[Настройки текста] [Cбросить фильтры]
Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.
Автор: Ленор Роузвуд
Название: «Дикая Омега»
Серия: Отряд Призрачных Альф — 1
Перевод: Юлия
Обложка: Юлия и Душенька
Переведено для канала в ТГ: https://t.me/dreamteambooks
18+ (в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера) Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!
Для каждого читателя, кто хоть раз смотрел на абсолютно поехавшего парня в маске и думал, что его единственный недостаток — это то, что их не пятеро.
Тропы
Feral / Untamed Omega — дикая, агрессивная, укусит первым
Masked Spec-Ops Alphaholes — стая убийц в масках
RH / Reverse Harem — омега + пять альф
Psycho Pack Dynamics — ебанутая, нестабильная стая
Murder Husbands — альфы-убийцы, но преданные ей
Touch Her and You Die — одержимые защитники
Omega as a Weapon — омега как тайное оружие государства
Dark Daddy Energy — жесткий лидер стаи (Тэйн)
Silent Monster — молчаливый, изуродованный Призрак
Serial Killer Alpha — Валек, любимчик хаоса
Killer Medic — Чума: лечит и калечит
Golden Retriever Himbo with Rage Issues — Виски
Dystopian Hellscape — разрушенный мир, война, контроль Совета
Breeding Facility Threat — угроза «Центра Реабилитации»
Disposable Omega — героиня как расходный материал
Forced Proximity — закрытые помещения, миссии, клетки
Hurt/Comfort, но в стиле «bite first»
Trauma Bonding (dark!) — раны, шрамы, привязанность через боль
Conspiracy / Government Control — Совет, Ночные Стражи
Pack Bonding — медленное, агрессивное формирование стаи
High Heat — высокая интенсивность, феромоны, прайминг
«Only one omega left» — редкость = власть, опасность, охота.
Глава 1
АЙВИ
Металлическая дверь распахивается, скрипя на ржавых петлях. Я вскидываю взгляд от грязных плиток, которые успела пересчитать уже тысячи раз. Я давно сбилась со счёта, сколько месяцев меня держат в этой комнате. В этой прославленной «камере», где нет ничего, кроме дырки в полу и четырёх стен, между которыми трудно даже пройтись.
Но количество плиток я знаю точно.
Шестьсот восемьдесят пять.
Из-за приоткрытой двери врывается знакомый запах. Неповторимая вонища бета-самца. Я морщусь, когда охранник входит внутрь, оставляя грязные полосы от своих заляпанных сапог. Ночные Стражи убирать не станут. Они сюда не заходят — в одиночное крыло.
Чистый пол и нормальная еда — роскошь для «примерных омег».
А я лучше сдохну, чем позволю этим ублюдкам сделать из меня одну из них.
— Доброе утро, Шесть Один Семь, — ухмыляется он, выговаривая номер, который так давно заменил мне имя, что я почти его забыла. В его голосе он звучит как оскорбление. — Готова сегодня поесть?
Я смотрю на поднос в его мясистых руках. Свежая еда. Если, конечно, эту бурду вообще можно назвать едой.
Но мой предательский желудок всё равно болезненно сжимается и урчит — голодные спазмы, которые я упрямо игнорировала несколько недель, снова напоминают о себе. Я сглатываю, не желая давать бете удовольствие видеть, как я унижусь ради еды.
— Иди к чёрту, — хриплю я, голос ломается от долгого молчания.
Он мрачно усмехается, не впечатлённый моим упрямством.
— Поешь. Все едят. Рано или поздно твоя умная мордочка научится хорошим манерам.
Я встречаю его взгляд, сжимая челюсть. Если бы он знал, что мне довелось пережить до того, как меня затащили в эту дыру… Пара дней голодовки — ничто по сравнению с годами, когда я выживала на грани в диких землях после того, как моя мать…
Горло перехватывает, и я заставляю себя отогнать мысль. Прошлое — роскошь, на которую я сейчас не имею права. Мне нужна каждая крошка силы, чтобы выдержать этот новый кошмар. В выдерживании я мастер. Выживать наперекор всему — то, что у меня получается лучше всего.
Охранник ухмыляется шире и берёт с подноса бутерброд, демонстративно откусывая огромный кусок. Театрально стонет, разбрасывая крошки по своей засаленной форме и жуя с открытым ртом.
Отвратительно.
Беты всегда относились ко мне как к дерьму. Так было всегда. Альфы нас подавляют, беты нас ненавидят.
Словно мало было миру проблем после массовой ядерной войны и развала цивилизации — на арену появились альфы и омеги, рождённые у бывших нормальных, но облучённых людей, которых теперь называют бетами.
Альфы — больше, быстрее, сильнее. Идеальные солдаты.
Омеги — их сирены, запускающие инстинкты.
И мы редки.
Наше существование стало искрой войны: альфа-банды поднимались, разрывая на части хрупкие остатки общества, едва начавшего выбираться из ядерной зимы.
Пока не пришёл Совет. Они сочли альф угрозой, а омег — её причиной.
«Контролируешь омег — контролируешь альф».
Популярная поговорка.
Теперь омег, родившихся в «приличных» семьях, регистрируют сразу после появления метки и обучают в государственных школах — выращивают, чтобы раздать стаям и удерживать шаткое равновесие власти.
А остальные?
Оказываются здесь. В этой дыре под названием Центр Перевоспитания.
— Ммм, неплохо для помоев, да? — спрашивает бета, причмокивая. — Тебе стоит поесть, Шесть Один Семь. Я видел тебя, когда тебя сюда притащили. Такие формы… всё на своих местах — как у омеги и должно быть. А сейчас? Ты превращаешься в симпатичную маленькую спичку.
Меня выворачивает от его слов. Он подходит ближе, дразняще болтая перед моим лицом бутербродом. Запах дешёвой переработанной «колбасы» и несвежего хлеба бьёт в нос — пустой желудок снова протестующе скручивает.
Я не дам этому садисту удовольствия.
Лучше сдохнуть с голоду.
— Всего один укус, — уговаривает он. — Один. И я уйду. Дам тебе наслаждаться своей дырой в одиночестве. Ну что скажешь?
Не удивительно, что он так старается. Его начальство наверняка давит: их главная цель — заставить меня есть с рук. Каждый другой охранник сдавался: угрозы не работали, голодание не работало. Они всегда сдаются раньше, чем я. Кидают на пол старые объедки — ровно столько, чтобы я не умерла — и начинают попытки снова.
Но суть не в том, чтобы я поела.
Суть в том, чтобы я поела из руки альфы. Только так — по правилам Совета — меня переведут из одиночки обратно в программу «Реабилитации».
Даже Главный Наставник хочет этого — наш «благодетель». Его финансирование зависит от способности сделать из таких, как я, «идеальные подарки» для стай. Одиночка — это наказание на пару дней, максимум неделю. Чтобы омега ценил «роскошную» жизнь этажом выше.
Я понятия не имею, сколько времени я здесь. Перестала считать после пяти месяцев. Считаю только охранников, которые сдались. Даже у бет есть пределы.
Этот продержался дольше остальных. Но ему, кажется, нравится видеть, как я страдаю. После того случая, когда я попыталась откусить ему член, когда он попытался засунуть его мне в рот… теперь это личное.
Меня пробивает горькая усмешка — и я опускаю взгляд на плитки. Когда-то я была наивной. Думала, что беты не так уж плохи. В лагере они занимались своим делом, не трогая нас — омег, — пока мы выращивали овощи и готовили еду в костре.
Но здесь… Здесь они не лучше альф.
Хуже, возможно — без оправдания в виде феромонов. Альфы похожи на животных. И когда собака кусает — винят хозяина, а не собаку.
Сапоги охранника останавливаются в шаге от меня. Пахнет потом и страхом. Он приседает, бутерброд — прямо у моего лица. Я вижу каждую крошку, жирные пятна, просачивающиеся через хлеб.
— Открывай, — приказывает он сладким, но мерзким тоном. — Ты кожа да кости, девочка. Надо набраться сил, когда найдут стаю, достаточно тупую, чтобы тебя взять.
У меня вспыхивают глаза. Как будто я позволю хоть одному альфе меня коснуться…
Он пользуется моментом — и тычет бутерброд мне в губы, давя на стиснутые зубы. Я отшатываюсь, рычу, сбивая его руку. Оставшийся комок падает на пол с влажным шлепком.
— Сука! — взрывается он и бьёт кулаком.
Кулак врезается мне прямо в живот, выбивая воздух из лёгких, я сгибаюсь, мир мерцает. Но я поднимаю голову, находя в себе силы ухмыльнуться.
Оно того стоило.
Он хватает меня за волосы, дёргая голову назад. Вторая рука взмывает — и кулак приходится по моей челюсти, взрываясь вспышкой боли. Я чувствую вкус крови и прикусываю язык. Я не моргаю и смотрю прямо в его уродливое лицо.
Он хватает упавший бутерброд и пытается запихнуть его мне в рот. Слюнявый, склизкий хлеб размазывается по лицу. Его грязные пальцы лезут внутрь. Слёзы подступают, но я их глотаю.
Не сегодня, ублюдок.
Я вгрызаюсь в его палец. Чувствую, как ломается кость. Он орёт, пытаясь вырваться, но я только сильнее сжимаю челюсть, пережёвывая мясо и сухожилия, пока палец не отделяется.
Он отшатывается, прижимая окровавленную руку к груди. Палец падает на пол с вязким стуком. Я сплёвываю кровь и ошмётки плоти, растягивая губы в звериной улыбке.
— Ну что, ты хотел, чтобы я поела с твоей руки. Надо было уточнять детали.
— Ебаная сука! — истерит он. — Я тебя убью!
Я смеюсь. Грубо, хрипло. Жаль, что я не откусила что-то другое. Чтобы он никогда больше не полез к омеге. Он бросается, сжимая моё горло одной рукой и ударяя головой о пол. Звёзды вспыхивают перед глазами. Я царапаю его запястье, но хватка только крепчает.
И когда темнота уже подкрадывается, дверь снова распахивается — влетают два охранника, оттаскивая его.
— Я, блядь, её убью! — ревёт он. — Пустите меня!
Я перекатываюсь на бок, захлёбываясь кашлем и отчаянно хватая воздух. Сквозь спутанные пряди волос вижу, как один из охранников изучает руку беты — лицо у него мертвенно-бледное.
— Она откусила ему палец! — выдавливает один. — Тащите его в медблок!
Бета вырывается, всё ещё вопя. Я переворачиваюсь на бок, кашляю, хватаю воздух. Сквозь спутанные волосы вижу, как другой охранник осматривает повреждённую руку — белый как мел.
Оставшийся охранник приседает возле меня.
— Что-то сломано? Лицо не повредил?
Я фыркаю. Конечно. Лицо — главное. Омега же должна выглядеть идеально, когда её решат кому-то подарить.
О шрамах внутри никому нет дела.
— Пошёл ты… сдохни, мудила, — сиплю я.
Он хмурится, пытаясь потрогать скулу. Я отдёргиваюсь.
— Кажется, ничего серьезного, — бурчит он. — Поведём к врачу.
Как будто врач не сделает хуже. Усыпят, привяжут к койке, подождут, пока синяки исчезнут — и выдадут это за заботу. Он поднимает меня, сильно сжимая руку. И когда меня выводят из камеры, я замечаю палец, лежащий в сгустке крови.
Меня накрывает истерический смешок. Глаза жжёт.
Пусть он правда убьёт меня в следующий раз. Это будет милосерднее, чем то, что меня ждёт наверху — когда решат, что я «готова».
Нет. Я этого не допущу.
Лучше умереть.
Даже если я буду умирать понемногу, день за днём.
По пальцу за раз.
Глава 2
ТЭЙН
— Этот ебучий псих нас всех прикончит, Тэйн!
Голос Виски гулко разносится по Шато, пока мы возвращаемся после очередной миссии. Кровь всё ещё капает с его сломанного носа.
Это он первый придумал это название — Шато. Словно мы живём не в разваливающихся хозяйственных постройках, прижавшихся к горам на границе Пустошей, а в изысканном поместье. Хотя… лучше, чем «Дом Неудачников», как раньше называл это место Чума.
Виски у нас местный клоун — и как самый младший из Призраков, нашей стаи, связанной кровью и братством, он обычно самый расслабленный. Он ещё не успел ожесточиться. Но сегодня он в подвешенном состоянии, и я не могу сказать, что не понимаю его.
Он уже снял последнюю маску, которую стащил с поля боя как сомнительный трофей, обнажив синяк, который уже начал наливаться под одним из своих светло-карих глаз. Его распухший, сломанный, залитый кровью нос — единственное, что нарушает его раздражающе правильные черты лица. Даже в коротких, но всё равно растрёпанных каштановых волосах запёкшиеся брызги крови.
И нет, это не следы миссии — это последствия нашего «триумфа».
Я не уверен на счет правильности того, чтобы снять чертову футболку. Маску — ладно. Но футболку? Он всегда был чересчур горд своими пресловутыми «кубиками», хотя у него они самые менее заметные из всех нас. Последние месяцы миссии были относительно лёгкими, а сочной еды неожиданно много, и он даже не пытался её экономить. Иногда мне кажется, что само слово «рацион» противоречит его мировоззрению.
Хотя, возможно, это единственный моральный принцип, который у него вообще есть.
Чума, наш полевой медик, выступает вперёд:
— Сядь. Дай вправлю этот нос обратно, — произносит он сурово, голос приглушён маской. — Если, конечно, тебе нравится выглядеть как картина Пикассо.
Чума вообще не похож на врача. По крайней мере, на того, к которому ты бы добровольно пошёл. Его «манеры заботы» ничем не лучше. Но здесь, в Пустошах, он единственный, кто хоть как-то приближается к медицине. Его маска — та самая, благодаря которой он получил своё прозвище: чёрная кожаная маска чумного доктора под тёмным капюшоном, плавно переходящим в бронекевлар и кожу так же, как у всех пятерых из нас. Под маской — длинные чёрные волосы и бледное лицо с резкими чертами, отчего он выглядит не менее пугающе.
Кроме Призрака, только Чума носит маску даже вне миссий. Но у него причины совсем не такие, как у моего брата — единственного, кому действительно нужно её носить. Чума просто до ужаса боится заражения. Не смерти — смерти он смотрит в лицо без дрожи.
Именно заражения.
Из угла комнаты раздаётся тёмный смешок Валека. Обычно он носит капюшон палача поверх простой кожаной маски с двумя прорезями для глаз, за которыми — только тени. Сейчас маска лежит у него на коленях, обнажая его возмутительно выточенное лицо.
— Пусть срастается криво, — говорит он на своём густом вриссийском. — Нашему красавчику из-за океана полезно немного понизить самооценку.
— Иди нахуй, Валек, — огрызается Виски. — Вы знаете, что я прав. И перестанете ржать, когда в следующий раз он на вас устроит свой ядерный пиздец.
Я тяжело выдыхаю.
Призрак.
Мой брат не по крови, но по всему остальному. Наша непредсказуемая карта в смертельной колоде. Его приступы становятся всё чаще. Всё сильнее. Перед глазами до сих пор стоят кадры сегодняшней резни: как он рвал врагов, будто сам чёрт вылез из преисподней.
Для других — он чудовище.
Для меня — семья.
Это не в новинку. Его жутковатая, почти нечеловеческая способность убивать — именно то, благодаря чему мой отец пощадил его жизнь много лет назад. Но, как и атомные бомбы, стершие всё за тщательно охраняемыми границами Райнмиха, он — невероятно эффективное оружие, влияние которого почти невозможно контролировать.
— Он не хотел тебя ранить, — говорю я, снова переходя в режим «спасай репутацию Призрака». В последнее время я больше похож на его пиар-менеджера, чем на лидера самого опасного спецотряда под командованием Совета. — Если бы хотел — ты бы сдох.
— Это должно меня утешить?! — Виски почти визжит, голос звучит гнусаво из-за крови в ноздрях.
— Мне плевать, что ты чувствуешь, — прорычал я. — Ты знаешь, что нельзя лезть ему под руку, когда он в таком состоянии.
— «В таком состоянии?» — передразнивает он. — Ты говоришь так, будто он ребёнок, который истерит, а не семифутовый ебучий монстр, устроивший бойню!
Валек склоняет голову:
— Ты знаешь его точный рост?
— Что? — Виски поворачивается к нему. — И что это сейчас вообще значит?
— Просто странно, — отвечает Валек, разваливаясь на диване и закидывая грязный ботинок на стену — мы, конечно, полный рассадник варваров. — Я знаю, что у меня шесть и девять футов, а большие мальчики выше меня. Но чтобы прям точно…
— Я видел, как он стоял у холодильника, — вмешивается Чума, окончательно махнув рукой на попытки починить нос. — Холодильник — шесть футов. На нём были банки кофе, фут каждая. Он был примерно на полторы банки выше холодильника. Так что я бы сказал: семь и пять, семь и шесть максимум.
— Это что, блядь, задачка по математике? — орёт Виски.
— И всё равно это не так странно, как то, что ты его рост до дюйма знаешь, — не унимается Валек.
— Мы вообще не знаем его точный рост, — отзывается Чума своим тихим, раздражающе воспитанным северным акцентом. — У меня в его карте только группа крови. И то лишь потому, что я сам взял образец.
Мы все одновременно на него поворачиваемся.
— Как ты вообще умудрился взять у него кровь? — спрашиваю, и в ту же секунду понимаю, что нахрен не хочу знать ответа. Нет ни единого шанса, что Призрак добровольно согласился.
Хотя… Я как-то замечал Чуму возле своей кровати пару месяцев назад.
Хм.
— Да какая, блядь, разница?! Это вообще не по делу! — взрывается Виски. Он поворачивается ко мне, глаза сверкают вызовом, которого я ждал скорее от Валека, но не от него.
Похоже, всё зашло дальше, чем я думал.
— И какая же у тебя мысль, Виски? — спрашиваю ровно. — Пока что ты только ноешь как сучка.
Его глаза сужаются, и он подходит ближе, тыкая мне пальцем в лицо. В груди сразу поднимается альфовская ярость, но я умею её давить. В последнее время это даётся всё сложнее. Наверное, из-за клаустрофобии. Как бы ни была велика территория Шато — мы всё равно пять альф, запертые вместе, и только бесконечные миссии позволяют не разорвать друг друга.
— Мысль, — выплёвывает он горько, — в том, что ты — лидер этой шайки. А значит, этот псих — твоя ответственность.
— Следи за языком, — рычу я сквозь зубы, и в голосе прорывается рычание. Не то, что я позволяю себе использовать на своих альфах — тем более на членах моей Стаи — просто так. — Этот «псих» — мой брат.
— Тем более ты должен держать его в узде, — выплёвывает Виски.
Мы стоим нос к носу, уставившись друг на друга, и ни один не собирается отводить взгляд первым. И тут справа из ниоткуда вылетает чёрная перчатка — и, прежде чем я успеваю среагировать, Чума хватает Виски за сломанный нос и одним резким движением вправляет его назад.
Воздух разрывает фонтан крови, а младший солдат издаёт истошный вопль, хватаясь за лицо.
— Блядь! Это больно, ты психопат! — воет он.
— Проще, когда не ожидаешь, — спокойно отвечает Чума, как будто только что не сломал человеку лицо вторично. Он достаёт из кармана красный платок — как какой-нибудь старомодный джентльмен — и тщательно вытирает кровь со своих перчаток.
— Кстати, ты потолстел. И это не мышцы, — добавляет он, кивком указывая на голый торс Виски.
— Ты что несёшь, чувак?! Я набираю массу!
Чума хмыкает:
— Ну, масса-то масса, но замедлять тебя она будет. Да и ты у нас и без того не самый ловкий альфа, как показала сегодняшняя миссия.
Виски яростно разворачивается и уходит из основного зала, бормоча под нос целую подборку птичьих проклятий. Валек идёт следом, охотничьей походкой, и ржёт так, что аж стены дрожат. Он любит боль. Любую. Хотя предпочитает быть тем, кто её причиняет. Впрочем, учитывая, что он был настоящим серийным убийцей в коридоре смерти, пока Совет не забрал его в мою коллекцию психопатов — причинённого им зла более чем хватит.
Но для него подойдёт любая боль.
Своя. Чужая. Главное — интенсивная.
Чума задерживается. Складывает оставшиеся инструменты обратно в свою кожаную врачебную сумку. Это точно не стандартное армейское снаряжение.
У него свой образ, что уж.
— Спасибо, — бурчу я.
— За что? — спрашивает он невинно, даже не поднимая головы, аккуратно укладывая стеклянные флакончики с антисептиками в сумку. Звон стекла о стекло — неприятный, режущий по нервам.
— За то, что остановил меня от того, чтобы надрать пацану зад.
— Вот оно что, — говорит он абсолютно бесстрастно — и как всегда невозможно понять, это сарказм или он правда считает нас научными образцами.
Я вздыхаю, проводя рукой по своим растрёпанным каштановым волосам. Мне давно пора постричься, если не побриться наголо, но кому вообще есть дело до внешнего вида в этих горах? У нас нет военных регуляций здесь, за пределами цивилизации.
— Он ведь и правда не ошибается, — говорит Чума, не оборачиваясь. — Поведение Призрака становится… более нестабильным.
Я сжимаю челюсть. Мне неприятно слушать это от него не меньше, чем от Виски, но отмахнуться не могу.
— Ты считаешь, он опасен.
Большая пауза. Он застёгивает сумку и поворачивается ко мне лицом.
— Я не совсем честно выразился, когда сказал, что у меня нет данных по нему, — произносит он. — Он не проходил ни одного медосмотра за всё время службы, но у меня есть доступ к его личному делу. Насколько оно вообще существует у Совета. Если я правильно помню, его нашли одного в Пустошах в возрасте примерно двенадцати лет. И он тогда убил тринадцать вооружённых до зубов альф. Его собирались утилизировать… пока твой отец не вмешался.
Я сжимаю челюсть сильнее. Ни одно слово не ложь. Но Призрак — тема, на которую я не способен реагировать рационально.
— Вот и я так думал, — произносит Чума. — Значит, опасность — неизбежный факт.
— И что ты предлагаешь? — рявкаю. — Опасный он или нет — он спасал тебе жопу больше раз, чем я могу посчитать. И мою — тоже.
Чума медленно кивает.
— Он — оружие, — произносит он задумчиво. — Но любое оружие полезно ровно настолько, насколько ты можешь удержать его от того, чтобы оно обратилось против тебя.
Мой взгляд случайно цепляется за отражение в зеркале. Ну да. Вид у меня тот ещё. Глаза темнее обычного, почти чёрные. Губы в полуоскале. Несколько прядей волос слиплись от крови — явно на пользу образу это не идёт. Я выгляжу как первобытный дикарь.
На самом деле…
Это недалеко от истины.
— И дело не только в Призраке, — добавляет Чума, поднимая руки в жесте капитуляции. — Мы все на грани. Пять альф, запертые в горах, и ни один из нас не видел омегу уже много месяцев. Напряжение — естественно.
— Ага, сейчас же включу в расписание экскурсию в ближайший бордель, — сухо отвечаю я.
Чума фыркает.
— Ну, это бы не помешало.
Он разворачивается и уходит, а его последняя фраза продолжает крутиться у меня в голове. Он не ошибается. Ни про Призрака. Ни про остальных. Мы как коробка, набитая динамитом. Где каждый отдельный кусок ещё и курит, рискуя поджечь фитиль соседа. Рано или поздно что-то рванёт. И я не уверен, что хоть кто-то из нас — а уж тем более любой бедолага рядом — выживет, когда это случится.
Глава 3
ТЭЙН
Я врываюсь в кабинет отца, всё ещё в полевой форме и мне насрать на грязь, которую я оставляю на его идеально чистом полу. Он поднимает голову от бумаг, ледяные глаза сверкают раздражением из-за очков для чтения.
Смотреть на своего отца — это всегда как заглянуть в возможное будущее. И обычно одного этого достаточно, чтобы держать меня в узде. Ну или, с его точки зрения, на той кривой тропе, которую я выбрал вместо той, по которой он мечтал бы видеть меня идущим.
Дело не в его внешности — я не возмущён тем, что однажды могу на него походить. Генерал Максвелл Харгроув уже не молодой альфа на пике своей силы, но даже в свои почти шестьдесят он выглядит чертовски бодро.
Когда-то его волосы были такого же тёмно-каштанового оттенка, как мои, но теперь в них много седины, и они коротко подстрижены «по уставу». Хотя он давно перерос необходимость следовать таким мелочам. Ростом он всего на дюйм ниже моих шести и семи футов, такой же широкий и мускулистый. От него мне достались резкие черты, прямая римская переносица и сильная челюсть — но глаза у меня материнские, тёмные, а не его ледяные голубые.
На лице — маска человека, занимающего самый высокий пост и отвечающего только перед Советом.
Но он давно уже не тот горячий, довольный жизнью солдат, каким был когда-то. Не тот альфа, который верил в честь и свободу, а не в поддержание прогнившего статус-кво.
Проще говоря — он теперь просто прихвостень.
— Вы хотели меня видеть, сэр? — спрашиваю я, тоном едва не переходя грань неподчинения.
Он кладёт ручку, откидывается на спинку кресла и долго меня изучает.
— Полагаю, ты понимаешь, почему ты здесь.
Я сжимаю челюсть, глядя ему прямо в глаза.
— Миссия прошла успешно. Мы ликвидировали цель и доставили пакет.
— А заодно Призрак едва не убил двух наших же людей. — Его голос холоден и непреклонен.
Я отвожу взгляд, ногти впиваются в мозолистые ладони.
— Это был пустяк. Они выживут.
— Дело не в этом, Тэйн!
Он с грохотом бьёт ладонью по столу.
— Совет сидит у меня на шее из-за Призраков. Они требуют, чтобы я взял тебя под контроль. Чтобы ты обуздал своих людей.
Я резко фыркаю, не удержавшись.
— Под контроль? Мы — единственное эффективное подразделение в этом ёбаном правительстве. Мы — единственные, кто реально делает работу. А они хотят нас «обуздать»?
Отец устало проводит рукой по лицу. И я впервые замечаю — он выглядит… уставшим.
— Они хотят полностью расформировать Призраков.
На мгновение меня словно пронзает раскалённым прутом. Я даже не могу говорить. РАСФОРМИРОВАТЬ нас? После всего, что мы сделали? После крови, которую проливали за них?
— Они не имеют права, — выдавливаю я сквозь зубы.
— Это толпа нервных бет — у которых колени трясутся при мысли о неуправляемых альфах, — произносит он с презрением. — Но я согласен с тобой. Разогнать Призраков — ошибка.
Я прищуриваюсь. Сейчас будет «но». И оно прилетает.
