаса у меня снова звонит телефон. С удивлением обнаруживаю на экране входящий от бывшей свекрови – Марины Аркадьевны. Ей какого чёрта от меня надо? Даже странно. Я ведь исчезла из их жизни – меня больше нет. Ни я, ни мои дети ей не были нужны с самого начала.

Интересно. И не хочется брать трубку, но любопытство берёт верх.

Я жму принять вызов и иду на кухню, чтобы дети не слышали разговора, и чтобы бывшая свекровь не слышала моих детей.

– Эвелина, – произносит Марина Аркадьевна с каким-то странным облегчением. Её голос мягкий, заискивающий, с ноткой тревожности. Я напряжённо вслушиваюсь.

– Что вы хотели, Марина Аркадьевна? – спрашиваю спокойно.

– Как хорошо, что ты взяла наконец трубку… – выдыхает она нервным смехом. – Мне очень нужна твоя помощь, дорогая. Очень срочно нужна твоя помощь…

Удивлённая просьбой, я даже не знаю, что ответить. Хочется рассмеяться, но прежде всего я хочу понять, что конкретно этой женщине от меня нужно.

– Помочь? В чём?

Женщина нервно мнется.

– Ты должна усмирить моего сына, – говорит наконец. – Приезжай, пожалуйста, с ним что-то странное… я никогда таким его не видела, и я не справляюсь, Эва! Натан тут без тебя совсем сошёл с ума!

28

– Что с ним случилось, Марина Аркадьевна? – спрашиваю, передумав смеяться.

Слишком всё это кажется странным и диким. С чего бы ему сходить с ума?

– Натан… он, ты знаешь… – произносит женщина, запинаясь. – Он пришёл домой недавно после двухдневного отсутствия такой бледный, в той же самой одежде… помятый какой-то весь, больной. От него пахло больницей. В первую очередь сын спросил где ты. Не найдя ни тебя, ни детей, он учинил скандал. Эва… я никогда его таким не видела. Я в шоке, и я боюсь. Я по-настоящему боюсь… – она всхлипывает.

Я удивлённо моргаю, задерживая дыхание. Марина Аркадьевна боится собственного сына – это на самом деле что-то из ряда вон. Удивительно.

Звучит, как очередной нелепый розыгрыш.

– Вы серьёзно сейчас? – переспрашиваю. – Натан учинил скандал собственной матери?

– И мне, и Веронике, – уверяет бывшая свекровь. – Он застал нас в доме. Мы пили чай, праздновали… – она глотает последнее слово, но я прекрасно понимаю, что именно они праздновали – свою победу надо мной, видимо. – Натан зашел, такой жуткий, злой. Я даже не знала, куда девать глаза. Он посмотрел на нас… и мне плохо стало. Сын спросил, куда ты делась, и мы сообщили, что не знаем – мы ведь правда не знаем, куда ты ушла, Эва…– женщина тяжело сглатывает. – Он учинил нам настоящий допрос. Что мы сделали для того, чтобы выгнать тебя из дома, и кто нам разрешил появиться в нём снова. Потому что он же запретил. Понимаешь? А он очень не любит, когда что-то делают против его воли. Но если раньше он мог просто коротко приказать, чтобы мы ушли… то сейчас… он начал швырять мебель: перевернул стол, разбил вазу. Он выгнал Веронику, едва её не избил. Ты себе не представляешь, что произошло! Натан сошел с ума! И вот я сижу, закрывшись в ванной, а он с кем-то говорит по телефону… и мне очень страшно. Я тебя умоляю… мне кажется, только тебя он сможет послушать… – она снова всхлипывает.

Я горько усмехаюсь.

– Да уж… интересно получается. Ну вы ведь добились своего, не так ли? – спрашиваю спокойно. – Вы ведь выжили меня из этого дома. Я ушла из жизни вашего сына. Так чем вы недовольны? И почему я должна вам помогать, если вы всё это время вели себя со мной как с врагом?

Марина Аркадьевна судорожно выдыхает.

– Просто, Эва… мне не к кому больше обратиться. Понимаешь? Я думала, что ему и правда будет лучше без тебя, без этих детей. Быть может, я ошиблась. Не знаю. Быть может, я преуменьшила твою роль в его жизни. Может, и правда… ты ему слишком дорога…

– Сомневаюсь, что дорога. Потому что не так давно он послал меня, – произношу холодно. – Буквально пару дней назад я ездила к нему в офис и нашла его пьяным, в компании Вероники. Поэтому я и уехала. И забрала детей. Быть может, он вспомнит эту ситуацию и поймёт, что нужно винить себя самого в первую очередь.

– Пьяным? – переспрашивает она, ошарашенная. – Мой мальчик никогда не пьёт. Никто из нашей семьи никогда не пьёт. Ты это прекрасно знаешь. Зачем ты наговариваешь на него?

– Я наговариваю? Отнюдь. Я вам описываю только то, что видела собственными глазами. Он лыка не вязал, правда. Но ему хватило набора слов, чтобы послать меня подальше и оскорбить. Кстати – он был голый, весь измазанный в помаде. И Вероника была там же, в примерно таком же состоянии. Ещё там были бокалы, шампанское… и всё это в офисе. Прелестно, правда?

Женщина молчит пару мгновений.

– Ты знаешь… ему никогда не нравилась Вероника особо. Никогда. Он же тебя любит, чёрт побери… Неужели ты этого не видишь? Должна была уже понять. Ты как будто совсем его не знаешь. Ни его, ни его характера. Он ведь такой… да, он слишком твёрдый, прямолинейный, слишком самолюбивый. Не может показать свою слабость. А мы его подставили. Мы его обманули. Заставили его искать выход из такой дикой ситуации. С женщинами он не воюет, понимаешь? Не воюет. Он считает это ниже своего достоинства. – Марина Аркадьевна устало выдыхает. – Его отец, быть может, на его месте давно бы надавал нам тумаков – что мне, что Веронике. Но Натан… он не такой. Он насмотрелся в своё время, как его отец бил меня. И он меня жалеет, понимаешь? Жалеет всех женщин, несмотря на то, чему они его подвергают. Именно поэтому он слишком мягок с Вероникой.

– Зачем вы всё это мне говорите?

– Я просто убеждаю тебя, что ты должна помочь. Ты не представляешь, насколько я напугана. Я боюсь за Натана. Очень боюсь. Он ведёт себя так, как никогда в жизни не вёл. Я даже переживаю, что он поднимет на меня руку…

– А вы думаете, на меня он не поднимет руку?

– Ни в коем разе. Ни в коем. Он тебя слишком любит. Это всё из-за тебя. Из-за того, что ты ушла. Пожалуйста… приди хотя бы для того, чтобы поговорить с ним. Он там словно что-то ломает в доме… Боже мой…

– Может, полициювызовете? – предлагаю.

– Полицию? На собственного сына? Издеваешься, что ли? Да и кто там приедет? Опять мои знакомые? У меня же связи. А мне не следует портить репутацию сына. Что будет, если узнают, что он громит дом и пугает собственную мать? Ты хочешь, чтобы его в клинику упекли? Его?! – она почти рыдает. – Пожалуйста… приезжай. Никто мне больше не поможет. Он не слушает меня… не хочет даже слушать. Я даже выбраться отсюда не могу. Вероника каким-то чудом убежала. Не уверена, что она вернётся обратно… как она кричала… Боже мой… Мне кажется, он её всё-таки ударил.

– Ударил Веронику? – спрашиваю, вскидывая брови.

Женщина торопливо подтверждает:

– Да. Я слышала какой-то звук… Что же мне делать… Боже мой…

– Позвоните Кириллу, – предлагаю. – Быть может, он сможет его успокоить. Но я вам не могу помочь, Марина Аркадьевна. Это ведь именно этого вы добивались. Не так ли? Так что имейте дело с последствиями собственных поступков. А я… пойду готовить обед. Самое время.

– Эва, пожалуйста!

Но я просто жму красную кнопку.

29

Было бы очень наивно думать, что нажатие красной кнопки спасёт меня от очередных посягательств на мою помощь. Марина Аркадьевна не унимается – звонит и звонит. Я ставлю телефон на тихий режим и начинаю бродить по кухне в беспокойстве. Значит, Натан закатил скандал, едва не избил Веронику… Что за ужас? Почему? Что послужило мотивом?

Быть может, он обозлился на то, что Вероника сдала его мне? Он посмотрел камеры, увидел, что я пришла в офис… Ну разумеется – ведь он не хотел, чтобы его ложь прошла так бездарно. Вся его актёрская игра, которую он так великолепно исполнял, пошла прахом и привела к тому, что я снова ушла. И ему нужно снова меня искать, снова договариваться, снова шантажировать.

Но из-за этого – орать на мать? Делать так, чтобы она пряталась от него в туалете и умоляла меня ей помочь? Это что-то настолько из ряда вон, что просто не укладывается в голове. И мне становится не по себе.

То есть… она его никогда таким не видела. Даже тогда, когда они обманули Натана, украв его биоматериал. Даже когда он понял, что его наглыми манипуляциями заставили признать себя отцом ребёнка, которого он не хотел, – он не орал и не учинял скандалов. Но сейчас учинил почему-то из-за того, что я ушла вместе с детьми.

Но ведь найти меня не так сложно. Так что стряслось? Что не так? Как ни пытаюсь, я не могу понять его мотивации.

И где он был два дня? От него пахло больницей. Странно и непонятно.

Телефон затихает, на мгновение перестав моргать экраном, но тут же начинает звонить снова. И это – Натан. Кусаю губы, глядя на входящий номер, думаю: черт бы его побрал…

Зачем он снова появился в моей жизни? Для чего? Не пойму.

А ведь я почти его простила. Почти заставила себя поверить, что он и правда хочет и для меня, и для детей новой светлой жизни. Что он попробует оправдаться в моих глазах, попробует стать другим, начать всё заново.

Если бы только не Марина Аркадьевна. И не Вероника под боком. Но он, вроде как, выгнал эту Веронику… Но ребёнка-то из жизни не выкинешь. Марина Аркадьевна добилась своего, так что же она не рада? Какая странная ситуация – безумно странная.

Ну нет. Я туда не поеду. Хватит с меня. Насмотрелась и наслушалась на жизнь вперёд.

Отключаю телефон. Иду готовить обед.

Вечером включаю гаджет снова, чтобы позвонить няне и попросить её завтра с утра посидеть с малышами, чтобы я смогла сходить обновить запасы каши. Они её обожают, лопают только так – коробки заканчиваются безумно быстро.

Включив телефон, вижу пропущенный от Кирилла, брата Натана. Вот это уже интересно. Старший брат. Но перезванивать я не собираюсь.

Звоню няне, договариваюсь с ней на завтра, кладу трубку – и снова звонит Кирилл. Со вздохом жму принять вызов. Этот мужчина пока что не сделал мне ничего плохого – так почему бы и не поговорить? Если уж отказать, то вежливо.

– Привет, Эвелина, – произносит мужчина спокойным, ровным тоном, к которому я уже привыкла. Хоть кто-то в их семье невозмутим и беспристрастен.