— Но мне удалось договориться с Советом. Они позволят Призракам продолжать работу — при одном условии.
Я поднимаю бровь. Ну, конечно. Сейчас он скажет что-то вроде «обязательные курсы эмоциональной эмпатии» или ещё какую-нибудь херню. Отец делает глубокий вдох, будто готовится к тому, что я сорвусь.
— Вы должны взять в стаю омегу.
Некоторое время я уверен: я ослышался. Омегу? Это настолько нелепо, что я начинаю смеяться.
— Очень смешно, сэр. А теперь какое настоящее условие?
Его лицо не меняется.
— Я серьёзен, Тэйн. Совет считает, что омега поможет стабилизировать ваших… наиболее нестабильных членов. В частности — Призрака.
Смех застывает в горле. Они хотят использовать омегу как… что? Проклятого терапевтического пса? Для стаи из поломанных, травмированных, опасных альф?
— Это безумие, — рычу я, начиная расхаживать по кабинету. — Мы вообще не обычная стая. И ты это знаешь. Подкинуть к нам омегу — значит подписать ей смертный приговор.
— Не могу сказать, что полностью не согласен, — отвечает он всё тем же бесит-как-ад спокойным тоном. — Но Призраки — альфовская стая. И как любая стая альф, переживающая внутренний разлад, они могут сплотиться вокруг омеги. Защитить её. Найти цель.
Я резко оборачиваюсь.
— Цель? Кому это будет полезно? Омеге, которую они хотят бросить в клетку с кучей нестабильных хищников? Или Совету, который хочет, чтобы мы перестали их тревожить?
Он выдерживает мой взгляд.
— Всем. Призраки — ценный ресурс. Но вы не нормальные альфы. Вам нужно что-то, что удержит вас от распада. Даст вам единую точку опоры.
— И ты считаешь, что омега — ответ? — я почти шиплю. — Ты забыл, КТО мы? ЧТО мы делали? Омега у нас в стае не протянет и недели. Это садизм. И ты это знаешь.
Отец вздыхает, и его спина слегка расслабляется.
— Это риск, да. Но Совет уже принял решение. Я говорю тебе заранее, чтобы ты успел подготовить своих людей.
Я сжимаю кулаки так сильно, что костяшки хрустят. И я понимаю: спорить бессмысленно. Если Совет решил — выбора нет.
— Какую несчастную омегу они назначили на эту самоубийственную миссию?
И вот впервые за разговор отец выглядит… неловко.
— Понимаешь… они выбрали довольно… уникальную кандидатуру.
Мне это категорически не нравится.
— «Уникальную» насколько?
Он толкает ко мне папку.
— Она — поднадзорная Центра Перевоспитания.
— Центра Перевоспитания? — я фыркаю.
От одного названия меня выворачивает. Все знают, что это кладбище для омег, которых Совет считает дефектными. Большинство потом отправляют в племенные центры. Тех, кого «исправят», — в стаи, у которых нет связей и денег, чтобы получить хорошую омегу официально. И да — это их маленький способ сказать нам «пошли вы» и одновременно попытаться удержать нас на поводке. Виски зовёт таких омег «шашлыками», потому что у них «палки в заднице». И это, пожалуй, одно из моих любимых его выражений.
— Ты не в том положении, чтобы выбирать, — сухо говорит отец. — Даже с фамилией Харгроув ни одна приличная семья не отдаст свою омегу тебе и твоей стае бешеных волков.
Я усмехаюсь.
Он прав.
— И я сомневаюсь, что какая-то отбракованная омега проживёт у нас дольше обычной.
— Она — особый случай. Даже для Центра Перевоспитания, — в его голосе звучит что-то похожее на… уважение? Но я знаю его лучше. — Ей присвоили статус «Неисправимая».
— Неисправимая? — я поднимаю бровь. — Я думал, это городская легенда, чтобы пугать непокорных омег.
— Нет. Это вполне реальное обозначение. Просто редкое.
— Почему её до сих пор не отправили в племенной центр?
— Слишком опасная, — угол его рта чуть дёргается под густыми седыми усами. — Говорят, из-за неё уволилось полдюжины охранников. А последний — лишился пальца.
Я хмыкаю.
— То есть она — дикая.
— Вполне буквально. — Он раскрывает файл. — Нашли её девочкой, одну, в лесу рядом с лагерем повстанцев.
— Сколько ей лет?
Я спрашиваю это не просто так. По законам Совета омегу нельзя передавать в стаю, если ей меньше восемнадцати. Но этим ублюдкам я не доверяю — вряд ли их остановят собственные правила. Последнее, что мне нужно — несовершеннолетняя омега. По сотне причин.
— Двадцать три.
Я ощущаю облегчение. Небольшое, но всё же.
— Разве их обычно не «выдают замуж», как только исполняется восемнадцать?
— Я же говорил. Случай особый. После шести месяцев в одиночке без прогресса — это её последний шанс.
— ШЕСТЬ месяцев в одиночке?
Моя ярость вскипает.
— Какого хуя? Это Центр Перевоспитания, или чёртов пыточный подвал?
Отец никак не меняется в лице.
— Я не задаю вопросов вне своей компетенции, Тэйн. И тебе не советую.
У меня внутри всё горит. Омегу. Держать в одиночном крыле. Полгода. Какая бы она ни была — дикая, опасная, проблемная — так обращаться с омегой… Это преступление. Есть линии, которые нельзя пересекать. Даже мне. Особенно мне — альфе. Единственное, что хуже одиночки — это отправить её жить с Призраками.
— А если я откажусь? По моральным причинам? — бросаю я.
— У тебя нет выбора.
Он смотрит на меня холодно.
— Это её последний шанс.
Я нахмуриваюсь.
— Что именно ты имеешь в виду?
Он молчит. И это говорит громче слов.
— Ради всего святого, она же омега! — взрываюсь я, бросая руки вверх.
Даже он чуть дёргается — а его, блядь, сложно напугать.
— Дикая омега, которая исчерпала все ресурсы Центра Перевоспитания, — произносит он голосом человека, который просто следует приказам.
Вот это и есть разница между нами. Она всегда была. Мы оба рождены убивать. Оба обучены подчиняться. Но он — находится на цепи. А я — тот, кто готов разорвать её зубами. Поэтому я служу в самоубийственном спецотряде, а он — за большим столом из красного дерева.
— Это полнейшее дерьмо, и ты это знаешь, — говорю я.
— Решение всё равно принято. Готовь своих людей. Завтра вы забираете её домой.
Я разворачиваюсь и выхожу, не сказав больше ни слова. Несколько солдат, тащивших бумаги, застывают на месте, словно по коридору прошёлся тигр. Хотя уверен, многие предпочли бы его — а не меня.
Глава 4
ВАЛЕК
Дверь распахивается так резко, что я дёргаюсь, выныривая из собственных мыслей. Я крутил боевой нож, с которым возился после заточки, раздражённый вторжением.
Сто процентов это Тэйн. Он всегда любит, чтобы мы знали, что он вошёл — производя как можно больше шума. Думает, что он лучше Виски, но между ними всего одно отличие.
Тэйн чуть менее маленькая обиженка. Как и ожидалось — он влетает, хмурый как грозовая туча. Что-то его взбесило. Да, его легко вывести из себя, но сейчас он на грани взрыва. Видимо, встреча с любящим папочкой прошла так себе.
Виски, раскинувшийся на диване, поднимает голову.
— Что, у тебя трусы перекрутило, босс?
Тэйн сверкает глазами.
— Стая — ко мне. Сейчас.
Его альфовская команда прокатывается по комнате, как ударная волна. Я напрягаюсь, подавляя желание оскалиться от того, что мне отдают приказ. Медленно убираю нож в ножны, встаю, чувствуя, как хрустят суставы. Остальные подтягиваются ближе, напряжённые, ждущие. Все, кроме Призрака.
Тот остается в глубине комнаты, молча прислонившись к стене, глаза поблёскивают над газовой маской, намертво пристёгнутой к нижней части лица. Иногда я думаю — маску специально сделали похожей на намордник? Меня мало что в жизни пугает.
Но этот ублюдок — да.
И дело не только в его чудовищном росте. Эти ледяные голубые глаза, выглядывающие сквозь рваную чёрную чёлку… В них есть что-то. Разум. Расчётливость. Но стоит начаться одному из его «приступов» — и они темнеют почти до черноты.
Мы все огромные, даже для альф. Но он — перекаченный мускулистый Франкенштейн. И это я ещё мягко говорю, учитывая, как выглядит нижняя половина его лица под маской. Однажды я видел. Достаточно.
Кости, зубы, все перетянуто жилами — как будто кто-то пытался собрать череп демона обратно, но не до конца. Как он вообще жив — понятия не имею. Может, это чудо. Хотя иронично, что «чудо» выглядит как демон из преисподней.
Тэйн ходит туда-сюда, как лев в клетке.
— Я встретился с отцом. Он отправляет нам омегу.
Меня будто ударяют под дых. Омегу? Сюда? Этот старый маразматик совсем рехнулся? Мы же её разорвём. Или он шутит? Нет. Это Тэйн. Чувства юмора у него как у училки с клинической депрессией. Виски вскакивает, глаза сияют как у ребёнка на Рождество.
— Охуеть, серьёзно? — ухмыляется похабно. — А она как выглядит? Горячая?
— Понятия не имею, и это не важно, — огрызается Тэйн.
Комната взрывается гулом голосов.
— Когда привезут?
— Да она же сдохнет через день!
— Это бред!
Я молчу, как и Призрак, мысленно перебирая варианты. Надо признать — мысль… возбуждающая. Я давно не пробовал омегу на вкус. Но Чума прав. Она не выживет. Не с нами. Не со мной. Омеги — редкие. Хрупкие. А она станет просто мясом, брошенным в стаю бешеных волков. И, честно говоря, продержится меньше всех.
Виски почти дрожит от возбуждения. Мозг у него один — тот, который висит между ног.
— Птичья тварь дело говорит, — произношу я, хотя внутри всё рычит в предвкушении. — Это место… ну… мягко говоря, не способствует выживанию омеги.
— Неважно, — бурчит Тэйн, и я понимаю: он уже обсуждал это раньше и ничем не добился. — Совет решил, что нам нужна «успокаивающая сила».
— Мне подходит, — выдыхает Виски, закинув руки за голову и закинув грязные ботинки на диван рядом с Чумой. — Я всю ночь буду «успокаивать» её узкую киску.
Чума так резко сбрасывает его ноги, что тот едва не падает с дивана.
— Эй! — возмущается Виски.
— Это… интригующая перспектива, — замечает Чума, но я вижу его насквозь. Он играет в аристократа, но под маской — такой же ебанутый, как и мы. Может хуже. — Хотя и крайне неразумная.
— Нам плевать, разумно это или нет, — рявкает Тэйн. — Совет считает нас слишком неуравновешенными. Омега должна нас «успокоить».
По его тону ясно: он с этим решением не просто не согласен — его от него воротит.
— Интересно, что дало им такое впечатление, — протягивает Виски, кивая в сторону Призрака.
Ледяные глаза гиганта медленно поднимаются, и Виски моментально съёживается. Трудно сказать, слушает ли Призрак нас вообще. Я обычно отлично читаю людей — блядь, я же серийный убийца и диагностированный психопат — но Призрак? Он как бетонная стена.
И, наверное, именно поэтому он меня так бесит.
— Ладно, может, не так уж плохо иметь здесь что-то приятное для глаз, — говорю я, пытаясь предотвратить очередной срыв. Если уж я играю в миротворца — значит, ситуация реально идёт по пизде.
— Вот это разговор! — ликует Виски, взмахивая кулаком, и в тот же миг я жалею, что встал на его сторону.
— Кто она такая? — спрашивает Чума.
Вот и всё с его равнодушием. Выражение лица Тэйна говорит всё.
— Она… отбракованная из Центра Перевоспитания, — бурчит он.
— Отбракованная? — переспрашивает Виски. — Что, блять, это значит?
— Наверное, у неё третий глаз, — сухо говорю я.
— И похуй, если у неё пизда тугая, я за, — мгновенно отвечает Виски.
Он уже настолько на взводе, что я начинаю беспокоиться за диванные подушки. Хотя не то, чтобы остальные из нас получали больше секса. Слуги нам запрещены. Да и все они мужчины.
Тэйн закатывает глаза.
— Насколько я понял, она… кусается.
— Кусается? — переспрашивает Чума, наклоняя голову.
Ну да. Кто ещё застрянет именно на этом слове, как не наш фанат стерильности.
— Кинк, — ухмыляется Виски, потирая ладони. — С этим я могу работать.
— То есть даже выбрать мы не можем? — спрашиваю я.
— Нет, — бросает Тэйн, сверля меня взглядом, который, возможно, подействовал бы на тех маленьких солдатиков, которыми он командовал до того, как вырвал позвоночник своему командиру.
— Это не ёбаный шоппинг. Это приказ Совета. И кто знает — может, она их шпион. Так что завтра, когда я приведу её сюда, все ведут себя идеально.
— Великолепно, — ворчу я. — Нам как раз нужна стукачка в доме.
— Стукачка, которая кусается, — добавляет Чума.
Я фыркаю. Тэйн бросает на нас убийственный взгляд и оглядывается по комнате.
— А пока — кто-нибудь, блядь, уберите здесь. Тут как будто бомба взорвалась.
— Я не трогаю ничего, что контактировало с грязным бельём Виски, — сухо говорит Чума, вставая и направляясь к выходу. — Я перестал убираться за вами, неандертальцами, много лет назад.
— Не я! — орёт Виски и несётся за ним, хотя 99 % бардака — его рук дело.
Я поворачиваюсь — и понимаю, что остался наедине с Призраком. Он просто стоит, уставившись в меня своим пустым, пронзающим взглядом.
— Ага, — бурчу. — Я… пойду за шваброй.
Хотя, честно говоря…Сжечь всё это к хуям было бы быстрее.
Глава 5
АЙВИ
Тяжёлая стальная дверь моей камеры с визгом распахивается, звук царапает по нервам, как ногти по стеклу. Я вздрагиваю и сильнее вжимаюсь в угол, холодный бетон упирается в спину.
В проёме появляется квадратная туша Эмилии — тонкие губы скривлены в издевательской ухмылке, от которой по позвоночнику пробегает холод.
— На ноги, Шесть-Один-Семь, — визжит она, её пронзительный голос отдаётся от голых стен. — Тебя переводят.
Лёд разливается по венам.
Переводят?
Куда?
После стольких месяцев в одиночке мысль о том, что меня вытащат отсюда — из моей собственной персональной преисподней — ужасает… и странным образомвызывает разочарование.
Хотя бы здесь я знаю правила.
И те беты, что заходят ко мне, знают их тоже.
Я не двигаюсь, смотрю на неё настороженно. Она раздражённо вздыхает, тяжёлые складки на лице дрожат.
— Живо, девка. Не заставляй усложнять, — рявкает она и делает угрожающий шаг вперёд. — Совет наконец нашёл тебе применение. Тебя назначили в альфовскую стаю.
Ужас поднимается по горлу, душит.
Альфовская стая.
После всего.
После всех попыток «переломать» меня.
Я думала — даже надеялась — что они просто оставят меня здесь загнивать тихо, спокойно, не бросая под сапоги альф, которым я никогда не уступлю.
— Какую? — хриплю я, голос рвётся через пересохшее горло.
Улыбка Эмилии превращается в уродливую гримасу.
— Призраков.
У меня перехватывает дыхание, вырывается сдавленный звук. Даже в полном изоляционном блоке слухи доходят.
Призраки.
Самые жестокие цепные псы Совета. Самый смертоносный спецотряд региона. Альфы настолько беспощадные, что о них шепчутся даже солдаты — и то с опаской.
Улыбка Эмилии расширяется, она смакует мою реакцию.
— О да, милая. Настоящие дикари. Убийцы, у которых нет ни морали, ни жалости. Говорят, за Призраками остаётся только смерть.
Она наклоняется ближе, её затхлое дыхание обжигает мне лицо.
— И ты, дорогуша, станешь их новой игрушкой.
Она хватает меня за руку, пальцы впиваются в кожу, вытаскивая на ноги.
На удивление, я настолько ошеломлена, что даже не сопротивляюсь, когда она тащит меня наружу. Мои босые ступни скользят по холодному полу.
— Слышала, они как-то раз вырезали целый лагерь повстанцев меньше чем за полчаса, — продолжает Эмилия, её голос полный садистского восторга. — Трупы развесили, чтобы другим неповадно было. Ни одного живого не оставили. Один из них потрошит людей голыми руками, а остальные…
Она ухмыляется.
— Представь, что они сделают с маленькой дерзкой омегой вроде тебя.
Меня мутит. Желчь поднимается к горлу. Я сглатываю, подавляя тошноту.
Мы подходим к душевому блоку, знакомый запах хлора и плесени бьёт в нос. У входа стоят два здоровых охранника с шлангами наперевес. Их похотливые ухмылки вызывают у меня дрожь.
— Раздевайся, — приказывает Эмилия, толкая меня вперёд.
Когда я медлю, застыв между унижением и страхом, она кивает охранникам. Те поднимают шланги угрожающе. Я быстро стаскиваю тонкую рубашку — это жалкое подобие одежды — и она падает к моим ногам.
— Так-то лучше, — мурлычет Эмилия фальшиво-сладким голосом. — Мы же не можем отправить тебя к новым хозяевам грязной, верно? Хотя, уверена, им бы понравилось отмывать тебя самим. Альфы обожают «ломать» новые игрушки.
Вода обрушивается на меня ледяными иглами, настолько холодными, что перехватывает дыхание. Я задыхаюсь, спотыкаясь под напором струй. Они моют меня, как скот, сильная струя бьёт по коже, оставляя багровые следы.
— Слишком рискованно позволять тебе нормальную ванну, — кривится Эмилия, перекрикивая шум воды. — После того случая с той бедняжкой Стражницей. Чуть не утопила её, тварь мелкая.
Я вспоминаю — и мрачное удовлетворение расправляет плечи.
Глупая бета попыталась окунуть мою голову в воду, «изгоняя неповиновение». Я чуть не отправила её в могилу, прежде чем меня оттащили, пальцы всё ещё были вцеплены ей в глотку.
— Интересно, попробуешь ли ты то же самое с новыми альфами, — бормочет Эмилия, наблюдая, как я захлёбываюсь под ледяным напором. — Я бы заплатила, чтобы увидеть. Но вряд ли ты переживёшь попытку. Призраки не славятся терпением. Или милосердием.
Воду, наконец, отключают. Я стою, дрожа, зубы стучат, руки крепко обнимают собственное тело. Эмилия швыряет в меня грубое полотенце — ткань царапает и без того избитую кожу.
— Вытирайся и одевайся, — бросает она, кидая к ногам свёрток одежды. — Нельзя, чтобы ты встретила своих новых хозяев голой. Ну… пока что.
Она начинает хохотать, мерзкий звук прыгает по черепу, как стеклянные осколки.
Я натягиваю простое платье и обувь. Пальцы дрожат, пуговицы не слушаются.
В голове звучат её слова.
Хозяева.
Дикари.
Убийцы.
Я пережила многое. Выжила там, где другие бы давно сдались. Не дала сломать себя, даже здесь, в Одиночном крыле.
Но это…
Это может сломать.
Я поднимаю голову. Смотрю в пустоту перед собой.
Я не дам им увидеть страх.
Никогда.
Но внутри…
Внутри я кричу.
Глава 6
ТЭЙН
Усиленные металлические двери Центра Перевоспитания скрипят, когда я толкаю их. За спиной льётся солнечный свет, моё широкое тело отбрасывает длинную тень на отполированный мраморный пол.
Я вхожу внутрь, вдыхая смесь лаванды — и чего-то ещё.
Запах омег.
Хорошо, что я пришёл один. Виски уже бы пускал слюни и тянул морду, как пёс, которого держат на коротком поводке.
А Призрак…
Да хрен его знает, как он отреагирует, оказавшись среди такого количества омег, когда я почти уверен — он вообще ни разу не видел одну.
Это был бы тот ещё бык-в-посудной-лавке цирк.
Глаза привыкают к сумраку. Я оглядываюсь. Готические своды над головой, тёмное деревянное панно, ковры, приглушающие шаги. Больше похоже на богато обставленное поместье, чем на учебное заведение.
Омеги в аккуратных серых униформах снуют туда-сюда, бросая на меня взгляды — любопытные, настороженные, некоторые — откровенно оценивающие.
Я сохраняю лицо каменным под черепной маской, но их запахи смешиваются в воздухе, туманят голову.
Я трясу ею.
Соберись.
Ко мне подходит женщина, пахнущая бетой — резкая, жилистая, с волосами, стянутыми в тугой пучок.
— Эмилия Тортон, Главная Наставница, — говорит она, холодно пожимая руку. — Вы — Тэйн Харгроув. Прибыли за… назначением.
Тон у неё такой, будто речь идёт о грязной работе.
— Маска необходима?
— Нет.
Я не добавляю ничего лишнего. Она краснеет багровым, как виноградная гроздь в садах.
— Скажите, где её забрать — и я уйду.
— Хмф. Хорошо. Идите за мной.
Она разворачивается, каблуки стучат по камню, и ведёт меня по длинному коридору. Омеги прижимаются к стенам, склоняют головы.
Я смотрю вперёд.
Иду.
Делаю то, что должен.
Чем быстрее — тем лучше.
Но вместо другого крыла — частный лифт. Он едет вниз.
Вниз.
И ниже.
Когда двери открываются, будто попадаешь в пасть подземелья. Стерильный бетонный коридор. Тусклые мигающие лампы.
И запах.
Запах гнили, сырости, плесени.
И ещё кое-чего.
Страха.
Он пропитал стены, воздух, бетон. Проникает под кожу.
— Вы держите омег здесь? — рычу я. — В таких условиях?
Она морщится, подбородок подскакивает.
— Только проблемных. Непоправимых. Шесть-Один-Семь — особенный случай. Ей нельзя доверять рядом с себе подобными.
Она бросает на меня предупреждающий взгляд.
— Скоро увидите сами.
Я стискиваю зубы.
— У неё есть имя, у этой омеги?
Это сбивает её с толку.
— Айви. Её зовут Айви.
Я кивком велю двигаться дальше.
Мы идём, звук её каблуков раздражает. Она резко останавливается у тяжёлой металлической двери с маленьким окошком.
— Перед тем как войти… она сейчас выглядит не… в самом лучшем состоянии, — говорит Эмилия. — Есть синяки. Но пройдут. Под всей этой грязью она довольно симпатичная. Её единственная добродетель.
Гнев ударяет в голову, остро, горячо.
— Синяки? — наклоняюсь над ней. — Откуда синяки в Центре Перевоспитания?
Она отступает, трогает дрожащими пальцами шею.
— Она… напала на охранника. Без причины. Нам пришлось её обездвижить.
— Без причины? — я рычу низко. — Сомневаюсь.
Она сглатывает, отводит взгляд.
— Вы не знаете её. Она дикая. Опасная. Почти убила одну из моих Ночных Стражниц.
— Открывай. Сейчас.
Рука у неё дрожит на ручке.
Дверь открывается.
Камера маленькая. Пустая. Даже матраса нет. Ни одеяла, ни подушки. Даже зверю можно хотя бы сено кинуть.
И среди вони сырости появляется другой запах.
Запах омеги.
Чистый. Нежный. Медовый. Ванильный.
И под ним — тонкая металлическая нота крови.
Он бьёт в голову так сильно, что мир будто замирает. Источник лежит в углу.
Айви.
Она поднимает голову, её потрясающие глаза — голубовато-зелёные, как морское стекло — расширяются. Лицо худое, один глаз почти заплывший, губы разбиты. Тонкая шея. На коже — синяки. На губе свежие швы.
Но подбородок всё равно поднят. Плечи напряжены. Один живой глаз смотрит прямо на меня, дерзко, вызывающе. Она — борец. Синяки хуже, чем Эмилия призналась. Но о другом она сказала правду.
Айви — красивая. Самая красивая омега, которую я когда-либо видел. И этот вид бьёт в меня, как удар в грудь — сразу по миллиону причин.
Что-то сжимается внутри.
Незнакомая боль.
Я опускаюсь на корточки перед ней, игнорируя то, как Эмилия за моей спиной резко втянула воздух. Будто я подхожу к ядовитой змее.
Айви дёргается, будто готова драться. Или ждать удара.
— Айви, — произношу я тише, чем думал, — я Тэйн. Я пришёл, чтобы забрать тебя отсюда.
Я протягиваю руку — и слышу звон цепей. Цепей. У неё на шее и лодыжке — железо. Долго. Слишком долго. Они держат омегу как сторожевого пса.
Я поднимаюсь.
— Сними с неё это. И принеси нормальную одежду. Мы уходим.
Эмилия хочет возразить, но замолкает.
Убегает.
Я возвращаюсь взглядом к Айви. Она не отводит глаза.
Медленно снимаю маску.
— Ты в безопасности, — говорю я.
Ложь. Но лучше, чем здесь. На мгновение в её глазах мерцает… что-то похожее на надежду. И в этот момент она сплёвывает мне в лицо. Я на секунду замираю — а потом тихо смеюсь и стираю плевок.
— Справедливо.
Айви прижимается к стене, подбородок высоко, взгляд дерзкий. Но я вижу каждое едва заметное напряжение мышц — она готовится к удару.
Кто, блядь, научил её так реагировать?
Каблуки Эмилии цокают, она возвращается. В руках — ключи и платье. Платье тонкое, почти белое.
— Выйдите на минуту, — говорит она. — Омега не должна переодеваться при альфе.
Я хочу сказать, что омега не должна жить в чертовом подвале на цепях — но выхожу. Становлюсь у двери. Слышу звон цепей, слышу шёпот Эмилии — явно угрозу. Слышу низкий рык Айви.
Я открываю дверь. Она уже одета. Ткань висит на ней, как мешок. Сквозь тонкий материал я вижу силуэт ног. Скидываю куртку. Игнорирую возмущённый всхлип Эмилии. Накидываю куртку ей на плечи.
Айви под тяжестью чуть покачивается — она миниатюрная. В моей кожанке просто утонула.
И тогда Эмилия достаёт из кармана…
ошейник.
И поводок.
Протягивает мне.
— Возьмите. Чтобы привести её домой.
Меня накрывает волна чистой, холодной ярости.
— Если вам они так нравятся, у меня есть идея, куда их можно засунуть, — говорю я ровно.
Кажется, уголок губ Айви дрогнул. Мгновение — и исчез.
Эмилия краснеет.
— Как хотите. Не плачьте потом, если она убежит.
— Разберёмся.