– Привет, – отзываюсь. – Что стряслось?

– Я полагаю, ты уже знаешь.

– Можно конкретнее? – переспрашиваю.

– Натан нуждается в твоём обществе. Остро нуждается. Он даже со мной не стал разговаривать. В дом не пустил.

– Натан не пустил тебя в дом? – отзываюсь эхом. – Почему?

– Потому что он там слишком занят ломая мебель и круша стены.

Я напряжённо сглатываю, представив себе эту жуткую картину.

– И как я могу помочь в такой ситуации? Быть может, вызвать специалистов? Я не знаю… бригаду из психоневрологического диспансера…

– Я бы с удовольствием, – вздыхает он, – но боюсь, что они не помогут. Это не тот метод, который может его успокоить. Я знаю своего брата. И он сейчас нуждается именно в тебе, Эва. Так что давай я приеду за тобой, и ты попробуешь что-то сделать. Я не думаю, что мама переживёт эту ночь в туалете. Она мне звонила, жаловалась, что боится выйти.

– Она до сих пор там? – спрашиваю удивлённо.

– Именно так. Ну так что?

– Я… – выдыхаю. – Мне не с кем оставить детей.

– Можешь взять их с собой.

– Это исключено, – говорю резко.

– Тогда я могу привести к тебе няню. Как её там… Арина Геннадьевна?

– Ты в курсе?

– Разумеется, я в курсе личностей всех людей, кто переступает порог дома моего брата

Кусаю губы.

– Я не знаю, Кирилл. Мне кажется, это какой-то бред. Как-то это всё напоминает очередную подставу. Если серьёзно, мне слабо верится, что Натан способен на такие поступки.

– Уж поверь, – хмыкает тот.

– Я не пойму, почему я должна помогать тем, кто меня терпеть не может? Тем, кто меня ненавидит?

– Натан тебя не ненавидит, – роняет мужчина резко. – Так что на твоём месте я бы не стал фыркать в его адрес. Он запутался. Вернее, его талантливо запутали женщины, которые его окружают. Но, кажется, они его достали уже в край, и брат делает всё возможное, чтобы от них избавиться. Но нервы не железные. Ты не знаешь, как он жил всё это время без тебя. Я знаю. Я видел, каким он был, как себя вёл. И как вывозил. Так что с твоей стороны это был бы очень хороший жест – прийти и попытаться его успокоить. Ну так что?

– Хорошо… – отзываюсь сквозь зубы

И уже жалею, что согласилась. Но мне нравится Кирилл. Его спокойное отношение ко всему. Логичные доводы…

Черт бы побрал всю эту семью.

– Тогда привезу тебе няню через полчаса. Пока собирайся.

Со вздохом иду переодеваться. Видимо, ужин придётся готовить уже няне.

Как и обещал, Кирилл приезжает ровно через полчаса. Арина Геннадьевна с улыбкой бросается к детям – за то недолгое время, что она с ними общалась, эта женщина успела их полюбить. Но мои малыши такие очаровательные, их очень трудно не любить.

Мы спускаемся к подъезду, садимся в машину, и ещё через полчаса подъезжаем к знакомым воротам. Калитка немного погнута, и это меня уже напрягает.

– Позвони ему, – говорит Кирилл. – А то он не откроет дверь.

Беру телефон, набираю Натана. Тот отзывается через полминуты:

– Да?! – рявкает в трубку чужим, незнакомым голосом.

– Натан, я пришла. Открой дверь.

Он молчит, а затем из трубки доносятся короткие гудки.

Напряжённо слежу за дверью дома. Через пару мгновений она резко распахивается. Я вижу его – и моё сердце падает куда-то в живот. Натан мрачный, злой, взлохмаченный, в порванной рубашке, в помятых брюках – кажется, тех самых, в которых я видела его в предпоследний раз. И с такими синяками под глазами, что становится жутко.

Быстрой походкой он идёт к калитке, и я сжимаю руки на коленях, уже не уверена, что хочу с ним общаться…

Калитка отлетает в сторону, Натан шагает вперед, видит меня и распахивает дверцу машины.

Сверлит меня напряженным взглядом пару долгих секунд, а затем выдергивает из машины, закидывает к себе на плечо и несет в сторону дома.

30

Я шокировано молчу, цепляясь за помятую рубашку мужчины.

Кирилл не торопится мне на помощь. Натан захлопывает калитку, и теперь Кирилл при всём желании не попадёт на территорию, да он, видимо, и не собирался. Меня просто бросили в огонь. На что он меня подписал? Чёрт побери… Нет, чтобы я ещё раз связалась с этой семьёй… да никогда на свете!

Как я буду успокаивать этого монстра? Я не дрессирую тигров! На что он вообще рассчитывал??

От Натана и правда пахнет больницей, а еще каким-то спиртом. Я вижу, что закатанный рукав его рубашки испачкан в крови, а локоть замотан эластичным бинтом. Он что, был ранен? Что с ним такое? Явно что-то не то, потому что раньше этот мужчина никогда себя так не вёл, никогда не позволял подобного. И мне становится жутко.

Быть может, скоро мы будем вместе прятаться с бывшей свекровью в туалете…

Мужчина заходит в прихожую. Не утруждается захлопнуть дверь, но благо доводчик делает это за него. Он идёт со мной в гостиную, затем поднимается по лестнице. Пинком распахивает дверь спальни и укладывает меня на кровать. Я не сопротивляюсь – да и есть ли смысл? Просто напряжённо наблюдаю за этим мужчиной.

Он смотрит на меня сверху вниз.

Я жду чего угодно: ругательств, скандала, издевательств, оскорблений… но мужчина резко выдыхает:

– Ну и что? Погуляла?

Я не знаю, что ему ответить. Просто молчу, глядя на него настороженно, как на умалишенного. Как знать, что он вычудит в следующий момент?

– Где дети, Эва?

– Какая тебе разница? – отзываюсь злым шёпотом.

– А ты за всё это время ещё не поняла, что разница до них мне есть? До них и до тебя, чёрт побери. Хватит бегать! Что ты носишься, как ненормальная? Туда-сюда дёргаешь этих детей. Тебе что, плохо здесь? – цедит Натан.

– Причём тут плохо? Я видела тебя. Видела…

Он закатывает глаза.

– Я поехал в офис, чтобы побыть один, понимаешь? Я тебе признался – и это вывернуло меня наизнанку. Я никогда и никому не признавался в своих слабостях. Никогда в жизни. Я привык быть сильным, привык быть мужиком, меня так воспитали. А тут пришлось выдавить из себя… признаться в том, что в чём-то я всё-таки слабее ребёнка... Там не было никого. Я просто сидел и глушил эту чертову минералку. Безалкогольную, понимаешь? А потом меня резко вырубило. Так резко, что я встретился лицом с полом. – Мужчина на секунду закрывает глаза. – И всё. Дальше я не помню, что было. Очнулся я в больнице. Меня нашёл зам утром понедельника. Вызвал мне скорую. У меня было какое-то отравление. Очень сильное. Но той бутылки на столе уже не было. Не было ничего. А потом я посмотрел камеры – и всё увидел. Увидел, Эва. Я понял, что стряслось. После больницы метнулся домой, а там эти две крысы: моя собственная мать и эта ведьма, которая чуть меня на тот свет не отправила. Чай они пьют…– Он медленно выдыхает сквозь стиснутые зубы, пальцы сжимаются в кулаки. – И ты ушла. Ушла, Эва. Хотя… да. Зачем я тебя обвиняю? Я же прекрасно всё слышал. Я тебя толкнул, наговорил дичи. Прости. Это был не я… не тебе вовсе я всё это говорил. Мне очень стыдно.

Он опускает взгляд, и меня пронзает дикая жалость. У него дрожат руки, а в горле у меня встаёт ком.

– И всё же… и всё же ты сам в этом виноват, – говорю ему тихо. – Ты сам, Натан. Ты был слишком мягким. Причём не с теми, кто этого заслуживал.

– А ты думаешь, я это отрицаю?! – рявкает он. – Я знаю, что был слишком мягок. Больше не буду. Эта тварь больше здесь не появится. А её ребёнок…– он кусает губы, горько усмехаясь. – Я получил результат теста ДНК. Он даже не мой, чёрт побери. Он даже не мой. – Мужчина смеётся горько, запрокинув голову. Никогда его таким не видела. – Но в своих детях я уверен. В наших детях. Я вижу себя в их глазах. А в Дамире… чёрт бы его побрал… Он с первого дня показался мне чужим. Ещё и рыжий. Боже мой. Это какой-то бред. Дичь. Наказание мне за то, что я не могу удержать своего собственными руками.

Я вижу, что мужчина на пределе. Он весь подрагивает, и у него такие синяки под глазами, что становится страшно. Выходит, он два дня под капельницами лежал с отравлением. Это что же получается – Вероника ему чего-то подлила? Отравила? Вот же ненормальная... Кто-то совсем берега попутал. Это же подсудное дело!

Неужели она не понимает?

– А Вероника, она… – начинаю.

– Я подал на неё заявление, – перебивает мужчина, шагая к окну и опираясь на подоконник. – Приложил видео, справки из больницы, все доказательства, – усмехается, вдруг резко отталкиваясь от подоконника расхаживая по комнате взад-вперёд. – Я не оставлю это просто так. Хватит. Попила она моей крови. Да и мать тоже – подпевает ей, любимице своей.

– Хорошо, хорошо… – я понимаю, что сейчас не время ругаться, ссориться и выяснять отношения.

Медленно, осторожно поднимаюсь с кровати, подхожу к нему. Шаг за шагом. Не делая резких движений. Беру его за руку – и мужчина застывает, даже перестаёт дрожать. На секунду поворачивает голову и смотрит на меня тяжёлым взглядом. Я вижу, как часто и сильно бьётся на виске жилка. От него пахнет больницей – как же я не люблю этот ужасный запах смеси кварца, спирта и каких-то медикаментов.

– Всё будет хорошо, – говорю ему тихо. – Всё будет хорошо. Ты только успокойся. Всё. Ты выгнал её. Больше тебе никто не навредит. Ты был слишком добрый. Теперь ты не будешь совершать прежних ошибок, верно?

Он кивает.

– Всё так и есть.

– Давай выпустим твою маму из туалета. Пускай она едет домой, успокоится, примет успокоительное. Нельзя ей так нервничать в её возрасте, правда ведь?

Натан снова кивает:

– Давай.

– Потом поменяем замки в доме. Сделаем ремонт. Говорят, ты что-то поломал?

– Да.

Пока он меня нёс, я могла видеть только его спину, а не окружающее пространство. И сейчас мне не хочется спускаться вниз, чтобы смотреть на все эти руины.

Мужчина кивает:

– Если хочешь, я могу купить новый дом.

– Нет, нет, не нужно. Этот меня вполне устраивает. Всё хорошо, Натан.

– Ты остаёшься? – мужчина поднимает руку и кладёт мне на щёку. Такой ласковый и нежный жест. И это ничуть не напоминает человека, который ломал дом совсем недавно и пугал женщин.

Его ладонь, горячая и пульсирующая, согревает мою озябшую кожу.

И я кусаю губы, боясь соврать. Как минимум, мне нужно подумать. Но я не готова к очередному витку скандала. Не сейчас.

– Посмотрим, – говорю ему тихо. – Сначала ответь мне, пожалуйста, на один единственный вопрос… Почему, Натан? Почему ты так быстро подтвердил тогда развод?

31

– В тот день у меня не было телефона, Эва, – отвечает Натан. – Я его оставил в офисе, поэтому и не мог ничего подтвердить, понимаешь? Я приехал утром и обнаружил его на своём столе, хотя думал, что потерял... Думал, придётся новый брать. Я ничего не подтверждал, никакого развода, веришь?

Киваю медленно.

– Да, кажется, верю.

В офисе завелась крыса. И не просто крыса. И не просто в офисе, а в самой жизни – самая настоящая жирная крыса, подтачивающая благополучие изнутри.

– А договор? – спрашиваю хмуро. – Брачный договор?

– А что договор? – мужчина смотрит на меня, и его взгляд теплеет, будто ему очень нравится то, что он видит. – Он нужен в основном для тебя. Чтобы ты верила мне. Если не словам, то подписанным строчкам. Они внушают доверие, не так ли? Куда больше, чем обычные слова.

– Да, наверное… но этот пункт… как я могу родить тебе ещё детей за десять лет? Как это вообще можно спланировать? Да и куда тебе столько? Ещё двое?!

Натан берёт моё лицо в ладони, его дыхание становится спокойнее.

– Можешь вычеркнуть этот пункт, хорошо. Пусть остаётся на твоё усмотрение. Я просто хочу быть рядом с тобой, хочу нянчить наших детей. Хочу, наконец, начать жить, понимаешь? Начать жить снова. Эти два года я не жил, я существовал. И вот по возвращению из больницы меня просто порвало. Я не думал, что способен на такое. Сам от себя не ожидал, что могу настолько сорваться. Это был катарсис, Эва. Это была кульминация всех моих нервов и переживаний, моего страха снова никогда не начать жить нормально. Я понял, что к чему. Понял, в чём главная проблема. И я вышвырнул из своей жизни тех людей, кто мешал мне жить. Теперь всё будет иначе. Я обещаю.

Смотрю в его отчаянные глаза, и мне очень хочется верить его словам. Медленно выдыхаю, давя в себе эмоции.

– Мне нужно вернуться к детям, только… – задерживаю дыхание. – Идём сначала выпустим мою мать.

– Я не могу смотреть на неё сейчас, – отзывается он низким голосом.

– Ладно, оставайся тогда. Я сама.

– Когда ты приедешь обратно? Давай я отвезу тебя.

– Нет, отдыхай. Прими душ, ложись спать. Я приеду, попрошу Кирилла – он нас привезёт. Договорились?

Мужчина медленно кивает. Я заставляю его опуститься на постель и лечь на подушки, глажу по голове и выхожу. Медленно выдыхаю – с плеч сваливается огромный, неподъёмный груз, и шагать становится как будто легче.

Спускаюсь вниз, мимоходом разглядывая погром, учинённый в доме, и мне становится слегка не по себе. Кое-где на стенах отколоты деревянные панели, поломаны перила на лестнице, разломан диван – буквально на части… порвана обивка. Боже, что же он делал? Огромный телевизор на кухне разбит, под ногами хрустят осколки посуды. Что тут творилось – страшно представить.

Интересно, как там Марина Аркадьевна жива вообще после всего этого? Вероника, наверное, – что-то подсказывает – и носа сюда не покажет. Хотя чёрт её знает. На месте Натана… понимаю, что сделала бы то же самое. Марина Аркадьевна – собственная мать – сватала ему потенциальную убийцу.

Как у неё рука не дрогнула лить в эту чёртову минералку отраву?

Стучу в дверь ванной.

– Марина Аркадьевна, вы там? Это я.

Она открывает. Бледная с расширенными испуганными глазами.

– Натан… он… тут? – оглядывается опасливо.

– Нет, он в спальне. Отдыхает. Ему нужен отдых.

– Ну конечно нужен… после всего… – шепчет женщина, хмурясь, как будто всё это построено и обустроено на её собственные кровные деньги, а сын посмел испортить интерьер.

Опасливо оглядываясь, она торопливо бежит к выходу. Я иду следом, чтобы закрыть за ней дверь. Она несётся, только что пятками не сверкает, торопливо обувается в прихожей.

– Скажи ему, – просит. – Скажи, чтобы он простил Вероничку. Чтобы извинился перед ней. Нельзя с ней так. Она хорошая девочка. Очень добрая, милая. Заботливая.

Я смотрю на бывшую свекровь, не веря своим ушам. Видимо, скандала с мебелью, ором и угрозами ей показалось мало.

– Вы серьёзно сейчас? – переспрашиваю.

Она кивает.

– Ну конечно… нельзя так обращаться с женщинами.

– Да она…– выдыхаю возмущенно. – Она его отравить пыталась! Натан два дня лежал в больнице с отравлением под капельницами. Вы это знали?

Женщина замирает на секунду.

– Не может такого быть… чтобы Вероничка… отравить… ну нет. Ты сочиняешь.

– Это не мои слова, Марина Аркадьевна. Это слова вашего собственного сына. Он видел по камерам все действия Вероники – от и до. Он говорит, что она его отравила, чтобы сыграть для меня красивый спектакль с пьяным мужем в помаде.

Женщина хлопает глазами. Я вижу – она не верит до конца. Моё слово против слова Вероники, её любимицы. Откуда только такая любовь – непонятно.

– А ещё Натан сделал тест ДНК. И Дамир – её сын. Только её. Натан не является его отцом, – припечатываю мрачно.

Свекровь отступает от меня на шаг. Открывает рот, но оттуда не доносится ни звука. Видимо, сказать ей мне нечего.

– Полагаю, вы немного просчитались с кандидатурой для будущей невестки, – улыбаюсь ей холодно.

Она качает головой:

– Это дикость какая-то. Я тебе не верю. Вероника не способна на подобное. Я же сама… я же сама передала ей… – начинает краснеть.

– Что передали? Биологический материал собственного сына, чтобы обманом получить желанного внука от этой «прекрасной девушки»? Вы правда пошли на это, Марина Аркадьевна? Это же отвратительно. Это мерзко...

Она вскидывается.

– Я хотела внуков! Я хотела нормальную невестку. Ту, которая мне нравится. Ту, которая меня устроит!

– Вас? А что насчёт Натана? Его вы спросить забыли? – усмехаюсь.

– Мать всегда знает, что лучше для её ребёнка. Тебе не понять!

– Уверены? А я думаю – понять. Ну что ж. Ваш ребёнок сам решил, как лучше для него. Идите. Лучше вам сюда не возвращаться.

– Не командуй! Я сама знаю, что мне делать, – фыркает.

– Ну, удачи, – говорю и наблюдаю, как она бежит на выход со двора.

С этим нужно что-то делать. Две женщины, кажется, попутали берега и краёв не видят.

Поднимаюсь наверх. Натан уснул. Перенервничал. Почему-то сейчас мне его безумно жалко. Собственная мать – хуже мачехи.

Укрываю мужчину пледом, спускаюсь вниз, вызываю себе такси. Кирилл уже уехал – деловой... Еду к детям. Нужно будет снова собирать чемоданы. Только на этот раз эта мысль не вызывает у меня отторжения.

Но я предчувствую, что главная битва ещё впереди.

Так и есть. У входа в подъезд матери припаркован автомобиль, в котором я вижу Веронику.

32

Женщина замечает меня, торопливо выходит из машины и перегораживает мне путь, едва я успеваю шагнуть из такси. Смотрю на неё – что-то в её лице меня настораживает. Какая-то Вероника напряжённая. Мне это не нравится. Да мне вообще эта женщина не нравится. Не нравилась с самого начала, хотя я пыталась относиться к ней нейтрально, но, видимо, интуиция подавала мне знаки.

– Эва, – улыбается она натянутой улыбкой.

– Ну что опять? – спрашиваю нетерпеливо.

Мне нужно к детям.

– Ты решила что-нибудь по поводу денег?

– Денег? Каких ещё денег? – закатываю глаза, вспоминая.

– Денег, – напоминает она с нажимом, – и переезда в Черногорию.

Ах, да… взятка за то, чтобы я исчезла из жизни Натана, переехала. Но нет – планы поменялись, я изначально не планировала сотрудничать с этой женщиной. Себе дороже.

– Уйди с дороги, – говорю я мрачно. – Ты что, не поняла, что Натану ты больше не нужна? Твой сын не от него. Ты этого мужчину обманула… и чуть не отравила. Ты в своём вообще уме, Вероника?

Она кусает губы, портя помаду. На её глаза наворачиваются слёзы. Пальцы сжимаются в кулаки. Кажется, она понимает, что потеряла окончательно. Потеряла всё. Не хочет никак с этим смириться.

А еще ее расстраивает, что я всё знаю. Четко выстроенный план дал трещину и разваливается на куски.

– Я хочу его, – говорит она с нажимом. – Всегда хотела ты не представляешь как!

– Хочешь? – приподнимаю брови. – То есть это не про любовь?

– Да, хочу! – кивает. – А он не смотрел на меня, не ставил ни во что. Общение только по работе. Знаешь, как было обидно? Этот мужчина всегда был моей целью. Мне Марина Аркадьевна его обещала, сказала, что мы подходим друг другу. И я внушила себе мысль… и мне она понравилась. Этот материал, тот, который я отнесла в клинику… знаешь, он оказался непригодным. А другой возможности уже не было…

Качаю головой, глядя на неё с отвращением.

– Ты закопала себя сама, Вероника. Что ты, что Марина Аркадьевна – вы же обе чокнутые!

– Помоги мне, – просит она вдруг с жаром, шагая вперёд, заставляя меня отступить на проезжую часть. – Помоги мне, Эва. Тебе же не нужен Натан. Никогда не был нужен. А мне он нужен! Очень!

– Ты больна? – смотрю на неё. – Уйди с дороги.

– Эва, не зли меня! – я вижу, как по её щеке ползёт одинокая слеза. – Ты не знаешь, на что я способна.

Качаю головой.

– Да при чём тут вообще я? Чего ты хочешь от меня, дурная? Что я могу сделать, даже если бы захотела? Я не буду тебе помогать. Ты же преступница, чёрт побери! Да с чего бы мне тебе помогать? Тебе уже никто не поможет, Вероника. Никто и ничто. Натан на тебя заявление написал. Ты же его чуть не угробила!

– Заявление? – она смотрит на меня растерянно, часто моргая наклеенными ресницами.

В ее глазах мелькает страх.

– А ты думала, тебе простится? Как и раньше? Нет. Вы довели его. Ничьё терпение не безгранично, Вероника. Чего вы пристали к нему – не пойму. Оставь Натана в покое. Тут тебе больше ничего не светит. Всё. Ты доигралась.