Я кладу ладонь Айви на спину и веду её к выходу. Она дёргается, но не отстраняется. Под моей рукой — хрупкие, дрожащие мышцы. Мы молча идём к лифту. Она едва держится на ногах. Тонкие тапочки скользят. Моя куртка почти полностью скрывает её.
Лифт закрывается. Жуткий запах подземелья остаётся за дверями. Айви держится за поручень. Я смотрю на её профиль: тонкая скула, длинные ресницы на слишком бледной коже.
Боже. Она красивая. И чертовски хрупкая. Взять омегу в стаю было плохой идеей.
ЭТО — преступление.
Я солдат. Убийца. Лидер самой жёсткой стаи альф в Райнмихе. Призраки — не детский сад. Но оставить её там…В цепях. В синяках. Среди бет, которые обращаются с ней хуже, чем с животным…
Нет.
Никто так не заслуживает.
Даже «дикая» омега.
Лифт открывается. Я веду её по роскошному вестибюлю — она щурится от света, прячется в мою куртку.
Омеги и персонал косо смотрят, шепчутся.
А я думаю только об одном:
Что, блядь, я наделал?
Глава 7
АЙВИ
Лопасти вертолёта гремят над головой, звук нарастает, пока мы снижаемся к огромному комплексу, спрятавшемуся в долине между заснеженных пиков.
Я плотнее кутаюсь в огромную кожаную куртку, запах альфы всё ещё держится на ней. Хвоя, дым… и что-то более тёмное. Более первобытное.
Тэйн.
Так его зовут.
Я украдкой бросаю взгляд на него из-под ресниц, пытаясь соотнести кровавую репутацию спецотряда, известного как Призраки, с мужчиной, сидящим напротив. Широкие плечи. Резко очерченная челюсть. Глаза — как чёрные осколки обсидиана. Лицо, словно высеченное из камня. Львиное. Властное.
И всё же… когда я набралась наглости и плюнула в это лицо — он не ударил меня. Не заставил встать на колени. Не сломал, как любой другой альфа. Только стёр плевок, и в его тёмных глазах едва мелькнуло развлечение.
Непроглядный.
Самая отвратительная черта у альф. Я глубже зарываюсь в его куртку. Только ради тепла. Это ничего не значит. Я не позволю себе поверить, что это что-то значит.
Слишком много омег сгнило, влюбившись в альфу за пару жалких крошек притворной доброты — а потом их находили сломанными, в крови.
Или хуже. Я не опущу свои стены. Не возле него. Не возле них. Он не заставил меня стоять на коленях…
Пока.
Но заставит.
Всегда заставляют.
Вертолёт делает круг над комплексом. Я вижу стену из грубых брёвен, футов двадцать высотой, поверх которой — витки колючей проволоки.
Это не поместье стаи. Это крепость. Внутри — низкие, функциональные здания из бетона и стали. Никакой красоты. Никаких садов. Ничего, что могло бы показаться «домом».
Это база.
Или тюрьма.
Эмилия была права, когда наряжала меня, как овцу на заклание: Призраки — необычная стая.
Она намекнула, что они скорее будут меня преследовать ради забавы, чем трахать. В этом, пожалуй, есть свой плюс.
Голос Тэйна перекрывает рев лопастей:
— Это немного. Но лучше той тюрьмы, в которой тебя держали.
Я не смотрю на него.
Центр Перевоспитания — золотая клетка… по крайней мере верхние этажи. Но клетка есть клетка. И я не настолько наивна, чтобы думать, что это место будет хоть каплю лучше.
Вертолёт садится. Тэйн встаёт, возвышаясь надо мной. Протягивает руку чтобы помочь выйти. Я обхожу его руку и спрыгиваю самостоятельно.
Он хмыкает, выдыхая в холодный воздух белое облачко.
— Пошли.
Я плетусь за ним, держась на расстоянии, пока мы идём к главному зданию — бункеру, а не дому. Несколько мужчин в зимней форме оборачиваются, переглядываются, шепчутся. Слуги. Не заключённые.
Он открывает дверь и проходит внутрь, даже не глядя на меня. Я замираю на пороге. Мелькает мысль: беги. Растворись в горах. Снова стань дикой. Это не впервые.
Но едва я делаю шаг — его голос долетает обратно:
— Даже не думай.
Я вздрагиваю. Захожу внутрь. И дверь за мной захлопывается с металлическим стуком.
Я в логове волков.
Они все там. В огромной общей комнате — камень, сталь, огонь в огромном камине. Пятеро. Все альфы. Все мужчины. Все огромные. И все смотрят на меня. Хищно. Голодно. Так, будто я — кусок мяса, брошенный к стае голодных собак.
У некоторых лица частично закрыты масками — но это не мешает их взглядам впиваться в меня. Рука Тэйна ложится мне на плечо, тяжёлая, горячая. Меня передёргивает. Он толкает меня вперёд — в центр комнаты. В центр прицела.
— Призраки, знакомьтесь с нашей новой омегой, — говорит он, и в голосе — тёмная насмешка. — Её зовут Айви. Из Центра сообщили, что она беглянка, так что подойдите ближе и запомните её запах.
Вот теперь я точно в ловушке. Альфы постепенно приближаются ко мне. Образуя полукруг. Стена тел.
Тепло, запах, сила — накрывает меня, как волна. Мир сжимается вокруг меня. Моё дыхание сбивается. Я никогда не была так близко к стольким альфам одновременно. Никогда не была так окружена. Так загнана.
Так беспомощна.
Я поднимаю подбородок. Спина прямая. Но внутри проходит предательская дрожь.
Я рассматриваю их быстрыми, отрывистыми взглядами, боясь задержаться на ком-то слишком долго — будто прямой взгляд может спровоцировать нападение.
Передо мной стоит альфа в маске, похожей на маску в стиле мрачного чумного доктора — блестящие линзы, вылепленный металл, длинные чёрные волосы собраны в низкий хвост. Рядом — более молодой альфа, плечистый, с взъерошенными каштановыми волосами и дерзкой, ни о чём не заботящейся ухмылкой. Третий возвышается, как палач, его лицо скрыто под кожаным капюшоном с двумя прорезями для глаз — и за ними видны только тени.
Но четвёртый…
Четвёртый — чистый ужас.
Гигант.
Газовая маска с вентиляцией. Глубокие рваные шрамы на тех частях лица, что открыты. Левый глаз будто не закрывается полностью. А правый — ледяной. Мёртвый. Пронзающий насквозь.
Тэйн представляет их, слегка подставляя подбородок:
— Чума. Виски. Валек. Призрак.
Его ладонь сжимается на моём плече сильнее при последнем имени.
Призрак.
Подходит.
Все они — как ожившие кошмары. Кроме Виски — он просто козёл.
Чума делает шаг вперёд.
— Что с ней случилось? — спрашивает альфа. Тот, что называет себя Чумой, и я никак не могу понять, он возмущён тем, что ему подсунули бракованный товар, или всё-таки обеспокоен.
Я не знаю, что им рассказали. Но по тому, как Тэйн вёл себя в Центре, сомневаюсь, что ему сказали правду.
— Случился инцидент, — отвечает он мрачно.
Если уж на то пошло, они бы, наверное, вернули меня обратно, узнай они, как сильно меня использовали беты в Центре.
Я не собираюсь тут оставаться, но мои шансы сбежать отсюда всё-таки повыше, чем из того вонючего подвала.
— Ты говорил, она дикая, — протягивает Виски, его ухмылка становится такой, что я бы, наверное, занервничала, если бы это был кто-то другой, а не он. — А ты красавица, да? С тобой будет весело, дорогуша.
Его взгляд скользит по мне, задерживаясь во всех местах, куда ему точно не следует смотреть. Затем он наклоняется так близко, что его дыхание шевелит мелкие волоски на моей шее, и делает глубокий вдох, впитывая мой запах.
Да. Ублюдок.
— Держи руки при себе, Виски, — рычит Тэйн. — Она не для твоих развлечений.
Виски только ухмыляется, отступая.
Тот, что в маске чумного доктора — Чума, напоминаю себе, хотя такое имя сложно забыть, — делает шаг ближе, наклоняя голову набок. Изучает меня, как какой-то образец. Как мотылька, пригвождённого булавкой и беспомощно трепещущего под стеклом.
Он наклоняется, чтобы уловить мой запах, хотя я понятия не имею, как он вообще может что-то чувствовать под этой странной маской. Похоже на такую маску, в которой носитель вообще ничего не должен чувствовать.
— Она истощена, — замечает он, отстраняясь, его голос звучит металлическим шорохом из-за маски. Холодный. Отстранённый. — Если мы планируем использовать её, это нужно исправить.
Я напрягаюсь, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я не сломанная кукла, которую можно починить, чтобы потом с ней играть. И не какая-то хрупкая птичка со сломанным крылом.
Тот, которого называют Валек — стягивает свою маску. Под ней — резкие, слишком правильные черты. Красивый. Но опасный, как нож. Он ухмыляется — волчья ухмылка. Глаза — холодные, серые, сверкают. Он наклоняется. Слишком близко. Но я чувствую тяжесть его взгляда из-за кожаной маски — тяжёлого и холодного, как лезвие, прижатое к коже.
Он оценивает. Подсчитывает.
Где лучше сделать первый надрез.
И я…дрожу.
Не от покорности. От ярости. От страха. От всего сразу.
Всё моё тело напрягается, когда он делает шаг вперёд — теперь его очередь. Он стягивает капюшон, обнажая резкие, словно высеченные черты лица — куда более привлекательные, чем я ожидала. Он ухмыляется по-волчьи, сверкая белыми зубами и острыми клыками, а его стальные, ледяные серые глаза вспыхивают, едва встречаясь с моими.
Но я уже достаточно долго жила в этом мире, чтобы знать:
некоторые из самых страшных чудовищ — самые красивые.
В его взгляде вспыхивает злорадная искорка, когда он наклоняется, и платиновая прядь скатывается ему на глаза. На виске — три тонкие шрама, маленькие, но заметные там, где исчезают под линией волос. Словно кто-то царапал его лицо, отчаянно пытаясь выжить.
Когда он подносит лицо к моей шее, он делает глубокий, жадный вдох.
Я чувствую себя скорее едой, чем племенным ресурсом.
— Бесподобно, — мурлычет он с акцентом. Должно быть, вриссийский. Его голос похож на тех нескольких солдат с арктических регионов, что изредка появлялись в лагере, но глубже. Бархатный и хриплый одновременно. Необычное сочетание — и оттого пугающее.
Призрак остаётся неподвижным. Непоколебимым. Монолит из мышц и угрозы. Но я чувствую его взгляд — холодный, выслеживающий. Он отмечает каждый мой вдох. Каждую дрожь.
Чувствую себя будто без кожи. Беспомощной. Словно они видят все мои тайные, спрятанные глубоко внутри меня. Включая мою уязвимость.
Когда очередь доходит до Призрака, огромный альфа подходит ко мне, как хищник, крадущийся за добычей. Его тяжёлые ботинки глухо стучат по полу, кожаные ремни с металлическими заклёпками тихо позвякивают, пока он не останавливается прямо передо мной.
Он должен наклониться очень низко, чтобы добраться до моей шеи.
Сердце бьётся так яростно, что я слышу его в ушах.
Он приближается настолько, что странное эхо его дыхания в трубках и клапанах маски заглушает даже гром моих собственных ударов сердца. Его дыхание становится громче, глубже, когда он втягивает мой запах — и эти несколько секунд я вовсе не дышу.
Его взгляд пуст.
Взгляд дикого, бешеного зверя.
Когда он наконец отступает, меня трясёт, несмотря на все усилия сохранить спокойствие. Несмотря на попытки не показать слабость.
Тэйн сжимает моё плечо, будто заземляя меня. Я делаю медленный вдох, пытаясь собраться. Я не могу позволить им увидеть, как я растеряна. Не могу позволить им почувствовать мой страх.
Но, думаю, уже поздно.
Они — альфы. Хищники высшего ранга. Они наверняка этот вкус чувствуют в воздухе, как металл. И теперь они знают мой запах.
Теперь нет места, где они не смогут меня найти.
Тэйн делает шаг вперёд, вставая между мной и остальными.
— Она не игрушка, — говорит он низко, с авторитетом в каждом слове. — Ожидаю от всех вас приличного поведения, пока она обустраивается.
Он ничего не говорит о том, что будет потом. Но я это прекрасно слышу между строк.
Хорошо. У меня хотя бы будет день или два, чтобы продумать план. Если они послушаются Тэйна — а он явно глава, даже если остальные сами по себе опасны.
Альфы переглядываются. Между ними проходит что-то невысказанное. Нечто, чего я не могу прочитать. Каждое их движение заряжено энергией. Не как у бет.
Первым разрывает молчание Виски — ухмылка как лезвие:
— Как скажешь, босс.
Разворачивается и уходит, насвистывая веселую мелодию. Остальные тоже исчезают в тенях бункера, оставляя меня и Тэйна одних.
Я выдыхаю — плечи опускаются. Ненадолго позволяю себе чуть расслабиться.
Я не доверяю Тэйну. Но, по крайней мере, он кажется наименее безумным в этой стае человеческих волков.
Я острее ощущаю его близость. Тепло его тела. Запах — хвоя, дым… альфа. Он просто смотрит на меня. В глазах — тьма, глубокая и непостижимая.
И я ненавижу, что не могу прочитать его.
Это делает моё положение только хуже.
Моя новая тюрьма.
— Пойдём, — наконец говорит он, убирая руку с моего плеча. — Надо тебя устроить.
И какой у меня выбор? Я в самом сердце их логова. Бежать некуда. Спрятаться негде. Я полностью во власти Призраков.
И что-то говорит мне — милосердия у них нет.
Мы идём по длинному коридору. Отголоски шагов бьют по бетонным стенам. Я пытаюсь запомнить повороты, составить карту лабиринта, но коридоры одинаковые, двери одинаковые. Наконец он останавливается, открывает невзрачную дверь и жестом предлагает войти.
Я замираю. Сердце стучит в горле.
Ловушка?
Клетка?
Попробуют запереть — я оторву их члены. По одному. Но Тэйн просто смотрит на меня с приподнятой бровью.
И я заставляю себя войти.
И…
Останавливаюсь. Потрясённая. Это — спальня. Настоящая. С кроватью, комодом… и столом у окна?
Я моргаю. Наверное, галлюцинация. Но нет — кровать накрыта толстым стеганым одеялом, фетровыми пледами, подушками. Комод — из дуба. Стол — гладкий, деревянный.
Я будто во сне подхожу к окну, кончиками пальцев скользя по гладкой поверхности. За стеклом раскинулась дикая природа, тянущаяся за пределы бетонных и стальных построек до самого горизонта — море вечнозелёных сосен, припорошенных снегом. Небо ясное, холодно-голубое, без единого облачка, а солнце отбрасывает длинные тени, стелющиеся по долине.
Это самое красивое, что я видела в жизни.
— Знаю, это немного, — говорит Тэйн за спиной, и я вздрагиваю. — Мы не успели подготовиться. Завтра привезут материалы, чтобы ты могла собрать гнездо, но пока — хотя бы одеяла.
Я поворачиваюсь. У меня рот приоткрыт.
Немного?
Эта комната лучше всего, что когда-либо было у меня в жизни — даже лучше, чем тот шатёр, в котором мы с мамой жили на окраине лагеря в короткий, но такой счастливый период свободы.
— У меня… будет своя комната? — выдавливаю я, хрипло.
Тэйн моргает, сбитый с толку.
— Конечно. А где ещё ты должна спать?
Я чуть не смеюсь.
Где?
На полу. В цепях. В клетке.
— Я… просто… не ожидала…
Он изучает меня некоторое время. Потом кивает, будто что-то решает.
— Это твоя территория, Айви. Никто не войдёт сюда без твоего разрешения. Даже я.
Я моргаю. Уверена, ослышалась.
Он продолжает:
— Не могу обещать того же про коридоры. Мы — стая альф, а не нянечки. Но здесь ты в безопасности. Насколько возможно. Учитывая то, что я видел в Центре Перевоспитания.
Я молчу. Читаю его выражение. Ищу ложь. Но он альфа. Может делать со мной всё что угодно. Ему незачем врать.
— Отдыхай, — говорит он, отходя к двери. — Мы едим в столовой, но ты, наверное, устала. Я попрошу слуг принести тебе еду, одеяла и кое-какие вещи.
Он выходит. Закрывает дверь. Я жду, пока звук его шагов стихнет. Потом бегу — и запираю дверь. Вряд ли поможет. Любой из них сможет снести её одним ударом. Я сползаю вниз по дереву и выдыхаю. Вот она — моя новая тюрьма.
Он был прав: она лучше прежней.
Но я не настолько глупа, чтобы верить, что я для них хоть что-то больше, чем была для альф в Центре. Свежее мясо. Племенной материал. То же самое. Просто стены новые.
Но впервые за долгие месяцы у меня есть пространство.
Своё.
Закрытое.
И когда я подхожу снова к окну, прижимаясь ладонью к стеклу…
Свобода — так близко, что я чувствую её вкус.
Мне только нужно быть умной.
Мне только нужно выждать.
Глава 8
ТЭЙН
Боксёрская груша яростно раскачивается, когда я вбиваю в неё ещё один сокрушительный удар. Пот стекает по лицу, мышцы горят, дыхание рвётся из груди. Но этого мало. Катастрофически мало, чтобы погасить бурю внутри.
Айви.
Это всё, о чём я могу думать.
Как её глаза широко распахнулись от настоящего шока, когда я показал ей комнату — будто она не могла поверить, что это маленькое, спартанское пространство предназначено только для неё.
Какой должна быть жизнь, чтобы человек ТАК удивлялся элементарным вещам?
От одной мысли у меня закипает кровь. Я бью быстрее, сильнее.
Перед глазами всё ещё стоит она, стоящая у окна — бледные пальцы на стекле, взгляд устремлён в сторону базы, словно это не мрачная, суровая крепость, а мать его страна чудес. Она ничего не сказала, но жажду — яростную, отчаянную — можно было почувствовать кожей. Жажду оказаться там, а не здесь.
Не с нами.
Не со мной.
Блять!
Я врезаю по груше так, что она улетает в сторону почти под потолок. Я ведь её надзиратель, а не спаситель. Не имею права забывать об этом.
Дверь скрипит, открываясь, и я чувствую Чуму ещё до того, как вижу его — присутствие, похожее на тень, скользящую в комнату. Я не оборачиваюсь, продолжая молотить грушу, пытаясь игнорировать тот знающий взгляд, который он наверняка на меня бросает.
— Ты её скоро сломаешь, — говорит он спокойно, голос глухо искажён маской. — И тогда тебе придётся снова подавать заявку на новую. В который уже раз.
Он вообще умеет говорить не осуждающим тоном?
Я рычу, наношу последний удар и отступаю, тяжело дыша:
— Лучше уж груша, чем чья-то рожа.
Чума негромко хмыкает, подходя ближе:
— Учитывая, что ты здесь, а я только что разнял Валека и Виски, я бы сказал, что омега оказывает на нас… противоположный ожидаемому эффект.
Я фыркаю:
— Ну, свою «ожидаемую роль» она тоже пока не выполняет.
— Справедливо, — отвечает он, наклоняя голову. — А когда, по-твоему, заканчивается мораторий на прикосновения?
— Ты спрашиваешь для себя или в целом? — спрашиваю сухо.
Он тихо смеётся:
— Немного и того, и другого. Возможно, я самый цивилизованный в этой маленькой стае дикарей, но я всё ещё альфа.
— Это спорно, — бурчу, снова ударяя грушу. Она уже начинает вытекать песком. — В части «цивилизованный».
— В Центре Перевоспитания с ней явно обращались плохо, — продолжает он своим врачебным тоном. — Если отбросить личное влечение, то я считаю, что к ней нельзя прикасаться, пока она не будет обследована и допущена к… интенсивной активности. И неплохо бы, чтобы она набрала вес. Она довольно хрупкая.
— И я так понимаю, именно ты будешь проводить её «обследование», — говорю многозначительно.
— Что могу сказать, у работы должны быть свои привилегии, — отвечает с кривоватой усмешкой.
Я закатываю глаза:
— Ладно. Никто не прикасается к ней, пока она не будет допущена к спариванию — и пока она сама не согласится. Я вам, ублюдкам, не доверяю. Но тебе достанется честь её осмотреть, когда придёт время. Укусит — считай, производственный риск.
— Принимается, — кивает он, затем добавляет: — Её аромат довольно интересный.
Я смотрю на качающуюся грушу, не поднимая глаз:
— Ага. «Интересный» — одно слово для этого.
Скорее похоже на запах крови в воде. Такой дурманящий аромат, что я не могу выбить его из головы. И если даже этот спокойный, расчётливый врач так же зациклен на ней, как и я…
То я начинаю задумываться:
Совет действительно отправил её к нам, чтобы успокоить нас?
Или они хотят, чтобы она стала нашей, блядь, гибелью?
Глава 9
АЙВИ
Ягоды окрашивают мои пальцы в тёмно-фиолетовый цвет, когда я срываю их с куста и жадно засовываю горсти в рот. Сок стекает по подбородку. Мне плевать. Я уже несколько дней не ела по-настоящему.
Я снова снаружи, возле лагеря — единственного места, которое когда-либо было домом. Единственного места, где я чувствовала себя свободной.
Позади трескается ветка.
Я резко оборачиваюсь, сердце подпрыгивает к горлу.
Фигуры в тёмно-зелёной форме движутся сквозь деревья — солдаты, идущие прямо к лагерю. На мгновение я не могу дышать. А потом бегу. Ноги несут меня по лесной подстилке, ветки хлещут по лицу, цепляются за волосы, но я не останавливаюсь. Сзади раздаются крики. Тяжёлые ботинки топчут листья. Они заметили меня.
Я перепрыгиваю через поваленный ствол — рука хватает меня за плечо, резко дёргает назад. Я бьюсь, как дикий зверь, вгрызаюсь зубами в плоть. Солдат матерится и со всей силы бьёт меня по лицу.
Во рту появляется вкус крови.
Я вскакиваю на постели, задыхаясь, пот заливает тонкую ночную рубашку. Тёплые бежевые стены моей новой комнаты плывут перед глазами.
Сон. Всего лишь сон — но и воспоминание. То, что до сих пор преследует меня спустя годы.
Дрожащими руками я подтягиваю колени к груди и обхватываю их. Шрам на левом плече пульсирует — постоянное напоминание о том, кто я. От чего мне не сбежать, как далеко бы я ни бежала. Моя метка омеги — всё ещё на месте, пусть и под слоем рубцов.
Потому что в этом мире я — всего лишь омега.
Дикая. Неисправимая. Дефектная.
Дикий зверь, которого нужно поймать, сломать, покрыть.
Тошнота поднимается к горлу, едкая, как желчь.
Я думаю о матери — её когда-то яркие глаза померкли от пережитого ужаса. Однажды утром я проснулась, а она была уже холодной, неподвижной, с пустой бутылочкой таблеток на полу. Она больше не выдержала: флэшбэки, ночные кошмары, знания о том, что с ней сделали. О ребёнке, рождённом из насилия.
Обо мне.
Горячие слёзы катятся по щекам. Я злым движением стираю их. Слёзы — это слабость.
А слабость убивает.
Или делает хуже.
Я заставляю себя выпрямиться и встать. В маленьком зеркале на комоде отражается исхудавшее, бледное лицо. Я давно себя не видела — и почти не узнаю девушку, на которую смотрю.
На комоде лежит стопка полотенец, в ящиках — одежда. Простая, но не те обноски, которые мне давали в Центре Перевоспитания — если вообще давали одежду.
Тэйн говорил правду: никто не войдёт без моего разрешения. Даже слуга, которого он прислал вчера с едой, сначала постучал. Но я не притронулась к подносу с варёным мясом, рисом и овощами. Хотя это была бы первая настоящая еда за месяцы.
Я не доверяю этим людям. И после столь долгого голода почти ничего уже не чувствую.
Но вот что я чувствую — так это острую необходимость принять грёбаный душ. И хотя выходить из комнаты мне не хочется, сейчас снаружи тихо, и, кажется, я проснулась позже всех.
Я беру полотенце, отмыкаю дверь, выглядываю в коридор.
Пусто.
Я осторожно выскальзываю, тихо чертыхаясь, когда половицы скрипят под ногами.
Ванная — в конце коридора. Я крадусь к ней, вслушиваясь в любое движение.
Тишина.
Я проскальзываю внутрь и запираюсь. Вдоль стены — ряд душевых кабин. Я, задержав дыхание, заглядываю в каждую.
Пусто.
Сердце сжимается чуть меньше. В Центре не было приватности. Беты следили всегда — их взгляды ползали по нашей коже, словно насекомые.
Я вешаю полотенце, стягиваю влажную от пота рубашку. Кожа покрывается мурашками, когда я шагаю под воду.
Горячая, мягкая, обволакивающая. Не ледяные струи из шлангов высокого давления, от которых я едва дышала, пока кожу не разрывало болью.
Я поднимаю лицо к воде, закрываю глаза. Пар окутывает меня, как кокон. Несколько минут блаженного обмана. Будто я там. Где-то в безопасности.
Неохотно я перекрываю воду и тянусь к полотенцу. Я бы осталась дольше — пока кожа не станет сморщенной, — но я не хочу искушать судьбу.
В любой момент могут прийти слуги.
Или альфа.
Я быстро вытираюсь, надеваю оставленное платье. Ткань мягкая, чистая, с лёгким запахом лаванды. Так не похоже на грязные тряпки из Центра, которые стирали раз в неделю, если повезёт.
Пальцами разбираю мокрые волосы — редкая роскошь заботы о себе. Затем осторожно открываю дверь и выглядываю.
Пусто.
Я на цыпочках направляюсь обратно — и, поворачивая угол, врезаюсь во что-то твёрдое.
Чьи-то руки схватывают меня за плечи, удерживая. Я отскакиваю, крик застревает в горле. В голове вспыхивает: жёсткие руки, прижимают, заставляют подчиниться…Но это не страж. Не бета. Передо мной — янтарные линзы кожаной маски Чумы. Его перчатки медленно ослабляют хватку на моих руках.
Я злюсь, глядя на него снизу вверх, сердце всё ещё бешено колотится после столкновения. Затенённые янтарные линзы упираются в меня, нечитаемые, как всегда. Я резко выдёргиваю руки из его хватки и отступаю на шаг.
— Куда это ты так торопишься? — его голос низкий, гладкий, с ноткой насмешки, от которой у меня поднимаются волоски на коже.
Я не отвечаю.
Он наклоняет голову, изучая меня:
— Осваиваешься?
Я оскаливаюсь, показывая зубы:
— Отъебись.
Из-под его маски раздаётся тихий смешок.
— Дикая маленькая штучка, да? Неудивительно, что они так долго держали тебя взаперти.
Ярость вспыхивает во мне ослепляюще-белой вспышкой. Я бросаюсь на него, пальцы согнуты, как когти. Он легко уходит в сторону и перехватывает мои запястья. Я извиваюсь, пинаю его в голень — он даже не шелохнётся.
— Отпусти, — шиплю я, тщетно пытаясь вырваться.
Его прохладные кожаные перчатки поскрипывают, когда хватка крепнет. Не больно — но будто борюсь с железными обручами. Чума может и не такой громила, как остальные Призраки, но по сравнению с ним беты, что когда-то пытались удержать меня, — просто тряпки.
— Успокойся, — говорит он тем же невыносимо спокойным тоном. — Я не собираюсь причинять тебе вред. Мне просто нужно провести быстрый осмотр, убедиться, что ты здорова.
Я застываю. Кровь стынет.
Осмотр.
Слово вызывает воспоминания, которые я из последних сил пыталась вытолкнуть из сознания:
Холодные металлические столы, грубые руки, запах боли и чужого возбуждения.
— Нет, — шепчу я, голос ломается. — Ты меня не тронешь.
Чума снова склоняет голову, будто обдумывает.
— Я медик, Айви. Моя работа — следить за здоровьем стаи. Теперь это включает и тебя. А твои раны заживают неправильно.
Его безликая маска наклоняется вниз, и я чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу и телу. Глаз я не вижу, но ощущаю их прекрасно.
Я снова рычу на него, пытаясь вывернуться, делая вид, что поддалась, а потом резко дёргаясь в другую сторону. Ничего. Хватка не ослабевает.
Я хрипло смеюсь — резко, ломко:
— Я не часть вашей стаи, — сорванным голосом огрызаюсь я. — И никогда ею не буду.
— Пока нет, — безмятежно соглашается он. — Но ты под нашей защитой. А это значит — убедиться, что ты не ранена и не больна.
Паника взмывает в горле, как когтистый зверь. Стены будто сдвигаются. Воздуха мало. Думать невозможно. Нужно бежать. Нужен выход.
Хватка альфы смягчается — не настолько, чтобы я могла вырваться, но кости перестают болезненно поскрипывать. Большие пальцы нежно проводят круги по внутренней стороне моих предплечий.
Его прикосновение должно вызывать отвращение. Но вместо этого по позвоночнику пробегает тёплая дрожь, ноги слабеют. Из горла вырывается тихий всхлип — инстинктивная реакция омеги на успокоение альфой. Я тут же его давлю.
И ненавижу своё тело ещё сильнее.
Особенно учитывая, что ни один альфа, которого я встречала, никогда не пытался меня успокоить.
— Тише, — бормочет он. — Тише, Айви. Я знаю, тебе страшно.
Пауза.
— Тэйн сказал, что был инцидент. Как ты получила эти синяки?
Я молчу. Он продолжает, ещё мягче:
— Если они причиняли тебе боль в том месте… ты можешь рассказать. Клянусь своей жизнью — я никогда не причиню тебе вреда. И никто в стае — тоже.
Я хочу поверить. Хочу утонуть в низком баритонеего голоса, позволить ему притупить мой страх. Я омега. Моя природа тянется к прикосновению, к безопасности, к связи. Даже если это ложь.
Но доверие — роскошь, которую я не могу себе позволить. Никогда.
Я вырываю одну руку и провожу когтями по его маске. Глубокие борозды остаются на тёмной коже. Он отшатывается — не от боли, от неожиданности — и я использую шанс. Вырвавшись, бегу что есть сил. Мои босые ступни шлёпают по полу, волосы липнут к лицу.
Сзади слышу, как он зовёт меня, но я не останавливаюсь.
Не могу.
Я слетаю по лестнице, врезаюсь в стены, скольжу на поворотах.
Почему он не использовал рык?
Странная мысль, но явно не настолько важная, чтобы остановиться.
Входная дверь — прямо передо мной.
Спасение.
Я рывком распахиваю её — и врезаюсь в стену из мускулов.
Тэйн.
Я отшатываюсь, моргаю, глядя в его удивлённые тёмные глаза. Он хватает меня за плечи, нахмурившись:
— Айви? Что случилось? Что произошло?
Я яростно мотаю головой, пытаясь проскользнуть мимо. Его руки мягкие, но непреклонные. Паника сжимает грудь, лёгкие горят. Перед глазами пляшут чёрные точки.
Я хватаю его за форму, но пальцы немеют. Руки обвисают.
Слышу шаги. Голос Чумы.
Нет. Нет, нет!
Колени подгибаются, мир становится жидким, переворачивается набок. Сильные руки подхватывают меня, не давая упасть.
Тэйн, соображает мой затуманенный мозг. Он что-то говорит, губы двигаются, но до меня доходит только гул крови в ушах. Где-то рядом — голос Чумы.
Я не дам ему меня поймать.
Не дам…
Последнее, что я вижу, прежде чем тьма поглотит всё — янтарный блеск линз Чумы, когда он появляется на вершине лестницы, протягивая руку.
Глава 10
ЧУМА
Я смотрю на бессознательную женщину в руках Тэйна — её тёмные каштановые волосы струятся через его бицепс, лицо бледное и измождённое. В животе неприятно скручивается тревога.
Не должно было так произойти.
— Что, чёрт возьми, ты с ней сделал, Чума? — Тэйн сверкает глазами, поправляя её вес в руках, будто защищая.
Я поднимаю ладони — чёрная кожа перчаток блестит под резким светом ламп.
— Я ничего не делал. Просто сообщил ей, что мне нужно провести медицинский осмотр. Она сорвалась, как напуганный заяц.
Челюсти Тэйна сжимаются.
— Наверное, выглядел как ёбаный маньяк.
Я сглатываю язвительный ответ и смотрю на омегу. Даже во сне её брови едва заметно сведены, как у дикого зверя, который рычит даже без сознания.
— Она более дикая, чем мы думали, — бормочу, делая шаг ближе.
Вблизи всё становится слишком очевидным. Впалые щёки, тёмные тени под глазами, острые ключицы, выделяющиеся под вырезом платья. Какой бы «инцидент» Центр ни придумал в оправдание её состояния, драка с охранником точно не объясняет месяцев запущенности.
Я протягиваю руку, едва касаясь пальцами её внутреннего запястья — под кожей трепещет слабый, рваный пульс.
— Она серьёзно истощена. Возможно, на грани голода. Стресс сделал остальное. — Я поднимаю взгляд на Тэйна, голос становится резким. — Нам нужно срочно в клинику.
Тэйн коротко кивает и уже направляется к двери. Я шагаю рядом с ним, перебирая в голове разные мысли. Сколько она была в таком состоянии? Центр обязан заботиться о своих подопечных, а не доводить их до смерти. Злость пульсирует в жилах при одной мысли об их халатности.
Мы идём по голым коридорам, и я невольно бросаю взгляды на омегу в руках Тэйна. Несмотря на синяки и усталость, её черты — удивительно красивые.
Высокие скулы. Полные губы. Упрямый изгиб подбородка даже во сне.
Каким ужасам её подвергли, если одно слово «осмотр» заставило её бежать, будто спасаясь от казни? Эта мысль вызывает странное ощущение в груди. Что-то вроде… защитного импульса. Или, возможно, всего лишь профессиональная тревога о пациенте.
Да уж. Отличная шутка.
Да, я боевой медик. И я люблю лечить так же сильно, как… причинять вред. Скальпель хирурга и лезвие убийцы — инструменты одной природы, просто с разными целями.
Но это… это другое.
Я распахиваю двери клиники и держу их, пока Тэйн вносит омегу внутрь. Резкий запах средств дезинфекции и гул аппаратов встречают нас — знакомый фон, которому под стать тот пульсирующий в моих венах адреналин.
— Сюда, — указываю на свободную койку.
Тэйн кладёт её на постель с такой осторожностью, будто она может рассыпаться от одного неправильного движения. Её волосы рассыпаются тёмным пятном на белой подушке.
Я снимаю кожаные перчатки и надеваю новые — медицинские. Латекс ложится, как вторая кожа. Наклоняюсь над ней, начинаю осмотр — движения точные, отработанные.
Пульс слишком нерегулярный. Кожа липкая и холодная. Я оттягиваю веки — зрачки реагируют вяло.
— Тяжёлое истощение, — подтверждаю я, скорее себе, чем Тэйну. — И обезвоживание. Тело отключается.
Тэйн стоит рядом, молча, как стражник. Я почти физически чувствую его взгляд — вопросы, висящие в воздухе.
Я хватаю набор для капельницы, разрываю упаковку. Найти вену — кошмар. Они спавшиеся, тонкие, упрямые. Я ругаюсь сквозь зубы, капля пота стекает по виску, когда наконец удаётся ввести иглу.
Когда прозрачная жидкость начинает капать в её вены, я отступаю на шаг — впервые позволяя себе просто посмотреть на неё.
Она слишком бледная. Кожа почти прозрачная, как будто её годами держали вдали от солнца. Лицо острое, истощённое. Последствия голода читаются по каждой линии её тела.
— Что с ней? — голос Тэйна низкий, с оттенком эмоции, которую я не сразу могу определить.
Беспокойство?
Гнев?
Или что-то ещё.
Я встречаю его взгляд, собственное выражение лица мрачное.
— Пренебрежение. Издевательства. Выбирай любое, — произношу я. Слова горчат на языке. — Её морили голодом, Тэйн. Месяцами, судя по всему. И, как видно по синякам и следам, избивали.
— Они сказали, что она напала на охранника, — выдыхает он сквозь зубы.
— Возможно, так и было, — признаю. Я легко могу представить это, даже после столь короткого общения с ней. — И готов поспорить, что ублюдок это заслужил. Но это не объясняет, почему её держали голодной.
Челюсть Тэйна сжимается, под загорелой кожей дёргается мышца.
— Может, это из-за дороги? Слуги сказали, что она отказалась есть то, что ей принесли прошлой ночью.
Я качаю головой, пальцы сжимаются на краю койки.
— Нет. Такой уровень истощения не появляется за одну ночь. Это результат длительного, систематического лишения питания.
Наши взгляды встречаются — и между нами проскальзывает молчаливое понимание.
Центр.
Они ответственны за это. За то, что прислали нам омегу на грани голодной смерти, избитую, поломанную, и, я готов поставить всё, — в каждом возможном варианте.
Гнев вспыхивает во мне, горячий и яростный, и я вижу его отражение в глазах Тэйна.
Но сейчас не время для расплаты.
Я заставляю себя сосредоточиться — на её ровном, но слабом дыхании под тонкой тканью платья. Ей нужна медицинская помощь. И я её предоставлю.
Я обхожу койку, прикрепляя липкие электроды для мониторинга сердца. Пульс всё ещё слабый, рваный. Пока работаю, замечаю: синяки — не только на лице. Всё её тело — карта, следов, крошечных и старых шрамов. Но худшее — большой ожоговый рубец на левом плече, чуть выше выпирающей ключицы.
Вид этого рубца на секунду перехватывает мне дыхание. Тэйн тоже замечает — подходит ближе, глаза сужаются.
Когда я слышу низкое рычание из его груди, понимаю: он увидел то же, что и я.
Мы оба молчим. Но мысли — одинаковые.
Что это? Кто сделал ей такое?
Ответов не будет, пока Айви не проснётся… если вообще захочет рассказать правду. Но я уже могу предположить — и это наполняет меня таким яростным бешенством, что я вынужден отталкивать мысли, чтобы продолжать работать.
Пока прикрепляю электроды, я аккуратно держу одеяло, чтобы сохранить её приватность насколько возможно. И всё же… тот единственный знак, которого я не нахожу — её метка омеги.
Если только…
Метка не скрыта под ожогом.
Нет. Не сейчас.
Я должен держать себя в руках, а не впадать в слепую ярость от чужого преступления.
Я двигаюсь механически точно — шприц, ампула питательного раствора, трубки. Действия привычные, почти успокаивающие — на мгновение отодвигают бурю внутри.
Пока я наполняю шприц, голос Тэйна прорывает тишину:
— Что ты собираешься делать?
Я поднимаю взгляд, встречая его глаза над не двигающейся омегой.
— Для начала — укол с витаминами и нутриентами. Это стабилизирует её в ближайшее время. — Я выгоняю пузырёк воздуха, наблюдая, как капля раствора проступает на кончике иглы. — Я уже поставил ей капельницу, чтобы вывести её из обезвоживания.
Тэйн кивает, но складка между его бровей не исчезает.
— А потом?
Я тяжело вздыхаю — звук теряется в стерильном воздухе клиники.
— Потом… мне придётся ввести её в медикаментозную кому.
Его глаза расширяются — шок, неверие, гнев.
— В кому? Всё настолько серьёзно?
Я ставлю шприц на металлический столик, опираюсь руками в край койки.
— Её организм в состоянии тяжелейшего истощения, Тэйн. Системы один за другим выключаются. Если не дать телу шанс восстановиться… — Я не заканчиваю. Смысл очевиден.
— Блять… — он проводит рукой по лицу. — И кома поможет?
— Она даст телу возможность полностью сосредоточиться на восстановлении. Я поставлю зонд, чтобы обеспечить медленную, контролируемую подачу питания. Даже если бы она сейчас согласилась есть, быстрая еда может отправить её тело в шок.
Тэйн долго молчит, глядя на омегу. Я почти слышу, как внутри него вращаются шестерёнки — гнев, ужас, беспомощность… и готовность сделать всё, чтобы она выжила.
Наконец он смотрит на меня.
— Делай. Что угодно, Чума. Только… спаси её.
Я киваю — коротко и твёрдо.
— Я спасу.
Я возвращаюсь к работе. Укол. Зонд, проведённый с осторожностью. Проверка капельницы. Настройка мониторов.
И всё то время во мне бурлит тихая ледяная ярость — за то, что кто-то довёл эту женщину до такого. Эту омегу. Её тело — кожа да кости, травмированное, поломанное, едва живое.
Да, омега могла наброситься на охранника. Могла оставить ему следы от зубов, синяки, что угодно.
Но не это.
Не эта карта насилия, нанесённая на её кожу. Какие чудовища сделали такое? Какое извращённое оправдание могло быть у них, чтобы морить голодом омегу? Бить её, снова и снова?
Центр.
Он солгал.
Нам солгали.
И за это придётся отвечать.
Но не сейчас.
Сейчас — она важнее.
Мой фокус сужается до одного: до слабого, но упрямого ритма её сердца. До едва заметного движения её груди.
Она борется.
Она — настоящая боец. Это было ясно с самого начала.
Глава 11
ПРИЗРАК
Запах.
Её запах.
Он забивает каждую мысль.
Каждый вдох.
Хочу почувствовать его на языке.
Вкусить.
Хожу взад-вперёд перед дверью клиники.
Сжимаю и разжимаю кулаки.
Её держат там.
Заперли.
От меня.
— Эй, урод, что завис?
Виски. Голос — как ржавым железом по кости.
Не отвечаю. Шагаю дальше.
Раз-два-три-четыре… разворот.
Раз-два-три-четыре.
Запах омеги крепнет возле двери.
Сладкий. Резковатый.
Ваниль.
Жимолость.
Мёд.
То, чего я никогда раньше не чувствовал, но узнал мгновенно.
Голова кружится.
— Ты ведь не собрался туда ломиться? — Виски заступает мне дорогу.
Плохая идея.
— Маленькая омега — вне досягаемости, — ухмыляется он. — Приказ босса.
Оскал. Металл клыков скрыт за маской, но он его видит. Чувствует. Не слова — рык. Глухой, низкий, вырванный повреждённым горлом.
— Твою мать, псих, — бормочет он, отступая. — Не понимаю, зачем Тэйн тебя вообще держит. Ты бешеная псина, тебя бы давно пристрелить.
Он смеётся — но в голосе страх.
Я бью в стену.
Гулкий удар.
Бетон осыпается, оставляя глубокую вмятину.
Виски дёргается.
Смотрю прямо. Дышу тяжело, маска гремит.
— Да пошёл ты, — бросает он, разворачиваясь. — Твоё дело. Чудовище.
Чудовище.
Фрик.
Урод.
Пусть боятся.
Лучше страх, чем жалость.
Но мысли возвращаются к омеге.
Тэйн сказал нам взять её запах.
И теперь он в крови.
Её аромат всё ещё на моих губах.
Сладкий. Тянущий.
Хочу уткнуться лицом в её шею.
Дышать глубоко.
Поглощать.
Рык набухает в груди, тяжёлый и хищный.
Омега… Айви.
Моя.
Нет.
Опасные мысли.
Тэйн горло мне вырвет.
У меня и так половины не осталось.
Тогда уж точно не смогу её нюхать.
Руки тянутся к двери.
Сорвать.
Открыть.
Войти.
Увидеть её.
Она пахла страхом.
Резким, обжигающим.
Я мог бы её защищать.
Закрыть собой.
Прикрыть.
Нет.
Кого я обманываю?
Я зверь.
Убийца.
Стоит только дотронуться — сломаю.
Хрупкие кости.
Тонкое тело.
Но мне хочется попробовать.
Хочется почувствовать её ладони на себе.
Мягкие. Тёплые.
Трогали бы они без боли?
Хотя бы раз?
Воспоминания вспыхивают:
Удары.
Пинки.
Арматура.
Камни.
Я трясу головой резко.
Глупость.
Слабость.
Я не щенок, который тянется к ласке.
Я Призрак.
Я не чувствую…Но чувствую.
Слишком много.
То единственное, что не удалось выжечь из меня.
Провожу рукой по волосам.
Тяну сильно, пытаясь удержаться.
Но её запах снова накрывает.
Тёплый.
Сладкий.
Мучительный.
Они не смогут держать меня подальше от неё вечно.
Рано или поздно кто-то ошибётся.
Оставит щель.
Шанс.
И тогда…
Омега.
Моя.
Глава 12
ВИСКИ
Жжёт лёгкие — и, чёрт возьми, это приятное жжение — пока я бегу по периметру базы. Ботинки глухо бухают по земле, поднимая за собой пыль.
А в голове только одно.
Айви.
Её запах всё ещё держится у меня в носу даже здесь, в горах. Землистый, сладкий… жимолость в лесной чаще.
И сводит меня, блядь, с ума.
Я бросаю взгляд на низкое бетонное здание клиники. Чума держит её там взаперти, делает с ней хрен знает что.
Я ему, сука, никогда не доверял. Но Тэйн, похоже, доверяет. Значит, мне остаётся только терпеть.
Хотя мне это, мягко говоря, не нравится. Омега в таком состоянии… что с ней, чёрт побери, там сделали?
Краем глаза замечаю движение — замедляю шаг. Огромная туша Призрака бродит сбоку клиники, задрав голову, будто чудовище, вынюхивающее добычу.
Да он тут не один такой.
Ранее я уже видел Валека — стоял неподалёку, точил свои ебаные ножи, а ледяные голубые глаза не сводил с двери.
Мы все кружим вокруг неё, будто она держит нас на поводках — и ни один даже не понимает почему. Как какая-то древняя, первобытная хрень вшита нам в ДНК.
Чтобы что?
Защитить её?
Присвоить?
Да хрен его знает.
Идея Совета — будто омега должна нас «успокоить» — звучит как долбаный анекдот. Она почти ничего не сказала с тех пор, как приехала, а уже творит с нами чёрт знает что.
Я торможу, согнувшись, упершись руками в колени. Пот льётся в глаза, размывая картинку. Но даже так я вижу заднюю дверь клиники — мрачную, железную, скрывающую всё, что происходит внутри.
— Да пошло оно, — бурчу я, вытирая лицо краем футболки.
Ноги сами несут меня вперёд, по истоптанной земле — по кругам, которые мы, беспокойные альфы, набиваем снова и снова.
По кругам, которые я набиваю.
Дверь клиники возвышается передо мной, тускло-серая. Я поднимаю руку, чтобы постучать… и опускаю. Чума не хочет, чтобы его отвлекали. Но мысль о том, что она там одна… больная… слабая…
Глухой рык сам рвётся из моей груди.
Не могу оставить её с ним.
Пробую ручку. Заперто.
Ну конечно, блядь.
Я мог бы вышибить дверь ногой, но тогда пришлось бы иметь дело с Тэйном. И с Чумой. Я его не боюсь, но мало ли какую биохимическую дрянь он на меня выльет после.
Нет, надо работать головой.
С шумным выдохом я прислоняюсь спиной к двери. Стучусь затылком о металл. Её запах здесь сильнее — просачивается наружу через щели. Я закрываю глаза и вдыхаю, позволяя ему накрыть меня с головой.
Блять, даже выдохшийся, слабый… он чертовски опьяняющий.
По меньшей мере, по ровному сигналу монитора я могу сказать, что она жива. И её не мучают прямо сейчас.
Слышится тихий хруст гравия под ботинками — я резко открываю глаза. Призрак стоит в углу здания, наклонив голову. Я оскаливаюсь, но он лишь моргает, спокойно и медленно.
Он указывает пальцем на дверь. Потом дважды стучит себе по маске. Вопрос.
— Откуда мне, блядь, знать? — рычу я. — Чума её там держит. Играет в доктора.
Призрак издаёт низкий, разорванный горлом звук.
Злость?
Тревога?
Да хрен его поймёшь. Он вообще может захотеть её сожрать.
И не только её киску — всё целиком.
Призрак приближается, нависая надо мной. Я выпрямляюсь, расправляю плечи. Он может быть здоровенным ебаным монстром, но я не отступлю.
Он просто смотрит на меня пару долгих секунд… затем резким движением кивает в сторону двери. Снова спрашивает. На этот раз я понимаю.
Ты тоже хочешь туда?
Ты тоже хочешь защитить её?
— Да, — рычу я. — Чёрт побери, да.
Призрак кивает — коротко. Указывает, чтобы я отступил. Я наблюдаю, думая, что он идиот, потому что собирается снова дернуть за ручку, которую я только что проверил.
Но он дёргает — резко.
И вся, блядь, дверь с корнем вылетает, повиснув на петле, а за ней раскрывается тёмный коридор клиники.
Ну охуеть.
Может, от него всё-таки есть толк.
Мы заходим внутрь — я первым, чувствуя, как Призрак нависает сзади. Холодный воздух пахнет стерильным дезинфектантом… и её запахом, теперь уже сильным, обволакивающим, требовательным.
Я вижу её на столе. Тихая. Бледная. Как труп.
У Призрака вырывается низкий, опасный звук — он царапает воздух, заставляя меня вздрогнуть. Я смотрю на него, пытаясь понять хоть что-то, но с этой чудовищной маской ничего не видно.
Он просто стоит, весь напряжённый как тетива.
Я делаю шаг ближе. Она выглядит ещё хуже, чем вчера. Кожа почти прозрачная. Синие пятна на руках — будто кто-то избивал её месяцами.
Что же они творили с ней в этом долбаном Центре?
Призрак начинает обходить стол, склоняя голову, медленно сжимая и разжимая кулаки. Я чувствую от него ярость — тяжёлую, животную, дрожащую в воздухе.
Я видел его в ярости. Видел, что он делает в таком состоянии. И сейчас… с её хрупкостью, с её состоянием…Я не уверен, что меня больше пугает — что он сделает ей или что сделает всем нам, если кто-то встанет на пути.
Он протягивает руку — и я за долю секунды готов броситься между ними.
Но он…не хватает её.
Он касается её лица. Осторожно. Нежно. Так, как я бы в жизни не подумал, что он может.
Гигантские пальцы, в перчатке, касаются её скулы. Спускаются к уголку губ. Почти благоговейно. Он не дышит — я впервые не слышу его искажённого, прерывистого дыхания в маске.
Он почти… человек.
Но затем его рука опускается ниже — к шее… и дальше к ожогу. Толстый, уродливый рубец на плече — словно клеймо. И я замечаю ещё хуже картину: мелкие раны, следы верёвок, старые порезы на руках.
Призрак застывает. Перчатки натягиваются на костяшках, когда его руки сжимаются в кулаки.
— Спокойно, здоровяк, — бормочу я, сам чувствуя, как в груди поднимается тошнотворная злость. — Она в безопасности. Мы её забрали.
Он будто не слышит. Просто смотрит на этот ожог. Вся его фигура дрожит — как вулкан перед извержением.
Я делаю шаг ближе, готовясь, если понадобится, встать между ним и Айви.
Но вдруг напряжение исчезает. Его плечи опускаются. Он делает долгий, дрожащий вдох — и поднимает на меня взгляд. Впервые его голубые глаза… не пустые. Он почти… живой.
Призрак указывает на её ожог. На её синяки.
Кто-то сделал это.
Кто-то причинил ей боль.
Кто-то должен умереть.
Он не произносит ни слова — но я слышу это ясно, как будто он прокричал.
Я киваю. Челюсть сведена.
— Смотри-ка, брат. Похоже, мы наконец-то согласились хотя бы в чём-то.
Глава 13
ТЭЙН
Тяжёлая дубовая дверь со всего разлёта бьётся о стену, когда я врываюсь в кабинет отца, мои шаги гулко разносятся по отполированному мраморному полу.
Мне здесь быть нельзя.
Технически, я нарушаю три закона, просто появившись без его разрешения. Но прошло чуть больше двух недель с тех пор, как Айви привезли к нам, и сегодня — первый день, когда Чума признал её состояние стабильным.
Первый раз, когда я смог оторваться от её постели хоть на пару часов — кроме сна и редких обязанностей по Шато. И даже сейчас — половина моих внутренних демонов орёт, что я не должен был уходить.
Вторая половина хочет крови.
— Что, чёрт побери, это такое? — рычу я, слова вырываются из горла, будто гравий.
Генерал Харгроув поднимает на меня стальной взгляд из-за своего массивного стола, глаза сужаются. Офицеры, сидящие вокруг — по знакам отличия явно высокие чины — неловко ёрзают под внезапным напряжением.
— Тэйн, — произносит отец, голос у него низкий, контролируемый. — У меня совещание. Что бы там ни было, подождёт.
— Нет. Не подождёт. — Я упираю руки в стол, наклоняюсь вперёд, взгляд впивается в его. — Ты мне соврал. Центр Перевоспитания? Это долбаная камера пыток.
В его лице дрогнуло раздражение, но он быстро спрятал его за привычной каменной маской. Коротким кивком он отсылает офицеров. Они спешат выйти, и мягкий щелчок двери ничуть не гасит пульсирующую в моих венах ярость.
— Ты драматизируешь, — говорит он, когда мы остаёмся одни. Откидывается в кресле, кожа скрипит. — Центр — необходимая институция. Он поддерживает порядок, обеспечивает, чтобы омеги знали своё место.