– Но я могу быть беременна от него, – говорит она вдруг мрачно с нервной улыбкой на губах.

– Что? – смотрю на неё, как на сумасшедшую.

Женщина напряжённо кивает.

– Тогда… в офисе. Когда он был не в себе…

– Ты издеваешься? – перебиваю её.

Она улыбается, мотает головой, и я резко выдыхаю.

– Ну, это тебя не спасёт тоже.

Огибаю её и иду к подъезду, мне нужно к детям. Она за мной не следует, и слава Богу, но руки всё-таки у меня слегка подрагивают.

Это же надо настолько любить деньги…

Но обычно именно деньги и толкают людей на преступления. Веронике плевать на Натана как на человека – он для неё лишь инструмент для добычи денег. Некоторым не хватает никогда, предела у них нет. А ведь Вероника неплохо зарабатывает, и всё-таки зациклилась на этом единственном мужчине. Причём женатом. Добилась того, что он будет свободным, но всё равно так и не смогла его захомутать. А почему? А потому, что нет любви.

В квартире пахнет супом. Дети спят, сытые. У меня пока что нет настроения собирать сумки, в голове небольшой хаос. Быть может, завтра. Благодарю Арину Геннадьевну и отпускаю её домой. Нервно брожу по кухне – нужно собирать вещи. Но дети спят, не хочется их будить.

Вероника испортила мне всё настроение.

Пью кофе, раздумываю: беременна? Серьёзно, что ли? Или очередной фарс? Но ведь Натан же увидел бы всё по камерам, разве нет? Да и в каком он был состоянии? Нет, это она опять бредит. Боже мой, ненормальная. Как он так мог с ней связаться, с этой дурной женщиной? А ведь ещё и зам по финансовым вопросам… бывает же такое.

После разговора с ней мне настолько мерзко, что хочется помыться. Я допиваю кофе, иду в душ, но даже после душа мерзкое ощущение никуда не исчезает. Оно будто пропитало меня насквозь. И как Натан изначально не видел, что из себя представляет эта женщина? Но хотя он мужчина прямой и простой. А женщины иногда бывают настолько хитрые, настолько продуманные, что сложно распознать с первого взгляда их истинные мотивы. К тому же Вероника, не сомневаюсь, прекрасная актриса.

Где-то через час собираюсь уже будить детей, как в дверь звонят. Я иду проверить, кто там. Прежняя тревога ворочается внутри. Скорей бы Натан пришёл в себя. А ещё неплохо бы позвонить Кириллу. Он мне должен, чёрт побери. Пускай помогает с переездом.

Выглядываю в глазок – на площадке светло. Я прекрасно вижу, кто стоит за дверью. Это Марина Аркадьевна. Вместе с Вероникой.

Снова звонят в дверь. Затем раздаётся громкий стук:

– Открывай, Эва, мы знаем, что ты дома. У нас к тебе очень выгодное предложение! Поверь, ты не сможешь от него отказаться!

33

– Пошли вон, – шепчу про себя. – Наелась я уже вашими выгодными предложениями, вашим обществом и вашими рожами!

Вытягиваю из кармана телефон, иду на кухню, звоню Кириллу. Он берёт трубку сразу же, как по заказу. Как будто Натан попросил его приглядеть за мной в его отсутствие.

– Да, Эва. Что? – спрашивает он.

– Слушай, – выдыхаю. – Тут твоя мама и Вероника под дверью у меня дежурят. Я не хочу им открывать, потому что… ну, ты сам понимаешь.

– Сейчас приеду, – бросает тот понятливо, и из трубки несутся короткие гудки.

Вот что значит сообразительный мужчина.

Буквально минут через десять долбёжки и звонков в дверь, я слышу в подъезде тяжёлые мужские шаги. Мои незваные гости слышат их тоже.

Иду в прихожую, смотрю в глазок. Ага, а вот и Кирилл. Быстро он – спасибо ему за это.

– Ой, здравствуй, сынок, – оборачивается Марина Аркадьевна.

– Что тут происходит? – бросает тот мрачно. Кажется, он не улыбается даже собственной матери.

– Да вот, пришли в гости к Эвочке, а она не открывает. Нам очень нужно с ней поговорить…

– Вероника, ты идёшь со мной, – командует мужчина, перебивая мать.

Та моргает удивлённо.

– С какой это стати? Куда иду?

– Я скажу, куда.

– Нет, – отступает она. – Мне некогда. У меня… у меня дела, у меня встречи… Ты что-то путаешь…

Кирилл усмехается.

– Ничего подобного, идем. Теперь твои дела касаются только ответственности за твои поступки.

Но та вдруг кидается в сторону и бежит вниз по лестнице. Свекровь смотрит ей вслед, потом переводит взгляд на сына.

– Ну, я, пожалуй, тоже пойду. Что ж ты так пугаешь девочку? Нельзя же так, Кирилл, чего вы пристали к ней все?

Марина Аркадьевна спускается вниз по лестнице следом за своей любимицей. Я только посмеиваюсь.

Открываю дверь, выглядываю в подъезд.

– Спасибо, – говорю Кириллу.

Тот кивает.

– Зайдёшь на чай?

Он пожимает плечами.

– Мне некогда особо чаевничать…

– А куда ты звал Веронику?

– Ну, чтоб не бегать за ней лишний раз, отвезу в отделение эту отравительницу, – объясняет.

– Так она уже убежала.

– Ничего, – усмехается. – Я знаю, где она живёт.

– Может, всё-таки чаю? – предлагаю.

У мужчины какой-то усталый вид. И он со вздохом соглашается:

– Смотря с чем?

– У меня есть пироги с яблоками.

– Пойдёт, – одобряет он.

– А потом поможешь мне переехать?

Он закатывает глаза.

– Так и знал, что это не на халяву.

Я смеюсь.

Через пять минут мы пьём чай на кухне.

– Спасибо, что помогла с братом, – благодарит Кирилл, расправившись с одним пирогом.

– Да не за что, – выдыхаю. – Это всё-таки в моих интересах тоже.

– Да, – соглашается он. – Более чем.

Я вижу, что мужчина не в настроении. Не уверена, что он вообще в нём когда-то бывает. Не видела, чтобы он улыбался. Быть может, у него проблемы? Не может же Кирилл всегда быть таким мрачным. Или может?

– У тебя всё хорошо, Кирилл? – спрашиваю.

И что-то в моём тоне, видимо, заставляет его поднять глаза.

– Не сказал бы. Но я не люблю жаловаться.

– Может, я смогу помочь?

– Это вряд ли, – мужчина отводит взгляд, тарабанит пальцами по столешнице, выдавая тщательно скрываемые эмоции. Такие мужчины их почти не выражают – я знаю.

Он очень закрытый. Его эмоции только для по-настоящему близких людей. Быть может, проблема в этом. В том, что у него что-то не сложилось с близкими.

– Это из-за женщины, да? – сама не знаю, зачем лезу в душу к человеку. Но что-то подсказывает, что ему очень необходима чья-то помощь.

– Не важно. Я разберусь. Можно сказать, что у меня что-то… похожее на вашу ситуацию с Натаном. Но если у вас вроде как всё налаживается, – он усмехается горько, – то у меня… Ладно, не так важно. Спасибо за чай.

Он резко поднимается, отодвигая тарелку, идёт на выход. Я растерянно бреду за ним. Ну да – если бы хотел, рассказал бы во всех подробностях.

– Если вдруг понадобится помощь или совет – я к твоим услугам, – говорю ему на прощание.

Он лаконично кивает

– Приеду вечером помочь с переездом, – и выходит.

А я иду будить детей.

Как обещал, брат бывшего приезжает к концу рабочего дня. Я как раз собрала свой нехитрый скарб, детей. И мужчина помогает мне погрузиться в небольшой минивэн.

Приезжаем к дому Натана, в котором что-то происходит. У ворот стоит грузовик какой-то ремонтной компании, во дворе ходят незнакомые люди.

– Ага, – кивает Кирилл. – Взялся за ум. Решил починить последствия своего стресса.

– И что, часто с ним такое бывало, пока меня не было? – спрашиваю осторожно.

Мужчина невесело усмехается.

– Да, бывало. Но в основном он срывался на работе. А тут вдруг не выдержал. Но все мы имеем собственные слабости. И свой предел. Ну что, идём?

Он выходит из машины, открывает для меня дверцу. Затем начинает переносить наши сумки на крыльцо. Я усаживаю детей в коляску.

Натан выходит из дома в свежей, чистой рубашке. Улыбается мне, смотрит на детей, его глаза начинают светиться – и внутри меня дрожит что-то тёплое и светлое, как при взгляде на новогоднюю ёлку в детстве.

Натан жмёт руку брату, подходит ко мне, забирает у меня коляску, мимоходом целуя меня в макушку – такой естественный и такой тёплый жест. В груди что-то ёкает сладко. Я кусаю губы, часто моргаю. На глаза наворачиваются слезы – какая-то я эмоциональная в последнее время. Эмоциональная до невозможности. Особенно тогда, когда не надо.

– Ко мне Вероника приходила, – говорю Натанy, когда мы заходим в спальню, чтобы разместить детей. – С каким-то очередным выгодным предложением.

Мужчина зло хмурит брови.

– Ничего. Скоро она с этими выгодными предложениями будет из изолятора звонить. Если ей позволят. И то – раз в сутки, не чаще.

– Думаешь? – смотрю на него. – И тебе её не жалко? У неё всё-таки родители погибли…

Он смотрит на меня.

– Знаешь, выяснилась одна очень странная деталь.

– Какая? – спрашиваю осторожно.

– Что никаких погибших родителей не было. Её отца недавно видели в Европе, в кафе. В компании какой-то молодой девушки.

Моргаю ошарашено. Вот оно что.

– Значит, всё это было ложью с самого начала.

– Похоже на то. Я покопался и нашёл у него многомиллионные долги. Так что ему просто выгодно было сжечь квартиру и сбежать. Так что ещё по одному товарищу тюрьма плачет. Вся семья у них такая, видимо… весёлых интриганов.

У него звонит телефон. Мужчина смотрит на входящий вызов, жмёт кнопку громкой связи, и я слышу голос Вероники:

– Натан, привет. Мне очень жаль, что так всё вышло, – мурлычет она низким голосом. – Я не хотела, ты же знаешь… всё это было на эмоциях. Так глупо. Нам нужно встретиться и поговорить. Я хочу попросить прощения. Я хочу искупить вину каким угодно способом. Пожалуйста, дай мне шанс всё исправить… умоляю тебя, дорогой. Ты же знаешь, на что я могу, верно?

34

– И что же ты можешь, Вероника? – спрашивает мой бывший муж странным голосом, и мне почему-то не нравится его тон: он как будто флиртует с женщиной.

Смотрю на Натана, сузив глаза. Тот шагает вперёд, берёт меня за руку, и чуть сжимает мои пальцы.

– Всё, – мурлычет Вероника.

– Ну, тогда приезжай, продемонстрируй мне это. Заодно и поговорим, посмотрим, до чего мы сможем с тобой договориться.

– Правда? – выдыхает она восторженно. – Куда приезжать? В офис?

– Нет, зачем в офис? Я дома. Приезжай сюда.

– Ты уверен? – стопорится она. – А как же… а как же твоя Эва? Только не говори, что будем разговаривать при ней.

– Хорошо, не скажу. Приезжай.

– Точно? Ну, если хочешь… я скоро буду, – смеется она томно и кладёт трубку.

– Что это было? – спрашиваю у Натана.

Мужчина подмигивает:

– Ну, мне интересно узнать, что она хочет. Вдруг что-то интересное предложит. Послушаем.

– Я не понимаю, что ты делаешь…

– Эва, всё очень просто, – улыбается он, не выпуская моей руки.

Натан снова смотрит телефон и кого-то набирает:

– Кирилл, где там твой следователь? Звони ему. Сейчас сюда приедет наша отравительница. Пускай берут её тёплой.

Я кусаю губы и давлю в себе улыбку. Значит, ловушка. Понятно.

Она приезжает через полчаса, буквально примчавшись на крыльях любви. Я смотрю в окно спальни, слушая, как на ковре возятся дети, и вижу довольное лицо Вероники – ничему-то её жизнь не учит, ничему. Нельзя же быть такой глупой и хитрой одновременно: нет ничего хуже хитрого дурака.

Калитка приоткрыта, её как раз чинят рабочие. Женщина взлетает на крыльцо, вся такая воздушная, в чёрном обтягивающем платье, как будто приехала на вечеринку. Заходит в дверь, и я слышу цокот её каблуков по паркету.

Выхожу из спальни и останавливаюсь наверху лестничной площадки, слушая то, что происходит внизу.

Хлопает дверь. Я неспешно спускаюсь вниз.

Натан сидит на диване, копаясь в телефоне. Вероника подходит к нему, меня она пока не замечает.

– Натан… – улыбается призывно, подходит, покачивая бёдрами и отбрасывая волосы с плеча.

Видимо, недостаточно было скандала и намёков Кирилла. Быстро она это всё забыла. Странная женщина. Но другие и не поступают так, как она.

Мужчина нехотя поднимает голову:

– А, это ты. Ну рассказывай.

– Что рассказывать? – улыбается та непонятливо. – Это же ты пригласил меня сюда.

– Рассказывай моей жене, что ты наворотила для того, чтобы испортить наши с ней отношения.

Вероника моргает, поворачивает голову, видит меня.

– Ах, вот так вот, да? Значит… – отступает на шаг. – Вот что ты задумал – в рай въехать на моей спине. Тебе не кажется, что это неправильно, а?

– А что, у тебя въехать в рай на моей спине не получилось?

Натан поднимается с дивана, идёт мимо неё к окну и смотрит наружу. Видимо ждёт, когда Кирилл привезёт людей, чтобы забрать эту женщину в изолятор. Давно напрашивалась.

– Хотя, в принципе, можешь не говорить, – соглашается мужчина миролюбиво. – Всё и так уже ясно, более чем. Ты втёрлась в доверие, обманула, присела на уши моей матери… уж не знаю, за что она так тебя полюбила. Но подобное тянется к подобному – вот вы и спелись.

– Что ты такое говоришь?

– Ты прекрасно знаешь, что я такое говорю. Твой отец мошенник, аферист, и ты пошла по его стопам. Решила присесть на тёплое место во всех смыслах этого слова. Да что-то не вышло, – он хмыкает. – Сначала ты крутилась вокруг меня, как змея, пыталась соблазнить сразу после того, как устроилась на работу. Благо меня устраивали твои рабочие навыки, иначе я выгнал бы тебя на второй же день. Но мама пела в уши, чтобы я пожалел бедную девочку. А потом с помощью моей матери ты раздобыла использованный презерватив…– морщится: – Серьёзно, Вероника, это же надо быть настолько небрезгливой… Но что-то опять пошло не так. От кого ты родила, Вероника? Хотя можешь не отвечать. Я знаю, что не от меня. А я, как дурак, пытался быть джентльменом, мужчиной, пытался помочь тебе, дуре. Хотя надо было с лестницы тебя спустить, аферистку недоделанную. Но я готов был простить тебе все твои закидоны только потому, что… хотел быть добрым. Как Эва простила меня, так и я хотел простить тебя. Но ты пошла на очередное преступление и траванула меня, как какого-то таракана. Серьёзно, Вероника?

Он оборачивается, чтобы взглянуть в её растерянное лицо.

– Я не хотела… Это вышло… это вышло случайно… случайно…

Натан усмехается ее глупым оправданиям и снова отворачивается к окну.

– А ещё она заявила, что может быть беременна от тебя. Потому что воспользовалась твоей беспомощностью, пока ты был в отключке, – добавляю я тихо.

Мужчина негромко смеётся:

– Ничего такого не было. Я видел камеры.

– Ты сказал, в твоём офисе нет камер! – рычит Вероника, на что Натан снова негромко смеётся, качая головой:

– Вероника, ты такой прекрасный специалист в финансах… Я не понимаю, как это сочетается с твоей непроходимой тупостью во всём остальном.

– Может, не нужно меня оскорблять? – вскидывается она. – Я делала всё это из любви к тебе! Я тебя люблю, Натан. Всегда любила. И хотела быть с тобой вместе. А ты… а ты всё цеплялся за эту женщину, которая сбежала от тебя при первой же возможности… На твоём месте я бы всё-таки сделала тест и проверила, твои ли это дети!

Натан качает головой.

.– По себе, что ли, судишь? Зря, Вероника. Зря.

– Это всё из-за любви! Я ревную тебя, Натан! Неужели ты не видишь? Неужели не хочешь ответить на мои чувства?!

Я смотрю на неё ошарашенно. Хватает же наглости у человека.

Мужчина не смотрит на нее. Идёт открывать двери.

Вероника оглядывается затравленно. Она хочет было метнуться туда, но на порог заходят какие-то люди: один незнакомый мужчина и двое полицейских в форме. За ними показывается Кирилл. Вероника ошарашенно смотрит на них.

– Что происходит? – спрашивает нервно.

– А вот тут, даже несмотря на всю свою глупость, – усмехается Натан, – ты могла бы и догадаться. Выведите её отсюда. А то меня сейчас стошнит – терпеть не могу эти ее мерзкие духи.

Всхлипывающую женщину выводят из дома.

Натан оборачивается ко мне, улыбается тёплой улыбкой:

– Идём к малышам, – предлагает заговорщически. – Я по ним чертовски соскучился.

Снаружи раздается какой-то крик. Невольно вздрагиваю и иду к окну.

Вероника бежит на каблуках, петляя по двору, как заяц.

Мужчины смотрят ей вслед, а потом прыгают в машину.

Я ошарашенно оглядываюсь на Натана.

Тот посмеивается:

– Я давно ее уволил, кстати. Зачем мне такой тупой заместитель, верно?

35

День проходит спокойно, уютно, по-семейному. Мне даже как-то странно и непривычно. За всё это время, будучи одной, я так отвыкла от того, что рядом, кроме детей и мамы, кто-то ещё есть в моей жизни.

Мужчина присутствовал рядом целый день. Он работал за своим ноутбуком, периодически отвлекаясь, чтобы поиграться с детьми, помочь мне приготовить ужин, или пообщаться с рабочими, пока те что-то чинили. Я слушала его голос, чувствовала на себе его взгляд, наблюдала за тем, как он общается с тройняшками… и как будто привыкала к нему заново.

Вечером мы укладывали малышей вместе. Не знаю почему, но я безумно волновалась в этот момент, наблюдая за мужчиной – его движениями, реакциями, эмоциями, которые он не мог скрыть, даже не пытался. Натан бережно, трепетно укладывал детей в кроватки, укрывал их мягкими одеялками, подтыкая с боков, гладил их по волосам, рассказывал им сказку низким тихим голосом, от которого даже меня клонило в сон.

У него получилось усыпить их даже лучше, чем у меня или у няни. Я стояла с ним рядом, как дополнение, и сердце билось часто и гулко.

Затем Натан поцеловал меня в макушку и отправился прочь из детской.

– Ты куда? – вырвалось у меня, когда он почти вышел в двери.

Мужчина обернулся, удивлённо моргнул:

– На диван, ну… или в гостевую спальню, – кивнул головой в сторону гостевой.

То есть как будто само собой разумеющееся, что он не претендует спать со мной в одной постели. Я покраснела, как школьница, благо в детской царил полумрак, и мужчина не заметил моих пунцовых щёк.

– Спокойной ночи, – сказала я ему.

Мужчина ушёл, и я нервно выдохнула: по крайней мере, на том, чтобы спать вместе, он настаивать не спешит.

Я вернулась в свою спальню и увидела договор – тот самый, он так с тех пор и лежал на кровати, на покрывале. Я подошла к нему, взяла в руки толстую папку и медленно, со вкусом и оттяжкой порвала его напополам.

Я уже засыпала, практически провалившись в сон, когда услышала мягкие шаги. Но не стала оборачиваться. Кому ещё можно было появиться в комнате, как ни Натану? Да, это был он. Мужчина остановился в дверях, прислушиваясь к моему дыханию, а потом подошёл мягко, как кот. Он опустился рядом со мной на кровать, поправил одеяло, лёг рядом, обнял, прижал к своей груди – и заснул.

Я, о чудо, через пару минут тоже провалилась в сон. Впервые за долгие месяцы – глубокий, спокойный и безмятежный. Как в детстве.

А утром, разумеется, он ушёл раньше – всё-таки работу никто не отменял. Я проснулась одна, с лёгким сожалением чувствуя аромат мужского парфюма, витающий в воздухе. Потянулась, закусив губу, с умилением слушая утренние приветствия моих малышей из детской.

А потом в складках одеяла пальцы наткнулись на что-то инородное. Я сжала ладонь и поднесла к глазам маленькую изящную коробочку винного цвета из бархата – и сердце пропустило удар. Не может быть. Он специально её здесь оставил… или выронил?

Тяжко выдохнув, я протёрла глаза и открыла коробочку. Красивое ажурное кольцо. С крупным камнем, переливавшимся гранями на гладком металле. Сглотнув, я закрыла коробочку и положила туда же, в складки: пускай лежит пока, пускай… как будто я ее и не видела.

Поднявшись, я пошла умываться – время кормить детей. И новый день не омрачился ничем, кроме звонка Марины Аркадьевны.

– Эвелина! – почти кричит она грозно. – Это ни в какие рамки! Веронику увезли в полицию! Да что она сделала такого, эта несчастная девочка?

– А я тут при чем? – удивляюсь. – И почему вы звоните мне, а не своему сыну?

Но, видимо, бывшая свекровь оказалась так напугана его недавнимповедением, что решила выразить свои возмущения именно мне.

– Я могу повторить, но я уже говорила вам, – добавляю, – но вы не слышите меня. Так стоит ли объяснять снова?