Я коротко, жёстко смеюсь. Смех без капли юмора.
— Их место? Это — побои и голод? Шрамы и ломанные кости? — Достаю из кармана фотографии, сделанные Чумой — снимки избитого тела Айви, доказательства месяцев насилия. Раскидываю их по столу, словно карты. — Это ты называешь порядком?
Он бросает взгляд на фотографии. Лицо ровное, но в глазах — едва заметная вспышка. Отвращение.
Тень той человечности, что была в человеке, который меня вырастил. Тень, которую я давно подозревал похороненной вместе с матерью.
Но исчезает так же быстро, как появилась.
Он отбрасывает фото, как ненужный мусор.
— Тэйн, ты не понимаешь, как устроено общество. Для общего блага приходится жертвовать.
— Жертвовать? — Я сжимаю кулак так, что костяшки хрустят. — Она — человек. Не пешка в твоих ебаных играх. Как ты можешь это оправдывать? Как ты можешь сидеть здесь и говорить, что это — правильно?
— Правильно и неправильно — роскошь, которую мы не можем себе позволить, — спокойный тон доводит до бешенства. — Омеги — важная часть системы, но если оставить их без контроля, начнётся хаос. Их нужно держать в узде — любыми средствами.
Я смотрю на него. И холодная догадка опускается в живот ледяным грузом.
— Ты знал, — произношу я. Голос — будто чужой. — Всё это время… ты знал, что там творится.
Он смотрит прямо, не моргая.
— Я не знал о ней конкретно. Но да, мне было известно, что администрация может быть… строгой с проблемными случаями. Это моя работа — знать.
Отвращение поднимается в горле, горькое, как желчь.
— Твоя работа? А долг быть человеком? Альфой? Что насчёт элементарного достоинства?
— Достоинство — привилегия слабых, — резко бросает он, и наконец-то его маска трескается. — Мы альфы. Мы несём бремя лидерства, делаем трудные выборы. Если ради стабильности общества несколько омег должны пострадать — так тому и быть.
Я отступаю на шаг, смеясь глухо и пусто.
— Ты — трус.
— Я — реалист, — парирует он, поднимаясь. Его фигура нависает через стол, внушительная, военная.
— Ты думаешь, я оставлю это так? — требую я. — Это ты навязал нам ебаную омегу, а теперь хочешь, чтобы я что, вёл себя как какая-то бета-сука, которой вообще похуй?
— Я ожидаю, что ты будешь вести себя как лидер, — ровно отвечает он, поправляя китель. Будто ярость — его худший грех, а не та трусливая покорность Совету, которая давно превратила его в их цепного пса.
Хотя… кем тогда становлюсь я?
— Если тебе небезразлично её состояние, — продолжает он, — значит, Совет был прав. Она выполняет свою роль. И, между прочим, она больше не в руках Центра. Будь благодарен.
Любой другой пропустил бы скрытую угрозу.
Но не я.
Я знаю генерала Харгроув куда лучше, чем он сам хотел бы.
— Да пошёл ты, — тихо бросаю я, отталкиваясь от стола.
Он даже не моргает. Ни злости. Ни человеческого сожаления.
— Однажды, когда займёшь моё место, ты поймёшь. Поймёшь необходимость нашей работы.
— Нет. — Голос у меня тихий, но ледяной. — Я никогда не стану таким, как ты. Никогда не оправдаю это… это извращение. Если это и есть ваше лидерство, то ты и Совет можете гореть в аду.
Я разворачиваюсь, направляясь к двери. Сердце колотится в ушах, как рёв поезда.
— Тэйн, — окликает он. Голос — острый, властный. — Не будь дураком. Ты не сможешь изменить систему. Ты лишь уничтожишь себя.
Я замираю на секунду. Рука находится на ручке двери.
Поворачиваюсь на пол-оборота.
— Может быть. Но я хотя бы смогу жить с собой. А ты?
Ты можешь?
Не дожидаясь ответа, я распахиваю дверь и выхожу, оставляя позади человека, которым когда-то восхищался. Оставляя отца, которого, как оказалось, я никогда не знал.
Глава 14
ВАЛЕК
Лезвие поблёскивает в тусклом свете, когда я снова и снова перекатываю нож в пальцах. Это движение для меня такое же естественное, как дыхание. Я сижу здесь уже несколько часов, смотрю, как омега спит. Смотрю, как её грудь поднимается и опускается, как пульс медленно бьётся в тонкой шейке. Такая хрупкая. Такая уязвимая.
Убить её было бы так легко. Одним точным движением — и простыни залило бы кровью.
Но я не делаю этого.
Не могу.
Я убивал столько раз, что давно сбился со счёта. Всегда чувствовал азарт охоты, вспышку силы, когда жизнь уходила из их глаз. И это всегда были мужчины, похожие на моего отца — те же жестокие глаза, те же усмешки.
Я выслеживал их днями, изучал привычки, слабости. А потом, когда момент был идеальным, — наносил удар. Быстро. Точно. Без пощады.
Но это… это другое.
Я никогда не был так поглощён кем-то, кого не хочу убить. Это как зуд под кожей, дрожь в жилах. Не могу перестать о ней думать. Не могу перестать смотреть.
Другие тоже чувствуют это, я знаю. Призрак и Виски — шлялись тут раньше, как псы, взламывая дверь клиники, лишь бы быть рядом с ней. И Чума, вечный хладнокровный ублюдок, уже даже не пытается нас отгонять.
Мы все под её проклятием — и никто из нас не понимает, что это за магия.
Мои старые одержимости были старыми жалкими огоньки у костра. Те мужчины были всего лишь заменами, временными мишенями для ярости, которую я на самом деле хотел обрушить на своего отца. Но я убивал его сотни раз в своей голове, в лицах тех, кого резал.
И всё равно голод оставался. Но этот голод… другой. Это не желание уничтожить, а желание обладать. Забрать себе. Поглотить.
Я никогда не хотел чего-то так сильно.
Мои пальцы сжимают нож, лезвие впивается в ладонь. Боль — знакомая, нужная, дающая ясность. Я концентрируюсь на жгучем уколе, на тёплой струйке крови — это удерживает меня в реальности.
Я заставляю себя отвести взгляд от неё, уставившись на холодные стерильные стены. Но даже так, я чувствую её присутствие. Как тяжесть на коже.
Давящую.
Сводящую с ума.
Я не привык терять контроль. Это я приношу хаос. Я — тот, кто наслаждается криками и кровью. Но сейчас я тот, кто трещит по швам.
И всё — из-за неё.
Она тихо вздыхает во сне, брови чуть хмурятся, уголки губ дрожат.
Снится что-то? Вспоминает всё то дерьмо, через которое прошла?
И вдруг во мне вспыхивает дикое желание — защитить.
Согреть.
Разогнать её страхи.
Меня потрясает сила этого чувства. Я никогда не хотел успокаивать кого-то. Никогда не умел быть тёплым. Не умел быть добрым.
Но для неё…
Для неё я хочу попробовать.
Эта мысль пугает. Ломает меня. И всё же я не могу уйти. Не могу заставить себя оторваться от неё.
Так что я остаюсь.
Молча.
Как тень.
Как страж.
Мой нож — единственное, что удерживает меня в равновесии.
И я смотрю. И жду. И жажду.
Её.
Дверь шипит, открываясь, и запах Чумы наполняет комнату — резкий, стерильный, как химия, в которой он возится. Я не поднимаю взгляд, всё ещё уставившись на её лицо.
— Думал, ты был на задании, — ворчит Чума, голос приглушён маской.
Я криво усмехаюсь:
— Был. Ни одного выжившего. Закончил раньше.
Чума подходит ближе, шаги точные, холодные. Я чувствую его недовольство всем своим телом.
— Играешь ножом в моей клинике? Ты лучше знаешь, Валек.
Он тянется к ножу — но я быстрее.
Одним движением вырываю клинок, металл свистит в воздухе.
— А-а-а, док. Хочешь лишиться руки?
Чума замирает, его янтарно-золотые линзы впиваются в меня.
На мгновение мы застываем в безмолвной схватке взглядов — напряжение такое плотное, что его можно было бы разрезать моим ножом. Но в конце концов он сдаётся: отдёргивает руку и выдыхает, коротко и раздражённо.
Я убираю нож в ножны. Щелчок звучит особенно громко в тишине.
— И сколько она ещё будет в отключке?
Чума наклоняет голову, изучая меня.
— Почему? Так отчаянно хочешь дождаться своей очереди?
Раздражение вспыхивает во мне мгновенно, как огонь по сухой траве. Он думает, что я пришёл просто трахнуть её, удовлетворить своё влечение, как какой-то ебаный зверь на гоне. А всё куда глубже.
— Я вообще не думал о сексе, — выплёвываю я, слова на вкус — пепел.
По тону он, должно быть, понимает, что задел лишнее, потому что его поза меняется — насмешка исчезает из голоса.
— Хорошо. Потому что я ещё даже полноценный осмотр не сделал, а она ещё долго будет не в состоянии для… этого. Её состояние улучшается, — говорит он уже деловым тоном. — Думаю, скоро смогу вывести её из седации. Обсужу это с Тэйном, когда он вернётся.
Тэйн. Имя, которое вызывает во мне всплеск чего-то тёмного, вязкого, собственнического.
Он наш лидер.
Но сама мысль о том, что он будет рядом с ней, тронет её…
У меня в глазах краснеет. Я загоняю чувство обратно, закрываю его в самых глубоких, самых тёмных углах мозга. Я не могу бросить вызов Тэйну. Не из-за неё.
Пока что — нет.
Чума всё ещё смотрит на меня. Тяжёлый взгляд. Проникающий. Слишком понимающий. Из всех нас именно он ближе остальных понимает, что у меня в голове — и это делает его опасным.
— Ты играешь опасную игру, Валек, — произносит он тихо. Предупреждение. Угроза. Обещание.
Я оскаливаюсь. Острый, звериный оскал.
— Опасность — это мой кислород, док. Ты же знаешь.
Он качает головой, выдыхает короткий, мрачный смешок.
— Однажды этот твой голод тебя и прикончит.
— Все мы когда-нибудь сдохнем, — пожимаю плечами, взгляд уходит к омеге. — По крайней мере, я уйду по своим правилам.
Чума следует моему взгляду. Останавливается на омеге.
— По моим ты скоро уйдёшь, если тронешь её раньше, чем положено, — говорит он, голос становится каменным, сухим, ломким. Опасность, которую я увидел в нём с первой встречи. Демон узнаёт демона.
— Это ты так меня видишь? — усмехаюсь. — Думаешь, я насильник?
— Ты убийца, — отвечает он без эмоций. — Логично предположить.
— Мы все убийцы, — напоминаю ему, поднимаясь, становясь нос к носу. За все наши годы вместе мы, наверное, обменялись меньше слов, чем за эти пять минут.
— Но ты другой, — говорит он сухо, как факт.
— Да ну? — я хмыкаю, делая шаг ближе. Он не отступает. И не идёт на сближение. Держится ровно. Будто выше всех нас.
Он всегда считает себя лучше. Именно это желание быть выше — самая верная причина, чтобы воткнуть нож ему в лоб. Классическая лоботомия. Думаю, ему бы понравилось. Может быть, стал бы меньше выпендриваться.
— Ты кайфуешь от этого, — произносит Чума, его голос ровный, почти клинически отстранённый. — От убийств. От крови. Для тебя это наркотик.
Я наклоняю голову, обдумывая.
Он не ошибается. Адреналин. Власть. Контроль. Всё это — мой идеальный коктейль.
Но это не вся правда.
— А ты, док? — мурлычу насмешливо. — Ты дрочишь на то, что играешь в Бога? На то, что решаешь, кому жить, а кому сдохнуть?
Он рычит. Тихо, приглушённо, почти незаметно — но достаточно, чтобы я понял: попал в точку.
— Я спасаю жизни, — выдавливает он. — А ты их забираешь.
— Томат, то-май-то, — ухмыляюсь. — У всех свои пороки.
Чума снова смотрит на омегу. Я вижу, как у него в голове крутятся шестерёнки — пытается раскусить, почему она так глубоко засела в моём мозгу.
Хотя я и сам хуй пойми, что чувствую.
— Уходи, — произносит он наконец и делает шаг назад.
— А если я не уйду? — бросаю вызов. Я плохо реагирую на приказы. Мой первый соцработник называл это нарушением поведенческих норм или типа того.
Я всегда предпочитал слово «психопат». Чётче.
Мне не нужно видеть его глаза, чтобы понять выражение за маской. Сложно вывести Птичьего Мозга из равновесия — и удивительно, что я не сделал это раньше. Но момент подходящий.
Энергия под кожей кипит. И это не то животное возбуждение, которое омеги якобы должны снимать. Я даже не хотел её трахнуть раньше. Мой мозг всегда интересовала кровь. Её песня громче всего.
Пока не появилась она.
И теперь я хочу крови по-другому.
Я хочу найти тех, кто поставил на ней свои следы, и разорвать их в клочья.
Чёрт, часть меня хочет вырвать её старые шрамы и перерисовать их. Чтобы стереть чужие метки и оставить только свои.
Рука Чумы дёргается, пальцы сжимаются в кулак. В нём кипит насилие, всего на волосок от взрыва. Он хочет ударить меня. Проучить. И часть меня только этого и ждёт — вкус крови, всплеск адреналина…
Но он сдерживается. Всегда контролирует себя.
— Я не повторяю, — его голос низкий, опасный. — Вон. Сейчас.
Я открываю рот, готовый вывести его ещё немного… но дверь резко открывается. В комнату входит Тэйн.
Запах альфы заполняет пространство — мускус, власть, неприкрытая сила. Запах, требующий покорности. Я никогда не умел подчиняться.
Я разворачиваюсь к нему, тело расслабленное, но каждое мышечное волокно — натянутая струна, готовая к драке.
— Босс, — протягиваю лениво, отдавая ему насмешливый салют. — Какая честь. Что привело?
Тэйн окидывает взглядом комнату — Чуму, меня, омегу между нами. Его глаза сужаются. На секунду в них мелькает что-то тёмное, хищное, собственническое.
А потом всё исчезает под маской холодного командного спокойствия.
— Нам нужно поговорить, — говорит Тэйн таким тоном, который не предполагает возражений. — Всем. Сейчас.
Чума выпрямляется, его внимание мгновенно переключается на Тэйна.
— Из-за омеги? — спрашивает он, и в голосе появляется тень настороженности.
Тэйн кивает — коротко, резко.
— В том числе. Собери остальных и через пять минут — в брифинг-комнату.
Это не просьба. Это приказ. И несмотря на мою врождённую, пульсирующую в крови потребность послать любого начальника нахуй… я киваю. Если не из уважения — то из любопытства. На выходе я бросаю последний взгляд на омегу. Запоминаю каждую деталь.
Она выглядит такой маленькой, такой хрупкой, потерянной на огромной стерильной койке. Но… под этим всем скрыта сила.
Гибкость.
Несломленность.
Она пережила такое, от чего большинство людей бы просто сдохло. Пережила боль и унижения, которые я даже не могу до конца представить.
И всё же — она здесь. Она держится. Борется. И именно это — её стержень, её упрямая живучесть — притягивает меня сильнее всего. Как мотылька — к пламени.
Хочу её.
Хочу забрать эту силу себе.
Хочу сломать её и собрать заново.
Сделать новой.
Сделать своей.
Но я знаю — рано.
Пока рано.
Сначала нужно разобраться с тем дерьмом, которое она принесла с собой. С волнами, что уже расходятся по нашему выстроенному до сантиметра миру.
В воздухе висит напряжение. Предчувствие. Что-то надвигается. Что-то огромное. И омега — в самом центре этой воронки.
Когда я иду за Тэйном и Чумой, покидая лазарет, мысль грызёт меня изнутри:
Что будет дальше?
Для неё.
Для нас.
Для всех.
Но в одном я уверен на сто процентов.
Всё сейчас изменится. И будет охуенно интересно.
Глава 15
ТЭЙН
Напряжение в общей комнате такое густое, что его можно резать ножом, когда я захожу внутрь, мои тяжёлые шаги гулко раздаются по полу. Виски и Призрак сидят на одном диване — и впервые за долгое время это не они выглядят главными подозреваемыми на то, что сейчас начнут драться.
Чума и Валек стоят по разным сторонам комнаты, спины прямые, позы напряжённые, воздух меж ними трещит от невысказанной ярости. Я подавляю вздох. Чума, который обычно самый уравновешенный, единственный, на кого я могу положиться, чтобы удержать порядок, сейчас выглядит так, будто готов разорвать Валека голыми руками.
Интересно, этого ли добивался Совет?
Отправив Айви нам.
Непредсказуемый фактор. Катализатор.
Бомба замедленного действия.
Может, они и правда хотели расколоть нас, вбить клинья в трещины, которые давно жили в этой поломанной, но всё же нашей стае.
Но что бы они ни хотели — она теперь наша. И, чёрт меня возьми, я никому — Совету или кому бы то ни было — не дам её забрать.
Это видно по глазам моих братьев, по тому, как они тянутся к ней, по той яростной защитности, что исходит от каждого из них, когда она рядом.
Мы слишком глубоко увязли. Назад дороги нет.
Я прочищаю горло, привлекая внимание. Валек напрягается, взгляд заостряется за тенью капюшона. Чума сжимает и разжимает кулаки.
— Нам нужно поговорить, — говорю я ровно. — Об Айви. И о Центре Перевоспитания.
Слова висят в воздухе тяжёлым грузом. Перед глазами мелькаютвоспоминания о беседе с моим отцом — уважаемым генералом Харгроув. Как он даже бровью не повёл, когда я выкладывал перед ним доказательства. Как будто истощение, пытки, избиения и жертвоприношения омег — нормальный административный процесс.
— Они их там калечат, — говорю я, голос острый, как лезвие. — Тех, кого считают «Непоправимыми». Морят голодом. Пытают. Делают бог знает что ещё. Всё под вывеской «дрессировки».
Чума молчит, но его тело — натянутая струна. Валек неподвижен, но я вижу, как под маской у него дёргается челюсть.
— Да, мы это поняли, — произносит Виски, вставая. — Вопрос — что твой старик собирается с этим делать?
Я не отвечаю сразу.
— Он знал, — наконец выдыхаю я. В горле горит стыд и гнев. — Совет знал. Они позволяли этому происходить. Закрывали глаза на пытки, происходящие за этими стенами.
Комната замирает.
Падает гробовая тишина.
Гнев поднимается в Чуме как шторм, он дрожит от сдерживания. Даже Валек — тот, кто, кажется, всегда контролирует каждый свой пульс, — выглядит выбитым из равновесия. Виски медленно сжимает кулаки, и я почти слышу, как стены умоляют его не крушить всё вокруг.
А Призрак…
Я видел такое выражение в его глазах всего однажды.
Тогда погибли люди.
Десятки людей.
— Айви была там годами, — продолжаю я хрипло. — Переживая чёрт знает что. И она далеко не единственная.
— Она наша, — рычит Виски, оглядывая остальных. — И мы защищаем своё. Любой ценой.
Чума кивает. Даже Валек — едва заметный наклон головы — соглашается. Призрак низко, зверино рычит — это отклик моей собственной ярости.
Они готовы к войне. И это то, что мы умеем лучше всего.
Но сейчас — не время.
— Мы будем, — говорю я твёрдо. — Но прямо сейчас, защищая её, мы должны… ничего не делать.
На лицах вспыхивают возмущение и протест.
Я их понимаю. Боже, как же я понимаю.
Каждый нерв в моём теле хочет ворваться в это чёртово место, сжечь его дотла, разнести стены, вытащить каждого омегу и забрать всё дерьмо, в которое превратили их жизни.
Но.
— Послушайте, — выдавливаю я, удерживая собственную ярость в клетке. — Айви всё ещё без сознания. Она травмирована. Ей нужны мы, здесь. А не стая идиотов, что ломится за местью.
Виски открывает рот, но я косо смотрю — он замолкает.
— Если мы ворвёмся туда сейчас, — продолжаю я, — они уничтожат доказательства. Замажут всё. Выставят нас психами-альфами, слетевшими с катушек.
Понимание медленно проникает в их взгляды.
— Нам нужно быть умными, — говорю я. — Собрать доказательства. Узнать имена. Найти тех, кто отдавал приказы. И когда придёт время — мы их уничтожим. Дотла.
Чума кивает.
Валек — едва заметная тень одобрения.
Призрак рычит, но не возражает.
— Так когда ты её разбудишь? — спрашивает Виски, переводя взгляд на Чуму. — Нам нужно поговорить с ней.
Чума смотрит на меня через золотые линзы.
— Собственно… именно это я и хотел обсудить. Пора выводить её из комы.
Моё сердце пропускает удар от его слов — во мне поднимается странная смесь предвкушения и сомнений. Больше всего на свете я хочу увидеть Айви проснувшейся, услышать её голос, убедиться, что она действительно идёт на поправку. Но я понимаю: пробуждение — это только начало. Первый шаг в долгом и тяжёлом пути, который ей ещё предстоит пройти.
— Ты уверен, что она готова? — спрашиваю я. — Она… пережила слишком много.
Чума кивает уверенно:
— Готова. Её показатели стабильны. Дальше держать под наркозом — вредно.
Я долго молчу. Он лучший медик, которого я знаю. Если он уверен — значит так и есть.
— Ладно, — говорю я наконец. — Делаем. Но нам нужно быть готовыми. Она проснётся испуганной. Сбитой с толку. Возможно — агрессивной. Нам нужно дать ей время. Пространство. И ни в коем случае — не давить.
Они соглашаются.
Но я знаю: ничего лёгкого нас не ждёт.
Как может быть легко… когда ягнёнка бросают в логово волков?
Глава 16
АЙВИ
Я резко распахиваю глаза. Сердце бьётся в горле, дыхание рваное. Я сажусь, уже почти захлёбываясь паникой. Незнакомые стены. Стерильный запах дезинфекции. Провода и трубки, тянущиеся от моего тела…
Где я?
Последнее, что я помню: бег. Судорожная попытка вырваться от Чумы. И как я рухнула прямо в объятия Тэйна, когда мир провалился в темноту.
Лёгкое касание на плече заставляет меня дёрнуться. Я оборачиваюсь — и вижу Чуму. Он стоит рядом с кроватью: пугающий, но почему-то и странно… успокаивающий.
— Тише, Айви. Ты в безопасности, — его голос мягко вибрирует через маску, низкий, ровный. — Мне бы не хотелось снова тебя седатировать. Но я не могу позволить тебе так заводиться. Просто расслабься.
Я смотрю на него настороженно. Все мышцы напряжены, готовые в любой момент сорваться с места. Но в его голосе есть что-то… другое. Спокойная уверенность, ровность, которая сбивает меня с толку. Медленно, очень неохотно, я снова опускаюсь на подушки. Не спуская с него взгляда.
Чума кивает — как будто удовлетворён моей покорностью. Он начинает задавать вопросы. Голос у него спокойный, мягкий, но с твёрдой внутренней гранью:
— Ты знаешь, где находишься, Айви?
Я осматриваю комнату: медоборудование, светлые стены, идеальная стерильность. Клиника. Очевидно. Но дальше — пустота. Я качаю головой, не доверяя своему голосу.
Он тихо хмыкает, берет меня за подбородок и поднимает лицо. Вспышка света режет глаза; я моргаю, но заставляю себя не дёргаться. Его движения точные, почти ласково-аккуратные, рука лёгкая, без тени грубости.
— Ты в моей клинике, — говорит он, снимая кожаную перчатку и натягивая тонкую голубую. — Здесь ты полностью в безопасности. Мне просто нужно убедиться, что всё в порядке.
Когда его ладонь поднимается к моему горлу, я резко вздрагиваю.
Он замирает в полудвижении.
— Всего секундный осмотр. Ничего большего. Обещаю.
Он ждёт — как будто даёт мне шанс отказаться. Я не отвечаю. Тогда он осторожно касается моего горла. Пульс? Лимфоузлы? Его пальцы движутся быстро, безболезненно. Он переходит к моим запястьям.
Пока он работает, мысли рвутся одна за другой.
Почему я здесь? Что случилось после того, как я отключилась? И главное — что Чуме от меня нужно?
Я так долго бежала. Пряталась. Сражалась против системы, которая ломает и жрёт таких омег, как я. И вот — я снова чья-то добыча. Чья-то милость.
Он прикладывает стетоскоп к моей груди, слушает дыхание, заставляет глубоко вдохнуть несколько раз. Потом заглядывает в уши. В горло. Даже в нос. Это унизительнее, чем я готова признать.
Наконец он отступает на шаг.
— Жизненные показатели в норме. Последствий от седатива не наблюдается, — бормочет он скорее себе. — Но тебе нужно восстановиться и набрать силы.
Я сверлю его взглядом, сжав зубы так, что болит челюсть. Как я могу доверять ему? Им? После всего, что со мной сделали?
— Ты была в медикаментозной коме, — спокойно продолжает Чума. — Твоё тело было истощено от голода и тяжело обезвожено. Мне пришлось дать тебе время на восстановление.
Слова медленно проваливаются внутрь. И вместе с ними — злость. Они отключили меня. Лишили контроля. Снова. Прямо как в Центре. Я открываю рот — потребовать объяснений, выругаться, кричать — но он поднимает ладонь.
— Я понимаю, что ты злишься, Айви. Но здесь тебе никто не причинит вреда. Ты, конечно, не сорвала джекпот, став омегой Призрачных Альф, но это всё равно куда лучше, чем Центр Перевоспитания.
Меня тут же пробирает дрожь. Воспоминания накатывают: холодные стены, ледяные руки персонала. «Обучение». Наказания. Запах крови и хлора. Живой ужас под кожей. Любое место лучше Центра.
Но это не делает их… нормальными. Это всё равно альфы. А альфы хотят от таких, как я, только для одного.
Я пытаюсь подняться — сбросить ноги с кровати, встать. Но тело меня предаёт. Резкая волна тошнотворного кружения; ноги словно ватные, чужие. Дыхание сбивается.
Паника поднимается мгновенно:
Что они со мной сделали?
Чума оказывается рядом ещё до того, как я успеваю осознать движение. Его руки крепкие, но удивительно мягкие, и он укладывает меня обратно.
— Тише, Айви. Ты ещё очень слаба. Нужно время, чтобы восстановиться.
Я хочу оттолкнуть его. Укусить. Убежать. Но куда? Центр найдёт меня за сутки. А отсюда… может быть шанс выбраться позже.
Я падаю обратно на подушки. Голова гудит, мысли мечутся. Чума, кажется, чувствует моё напряжение — или просто видит его как на ладони.
— Седатив будет выходить ещё какое-то время, — тихо говорит он. — Тебе нужно быть аккуратнее. Не рвать тело на части.
Он наклоняет голову, изучая меня спокойно, почти мягко.
— Ты хочешь пить?
Я колеблюсь. Горло сухое, как наждачка. Но страх — сильнее. Медленно, едва заметно киваю, не отводя взгляда от его рук.
Он медленно тянется к стакану — и замирает, замечая моё напряжение. С лёгким, усталым вздохом он поднимает руку к лицу и начинает снимать маску. Воздух выходит тихим шипением. Я вздрагиваю.
Когда маска опускается, я замираю. Он… красив. Не просто «симпатичный», не просто «приятный». Красивый так, что в груди что-то пульсирует. Высокие скулы. Резкая линия челюсти. Глаза — будто скальпель: режущие, внимательные. Чёрные волосы длиннее, чем у Тэйна — мягкими волнами падают на плечи, обрамляя лицо, которое одновременно элегантное и хищное. И я смотрю на него, не в силах отвести взгляд.
Я настолько ошеломлена его лицом, что едва замечаю, как он поднимает стакан к собственным губам и делает медленный, намеренный глоток. Проглатывает — и только потом протягивает стакан мне, не отводя взгляда.
Я нерешительно тянусь, наши пальцы скользят друг о друга — его перчатка холодная, мои руки дрожат. Прохладная вода льётся в горло, смягчая жжение, и прежде чем я успеваю остановиться, стакан опустошён до дна.
Чума молча наблюдает, уголок его глаза дергается — почти как намёк на улыбку. Он наливает ещё.
— Пей медленно, — предупреждает он, подавая мне стакан. — Если выпьешь слишком много, вырвет.
Команда. Мой организм вздрагивает, внутренне — готов подчиниться. Вот что самое отвратительное в альфах. Не их жестокость. Не их голод. А то, что моё тело всегда хочет слушаться. Даже когда я их ненавижу.
Но жажда сильнее гордости, и я делаю маленькие, осторожные глотки, чувствуя, как холод постепенно растекается внутри.
Пока я пью, я разглядываю Чуму, пытаясь понять, как совместить в своей голове тот пугающий, почти мифический силуэт, которого я боялась… и того, кто стоит передо мной. Он моложе, чем казался. Лет тридцать с небольшим. В его глазах живёт усталость — такая, которой бывает слишком много у тех, кто видел слишком много.
Но там же — сила. Спокойная, уверенная. Я так долго видела в альфах только врагов, только тех, кто стремится подчинить и сломать таких омег, как я. И эта смесь одновременно пугает и странно притягивает.
Я допиваю второй стакан. Холод оседает в пустом желудке. Чума берёт стакан из моих рук. Ставит на стол. И смотрит прямо на меня — так внимательно, что мне хочется отвернуться.
— Я знаю, что ты мне не доверяешь, Айви, — говорит он тихо. — И ты имеешь на это полное право. У тебя была вся жизнь, чтобы научиться бояться альф. Особенно таких, как я.
Он наклоняется чуть ближе, голос опускается на низкую, мягкую ноту:
— Но я не причиню тебе вреда. Никто из Призрачных Альф этого не сделает.
Часть меня хочет поверить. Хочет броситься на любой шанс быть в безопасности, быть не сломанной. Но мои шрамы помнят то, что забыла бы душа. Моя кожа помнит руки Центра. И я не умею доверять.
Я отворачиваюсь. Глаза жгут слёзы, которые я не хочу отпускать.
— Я никому не могу доверять, — шепчу хрипло. — Даже себе.
Он долго молчит. Его взгляд ощущается, как прикосновение — осторожное, терпеливое. И когда он наконец начинает говорить, его голос очень мягок и нежен.
— Доверие нужно заслужить, Айви, — произносит он тихо. — И я собираюсь его заслужить. Сколько бы времени ни понадобилось.
Я не знаю, что сказать. Не понимаю его. Зачем он это говорит? Что ему нужно? И почему… почему это звучит почти искренне?
— Ты, наверное, голодна, — вдруг замечает он, будто переключая тему. — Стоит попробовать что-то лёгкое? Тост? Рис?
Я смотрю на него молча и качаю головой. Он выдыхает.
— Да, мне сказали, что ты отказывалась есть. Пока ты была без сознания, я держал тебя на зондовом питании. Если горло побаливает — это из-за трубки, — поясняет он. — Но если ты и дальше будешь отказываться от еды… придётся ставить её обратно.
Меня бросает в дрожь от этой угрозы, рот снова пересыхает, хотя я только что пила. Болит всё, настолько, что трудно выделить что-то одно — но стоило ему упомянуть об этом, как я больше не могу не чувствовать тупую ноющую боль в горле.
— Вот именно, — говорит он и идёт к двери. — Сиди здесь.
Он выходит. Я сразу пытаюсь заставить ноги соскользнуть с кровати — но они не слушаются. Только в пальцы ног начинает возвращаться чувство, и это боль, пронизывающая до костей.
Блядь.
Я уже почти подцепляю ногтями катетер на сгибе руки, когда дверь открывается. Чума возвращается с тарелкой — наверное, прямиком из столовой. Запаха почти нет — хорошо. От любой резкости меня бы вывернуло.
Он ставит тарелку. Просто тост с маслом. И я… почти рычу от боли к себе. Внутренний голод, древний, как зверь, просыпается.
— Не ресторан, но желудку будет проще, — говорит он и стягивает тонкую голубую перчатку с правой руки. Его пальцы длинные, элегантные. Но форма ладони — сильная. На коже мозоли — от скальпеля, или от оружия. Он, наверное, убил больше, чем спас. Он поднимает тост и протягивает мне. Я дёргаюсь назад.
— Что, думаешь, я его тоже отравил? — он лениво откусывает угол. — Видишь? Нормально.
Я упрямо продолжаю сверлить его взглядом. Я так далеко зашла — и буду стоять до конца. Даже если он мягче, чем те, кто правил моей жизнью раньше… он всё равно альфа. А я не собака, чтобы брать еду с его руки.
Он склоняет голову чуть вбок, изучая меня. В его бледно-голубых глазах — раздражающее, тихое любопытство. Без золотых линз и маски он выглядит не менее опасным. Скорее — даже больше.
— Что не так? Ты же голодна, — говорит он почти разумно.
И тут мой желудок громко, нагло рычит. Предатель.
Чума тихо усмехается — звук низкий, гладкий, почти мелодичный. Он бесит меня… и вызывает что-то ещё. То, о чём я предпочитаю не думать.
— Я не собираюсь тебя заставлять, — говорит он и кладёт надкусанный тост обратно на тарелку. — Но тебе придётся поесть. Вопрос только: как.
Он поднимается и уходит через вторую дверь. Я почти уверена, что одна из дверей ведёт в коридор, а вот эта — в само крыло клиники. Если я попробую уйти — он увидит. Он то исчезает из поля зрения, то снова появляется, проходя туда-сюда, переставляя оборудование, что-то проверяя.
Когда я наконец убеждаюсь, что он не смотрит, перевожу взгляд на тост. И мой желудок рычит так громко, что мне хочется провалиться под землю. Я быстро хватаю целый кусок и откусываю. И, боги…Просто хлеб с маслом, а кажется — как праздник. Масло тает на языке, сладкое, мягкое. Хруст корочки сменяется тёплым, чуть тягучим мякишем.
Я проглатываю тост за секунды, почти впиваясь зубами в каждый кусок, пока не остаются только крошки. На мгновение я забываю всё. Стены. Боль. Страх. Есть только еда, наконец-то попавшая внутрь.
Но потом я смотрю на вторую половину — ту, из которой он откусил. И реальность обрушивается на меня. Я замираю. Гордость дерётся со старым звериным голодом.
Это не сдамся, убеждаю я себя, резко хватаю второй кусок и почти с яростью запихиваю в рот. Он мне его не скармливал. Не держал в руках и не предлагал еду как собаке. Это — другое. Это выживание.
Я ем медленно. До последней крошки. Стараюсь не думать о том, что его губы касались этого хлеба. Это ничего не значит. Ничего.
Когда я сглатываю последний кусочек, накрывает странная смесь удовольствия… и стыда. Я наконец-то поела, дала своему измождённому телу хоть каплю сил… но какой ценой? Неужели я уже начинаю прогибаться, трескаться под тяжестью своего плена?
Нет. Я пережила слишком много, чтобы сломаться от хлеба и мягкого голоса альфы.
Я поднимаю взгляд на дверь, за которой исчез Чума. Что он задумал? Почему не пытался кормить меня сам, как делали те уроды из Центра? Почему дал выбор — даже иллюзорный?
Это ловушка? Игра? Манипуляция? Или…я чего-то просто не вижу?
Я резко мотаю головой, отбрасывая мысли. Нельзя позволять себе анализировать его намерения. Нельзя верить его мягкости, его нежным словам. Он альфа. Он из Отряда. Он мой тюремщик. И точка.
Я откидываюсь на подушки. Желудок, наполненный едой, впервые за долгое время кажется живым. Но облегчение длится недолго. Страх возвращается, вьётся под кожей, как яд.
Что теперь? Чего они хотят от меня, эти демоны, которые вытащили меня из одного ада лишь для того, чтобы бросить в другой? И сколько пройдёт, прежде чем они устанут играть, прежде чем покажут настоящие лица… и возьмут то, что им действительно нужно?
Я закрываю глаза, пытаясь усмирить бешеный стук сердца. Я должна быть сильной. Держать ум ясным. Я выживала одна так долго — выживу и здесь. Что бы они ни задумали, какие бы извращённые планы ни скрывали — я не позволю им меня сломать.
Но даже цепляясь за эту решимость, я чувствую, как истощение тянет меня вниз, как весь мой пережитый кошмар давит на тело и разум. Сколько ещё я смогу бороться? Сопротивляться? Если каждая клетка требует отдыха, передышки, хоть секунды тишины?
Я не знаю. И это пугает меня больше всего. Потому что если я не могу доверять собственной силе… собственной воле продолжать бороться — какой у меня вообще шанс против них?
Одна-единственная слеза выскальзывает и скатывается по щеке, падая на подушку. Я даже не пытаюсь её стереть — слишком устала, чтобы бояться выглядеть слабой.
И потому я позволяю себе уйти — провалиться в сон, в темноту изнеможения. Молясь, чтобы, когда проснусь, во мне нашлась хоть капля сил встретить следующий удар. Потому что сдаться? Поддаться?
Это не вариант.
Не сейчас.
Не когда-либо.
Глава 17
ВАЛЕК
Пронзительный визг Виски разрывает воздух, перекрывая однообразный гул комплекса. Хищная ухмылка сама расползается по моему лицу, когда я заворачиваю за угол. Похоже, наша дикая маленькая крольчиха наконец-то проснулась.
Хотя… может, он просто снова перешёл дорогу Призраку. Но это скорее вопль «мне отбили яйца», чем «мне переломали все кости».
Я шагаю по коридору лазарета, стуча носками сапог по бетону. Из открытой двери доносится нытьё Виски — визгливое, раздражающее.
— Она ебанутая! — орёт он. — Я клянусь, она мне палец откусила!
Я распахиваю дверь. Виски стоит, прижимая к себе руку — вполне целую, хоть и окровавленную. Морда перекошена от жалости к себе. А в углу, свернувшись, как пружина, сидит она — и сверкает в его сторону ледяной взгляд ненависти.
Айви.
Воздух в груди застревает, когда я её вижу. Всё это рыжее пламя, эти дикие глаза. Тонкое тело, напряжённое, как у змеи перед броском. Даже в бесформенном хлопковом платье есть в ней что-то природно смертоносное. Красота, которая будит жар где-то глубоко под кожей.
Нет, эта малышка точно не прирученный кролик.
— Ну-ну, — протягиваю я, скрестив руки на груди. — Что ты сделал, чтобы разозлить симпатичную маленькую омегу, Виски? Засунул хер туда, куда не надо?
Он оборачивается, сверкая глазами, размахивает пострадавшей рукой.
— Она просто взбесилась! Только спросил… и тут — хрясь!
Я заливаюсь хохотом. Удивлённый, возмущённый Виски — всегда зрелище. Он вечный идиот, ему в голову не приходит, что не каждый обязан падать к нему в ноги.
— Повезло тебе, что только этим отделался, — злюсь я, оглядывая его с явным презрением. — Хотя, честно говоря, мир бы не сильно пострадал, если бы она откусила твой жалкий огрызок.
Щёки Виски вспыхивают.
— Девять дюймов и толщиной с пивную банку! — огрызается он. — Ты видел его однажды, и то когда я вылезал из замёрзшего озера, придурок!
Я фыркаю.
— Ступай, покажи Чуме свои смертельные царапины. Пока гангрена не началась. Зная, куда ты суёшь руки…
Но на удивление, мелкий болтун — хотя Чума прав, последнее время он вовсе не такой уж мелкий — прикусывает язык. Бросая на меня взгляд, полный яда, разворачивается и вылетает за дверь, хлопнув ею так, что рама дрожит.
— Да пошёл ты, Валек, — шипит он уже в коридоре, думая, что я не слышу.
Комната затихает. Айви смотрит на меня из-под опущенных ресниц, плечи напряжены, губы сжаты в тонкую линию. Но под её запахом — тёплой ванилью — чувствуется острый, мускусный привкус страха.
Он делает слюну гуще. Будит самое тёмное внутри меня.
Я выдерживаю её взгляд. Терпеливо. Долго.
— Не обращай внимания на Виски, — говорю я, пожав плечом. — Он иногда думает не тем мозгом. Наверняка понимаешь, о чём я.
Она моргает. Длинные тёмные ресницы — как удар крылом. Но молчит. Просто следит за мной, напряжённая, как лань, чующая волка на ветру.
Умница.
А я… я не могу не поддеть. Мне интересно, сколько она может выдержать.
— Я — Валек, — продолжаю я, делая медленный шаг вглубь комнаты. — Если вдруг забыла. Знакомство у нас вышло шумным, на всех сразу.
Её подбородок чуть поднимается. Губы приоткрываются — будто она готова сказать хоть что-то. Но тут же снова сжимаются. Скулы под кожей дергаются.
Моя улыбка расползается шире. Будет весело.
— Раз уж ты такая стеснительная сегодня… — говорю я, кивнув на серые стены. — Как насчёт прогулки? Прогуляемся. Ты тут засиделась.
Её взгляд тут же метается к двери. Зрачки расширяются — всего на миг, но я это вижу. Желание. Жажда выхода. Жажда свободы.
Умная маленькая крольчиха. Но от волчьей пасти далеко не убежишь.
— Прогулка? — её голос — едва слышный, хриплый, почти шёпот. Первые слова, которые я слышу от неё.
Я киваю, не отводя взгляда.
— Просто круг по территории. Обещаю вернуть тебя к ужину.
Она снова смотрит на дверь. И я вижу, как она считает варианты. Просчитывает слабые места. Стратегию.
Хищный озноб пробегает по моей коже. Пусть ищет. Пусть строит планы. В конце концов она поймёт: выход отсюда только через меня.
Айви поднимается — легко, хищно, как кошка. Платье соскальзывает по её телу, намекая на то, что скрыто под тканью.
Она смотрит мне в глаза — секунду, две — и в этих голубых глазах вспыхивает вызов, смешанный с куда более тёмным голодом. Потом просто проходит мимо, не удостоив словом. И направляется к двери.
Меня до смеха радует одна мысль: Остальные Призрачные Альфы будут в ярости, когда узнают, что я уводил их омегу гулять.
Прекрасно. Значит, я наконец-то делаю хоть что-то правильно.
Я догоняю Айви в пару длинных шагов, выравниваясь у неё за плечом. Достаточно близко, чтобы на каждом вдохе ловить её запах.
— Куда ты меня ведёшь? — спрашивает она тихо, сипло.
Я ухмыляюсь, скользя взглядом по коридору в поисках ближайшего выхода.
— Просто прогуляемся, малышка.
Её плечи каменеют от этого «малышка», но она не бросается в атаку. Не попадается на наживку, как я рассчитывал. У этой есть дисциплина. Железная.
Мы подходим к тяжёлой стальной двери, ведущей наружу. Я открываю её и жестом предлагаю ей выйти первой. Она на секунду замирает, взвешивая варианты. Потом — проскальзывает в проём, в тусклый утренний свет. Я выхожу следом, позволяя двери закрыться за нами с глухим скрипом. Мы стоим молча. Айви щурится — солнце бьёт по глазам. Я же просто смотрю, как свет скользит по её лицу, вырисовывая скулы, острую линию подбородка.
— Сюда, — бурчу я, кладя ладонь ей на поясницу.
Она напрягается, но не отстраняется. Только бросает быстрый взгляд из-под этих чертовски длинных ресниц. Взвешивает угрозу. Оценивает меня.
Удачи, маленькая крольчиха. С такими игроками, как я, ты правила не читаешь — ты уже в ловушке.
Я веду её ближе к соснам, на узкую тропу. Лес обступает — тени, клочья солнечных пятен, густые стволы. Дикая земля. Жестокая. Неподконтрольная.
Моя стихия.
Айви чувствует это тоже. Её голова постоянно двигается: туда, сюда, ноздри раздуваются, как у зверя, высматривающего хищников. Да она и высматривает. Её инстинкты носят её вперёд — вот оно, бунтарское желание свободы, бега, спасения.
И я едва не смеюсь вслух. Она не понимает, что в этих лесах такое же место хищникам, как и я.
Мы идём молча. Только хруст земли под сапогами да птичьи крики над головой. Я чувствую её взгляд — цепкий, внимательный. Она наблюдает всегда. Умная. Но всё равно не понимает.
Наконец мы выходим на небольшую полянку, окружённую соснами, что закрывают собой небо.
Идеально.
— Сюда, — говорю я, кивая на упавшее дерево. — Если есть возможность насладиться тишиной — пользуйся этим.
Айви смотрит на ствол подозрительно, прежде чем осторожно опуститься на краешек. Спина прямая, руки сцеплены, мышцы натянуты, как струна. Она похожа на птицу, готовая взлететь при малейшем шорохе.
Я опускаюсь рядом, держу дистанцию. Не стоит её пугать слишком рано. Я закидываю ноги, делаю вид, что расслаблен.
— Нравится свобода, маленькая крольчиха? — спрашиваю спокойно.
Она молчит. Лишь слегка качает головой. Но взгляд… Глаза снова рвутся в сторону деревьев, высчитывают возможные пути.
— Что, хочешь обратно в стерильную коробку лазарета? — поддеваю я. — Тут хотя бы воздух настоящий. Не то говно, что гоняют через вентиляцию.
У неё подёргивается скула. Но она молчит, как и прежде. Упрямая.
— Ну же, — растягиваю я губы в ленивой улыбке. — Не говори, что ты не мечтаешь рвануть. С твоим диким духом, с твоим характером — да ты наверняка уже три разных маршрута придумала.
Её подбородок чуть поднимается. Глаза сужаются — лёд и огонь вместе.
Вот она. Яд. Ярость. Искра. Мне нравится.
— Если вдруг соберёшься, — говорю я, наклоняясь ближе, ловя тепло её тела, пытаясь услышать ее пульс, — сперва раздобудь себе оружие.
Она застывает, перестаёт дышать. Я позволяю паузе затянуться, рассматриваю её с открытой, голодной прямотой.
— Эти леса полны тварей. И если ты выйдешь туда беззащитной… — я наклоняюсь к её лицу, почти касаясь дыханием её кожи, — тебя там порвут на клочки.
Её пробивает дрожь. Но взгляд — прямой, полный ярости. Ммм. Как же мне нравится её огонь.
— Я мог бы показать тебе, — продолжил я мягким, опасным урчанием. — Как правильно защищаться. Тогда, может, у тебя был бы шанс продержаться ночь.
Мы долго смотрим друг другу в глаза, в тишине, тяжёлой, как удар. Потом она медленно качает головой.
Её взгляд говорит всё: Я лучше погибну в лапах зверей, чем приму твою помощь.
Моя улыбка растягивается в звериный оскал. Да. Она будет ломаться красиво.
— Как хочешь, принцесса, — откидываюсь я назад. — Потом не говори что я не предупреждал, когда станешь кормом для волков.
Она не отводит взгляд. Подбородок высоко поднят, взгляд у нее колючий. И в этом — такая первобытная красота, что в груди что-то хищно сжимается.
Да. К этому я точно мог бы привыкнуть.
Тяжёлые шаги разрывают момент — уверенные, злые, слишком знакомые. Ветер приносит запах кожи и дыма, альфовский мускус и подавленную ярость.
Тэйн.
— Какого хрена здесь происходит? — его голос низкий, опасный рык, когда он выходит на поляну.
Я разворачиваюсь к нему, лениво откидываясь на бревно, демонстрируя показную расслабленность.
— Да так, вышли подышать, босс. Подумал, наш кролик заслужил передышку от четырёх стен.
Его чёрные глаза впиваются в меня, и ярость в них ощутима физически. Как удар.
— Ты вывел её наружу? — слова стальные, холодные. — Без моего разрешения?
Я пожимаю плечами, делая лицо пустым.
— Было бы преступлением — не прогуляться в такой хороший денек.
Айви отдёргивается от его тона, прижимаясь к другому краю бревна. Не удивительно. Когда Тэйн злится — он как лавина: тихая, огромная, и невозможно остановить, когда понесёт.
— Ты знаешь правила, Валек, — прорычит он, приближаясь с каждым словом. Будто это вообще может меня напугать. — Она под замком не просто так. Нам не нужна она, блядь, в лесу!
— Ну тогда, — тяну я, вставая одним ленивым движением, — не стоило оставлять за ней присматривать этого мудака Виски.
Челюсть Тэйна дёргается. В глазах — ярость и что-то куда темнее. Он уже раскрывает рот, готовый разнести меня на куски, как вдруг боковым зрением я ловлю вспышку движения.
Айви. Она уже на ногах. И бежит в сторону деревьев. На секунду мы оба застываем — я и Тэйн. Охренев от её дерзости.
А потом я рву вперёд, мои более длинные ноги стремительно сокращают расстояние за мгновения. Я мог бы остановить её альфовским рыком — этого было бы достаточно, чтобы она застыла камнем. Но гонка… слишком сладкая, чтобы упустить. Да и Тэйн, понятно, свой баритон включать не стал. Этот здоровенный бойскаут любит свои красивые речи о доверии, терпении и прочей цветочной хуйне.
Я хватаю её за талию как раз в тот миг, когда она касается тени деревьев, разворачиваю и прижимаю к стволу сосны.
Она оскаливается, рычит, царапается и пинается — настоящая маленькая дикая тварь. Но я сильнее. Намного. Прижимаю её к себе, её дыхание горячее, сердце бьётся как у пойманной пташки.
— Тише, маленькая крольчиха, — рычу ей почти в ухо. — Хочешь поиграть в лесу? Да ради Бога. Но я тебя предупреждал: выходить надо вооружённой.
Она замирает. Грудь вздымается. Эти сине-зелёные глаза — активно горят, смесь ненависти и какого-то голодного, нерационального жара.
И вот так, глядя на неё, я полностью теряюсь. Тону в её запахе и её ярости. Хочу разорвать этот мир пополам, лишь бы заполучить её. Хочу её сломать. Присвоить. Сделать своей — в каждом смысле.
Но низкое, чужое рычание вырывает меня из транса. Я оборачиваюсь — и нахожу Тэйна стоящим позади. Мрачнее грозового неба.
— Отпусти. Её, — каждое слово с силой, от которой воздух колет кожу.
На секунду я всерьёз думаю ослушаться. Пустить тьму, позволить крови загудеть, броситься на него, порвать его до состояния одного из его собрата.
Но мгновение проходит. Ничего страшного, я умею ждать. С неохотой — почти физической болью — я отпускаю Айви. Она отступает на шаг назад, пошатываясь. Тэйн тут же заслоняет её собой, становясь стеной между нами.
— Вали обратно в комплекс, — рявкает он. — Быстро.
Я встречаю его взгляд. Прямо. Дерзко. Чтобы он знал: я сдаю позицию только потому, что хочу, а не потому, что его альфовская команда на меня действует. Пусть срабатывает на идиотов. На меня — нет.
Потом я разворачиваюсь и ухожу в глубь леса. Спина горит — словно взгляд Айви прожигает меня насквозь. Я её ещё получу, и она будет моей. И когда это случится…Ни правил, ни ограничений больше не будет.
Охота началась.
Глава 18
АЙВИ
Хватка Тэйна на моём предплечье железная, когда он ведёт меня обратно в лазарет. От него волнами идёт ярость — густая, тяжёлая.
Но направлена она не на меня. Он сверлит взглядом пространство впереди, явно представляя, как сворачивает Валеку шею. И всё же… быть рядом с альфой, переполненным эмоциями, заставляет мои нервы звенеть, как натянутые провода.
Хотя, честно… сможет ли он свернуть Валеку шею? У Тэйна сила чувствуются в каждом шаге, в каждом слове, но Валек — такая же стихия, такой же хищник.
Они — звери каждый по-своему.
Тэйн — благородный лев.
Чума — чёрный ворон, скрытный и точный.
Виски — ревущий гризли.
Призрак — волк-одиночка.
А Валек?
Валек был бы коброй.
Тэйн мог выиграть эту конкретную схватку, но войну — нет. Будь я на его месте, я бы спала в ботинках, чтобы услышать, если змея решит заползти под дверь.
Так или иначе — проиграла я. Я не смогла сбежать.
И хуже того — доказала, что мне нельзя доверять свободу. Если я считала, что была в тюрьме раньше… какое новое, свежее пекло ждёт меня теперь?
Я опускаю голову, пытаясь стать как можно меньше, как можно незаметнее, когда мы входим в лазарет.
Чума поднимает взгляд. Его выражения всё равно не понять за этой пугающей маской.
— Она была на улице с Валеком, — рычит Тэйн, наконец выпуская меня. — Почему она осталась без присмотра?
— Не была, — спокойно отвечает Чума. — С ней был Виски.
Тэйн фыркает.
— Это одно и то же, и ты это знаешь.
Из-под маски раздаётся искажённый механическим фильтром вздох.
— Всё равно, я как раз работал над кое-чем.
Он поворачивается, рыщет в ящике. Моё сердце начинает бешено колотиться, когда он достаёт металлический ошейник. Сталь блестит под белым светом ламп.
Что… что это?
— Такой используют на заключённых, — объясняет Чума почти извиняющимся тоном. — Боюсь, он скорее функциональный, чем декоративный.
Паника взрывается во мне, обжигая каждую клетку. Они собираются ошейником пометить меня. Как животное. Я бросаюсь к двери, но Тэйн быстрее. Его руки сжимают меня сзади, прижимая мои руки к бокам, удерживая, несмотря на то что я бьюсь как раненая кошка.