– Вероничка хорошая девочка, не нужно лгать! Её родители милые люди, – нервничает Марина Аркадьевна. – Мы с ними так хорошо общались, мы были такими друзьями! Я им очень обязана! Они познакомили меня с отцом моих детей! Они давали мне денег, вывели в свет, сделали из меня, обычной деревенской девчонки ту, кто я есть! Я обещала им позаботиться об их дочери, ясно тебе? Я должна этой милой прелестной девочке!

– А о своих собственных детях вам заботы нет? – спрашиваю холодно.

– Они взрослые, состоявшиеся, у них всё в этой жизни есть! А Вероника совсем одна!

– Ошибаетесь. Её отец жив. Его видели в Европе с молодой девушкой.

Женщина осекается.

– Опять врёшь, опять ты всё врёшь, – ахает Марина Аркадьевна.

– Ну хватит уже судить по себе. Зачем вы вообще мне звоните? Как я могу вам помочь?

– Скажи Натану, чтобы он оставил её в покое! Это что такое?! Я обещала её родителям, что она будет замужем за ним! Что она будет жить счастливо, при деньгах, благополучно, с ребёнком! А получается, что я обманула! Получается, что наоборот, сделала только хуже!

– Видимо, так. Только при чём тут я, Марина Аркадьевна? – повторяю.

Я значительно устала от этой женщины – от её претензий, от её глупых предъяв, от её слов, от её возмущения, от её неуместных эмоций. Безумно устала. И жаль, что я слишком вежлива, чтобы просто послать её лесом. Меня воспитали уважать старших.

И тут я слышу, как раздаётся звук ключа. Шагаю в прихожую: заходит Натан, смотрит на меня, на трубку, которую я держу на некотором расстоянии от уха. Оттуда доносится возмущённый монолог Марины Аркадьевны – новая порция похвальбы для Веронички.

Натан, закатывая глаза, шагает ко мне, забирает трубку из моих пальцев, подносит к уху:

– Не звони сюда больше, – бросает низким командным голосом, от которого даже у бесчувственного человека мурашки поползут по спине. – Ты поняла? И не появляйся в нашей жизни до тех пор, пока я тебе этого не разрешу.

36

Марина Аркадьевна перестала звонить, впечатлившись приказом сына. Больше я не получала от неё никаких вестей и смогла в кои-то веки расслабиться. Эта неприятная женщина была мастер по воздействию на мои и без того раненные нервы. На несколько дней я про неё забыла, наслаждаясь спокойствием, своими детьми и привыкая к новой жизни.

Натан пока не заикался ни о чём – видимо, боялся меня спугнуть лишний раз. Про кольцо не было ни слова. Коробочка так и лежала в складках одеяла.

Зато Вероника звонить мне не перестала. Я не разговаривала с этой странной женщиной. Просто заблокировала номер и забыла, как страшный сон.

Прошло два дня. Натан исправно был в офисе, но приходил каждый раз пораньше, чтобы понянчиться с детьми. Он в них души не чаял. Я смотрела на эту картину, как он увлечённо с ними возится, и в душе что-то оттаивало, как будто весна наступала.

Сегодня, пока он в офисе, с детьми сидит няня, а я еду к матери в больницу – давно у неё не была. Сообщу новости, что всё-таки с Натаном мы нашли общий язык. Быть может, все недавние события в деталях перечислять не буду, не стоит лишний раз её беспокоить. Но обнадёжу, что всё у меня более-менее налаживается.

Захожу в приёмный покой, поднимаюсь на этаж. Шагаю в палату, мягко улыбаясь – я довольно-таки соскучилась по маме. Она писала мне сообщение о том, как у неё дела. Я отвечала, что у меня всё хорошо, нейтрально, но теперь пора пообщаться плотнее, зарядить её позитивом для выздоровления.

Шагаю в палату – и вижу Марину Аркадьевну.

А это какого чёрта тут делает? Кто её сюда пустил, чёрт побери?

Смотрю – и сердце начинает болезненно колотиться. Не было печали… Бывшая свекровь смотрит на меня злыми глазами. Её лицо кажется припухшим, заплаканным.

Мама сидит на кровати, у неё растерянный вид. Она оборачивается:

– Что происходит? – интересуется вместо приветствия. – Почему на тебя жалуются?

Я ей не отвечаю, слишком зла.

– Марина Аркадьевна, вы что тут делаете?

– Да вот, говорю твоей матери, кого она воспитала!

– Какое вы имеете право что-то вообще ей говорить? Зачем вы сюда пришли? Для чего трясёте здесь своими проблемами? Они здесь совершенно не нужны! – цежу.

– Да, быть может, ты и права. Но я не могла не поделиться…

– Мама, – смотрю на родительницу укоризненно, – нашла кого слушать. Ты же знаешь эту женщину, как облупленную.

Та хмурится:

– Мне это всё очень не нравится.

– Мне тоже, – закатываю глаза.

Марина Аркадьевна шагает ко мне, глядя, как на врага.

– Ты испортила жизнь моему сыну… и мне, – всхлипывает горестно, – своим появлением в его жизни…

Ну да, конечно. Но почему-то даже Кирилл говорил мне обратное. Я скорее склонна верить этому мужчине, чем Марине Аркадьевне, которая собственного сына чуть не угробила своими безумными затеями.

– Уходите отсюда, – командую. Я не собираюсь с ней общаться, тем более не при маме. Ведь знаю, что ничего хорошего от этой женщины я не услышу. – Зачем вы пришли наседать на мою мать? Я сейчас Натану позвоню. Хотите?

Угроза должна была подействовать на неё, как ушат холодной воды. Но женщина только вскидывается, сжимая кулаки и выпрямляя свою тощую спину.

– Давай, звони! Давай! Пусть он окончательно вышвырнет меня из своей жизни! Меня – родную мать! И ради кого?! – она всплёскивает руками, трагично вытирая лицо от слёз.

– Причём тут «ради кого»? – удивляюсь. – Вы же ведёте себя с ним хуже врага. Подсунули ему какую-то, прости господи, аферистку-отравительницу! Хотя, с кем я говорю… вы даже использованные презервативы у собственного сына воруете, чтобы её оплодотворить!

Моя мама хватается за сердце, и холод прокатывается по моей спине.

Я беру Марину Аркадьевну за плечо и тяну на выход – незачем маме всё это выслушивать. На то и был расчёт: Марина Аркадьевна решила надавить на меня именно с этой стороны. Сволочь, по-другому не скажешь.

Надо попросить на ресепшене, чтобы к маме никого не пускали. Всё-таки ей нужен режим, а не эта дурацкая нервотрёпка.

Марина Аркадьевна дёргается из моих рук. Когда мы выходим в коридор, она почти кричит:

– Я не оставлю это просто так! Не оставлю никогда! Я пойду жаловаться на тебя – в прокуратуру, президенту, в сообщество матерей! Меня поймут и услышат! Мне дадут совет! И тебя накажут по всей строгости за то, что ты рушишь семью!

Я смотрю на неё как на умалишённую.

– Вам пора понять и принять, что ваши дети выросли и живут своей жизнью, в которой вам больше места нет. Вы сами себя его лишили своими поступками, Марина Аркадьевна. Но почему-то этого не видите и не понимаете. Быть может, поймёте, когда будет слишком поздно. Сейчас пока ещё есть крошечный шанс, что дети вас простят за ваши закидоны, но он совсем крошечный. Понимаете? Почти уже ничего не осталось. Пора делать выводы.

– Нет! Это всё ты! – шипит она. – Всё ты! Я всегда была против тебя с самого начала! Я говорила Натанy, что ты нам не ровня! Говорила, что ты не та женщина, которая достойна его! Но он не слушал меня! Слишком самостоятельный вырос! Ко мне не прислушивается совсем! А сейчас командует мной, как какой-то собакой! Ещё чуть-чуть – и руку на меня поднимет! В туалет меня загнал – сидела там, как какая-то сколопендра под плиткой! Где это видано?! Где, я тебя спрашиваю, Эвелина?! И всё это из-за тебя!

Качаю головой. Бесполезно. Это просто бесполезно.

Разворачиваюсь, иду на выход. Я знаю, что она пойдёт за мной следом. Я просто провожу её до крыльца, а потом вернусь к матери, заранее предупредив на ресепшене, чтобы Марину Аркадьевну больше не пускали. Это деструктивный элемент: он только усугубит мамину болезнь. Мама вот-вот только пошла на поправку.

Марина Аркадьевна догоняет меня у лестницы, хватает за руку, разворачивает:

– Не нужно разговаривать со мной как с ненормальной! Ты слишком высокого о себе мнения! Ты – нищебродка! Ничего не стоишь! Поняла?! Я добьюсь того, что Натан выбросит тебя из своей жизни! Он поймёт, кто ты такая!

Она вдруг толкает меня. Быть может, не специально – просто от злости, на эмоциях. Но это неожиданно. Я неловко покачиваюсь, невольно цепляюсь за неё, потянув на себя, и выходит так, что я остаюсь стоять на месте, вернув равновесие...а женщина, потеряв его, летит с высокой лестницы вниз.

37

Несколько долгих, томительных секунд стою с тяжело бьющимся сердцем, глядя на упавшую женщину. Она не подаёт признаков жизни.

Затем дрожащими руками достаю телефон.

– Доча, что это? – мама появляется за спиной, как из ниоткуда.

Невольно вздрагиваю, едва не роняя телефон на лестницу.

– Мама…– оборачиваюсь, смотрю на нее жалобно. – Она упала…

Женщина хмурится, затем смотрит вниз и видит Марину Аркадьевну. Её глаза испуганно округляются.

– Как же так… – произносит хриплым шёпотом, затем рывком бежит назад.

Я слышу, как она зовёт на помощь.

Набираю Натана, не отводя взгляда от бывшей свекрови. Мужчина не берёт трубку – быть может, занят. Чёрт. А ведь он мне так сейчас нужен. Безумно нужен. Потому что я знаю, что виноватой останусь именно я. Именно я, чёрт побери, несмотря ни на что.

Несмотря на то, что Марина Аркадьевна сама меня толкнула и сама же потеряла равновесие в результате.

Руки дрожат. Я спускаюсь с лестницы и присаживаюсь возле женщины. Она тяжело дышит, рука вывернута неестественно, но крови нет.

Кажется, рука приняла на себя весь удар.

То, что дышит – уже хорошо.

– Марина Аркадьевна… – спрашиваю тихонько, опасаясь прикасаться.

Но та только стонет.

Через мгновение слышу быстрые тяжёлые шаги. Появляются санитарки, медсестры, ахают. Несут носилки.

Меня отпихивают в сторону.

– Как она упала? – кто-то спрашивает резко.

– Посмотрите по камерам, – говорю, понимая, что любое оправдание сейчас будет действовать против меня. Я уже вижу на себе странные взгляды.

Одна из камер темнеет как раз над нами.

– Да она уже год как не работает, – отмахиваются санитарки.

– Позвоните сыну… – хрипит Марина Аркадьевна не своим голосом. – Позвоните ему… расскажите, что это всё она! Она меня толкнула! А я говорила… она меня убила… всегда этого хотела… позвоните НАТАНУ!