— Нет! — шиплю, пытаясь пнуть его.
Но даже если бы я попала по его ноге — он бы не заметил. Они все… как стены. Особенно Тэйн. Звери, каждый из них.
Чума приближается, ошейник раскрыт и ждет. Я извиваюсь, царапаюсь, пинаюсь — бесполезно. Хватка Тэйна сильная. Холодный металл касается моей шеи — я вздрагиваю, всхлипываю от ужаса, когда Чума защёлкивает замок.
Щёлк.
Тэйн отпускает меня, и я отшатываюсь, хватаясь за горло. Ошейник плотно сидит под кожей — не душит, но чувствуется постоянно. Как метка. Как клеймо. Напоминание о том, что я в плену. Что я — их.
Глаза наполняются слезами, но я яростно моргаю, не позволяя им упасть. Не дам им этого. Вместо этого я сверлю Чуму взглядом, полным всей ненависти, на которую способна. Я не говорю это вслух.
Но думаю.
Пошёл ты.
— Это для твоей же безопасности, — произносит Чума ровно. — Нам нельзя позволить тебе снова сбежать в лес. И, в конце концов, это лучше, чем чип под кожу, не так ли?
Я хочу кричать. Бить. Рвать. Хочу заставить их чувствовать хоть крупицу того, что чувствую я. Но нет смысла. Сейчас вся власть у них. И дракой я ничего не изменю.
Пока.
Битва — не война, говорю себе.
Так что я глотаю свою ярость, своё унижение — и отворачиваюсь. Отхожу в угол лазарета, который стал моей самодельной камерой, и сворачиваюсь на узкой койке, повернувшись к ним спиной. Ошейник тяжело давит на горло — холодный, неотвратимый, постоянный. Напоминание о моей беспомощности, от которого невозможно сбежать.
Слышу приглушённые голоса Тэйна и Чумы — что-то обсуждают. Но я не слушаю их. Мне надо было воспользоваться шансом. Чёртова идиотка — я же могла.
Хотя… Не думаю, что Валек отпустил бы меня. Как бы он ни издевался — уходить он бы точно не дал.
Но в одном он был прав. Мне нужно оружие. Припасы. Медикаменты.
Я знаю, что нужно, чтобы выжить там. Я делала это годами — будучи ребёнком. Но там были мягкие земли, леса и равнины, где ещё можно было жить. Эти же горы — ледяные, жестокие, кишащие тварями, которые сожрут меня за пару часов. Это в лучшем случае.
Не то чтобы здешние «твари» в человеческом обличье были лучше.
Я утыкаюсь лицом в тонкую подушку, пытаясь закрыться от мира, спрятаться во тьме собственных век. Но даже там нет покоя. Память рвёт меня вспышками. Центр — белые стены, холодные руки. Охранники и их мерзкие ухмылки, хватка, оставляющая синяки. Другие омеги с пустыми глаза, в которых давно ничего не осталось.
А теперь — эти альфы. Эти монстры.
Тэйн — вся эта огромная сила, взгляд, от которого хочется исчезнуть. Чума — спокойный, холодный голос, забирающий последнюю крупицу моей свободы. Валек — острые углы, злой смех и хищный голод, от которого мороз ползёт по спине. Виски — мальчишеская улыбка, за которой прячется охотник, всегда смотрит, всегда хочет.
И Призрак…
Меня пробивает дрожь, я сворачиваюсь ещё плотнее.
Призрак пугает меня сильнее всех. Не только из-за его дыхания — глухого шипения в трубках маски. Не только из-за его массы или молчания, которое ломает воздух. В нём есть тьма. Настоящая. Скрытая, бешеная жестокость, которую я чувствую кожей, когда он рядом.
Они все опасны. Все — альфы до костей. И теперь я — их добыча. Закрытая в клетке, в ошейнике, игрушка на растерзание. Меня тошнит от одной мысли. Я глотаю слюну, подавляя рвоту.
Я не дам им меня сломать.
Не дам победить.
Я пережила куда худшее чем это. Видела ад, от которого другие бы сломались навсегда. Я найду выход. Как-нибудь. Буду ждать. Буду играть в их игры. Дам им поверить, что я смирилась. А потом — когда они меньше всего будут этого ждать — я ударю. Прорежу себе путь наружу.
Или умру, пытаясь.
Лучше быстрая смерть, чем жизнь на цепи. Жизнь в качестве их игрушки, их собственности. Лучше почувствую собственную кровь на земле — чем чьи-то руки на моём теле, домогающиеся, ломающие.
Но мне нужно быть умной.
И запастись терпением.
Не дать отчаянию сделать меня безрассудной. Не позволить страху толкнуть в бессмысленный рывок. Мне нужно наблюдать. Изучить их распорядок, слабости. Восстановить силы. Планировать.
И главное — остудить сердце.
Не позволить этим странным моментам «доброты» сбивать меня. Не позволить одиночеству или жажде тепла разъесть мою решимость. Они — враг. Так было и так будет. Я напомню себе об этом тысячу раз. Пусть Чума мягко перебинтовывает мои раны. Пусть глаза Тэйна становятся мягче, когда он смотрит на меня. Пусть в насмешках Валека спрятано что-то похожее на понимание, на родство в общей сломленности.
Они — альфы. А я — их пленница.
Между нами не может быть доверия. Не может быть настоящей связи. Любая мягкость — ложь. Манипуляция, чтобы опустить мои ментальные стены.
Я не куплюсь на это.
Не имею права.
Усталость тянет меня вниз, события дня бьют по телу и разуму, как камни. Но я держусь. Не дам себе заснуть. Не дам быть беззащитной, пока они рядом.
Я должна быть начеку. Готовой ко всему.
Так что я смотрю на белую стену, пока глаза горят и режут, а ошейник зудит, давит, колет кожу. И жду. Сжата, как пружина. Жду следующего хода в этой смертоносной игре.
Валек был прав — я кролик.
Кролик в капкане.
Но даже загнанное существо имеет когти и зубы.
И когда придёт момент — эта крольчиха укусит.
Глава 19
ЧУМА
Прошло десять дней с тех пор, как мы надели на Айви ошейник — на дикую омегу, которая умудрилась захватить наше внимание. Она прошла долгий путь от избитой, иссохшей девчонки из адских стен Центра.
Её состояние улучшилось удивительно быстро. Впалые щёки округлились, кожа снова стала живой — питательные растворы и витамины, которые я сутками вкачивал ей в кровь, сделали своё дело.
И всё же… несмотря на её внешнюю покорность, на то что она следует моим инструкциям до последней буквы, позволяет проводить осмотры и ставить капельницы, максимум скривив губы… Меня не покидает ощущение, что всё это — игра. Фасад. Аккуратная маска, которую она надевает, чтобы усыпить нашу бдительность.
В её пронизывающих аквамариновых глазах — резкость. Острота. Настороженность, которая не исчезает, как бы мягко я ни говорил, как бы аккуратно ни касался её. Ошейник на её тонкой шее — постоянное напоминание о плене. И я никак не могу отделаться от мысли, что он подпитывает её сопротивление, а не подавляет его.
Возможно, нужен другой подход.
Тот, что обращается к тем инстинктам, что скрываются под её дикой оболочкой.
Он поднимает голову, между бровей появляется складка.
— Думаешь, пора?
Я склоняю голову, выдерживая его взгляд.
— Да. Держать её здесь, как заключённую, — мы только множим её недоверие. Нам нужно обратиться к её природе омеги. Дать ей пространство, которое она сможет назвать своим. Место, где она почувствует себя в безопасности.
Челюсть Тэйна сжимается, по щеке дёргается мышца.
— Ты говоришь о том, чтобы позволить ей гнездоваться, — произносит он медленно, тяжёлым низким тоном. — Разбудить её инстинкты в надежде, что она станет… сговорчивее.
Под маской я едва заметно улыбаюсь. Он сообразительный, несмотря на свой варварский вид.
— Именно. Омеги запрограммированы искать безопасное место, создавать гнездо, где они могут опустить щиты и позволить себе уязвимость. Если мы дадим Айви такую возможность — она может начать видеть в нас защитников, а не надзирателей.
Он смотрит на меня, словно пытаясь разглядеть ложь под кожей и металлом моей маски. Забавно. Он неплохо читает людей — это надо признать. Но сквозь кожу, сталь и фильтры он ничего не видит.
Наконец он медленно кивает.
— И ты правда считаешь, что это сработает? — спрашивает он. — Что немного свободы заставит её проще принять своё положение? Принять нас?
Я развожу руками, кожа перчаток тихо поскрипывает.
— Гарантий нет, — признаю. — Но попробовать стоит. Продолжать в том же духе — значит заработать ещё одну попытку побега. А там она может навредить себе куда сильнее. И я, лично, хотел бы этого избежать.
Что-то мелькает на его лице — возможно, сожаление — и тут же исчезает под маской бесстрастности.
— Ладно, — выдыхает он. — Попробуем по-твоему. Но если я хоть на секунду решу, что мы ошиблись…
— Разумеется, — мягко отвечаю я. — Я подготовлю её комнату. А ты можешь стать тем, кто… расскажет ей эту радостную новость.
Тэйн фыркает, уголок губ дёргается.
— Думаешь, она примет это лучше, если скажу я?
Из-под моей маски вырывается тихий смешок, искажённый фильтрами.
— Я не питаю иллюзий, будто она доверяет кому-то из нас. Для неё мы одинаковые монстры.
И, как по команде, по коридору грохочет оглушительный треск, следом — рёв Призрака и панические вопли Виски. Тэйн резко оборачивается, лицо мгновенно искажается злостью.
Вечно тушит чужие пожары.
Ему бы кличку «Пожарный». Хотя к деэскалации он имеет отношение примерно, как граната к медитации. Если честно, единственная причина, по которой мы вообще следуем его «приказам», — никто из нас не хочет разбираться с его истериками.
Уж точно не я.
Призрак и Тэйн могут и не быть братьями по крови — но вспыльчивость у них одинаковая. Только Тэйн — это фейерверки. А Призрак — бомба с осколками.
— Похоже, мне пора, пока мой брат не вывернул Виски наизнанку, — бурчит он и уже идёт к двери.
Я вяло машу ему перчаткой.
— Прошу. И не забудь рассказать мне, как прошли твои… переговоры с омегой.
Тэйн бросает на меня тёмный взгляд, но в глубине его глаз мелькает развлечение, прежде чем он исчезает за дверью.
Тишина, что остаётся после него, гуще воздуха. Я смотрю на дверь в комнату Айви — её запах всё ещё висит в воздухе: жимолость и ваниль. Достаточно, чтобы мой пульс участился.
В ней есть дикость. Неукрощённый огонь, который зовёт самые тёмные части меня. Часть меня жаждет сломать её. Подчинить. Сделать так, чтобы она принадлежала мне — разумом, телом, душой.
Но я лучше других знаю: такой омеге нужно иное. Не сила. Не давка. Айви требует тонкой работы. Терпения. Хитрости. А этих качеств у меня — более чем достаточно.
Глава 20
АЙВИ
Запах антисептика и стерильного белья окутывает меня, как погребальный саван. Мои босые ступни бесшумно скользят по холодной плитке, когда я пересекаю инфирмарий, бросая настороженный взгляд на закрытую дверь, ведущую в основное крыло клиники. Во владения Чумы.
Из коридора доносятся отголоски крика — раскатистый, пьяный голос Виски сталкивается с глубокими, гортанными рыками Призрака. По позвоночнику пробегает дрожь от той первобытной ярости, что звучит в этих звериных звуках. Не знаю, что на этот раз стало причиной скандала, но часть меня даже не хочет выяснять.
Лучше держаться подальше.
Так безопаснее.
Я опускаюсь на узкую койку в углу, тонкий матрас едва прогибается под моим весом. Мир вокруг меня стал куда более комфортным и предсказуемым, но дни всё равно сливаются друг с другом, оставляя после себя лишь серую пустоту. Если не считать грёбаных капельниц, которыми Чума постоянно грозит, если я вдруг перестану есть.
Ну… всё лучше, чем то, что делали бы в Центре.
Поэтому я ем время от времени — чтобы их удовлетворить. И потому что у меня, кажется, заканчиваются места, куда можно воткнуть иглу.
Снова раздаётся грохот из коридора, за которым следует поток ругательств. Плечи поднимаются сами собой, мышцы напрягаются, готовые драться или бежать. Но шум стихает так же быстро, как и появился, поглощённый толстыми бетонными стенами.
Постепенно, очень медленно, я заставляю себя расслабиться. Выпускаю задержанный воздух дрожащим выдохом. Просто ещё один день из жизни Призраков, кажется. Хаос правит балом, вспышки ярости вспыхивают, как адское пламя.
Я поджимаю босые ноги под себя, обхватываю колени руками и смотрю на дверь. Какая новая пытка ждёт меня за ней? Какие новые унижения они приготовили во имя «укрощения» своей дикой маленькой питомицы?
Хотя… какая разница. Я пережила хуже. Я выдержала кошмары, от которых души слабее давно бы рассыпались в пепел.
Шаги, приближающиеся к двери, вырывают меня из мыслей. Моя голова резко поднимается, ноздри наполняет запах дыма и хвои. Тэйн. Я напрягаюсь, готовясь к тому, что он сейчас со мной сделает.
Но когда дверь открывается, он выглядит… другим. Спокойнее. Линии на лице смягчены, в тёмных глазах нет привычной ярости. Он почти расслаблен, когда заходит внутрь и сразу находит меня взглядом.
— Айви, — произносит он. Моё имя слетает с его губ — низкое, хриплое, обволакивающее. Я едва удерживаю дрожь.
Я не отвечаю. Просто смотрю на него настороженно, когда он подходит ближе. Он останавливается в паре шагов от меня — достаточно близко, чтобы я видела тонкие морщины у его глаз и янтарные точки в радужке.
Молчание висит между нами, тяжёлое и густое. Его взгляд скользит по мне, изучая, оценивая. И я отказываюсь дёрнуться, отказываюсь показать слабость, даже когда внутри всё переворачивается от беспокойства.
Наконец он говорит:
— Извини за шум, — низко произносит он. — Виски опять нажрался и попытался сорвать с Призрака маску. Ключевое слово — «попытался».
Меня пробирает невольная дрожь при одном его имени. Рыки Призрака всё ещё звучат у меня в голове — сырые, опасные, как зверь в клетке, готовый разорвать любого, кто подойдёт слишком близко.
Странно. Хотя мы с Призраком ни разу не говорили — я вообще не уверена, что он способен говорить, — я чувствую с ним какое-то родство. Мы оба вышли из огня.
Но это не делает его безопасным.
Наоборот.
Я знаю лучше многих, на что способен загнанный зверь. На что подсказывают мои собственные инстинкты, когда нужно выжить. Единственная причина, по которой я не действую — я не совсем безрассудная.
Я даже не уверена, что Призрак способен думать.
Я медленно поднимаю глаза на Тэйна. Он выглядит так, будто его совсем не трогает то, что происходило снаружи. Будто пьяные драки и бессмысленное насилие — обычная, рутинная часть его дня.
Меня передёргивает. Конечно. Для таких, как он, всё это нормально. Монстры не чувствуют вины за то, что они монстры. Это просто их природа. Молчание снова растягивается, как натянутая струна.
Ты хочешь, чтобы я заговорила первой?
Не в этой жизни.
Тэйн замечает вызов в моём взгляде. Челюсть у него чуть напрягается — первая трещина в его идеальной маске.
— Тебя сегодня переводят в новые покои, — наконец говорит он. — Подумал, тебе будет лучше иметь собственное пространство, чем торчать здесь. Материалы для гнезда доставили утром.
Он не спрашивает. Это прямая попытка втянуть меня в разговор. Приманка.
Новые покои. Ещё одна клетка, только с мягкими стенами. Побрякушки, чтобы сделать тюрьму комфортнее. Позолоченные прутья. Они хотят дать «дикой маленькой омеге» иллюзию свободы, показать блестящую игрушку… в надежде, что я сверну уши и буду ласковой.
Будь хорошей девочкой. Играй по правилам.
Если он ждёт покорности — он ошибся адресом.
Тэйн вновь вздыхает — медленно, слишком контролируемо.
— Знаю, что всё было… тяжело, — говорит он. — Но мы не пытаемся держать тебя в клетке, Айви. Мы пытаемся защитить тебя.
Из меня вырывается резкий смешок. Я выживала в дикой природе с детства. Я прекрасно могу защитить себя без «охраны альф».
Уголок его губ чуть поднимается, будто он читает мои мысли.
— Я не сомневаюсь в твоей силе, — произносит он. — Но эти горы не похожи на те места, где ты жила раньше. В этих лесах есть вещи, о которых ты даже не подозреваешь.
Например, вы? Самая страшная из всех угроз.
Но я молчу.
Он хмыкает, тихо, тепло, глубоко. От этого звука тепло скользит по животу. Ненавижу это.
Я стискиваю колени крепче. Я не позволю ему сбить меня голосом, взглядом, чем угодно.
— Не поддаёшься, — признаёт Тэйн. — Упрямая.
Его взгляд скользит по мне — спокойный, уверенный. И на мгновение я словно застываю, захваченная этим взглядом. Там, в глубине, есть что-то… я не знаю что, но оно зовёт.
И я ненавижу это.
Он отворачивается первым, прочищает горло.
— В любом случае, твоя новая комната готова. Чума заказал одеяла, подушки и другие вещи. Настоящие одеяла, а не эти тонкие, выстиранные тряпки.
Моргнув, я на секунду теряюсь. Он действительно серьёзен насчёт гнезда.
— Это должно помочь омегам чувствовать себя спокойнее, — поясняет он. — Дать тебе место, которое будет только твоим. Без правил, без ограничений.
Я прищуриваюсь. Ищу подвох в его словах.
Наверняка это просто очередные «угощения», чтобы я выполняла трюки. Трюки вроде покорности. Вроде раздвигания ног.
Я давно ожидала, что они просто возьмут силой, как делали бы любые другие альфы — и как делали. Но заставить меня согласиться по своей воле, кажется, часть их извращённой игры. Они не трогали меня, пока я была без сознания. По крайней мере, насколько я могу судить. Я не нашла на себе никаких следов. Ни синяков. Ни боли. Ни следов семени.
Но их непредсказуемость делает их только опаснее.
— У тебя будет свободный доступ и к общим помещениям, — продолжает Тэйн, когда я молчу. — Сможешь ходить, где хочешь. Больше никаких запертых клеток.
Я просто смотрю на него.
Он серьёзно не понимает, что именно клетка — это и есть то место, где я сейчас нахожусь? Пойманная, запертая, окружённая хищниками.
Он кажется искренним. Странным образом искренним. Наверное, он хорош в том, чтобы обманывать самого себя — уверять себя, что он не такой, как остальные ебаные альфы на этой проклятой планете.
Он пытается успокоить меня. Я слышу это.
Но единственное, на чём я могу концентрироваться, — тяжёлая металлическая удавка на моей шее. Ошейник, который заявляет, что я их собственность, как бы они ни пытались притворяться, что дают мне «свободу». И в отличие от метки на плече — этот ошейник я не могу выжечь.
Я поднимаю руку и касаюсь холодного металла, не отводя взгляда от Тэйна.
Он тяжело вздыхает, проводя рукой по растрёпанным волосам.
— Я знаю, что ошейник кажется ещё одной цепью, — произносит он, и в его голосе есть что-то, что заставляет меня поверить, что он в это верит. — Но ты должна понять, он для твоей безопасности так же, как и для нашей. Мы не можем позволить тебе сбежать и погибнуть.
Я фыркаю и бросаю в него самый презрительный взгляд. Мне нужна их защита? Смешно.
Даже если бы и нужна была — я бы никогда её не взяла.
Понимая, что ничего не добьётся сегодня, Тэйн выдыхает ещё раз и выпрямляется, снова становясь огромной, подавляющей фигурой.
— Комната готова, когда решишь туда пойти, — говорит он и разворачивается к двери. — Не хочу торопить. Подожду, пока ты сама решишь.
И вот он уходит. Дверь закрывается тихим щелчком. Я какое-то время просто смотрю на пустой металл.
Отдельная комната. Свобода передвижения — в пределах ограничений. Материалы для гнезда, чтобы я могла позволить себе… быть слабой. Чтобы позволила себе мягкость. То, чего я никогда не имела.
И всё же…
Я мотнула головой, выбрасывая предательскую мысль раньше, чем она успеет оформиться. Они пытаются усыпить мою бдительность. Вытащить наружу мою сущность омеги, сделать меня мягче. Удобнее.
Но я не собираюсь играть в их игры.
Я выпрямляю плечи, встаю с койки и иду к двери. Она скрипит, когда я открываю её, и этот звук звучит как предупреждение.
Новая комната ждёт за стеной.
Я выскальзываю в коридор, позволяя двери закрыться за мной. Дохожу до комнаты, где меня держали раньше, пока я не оказалась в инфирмарии. На мгновение останавливаюсь, затем решительно берусь за холодную ручку.
Дверь поддаётся.
Я вхожу — и замираю. Коробки. Корыта. Кашпо, переполненные тканями, мехами, перьями. Настоящие материалы для гнезда. Моё дыхание перехватывает.
Я провожу пальцами по мягким тканым пледам, шелковистым покрывалам, поражаясь богатой фактуре и насыщенным цветам. Блёстки и стразы сверкают под моим прикосновением. Это не грубый брезент и не колючая шерсть, к которой я привыкла. Не обрывок тента, под которым я ночами пряталась от дождя.
Это роскошь. Излишество.
Тёплое, тягучее желание распускается в груди, превращаясь в острый голод, пока мои пальцы скользят по мягкости и теплу. Я никогда не имела ничего подобного. Никогда.
Часть меня хочет броситься в это всё, закопаться в меха и перья, построить себе гнездо, как у самых обожаемых омег. Укрыться слоями безопасности, тепла, принадлежности.
Но я не могу.
Не имею права.
Потому что если я поддамся — игра будет проиграна. Они победят. Сломают меня лаской, роскошью, обещаниями. Превратят меня в послушную, ручную зверушку, которую можно выгуливать на поводке.
Губы скручиваются в презрительном оскале. Я — не тепличный цветок. Я — выжившая. Сделанная из костей и шрамов, не из мягкого меха.
Он может и звери, но лисицы — тоже звери. И шакалы — звери. И пустоши принадлежат не только хищникам.
Я отдёргиваю руку, разворачиваюсь, иду в дальний угол. Беру старое шерстяное одеяло и пару самых простых подушек. Складываю их в крошечное, грубое гнездо.
Такое же простое, как я.
Такое же знакомое. Безопасное, потому что честное. Без иллюзий.
Оборачиваю одеяло вокруг плеч и устраиваюсь в своём скромном маленьком гнезде. Пусть думают, что купили меня своими подарками.
Я знаю правду.
Всё, что мне нужно, — это воля продолжать бороться, продолжать выживать, как бы они ни пытались меня сломать. И этого… этого не отнять никакими мягкими пледами и пухлыми подушками.
Глава 21
ВИСКИ
Виски обжигает горло, оставляя за собой огненный след, когда я делаю ещё один глоток прямо из бутылки. Не то чтобы это мой любимый напиток… но уж больно символично сегодня.
Я — разбитое дерьмо.
Пьяное, жалкое, никчёмное дерьмо, сидящее на койке в изоляторе, пока Чума соизволит прийти и вправить мне, мать его, плечо обратно.
Чёртов Призрак.
Ещё минуту назад мы мирно смотрели какой-то тупой фильм про зомби, и вдруг он вспыхивает и несётся на меня, как чёрт из табакерки. Этому психу даже не нужен повод, чтобы попытаться раскидать мои кишки по стенам.
Я делаю ещё один жёсткий глоток, поморщившись от резкого вкуса.
Идея схватить его за маску и заорать, что настоящий зомби всё это время был с нами в комнате — была, мягко говоря, хуевой.
Даже будучи вдрабадан пьяным, я знаю, что лучше не дразнить именно ЭТОГО зверя.
В этот раз мне хотя бы удалось перекатиться в сторону, и он не пробил мне череп своей бревноподобной рукой. С плечом так не повезло — вывернул его, когда я рухнул на пол с такой силой, что, кажется, треснула плитка.
Вот и сижу сейчас, заливаю в себя хорошее, чтобы заглушить огненную боль, расползающуюся по всей левой стороне тела, пока жду, когда же Доктор Чёртов Лебедь снизойдёт до моего величества. На языке — горький привкус поражения вперемешку с алкоголем.
Наконец дверь тихо шипит, открываясь, и он появляется. Весь такой эффектный в своём идиотском костюме чумного доктора.
Ну прямо грёбаный театр.
Я фыркаю в бутылку и бросаю на него укоризненный взгляд из-под ресниц.
— Ну, бля, наконец-то, — бурчу, заплетающимся языком. — А я уж думал, что ты попёрся подглядывать за нашей омегой, Док.
Чума, разумеется, не отвечает. Просто подходит ближе, скользя почти бесшумно, несмотря на берцы с железными носами. Нависает надо мной, бесстрастный, как всегда, и нажимает на вывихнутое плечо пальцами в перчатке.
Я шиплю сквозь зубы — алкогольный туман отходит, пробитый белым горячим всплеском боли.
— Полегче, пернатый, — скалюсь. — Ты должен чинить, а не ломать дальше.
— Тогда не дёргайся, — отзывается Чума глубоким, вибрирующим голосом из-за маски. — Чем больше ты ёрзаешь, тем больнее будет. Тебе.
Да я, сука, ещё как буду ёрзать. Но — неожиданно — его тычки и надавливания сменяются лёгкими поглаживаниями. Я снова напрягаюсь, но спустя минуту немного расслабляюсь.
— Кто тебе этого осьминог набил? — спрашивает Чума таким тоном, словно обсуждает погоду. Он проводит пальцами по выцветшим тенётам татуировки на моём бицепсе. — Сомневаюсь, что у художника была лицензия.
Я бросаю на него взгляд.
— Один бета сделал тату-машинку из кусков железа. И нет, я не спрашивал, была ли у него ебаная «лицензия». И вообще это не осьминог, а кракен, придурок. Он просто выцвел.
Чума негромко хмыкает.
— Если бы ты не нажирался во время набивки, пигмент держался бы лучше. И это не кракен. Это осьминог.
— Что ты блять вообще знаешь о кракенах, а? — бурчу я.
— Знаю, что они не бывают такими мелкими, чтобы держать бутылки пива, пистолеты и гранаты в своих щупальцах, — резко отвечает он. — Ты хоть раз видел океан?