Я рвано дышу. Поднимаюсь, глядя, как её уносят.

Мама стоит наверху лестницы и смотрит на меня. Мне не нравится её взгляд.

– Я её не трогала, – говорю.

Мама кусает губы.

– Ты что, мне не веришь?

– Да почему же не верю, – говорит она спокойно. – Верю, конечно. Это Марина Аркадьевна явно не в себе. Она тебя ненавидит. Люто.

– Вот видишь… – вздыхаю с облегчением. – Она меня толкнула, а я зацепилась за неё. И вышло так, что она полетела вниз, а я осталась стоять.

Мама кивает.

– Идём, – протягивает руку. – Выпьешь воды. У меня и валерьянка есть.

Я поднимаюсь с облегчением, беру её за руку. Мама обнимает меня, гладит по спине.

– Спокойно, спокойно… Тебе просто не повезло. Не повезло встретиться с такой женщиной, как Марина Аркадьевна. Но это тебе… – хмыкает, – за хорошего мужа, так сказать. Компенсация для баланса. Чтобы жизнь мёдом не казалась.

– От такого баланса можно крышей поехать… – шепчу.

– Да уж. Это точно. И инсульт схлопотать, – мама берёт меня за руку, и мы с ней идём в палату.

Через минуту мне перезванивает Натан.

– Что случилось? – спрашивает.

Я не знаю, как ему сказать. Открываю рот, но слова не вылетают.

Мама отбирает у меня трубку:

– Натан, это я. Слушай… Эва в шоке. Тут такое стряслось. Твоя мать такая актриса… но, кажется, на этот раз она переиграла саму себя. С лестницы упала и пытается подставить мою дочь. Я не знаю, что с ней – приезжай, посмотри. Быть может, руку сломала. Но то, как она орала, что это Эва её толкнула, говорит о том, что всё с ней в порядке.

Мама жмёт отбой. Смотрит на меня.

– Спасибо… – шепчу хрипло.

Она коротко кивает:

– Кто же ещё тебя защитит, кроме меня? Я знаю, что для тебя лучше. Ты знаешь…– она усаживается рядом со мной, смотрит мягко: – Даже если б ты и правда спихнула эту старую дуру с лестницы, я бы всё равно стала тебя защищать.

– Мама… – улыбаюсь невольно.

Та смеётся:

– Ну а что? Она заслужила тысячу раз такого отношения, эта старая ведьма. Сколько она крови тебе попортила. Да и не только тебе – и сыну своему тоже, не так ли?

Медленно киваю:

– Да… более чем.

Пока мама отпаивает меня валерьянкой, проходит минут, наверное, двадцать.

И вскоре я слышу на этаже знакомые шаги.

Натан заходит в палату, видит меня. На секунду в палате повисает странное напряжение.

Я жду его первых слов, его эмоций – и они скажут мне больше, чем что-либо.

Кажется, вот он, тот самый переломный момент, в который я буду знать наверняка, что именно этот мужчина чувствует ко мне на самом деле.

Он выдыхает беспокойно:

– Как ты, родная?

И меня отпускает. Тугая пружина разжимается в груди. Я слабо улыбаюсь и киваю.

Мама с улыбкой смотрит на будущего зятя:

– Ты уже был у матери?

– Пока нет, – мотает он головой. – Сейчас схожу. Сначала заглянул сюда. А вы как, уважаемая?

– Да всё хорошо. Что мне сделается? – отмахивается та. – Иди, сходи к своей родительнице.

Натан кивает, подходит ко мне, целует меня в макушку и торопливо уходит в сторону ресепшена.

Меня накрывает таким сильным облегчением, что даже слабость в ногах чувствуется. Качаю головой и закрываю лицо руками – хочется плакать почему-то.

Мама негромко смеётся:

– Ну вот видишь. Видишь, дорогая… всё не зря. А ты боялась.

Телефон пиликает сообщением.

Мама смотрит на экран.

– Пишет кто-то… незнакомый номер. Подписано, что это Вероника.

– Вероника? – поднимаю взгляд. – Что она пишет?

Мама берет телефон читает вслух:

«Если ты посодействуешь моему освобождению, то я расскажу тебе, что планирует Марина Аркадьевна.»

38

Что планирует Марина Аркадьевна? Да, я как бы уже в курсе, она уже спланировала. Теперь понимаю, что всё это, скорее всего, и было её планом, да вот только он пошёл наперекосяк. Теперь она может планировать только с больничной койки.

Марина Аркадьевна такой себе планировщик. Думаю, Натан позаботится о том, чтобы ничего больше не случилось.

Качаю головой. Вот же неуёмные… А помогать Веронике? Да уж, бегу – волосы назад.

Мама удаляет сообщение, блокирует номер.

– Не хватало ещё, чтобы мне на нервы действовала...

Ну и правильно.

Натан возвращается в палату через двадцать минут и берёт меня за руку.

– Ну что, домой? Натерпелась сегодня?

В его глазах тепло и искорки, похожие на звёзды. Смотрю на них заворожённо и могу только кивнуть. Обнимаю маму на прощание, и мы с мужчиной выходим.

– Ну и что дальше? – спрашиваю у него. – Что тебе сказала Марина Аркадьевна?

– Что она могла сказать? – мрачнеет он. – Всё как обычно. Ничего нового. Я её слова уже даже не слушаю. Ты знаешь, я думаю, что сейчас её подлатают и, наверное, в лечебницу определим. Она не в себе, похоже на психоз. Может, головой ударилась… Хотя нет, на голове нет никаких повреждений, только с рукой... да несколько гематом.

– В лечебницу? – уточняю.

Мужчина кивает:

– Давно, наверное, пора бы. А я всё ждал, думал: старческая деменция подкрадывается. Но нет, всё гораздо хуже.

– Маме писала Вероника, – сообщаю ему.

Он закатывает глаза:

– Скажу, чтоб забрали у неё телефон. Достала уже…

С этим я более чем согласна.

– Кстати, – спрашивает Натан, – что насчёт замужества?

Я поднимаю голову, смотрю на него. Во рту странно пересыхает.

– Выйдешь за меня? – уточняет.

– Вот так вот сразу… – сглатываю нервно

– А чего тянуть? Какие ещё нужны реверансы? Я тебя люблю, жизнь за тебя отдам – ты это знаешь, – говорит он просто, будто рассказывает о чём-то совершенно обыденном.

– Чернов… – вздыхаю.

Мужчина коротко кивает:

– Так точно, родная.

Качаю головой. Невозможный человек. Просто невозможный. Ну как вообще можно говорить о таких вещах таким обыденным тоном?

– Знаешь, я же всё ещё не простила тебе это всё.

Он вздыхает, открывает для меня дверцу машины. Усаживаюсь, защёлкивая ремень безопасности. Мужчина садится рядом.

– Ну куда ты денешься, – рассуждает, – ну скажи. Ты меня любишь и знаешь, что я всегда был верен тебе одной. Так к чему эти выкрутасы, для чего?

Понимаю, что он честен как никогда. Мне просто хотелось, чтобы ещё раз сказал, как сильно он меня любит. Женщины любят ушами – ничего с этим не поделать. Поступки – это только пятьдесят процентов. А некоторые умудряются полюбить и на сто, когда поступков нет совсем одни только слова.

И мне давно пора смириться, что Чернов – человек дела, а не слов. Красиво говорить он не умеет. За это его и стоит ценить. Этот мужчина не болтлив, он доказывает свою любовь действиями.

Я понимаю, что вредничаю, и ничего не могу с собой поделать. Насупившись, смотрю в окно.

Натан снова вздыхает, тянется ко мне с водительского сиденья, отщёлкивает мой ремень, берёт в охапку и усаживает к себе на колени.

Выдыхаю судорожно:

– Ты что творишь?

Он утыкается лицом мне в шею.

– Я сдохну ради тебя, Эва, и ради детей. Веришь? Даже если бы ты ненавидела меня больше жизни, я никогда и никому тебя бы не отдал. Потому что не могу без тебя. Ты моё всё. Ты мне под кожу въелась, Чернова. Ты уже часть меня. Ну куда я без тебя, скажи? Так пожалей уже меня, чёрт меня побери… скажи да!

Хмыкаю, отводя взгляд.

Пускай ещё поумоляет – мне безумно нравится.

А ещё мне очень тепло от его объятий: ощущение уюта, защищённости – такое сладкое, трепетное. Кажется, что это самое лучшее чувство на свете. Но я этого ему не скажу. По крайней мере, не сейчас.

– Я жила одна с тремя детьми, – напоминаю. – И мне тоже было нелегко.

Мужчина горячо выдыхает мне в шею, отстраняется, берёт моё лицо ладонью, поворачивает к себе и смотрит на меня с лёгкой полуулыбкой.

– А я ещё не отказался завести с тобой ещё пару малышей, – говорит.

Мои глаза невольно округляются.

– Ты с ума сошёл?

– Быть может. Потому что при виде тебя у меня конкретно сносит крышу.

Дыхание застревает у меня в горле. Держусь обеими руками за его рубашку. Аромат мужского парфюма кружит голову.

Мне хочется смеяться. Внутри дрожит что-то тёплое, искрится пузырьками шампанского. Мне так хорошо, как никогда…

– Давай попробуем вернуть твою крышу обратно, – предлагаю спокойно.

– Боюсь, что слишком поздно, – сообщает он. – Она уехала окончательно и бесповоротно.

– А что с твоей матерью? – спрашиваю. – И Вероникой? Это единственные люди, которые мешаются и вставляют палки в колёса. Они ведь не откажутся от своей идеи снова испортить нам жизнь. А у нас же с тобой дети, Чернов.

Мужчина кивает:

– Забудь про них. Просто забудь. Я теперь твоя личная охрана. И я ответственен за то, чтобы не допустить до тебя, да и до себя, никаких больше зловредных тёток. Я сохраню тебя ото всех переживаний. Веришь?

– Я верила тебе всегда. Всегда. И проблема – самая главная – была в том, что ты не рассказал мне о Веронике всего лишь один раз. И это глупое недоразумение было тем, обо что споткнулась наша с тобой жизнь и полетела кубарем.

Мужчина смотрит на меня серьёзно.

– Так и есть, Чернов, – добавляю. – И я тебя очень прошу: если вдруг что-то снова, не дай Бог, – ты говоришь. Понял? Ты говоришь мне всё, не боясь, что я обвиню тебя в слабости или упрекну в чём-то. Этого не будет никогда. Ты понял? Потому что мы команда. Мы две половинки одного целого. Так было всегда. А любые тайны, недомолвки только лишний раз превращают нас в две отдельные половинки.

– Да, это я уже понял, – он гладит меня по волосам. – Подобного не повторится. Иначе я не Натан Чернов, – смотрит мне прямо в глаза: – Ну так что… выйдешь за меня замуж?

Эпилог

Маму выписали через неделю. Она приехала к нам нянчиться с детьми. Теперь она побаивалась оставаться одной, а я и не против, что она с нами.

После болезни мама, видимо, многое осознала. Она стала мягче, мудрее, добрее. Ее глаза светились при взгляде на нашу семью, и каждый раз, когда она брала на руки внуков, у меня внутри что-то тихо оттаивало. Я понимала, что это мой идеальный сюжет.

Первые дни после ее приезда я ловила себя на том, что все время прислушиваюсь: не ссоримся ли мы, не цепляем ли друг друга словом, как раньше. Но вместо привычных колкостей дом наполнялся смехом и запахом свежей выпечки. Мама не пыталась командовать, не читала нотации, а просто жила рядом — помогала, подхватывала, если я не успевала, ставила чайник, пока я укладывала малышей. Иногда вечером она садилась рядом на диван, гладя меня по волосам, и тихо говорила:

– Ты у меня сильная девочка. Я тобой горжусь.

И каждый раз эти слова залечивали во мне что-то старое и больное, о чем я уже привыкла молчать.

Натан стал больше времени проводить дома, он не мог наглядеться на своих малышей. Я часто наблюдала, как он, сняв галстук и закатав рукава, сидит на полу и строит вместе с ними невероятные башни из кубиков, терпеливо поднимает упавшие детали и снова выстраивает конструкцию, хотя мог бы давно лечь на диван с телефоном. Его смех звучал по-новому – не уставшим выдохом после тяжелого дня, а глубоким, теплым, настоящим. Иногда я ловила его взгляд и видела в нем такую тихую благодарность, от которой щемило сердце.

Свадьба была маленькой и уютной.

Только самые близкие… ну, за исключением Марины Аркадьевны. Как и обещал, Натан закрыл ее в специализированную лечебницу. Думаю, надолго. И её вылечат, как говорится. Пускай, там ей и место. Я понимала, что это не жестокость, а необходимость: слишком много разрушений она принесла в нашу жизнь, слишком сильно отравляла воздух вокруг себя. Иногда я вспоминала ее взгляд – колючий, оценивающий, всегда готовый ударить словом, – и думала, как странно меняется человек, когда его лишают привычной власти. В лечебнице она постепенно успокоилась, как рассказывали врачи, стала тише, перестала искать виноватых. Возможно, это тоже было ее маленьким исцелением.

На свадьбе была в легком платье, он в простой светлой рубашке. Надевая мне на палец кольцо, мужчина прошептал:

– И больше не снимай его никогда.

У меня задрожали пальцы, хотя я изо всех сил старалась держаться. В тот момент в голове промелькнули все наши падения, ссоры, страхи, слезы, бессонные ночи, и вдруг стало так ясно: мы выстояли. Не потому, что были идеальными, а потому, что каждый раз выбирали друг друга снова, несмотря ни на что. Я всмотрелась в его глаза, блестящие и чуть влажные, и почувствовала, как где-то в груди окончательно щелкает невидимая защелка: дом закрыт, мы внутри, и никто больше не сможет к нам пробраться.

Веронике дали пять лет и наложили судебный запрет приближаться к членам нашей семьи. Я осталась довольна результатом суда. Так ей и надо… нечего строить козни и пытаться въехать в рай за чужой счет. Я помню тот день, когда судья зачитывал приговор, а Вероника, еще недавно такая уверенная, стояла бледная, с тонкой ниточкой губ вместо улыбки. Мне не было ее жаль. Не потому, что я стала жестокой, а потому, что слишком ясно помнила, как она пыталась уничтожить нас, не задумываясь о детях, о моей матери, о Натане. Это была не месть – это было восстановление справедливости.

Кажется, жизнь окончательно наладилась. Натан стал моим лучшим человеком – тем самым мужчиной, о котором я всегда мечтала. Он исполнял мечты каждый день, даря маленькие удовольствия и не забывая о деталях: вкусный кофе по утрам, цветы без повода, записки на холодильнике с кривыми сердечками и смешными подписями, поездки внезапно… на море или лыжный курорт, когда мы, едва собрав сумки, уже сидели в самолете, держась за руки и смеясь, как подростки. Я смотрела на него и думала, что никогда не поверила бы, если бы кто-то в начале нашей истории сказал, каким он станет.

Еще через три года у нас родилась девочка. Натан был на седьмом небе от счастья… никогда не думала, что мужчины настолько способны радоваться детям. Видимо, мне достался уникальный экземпляр. Он носился по дому, как школьник, показывал всем ее первые фотографии, пересылал видео, где наша крошка только-только морщит нос и тянет кулачки к лицу. В роддоме он стоял у моей кровати с таким выражением лица, что я не удержалась от смеха сквозь слезы – в нем одновременно было все: страх, трепет, нежность, гордость.

– Ты понимаешь, – шептал он мне, – это что-то внутри, такое горячее… – и прижимал руку к груди.

И в эти моменты я ощущала такое спокойное, плотное счастье, которое не требовало громких слов и доказательств.

Когда его мать выписали из лечебницы, Натан купил ей дом на другом конце города и нанял сиделок, чтобы следили. Мы долго обсуждали, как правильно поступить, боялись повторения старых сценариев, не хотели снова впускать в наш дом прошлую боль, но и бросить ее было невозможно. В итоге нашли золотую середину: она жила отдельно, в светлом аккуратном домике с цветами на подоконниках, приходила к нам в гости по редким, заранее оговоренным дням, сидела с внуками, а потом так же спокойно уезжала к себе.

В ее взгляде появилось что-то новое – усталое, но мирное.

Она стала меньше спорить, больше слушать, иногда даже признавалась:

– Я многое делала неправильно. Хорошо, что вы оказались умнее меня.

Лечение пошло ей на пользу.

Шли годы… дети росли и радовали нас, а мы седели, мудрели, срастались душами еще ближе. Наш дом жил своим шумным, теплым ритмом: уроки, кружки, запахи ужина, разбросанные по прихожей кроссовки, звонкий смех, хлопанье дверей, редкие ссоры из-за мелочей и обязательные примирения с объятиями на кухне. Мы учились отпускать и поддерживать одновременно, не душить заботой, но всегда быть рядом.

Костик и Мирослав стали адвокатами, как и мечтали еще в школе, когда спорили со всеми подряд о справедливости и честности. Я до сих пор помню их первую крупную победу в суде: они, взрослые мужчины в строгих костюмах, зашли к нам домой с огромным тортом и сияющими глазами подростков. Натан хлопал их по плечам, а я, пока они рассказывали подробности дела, украдкой вытирала слезы гордости. В тот момент мне казалось, что все круги ада, через которые мы прошли, хотя бы отчасти окупились этим мгновением.

Анечка стала эндокринологом. Тихая, внимательная, с добрыми руками и уверенным взглядом, она с самого детства любила возиться с градусниками и аптечками, лечила кукол и нас заодно. Когда она приносила домой свои первые истории о пациентах, я слушала и удивлялась, насколько она взрослая и мудрая. Она не просто назначала лекарства, она умела говорить с людьми так, что у них исчезал страх.

Младшая связала свою жизнь с модельным бизнесом. В детстве она любила крутиться перед зеркалом в моих платьях и туфлях, устраивать показы мод для всей семьи, и мы смеялись, хлопали, делали вид, что снимаем ее на воображаемые камеры. Потом появились настоящие подиумы, съемки, контракты. Я переживала, боялась, что этот мир сломает ее, но она оказалась сильнее, чем я думала. Звонила из разных стран, присылала нам фотографии с перелетов, а когда прилетала домой, превращалась из холодной профессиональной красавицы снова в нашу девчонку, которая забирается с ногами на кресло и пьет чай из огромной кружки.

Мы радовались каждому их успеху, поддерживали во всем, ведь семья – это главное, надежный тыл, самое ценное, что есть у каждого человека. Со временем я все четче понимала: ни деньги, ни чужое мнение, ни внешняя картинка не имеют значения, если дома тебя ждут свои люди, с которыми можно быть настоящей, без масок и поз.

Иногда вечерами мы с Натаном сидели на кухне вдвоем, как в молодости, только теперь седина на висках предательски выдавала прожитые годы. На столе остывал чай, за окном темнел двор, а в доме было тихо: дети разъехались по своим делам, у каждого была своя жизнь. В такие моменты прошлое подкрадывалось особенно близко – не для того, чтобы ранить, а чтобы напомнить, насколько длинный путь мы прошли.

– Помнишь, какой ты была, когда мы только познакомились? – однажды спросил Натан, лениво крутя в пальцах ложку. – Тревожная, нервная, как натянутая струна.

Я усмехнулась:

– Ты тоже не сахаром был.

– Зато теперь, – он улыбнулся, – у нас получилось что-то очень приличное.

Я посмотрела на его руки – чуть огрубевшие, с проступающими венами, на дорогие часы, подаренные детьми на наш очередной юбилей, на знакомый до мелочей профиль и вдруг почувствовала такую волну нежности, что перехватило дыхание.

– Скажи честно, – тихо спросила я, опираясь подбородком на ладони, – ты когда-нибудь жалел, что тогда не отпустил меня окончательно? Что не сказал: «живи как знаешь», а полез вытаскивать нас из этого болота?

Он задумался, отставил кружку, посмотрел на меня внимательно, так, как смотрел много лет назад, когда еще пытался понять, на кого подписывается.

– Ни дня, – наконец ответил он. – Ни одного дня. Я жалел только о том, что слишком поздно понял, как сильно люблю тебя. Все остальное… было нужно, чтобы мы стали такими, какие есть.

Я улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступают слезы. В горле стоял ком, но это были хорошие слезы – те, что приходят не от боли, а от переполненного сердца.

– А ты? – мягко уточнил он. – Ты счастлива, жена бизнесмена, мама адвокатов, врача и модели?

Я глубоко вдохнула, словно проверяя внутри себя каждую старую трещинку, каждый шрам, каждую тень. В голове промелькнули коридоры больниц, судебные заседания, детский плач, наши ссоры и примирения, запахи утреннего кофе, билетики на самолет, хранящиеся в коробке из-под обуви, первые шаги детей, наши усталые, но довольные улыбки в конце каждого сложного дня.

– Да, – прошептала я, не отводя от него взгляда. – Я счастлива. Я не боюсь просыпаться рядом с тобой и не боюсь засыпать, зная, что завтра тоже будет наш день.

Натан протянул руку, переплел пальцы с моими и легко сжал, как если бы закреплял сказанное.

– Тогда, – улыбнулся он, – считаю, план минимум выполнен.

– Это какой же у тебя был план минимум? – я чуть склонила голову.

– Чтобы ты вот так сидела напротив меня через много лет и говорила, что счастлива, – серьезно ответил он. – Все остальное – приятные бонусы.

Я рассмеялась, вытирая ладонью выступившие слезы, и подалась к нему, чтобы поцеловать.

В этот момент я особенно ясно почувствовала: сколько бы ни прошло времени, сколько бы еще испытаний ни подкинула жизнь, у нас всегда будет этот тихий вечер на кухне, наш дом, наши взрослые дети и мы двое – те, кто однажды выбрал друг друга и, вопреки всему, сумел этот выбор сохранить.

Оглавление

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Эпилог