Я закатываю глаза. Ну и ебаная сука.
— В фильмах видел.
Чума перемещается за мою спину, упирается одной сильной рукой в лопатки, а другой берёт меня за плечо.
— Когда-нибудь посмотрим вместе, — произносит задумчиво. — Съездим, когда войны наконец закончатся.
— Ага. Как будто это когда-нибудь случится, — фыркаю.
— Возможно, и нет.
Он наклоняется ближе. Я чувствую жар его тела даже через тонкую майку.
— Это будет больно.
Следующее мгновение — резкий рывок.
Глухой, влажный хлопок.
И я ору:
— ЧЕРТОВ МАМКИН ХУЙ!
Перед глазами пляшут чёрные точки.
Ублюдок просто отвлёк меня. Усыпил бдительность. Как всегда.
— Не будь таким ребёнком, — укоряет Чума, голос слишком спокойный для такого ахера, который он мне сейчас устроил. — Плечо на месте. Жить будешь.
Я поворачиваюсь, тяжело дыша, чтобы посмотреть ему в глаза, но сталкиваюсь лицом с этой чёртовой маской. Вблизи видно, насколько искусно она сделана — выгравированные узоры, металлический клюв, острый и хищный. Мой взгляд скользит по резким линиям, по золотым линзам, которые светятся, как глаза хищника. Его ладонь всё ещё лежит на моём бицепсе — крепко и уверенно.
— О, ну спасибо тебе, Док, — скалюсь я, стараясь вложить в слова как можно больше яда. — Да чтобы я без твоих экспертных лап делал?
Чума молчит секунду, просто сверлит меня этими чёртовыми линзами. А потом — не говоря ни слова — тянется к застёжкам на маске.
Каждый щелчок застёжек звучит оглушительно громко.
— О, не боишься, что я тебя заражу? — ядовито бросаю я.
— Не будь идиотом. Идиотизм не заразен.
Я бормочу ему «пошёл на хуй» себе под нос и делаю ещё глоток, наблюдая краем глаза, как он снимает маску. И вот — лицо.
Аристократичные черты. Резкая линия скулы с лёгкой щетиной. Полные губы, изогнувшиеся в едва заметной ухмылке, от которой хочется прописать ему по зубам.
Я сглатываю, алкоголь жжёт горло, но не гасит странного скручивания где-то в животе.
Ненавижу этого ублюдка. До дрожи.
— Вот так, — тихо произносит он. Голос без маски — глубокий, бархатистый. — Теперь лучше, правда? Теперь ты можешь смотреть мне в глаза, когда я говорю тебе, какой ты несносный засранец.
Я ощетиниваюсь, оскал кривится, слишком наигранный.
— Пошёл ты, Чума.
— Ммм, не думаю, — легко отвечает он, отложив маску. — Не в твоём состоянии.
Его взгляд опускается… ровно туда.
— Да и мы оба знаем, что в таком случае всё было бы совсем иначе.
Мой член дёргается.
Что, БЛЯДЬ? Почему я твердый?
Я же его ненавижу.
В лицо бросается жар, я ёрзаю. Конечно же, он заметил. Этот засранец замечает всё.
— Что это, по-твоему, значит, пернатый мозг? — рычу я.
Вместо ответа — его фирменный самодовольный смешок, от которого мне хочется заткнуть ему рот.
Заткнуть. НЕ — затолкать.
Какого хрена вообще творится в моей голове?
— Не смотри так шокированно, — укоряет Чума, вся та же раздражающая ухмылка на губах. — Это вполне естественная реакция. Хотя любопытно…
Он наклоняется ближе, так что я чувствую тепло его дыхания на своей щеке.
— Это боль тебя так возбудила? Или что-то другое?
Я открываю рот, чтобы выдать яд, но он тихо цокает языком.
— Не нужно защищаться, Виски. В твоём… хрупком состоянии — с больным пальчиком и плечом — тебе всё равно рано или поздно понадобится чья-то помощь.
Я огрызаюсь:
— Да чтоб я подпустил тебя хоть на метр к своему члену, ты, ёбаный…
— Правда? — бросает он вызов тихим, мягким голосом.
И его рука — его, блядь, рука — оказывается на моей ноге.
Он стоит между моими коленями теперь.
Слишком близко.
ОХУЕННО близко.
Мой член дёргается снова.
Рефлекс. Просто дурацкий рефлекс.
— Ты же на взводе с тех пор, как наша омега появилась здесь, — задумчиво произносит Чума. — Больше, чем обычно. Тебя сводит с ума, что ты можешь только смотреть, но не прикасаться. Пока что.
Я сжимаю челюсть так сильно, что она готова треснуть. Но я не двигаю его руку, даже если это всё, о чём я сейчас могу думать. Я убеждаю себя, что не убираю её только потому, что это выглядело бы как уступка.
Не потому, что мне нравится.
Потому. Что. Мне. НЕ. НРАВИТСЯ.
— И что? — выплёвываю я. — Ты думаешь, ты лучше? Ты ходишь тут, строишь из себя высокомерного святого, но я видел, КАК ты на неё смотришь. Ты всё равно альфа. И именно ты проводишь целые дни в комнате рядом с её. Не надо делать вид, будто ты не сходишь с ума так же, как мы все.
Я жду, что он это отрицать будет.
Отшутится своим снобским тоном.
— Возможно, так и есть, — спокойно признаёт он.
Я хлопаю глазами. Не ждал. Совсем.
— Может, нам стоит… помочь друг другу, — размышляет он вслух, и его рука медленно скользит вверх по внутренней стороне моего бедра.
Я замираю, когда его пальцы касаются выпуклости в штанах — осторожно, почти нежно. Совсем не так, как он секунду назад вправлял мне плечо.
— Отъебись, — выдыхаю я, но слова захлёбываются, когда он сжимает мой член через ткань. Бедро дёргается само. Хуже того — мне это нравится. Он прав.
Быть взаперти в одном здании с этой омегой — с её запахом, с её телом, с её чёртовой сути — сводит с ума. Когда Тэйн впервые объявил, что у нас будет омега, я думал она снимет напряжение. Что будет… отдушина между миссиями, где ты не знаешь, вернёшься живым, мёртвым или будешь молить, чтобы тебя добили.
Она — как сирена в мягкой, тёплой коже. И теперь, когда её тело наконец набирает формы, заполняя одежду там, где раньше было только острые угловатые кости, мне становится ещё сложнее держать себя в руках.
Но вместо этого — только сплошная сладкая пытка.
И она, к тому же, меня терпеть не может.
Хотел бы я сказать, что это охлаждает меня.
Но, сука, делает только хуже.
Чума ловко расстёгивает мою пряжку, металл глухо лязгает в тишине. Я бросаю на него злой, мутный от боли взгляд, пытаясь собрать остатки своего обычного стёба, но в таком состоянии это бессмысленно. Пламя не разгорается — только дым.
— Какого хуя ты делаешь? — бурчу я. Но мы оба знаем — я не остановлю его.
— Помогаю, — спокойно отвечает Чума, стягивая ремень одним точным движением. — С твоим плечом ты сам вряд ли справишься.
— Святой Чума, защитник слабых, — усмехаюсь я, откинувшись назад.
— Я бы не называл тебя «слабым», — сухо замечает он.
— Отъебись, — огрызаюсь я. Ублюдок.
— Я о твоём достоинстве, — спокойно добавляет он. — И, к слову, лишний вес тебе идёт.
Я прищуриваюсь. Он слишком близко. Слишком наблюдателен.
Его руки замирают на пуговице моих брюк.
— Это для твоей же безопасности, Виски, — говорит он тихо, но твёрдо. — Ты слишком вспыльчив. И слишком заведён, чтобы находиться рядом с Айви в таком состоянии.
Во мне что-то рычит. Я поднимаю голову, игнорируя, как стены плавятся по краям зрения.
— Я никогда не трогал омегу против её воли, — рычу я. — И не начну.
Чума смотрит прямо на меня, не отводя взгляда.
— Не начнёшь, — подтверждает он. — Но если ты продолжишь ходить заведённым, как бомба, ты будешь бесполезен на поле. Поэтому замолчи и не мешай.
У меня почти выходит сказать ему, что он может засунуть свою «помощь» куда подальше, но слова застревают в глотке — он всё-таки расстёгивает мою пуговицу и вытягивает молнию. Мой член теперь свободен и уже достаточно тверд. Я резко втягиваю воздух, стиснув зубы. Не только от боли.
— Доктор сказал, значит доктор знает лучше, — произносит он с той самой сухой язвительной интонацией, будто вычитывает список назначений.
Он снимает перчатку — медленно, демонстративно, словно нарочно доводя меня этим ритуалом до бешенства. Я ненавижу, что это работает. Что он прав: я настолько взвинчен, что любой намёк на внимание только сильнее перевозбуждает меня.
И в следующую секунду он касается меня — не столько интимно, сколько уверенно, контролируя ситуацию так, будто я снова его пациент, а не… это.
Тело реагирует быстрее, чем мозг. Слишком быстро. Слишком легко.
— Блять… — вырывается у меня, и я закусываю губу.
Он замечает всё. Конечно. Этот псих замечает абсолютно всё.
Слишком давно у меня никого не было, кроме собственной руки. Будто целая вечность копившегося напряжения и срывов. Стоит уловить в коридоре хоть намёк на запах Айви — и у меня чувство, что я из собственной кожи сейчас вылезу от того, как сильно мне её хочется.
И бесит, что Чума прав. Бесит, что я так этого нуждаюсь. Бесит, что от чужих рук — его рук, мать его — становится так чертовски хорошо. Даже если эти руки принадлежат самому большому заносчивому засранцу из всех, кого я знаю.
Рука Чумы замирает на моём члене, хват ослабевает — и от него остаётся лишь дразнящее касание кончиков пальцев. Я издаю раздражённый рык, бёдра сами дёргаются вверх, будто ищут хоть немного трения, хоть каплю давления — хоть что-нибудь, что вернёт мне ощущение его руки.
— Что такое, Виски? — мягко, почти насмешливо. — Тебе неприятно… или слишком приятно?
Я хочу врезать ему чем-нибудь тяжёлым. Одновременно хочу, чтобы он продолжал. Ненавижу его за это ощущение потерянности, за то, что я, чёрт побери, дрожу, как подросток. И тут он тянется к своему ремню.
Блять. Он что…
— Ты серьёзно?.. — выдыхаю я, но голос звучит слабее, чем должен.
Ответ приходит быстрее, чем я успеваю глотнуть воздух: Чума тянет вниз молнию на своих брюках. Движение — медленное, намеренное, почти ленивое, и у меня в груди что-то странно сжимается.
Он не торопится. Он дразнит.
И когда ткань распахивается, я понимаю, что он вовсе не собирался скрываться или играть в недомолвки. Нет — он выставляет всё напоказ с такой беззастенчивой уверенностью, что у меня моментально пересыхает во рту.
Конечно же, у него всё «в порядке». В духе Чумы — превосходить всех даже между ног, где это никому не нужно.
И да, он длиннее.
Да, чёрт бы его побрал, на это он, наверное, и рассчитывал.
Но я шире.
Немного… но всё же.
Я раньше видел Чуму обнажённым — в тесных казармах это неизбежно. Но это было другое. Без близости. Без… этого взгляда.
А сейчас — он стоит передо мной, рука находится на ремне, на лице тот самый тёмный, жадный огонь, который я никогда прежде не видел направленным прямо на меня. И от этого огня по моей коже пробегает дрожь, будто он стягивает воздух из комнаты.
Я не могу смотреть — и не могу отвести взгляд.
— Что, увидел что-то, что нравится? — спрашивает он тихим, низким тоном.
— Пошёл ты, — сиплю я, но это пустая угроза.
Уголок его губ дёргается в знакомой высокомерной ухмылке, от которой хочется и ударить, и притянуть.
Он двигается ближе — слишком близко. И в какой-то момент между нами исчезает вся та дистанция, что обычно удерживает меня от глупостей.
Меня накрывает волной — не боли, не желания, а чего-то гораздо грязнее: ощущение полного, абсолютного контроля, который он удерживает на кончиках пальцев.
Я резко выдыхаю, запрокидывая голову назад, пытаясь сохранить хоть каплю самоуважения. Пока он не касается рукой члена. Одной рукой — свой член, второй — уже мой и прижимает их к друг другу.
Хочу что-то сказать но всё, что выходит — хриплый:
— Чёрт…
Я ударяюсь задней части головы об металлический столик. Холодная сталь, по сравнению с теплотой моей кожи и резкий контраст жара Чумы, исходящий от его члена.
Чума ускоряет движения наших членов — выверенно, уверенно, с той холодной точностью, которая заводит меня хуже любого удара. Я не могу удержаться от того, чтобы податься вперёд, будто моё тело само решило, кем ему распоряжаться.
Слишком много.
Слишком хорошо.
Слишком близко.
Воздух становится густым, пропитанным жаром дыхания и рваными, сорванными звуками, которых я не хочу выдавать, но не могу сдержать. Каждое его движение — как толчок к краю. Меня трясёт, мышцы судорожно сжимаются, будто что-то внутри меня вот-вот порвётся от напряжения.
— Не сейчас, — шепчет Чума, голос хриплый, контролирующий. — Я ещё не закончил.
Я смешно, по-идиотски смеюсь — нервно, дико.
— Даже не знал, что всё это — ради тебя, Док.
Он наклоняется к моему уху, дыхание горячее, тёмное:
— Это не ради меня. Но ты закончишь тогда, когда я скажу.
И вот это… это врезается в меня сильнее, чем любое прикосновение. Его тон. Его власть. Способность сказать «нет» моему собственному телу. У меня всегда были проблемы с приказами, но сейчас… сейчас я почти хочу подчиниться.
Почти.
Он ускоряется, его дыхание сбивается, как будто он тоже близко. Слишком близко. Вся сцена сжимается в одну точку — его движущаяся рука, его голос, моё сердце, стучащее где-то на уровне горла.
— Пожалуйста… — вырывается у меня. Я даже не уверен, кто говорит — я или зверь во мне. — Блять, Чума…мне нужно…
Чума отвечает низким, рваным:
— Я знаю. И… — почти рычание, почти просьба — …ещё немного.
Его контроль срывается первым. Я чувствую это по тому, как дрожат мышцы у него на руке, как подрагивает дыхание. Он теряет ритм, и это — всё, что мне нужно.
— Сейчас, — выдыхает он. — Теперь. Давай.
И мир ломается.
Меня выбрасывает вперёд, как ударом. Я не то что не сдерживаюсь — я распадаюсь. Всё напряжение, вся боль, весь голод — всё рвётся наружу. Я слышу собственный голос, но он чужой, звериный. Спина выгибается дугой, мой член пульсирует в руке Чумы и я чувствую как собственная сперма заливает мой живот.
Чума следует за мной, тяжёлым, глухим звуком, будто сдерживал себя слишком долго. На секунду мы оба — просто два существа, потерявшие контроль. Я чувствую как его собственная сперма накрывает дополнительным слоем мою кожу и обе наши кончи смешались вместе.
Какое-то время мы оба молчим, а потом он первый отступает, медленно, методично. Его дыхание возвращается к норме быстрее моего. Ещё одно доказательство, какой он холоднокровный ублюдок.
Я ощущаю, как он убирает руку, как делает пару шагов назад. Нахожу в себе силы открыть глаза. Он уже собирает свою одежду в порядок — молнию, ремень, перчатку. Всё — так ровно, будто ничего не произошло.
Бросает мне полотенце — даже без взгляда, просто движение кистью. Я рефлекторно хватаю его и начинаю вытирать свой живот, избавляясь от не нужной влаги.
Когда я заканчиваю приводить себя в порядок, поднимаю взгляд — и Чума уже смотрит на меня. Непроницаемым, холодным, будто за маской, хотя она сейчас лежит на столе. Он снова полностью одет. Ремень застёгнут. Перчатки — на руках.
Без единой складки, без намёка на то, что минуту назад между нами… что-то было.
— Полегчало? — спрашивает ровно.
Я фыркаю.
— Как будто тебе не все равно, — огрызаюсь.
Чума лишь пожимает плечами — плавно, почти лениво, как будто обсуждает что-то до смешного обыденное.
— Ты никому не принесёшь пользы, если будешь ходить весь на взводе и думать не сможешь, — произносит он спокойно, почти устало. — Считай это… профилактикой.
Он поднимает полотенце, аккуратно за край, и с отвращением бросает в био-контейнер, будто это не его рук дело.
— Я тебе не какое-то животное, которому нужен… контроль, — шиплю я.
Чума поворачивается ко мне, в глазах — мрачное, хищное удовлетворение.
— Нет. Животные проще. У них есть инстинкты. А у тебя… одни сплошные импульсы.
Я открываю рот, чтобы огрызнуться, но он уже теряет интерес. Одним взмахом ладони обрывает разговор:
— Оставь, Виски. Мы оба знаем, что я прав.
И это самое отвратительное — он действительно прав. Он видит меня насквозь. Знает, что меня заводит. Знает, как меня сломать. Знает, как собрать обратно.
Я резко выдыхаю. Слишком оголённый. Слишком уязвимый.
— Пошёл ты, — бросаю я и застёгиваю ремень.
Он не отвечает. Только разворачивается и уходит, звук его шагов постепенно растворяется в пустоте.
Я прикрываю глаза, выдыхая так, будто пытаюсь вытолкнуть из груди чужие руки. Плечо ноет тупой болью, но оно — ничто по сравнению с тем узлом эмоций, что сжался в груди.
Злость.
Стыд.
Раздражение.
И ещё что-то блять… странное. Что-то, что очень похоже на желание, но я не хочу называть это вслух.
Меня бесит, что кто-то — тем более Чума — может вызвать во мне такие реакции. Бесит, что он, кажется, понимает меня лучше, чем я сам. Но больше всего бесит то, что маленькая, ублюдочная часть меня… уже ждёт следующего раза, когда появится повод повторить всё это безумие.
Я встряхиваю головой, соскакивая с кушетки на чуть подрагивающих ногах. Алкоголь всё ещё шумит в крови, но паника — прошла. Я больше не на грани взрыва.
Вываливаюсь в коридор с одной простой целью — снова сделать вид, что ничего не произошло.
Но стоило мне шагнуть вперёд—
— Виски?
Глухой рык Тэйна разрезает воздух, и я резко разворачиваюсь. Он стоит всего в нескольких шагах, руки скрещены на груди, брови сведены в недовольную линию.
— Куда это ты так спешишь? — его взгляд скользит по моему взъерошенному состоянию. — И почему от тебя несёт альфа-мускусом?
Я уже раскрываю рот, чтобы выдать что-то едкое, но Тэйн поднимает руку, обрывая меня.
— Ладно, забудь, — бурчит он. — Я не хочу этого знать. У меня звонок с отцом. Говорит, возможна новая миссия.
Новая миссия?
Наконец-то шанс выпустить пар — и в куда менее унизительный способ — и хоть ненадолго убраться к чёрту от всего этого бардака.
— Наконец-то, — выдыхаю я, пошатываясь. — А то я тут скоро сдохну. Или кто-то меня грохнет быстрее.
Тэйн сощуривает глаза, оценивая меня как неисправную гранату.
— Ты не в состоянии идти на задание, — говорит он медленно. — Ты едва на ногах стоишь.
— Да ты прикалываешься? — выплёвываю я, слова слипаются от алкоголя. — Я здесь в большей опасности, чем там! Там меня хотя бы просто пытаются пристрелить, а не оторвать яйца за то, что я не так посмотрел!
И ладно… я ещё не придумал, как смотреть Чуме в лицо. Или в эти чёртовы золотые линзы.
Тэйн смотрит на меня секунду… а потом РЖЁТ.
— Может, если бы ты не бесил всех подряд, тебе бы так часто не ломали кости.
Я уже открываю рот, чтобы послать его, но он снова опережает:
— Но ладно, — вздыхает он. — Можешь идти на миссию.
— Блять, да! — объявляю победно.
— Если ты соберёшься и будешь вести себя нормально. — Его бровь чуть поднимается. — И не сожрёшь весь наш паёк по дороге, как в прошлый раз.
— Да какого хрена?! Почему вы ВСЕ твердите, что я блять жирный?!
Тэйн поворачивается и идёт дальше по коридору, уже не слушая.
— Протрезвей. Собери своё барахло. Выходим скоро. Это приказ, Виски.
— Да-да, — бурчу ему вслед. — Как скажешь, босс.
Всегда с этими приказами.
Всегда с этим командным тоном, будто у него вместо позвоночника — деревянный шест.
Иногда мне хочется этот шест ему же и засунуть обратно.
Глава 22
ТЕЙН
Тяжёлая стальная дверь лязгает за моей спиной, когда я вхожу в брифинговую. Единственный источник света — огромный экран во всю стену, от которого весь зал залит резким холодным свечением. В ушах всё ещё звенит раздражающее нытьё Виски, окончательно добивающее и без того потрёпанные нервы.
Этот ублюдок умеет нажимать на каждую, сука, кнопку.
Если по-хорошему, его вообще нельзя выпускать в поле, пока он не перестанет быть ходячей опасностью для всей команды. Но тогда пришлось бы применять тот же стандарт к моему брату.
С раздражённым хмыком отгоняю эти мысли. Сейчас не время.
Экран моргает — и оживает. Я опускаюсь в потертое кожаное кресло у консоли, сжимаю челюсть и запускаю защищённый канал. Нужно несколько напряжённых секунд, прежде чем соединение устанавливается.
И вот на экране появляется лицо моего отца — суровое, каменное, с хищными глазами за стеклами рабочих очков.
— Тэйн, — произносит он ровным, ледяным тоном.
— Сэр. — Киваю, и это слово «сэр» скрипит на зубах.
Никаких приветствий. И не будет.
— У вашей группы новое задание. Высший приоритет. Олигарх, работающий по чёрному рынку у самой границы.
Карта сменяет изображение, вспыхивая топографией и потоками данных. Красная линия охватывает острозубые пики Краснозубого хребта в сердце спорных Внешних Территорий.
— Этот олигарх давно нам мешает, — продолжает отец, сцепив пальцы. — Использует семейные рудники как прикрытие, чтобы перегонять оружие и прочий контрабандный мусор между сопротивленцами. Спонсирует всему Совету головную боль. Мы следили за ним месяцами, но он ушёл под землю.
Я наклоняюсь ближе, изучая новые данные: перехваченные переговоры, тепловые снимки, разведка.
— Цель? — спрашиваю коротко.
— Найти его базу, зачистить. Нам нужен он и вся его охрана. — Его глаза холодно блеснули. — Объект должен быть жив. После зачистки используем его точку как плацдарм для перехвата поступающей партии оружия.
— То есть вы хотите, чтобы мы взяли и поставщика?
— Нет. — Резко, отрезающе. — Операция долгосрочная. Нам нужно, чтобы канал осталсярабочим.
Экран снова меняется. На нём — зернистый снимок мужчины в дешёвой одежде, лицо полуразмыто.
Я щурюсь.
— Он похож на Валика, — говорю я, наклоняясь ближе.
— Да, — подтверждает отец. — И оба говорят по-врисски. Учитывая… уникальные навыки Валика, он сможет влезть в роль финансиста и остаться незамеченным.
Я фыркаю:
— Чёрт. Как будто по заказу рожден.
— Именно поэтому мы его и завербовали, — холодно усмехается отец. — Решил, что когда-нибудь пригодится. Содержать на зарплате настоящего серийного убийцу, знаешь ли, удобно. Хорошо, что я не списал его тогда, когда сомневался, есть ли от него толк.
По спине скользит неприятный холодок. За всей своей военной бравадой и речами о чести, отец остаётся тем, кем он и есть — хладнокровным расчетливым ублюдком.
Особенно когда речь касается омег.
Я кашляю, скрывая раздражение.
— Кстати об… нестандартных участниках, — произносит он, и глаза за стеклом резко блестят. — Как продвигаются дела с Шесть-Один-Семь?
— Вы про Айви? — говорю ровно. — Она… адаптируется. Чума работает над тем, чтобы вернуть её в стабильное состояние.
Ложь. Ровная, отточенная, как лезвие. Ему не нужно знать больше.
В челюсти отца дёргается мышца. Единственный сигнал о его нетерпении.
— Она будет готова к большему в ближайшее время? Совет настойчиво потребовал, чтобы она сопровождала вашу группу на этой операции.
Я моргаю. Меня будто ударили под дых.
— В поле? — вырывается до того, как я успеваю себя остановить. — Это безумие! Она — омега. И она в состоянии, в котором….
— Это не просьба, Тэйн. — Его голос становится стальным. — Совет считает, что её присутствие будет… стабилизирующим фактором для ваших более взрывоопасных элементов. После последнего инцидента с Призраком я склонен согласиться.
В меня вспыхивает ярость. Настоящая. Густая и горячая.
— С полным уважением, сэр, — процедил я, — отправить необученную омегу в боевую зону — это смертный приговор. Ей. И всей моей команде. Она станет отвлекающим фактором. Защитить её — уже отвлекающий фактор.
— Возражения приняты, — ровно отвечает он. — Но ты, капитан, должен помнить своё место. Это приказ высшего командования. Не предмет обсуждения.
Я хочу рявкнуть. Хочу сломать этот чёртов экран. Но знаю — чем сильнее я надавлю, тем упрямей станет он.
Он — воплощённая стена.
Я глотаю злость, и привкус пепла расползается по языку.
— Понял, сэр, — выдавливаю. — Начнём подготовку, как только прибудет пакет.
— Молодец, — отрезает он. — Можешь надеяться, что Совет учтёт твои «опасения». Но я бы на твоём месте не рассчитывал.
Экран гаснет.
Я остаюсь в темноте.
Некоторое время просто сижу, слушая звенящую тишину. Потом медленно поднимаюсь, и внутри всё становится твёрдым, холодным, как застывший камень.
Совет не видит в Айви человека. Омегу. Живое существо, которое нужно беречь.
Для них она — инструмент.
Ошейник, надетый на нас.
Я резко отталкиваюсь от консоли, стул визжит по бетону. Я выхожу из брифинговой, слыша как кровь грохочет в висках.
Мой отец — не лучше Совета. Ещё один безжалостный ублюдок, готовый использовать что угодно и кого угодно ради своих целей.
А то, что останется после — им плевать.
Лишь бы их машина продолжала работать.
Глава 23
АЙВИ
Я глубже зарываюсь в своё скромное гнездо из потёртых шерстяных покрывал и выцветших подушек — грубые волокна царапают кожу, но ощущение удивительно… успокаивающее. Я даже не помню, когда в последний раз могла сама построить себе гнездо. Когда могла спрятаться в знакомых запахах и текстурах.
Гораздо более роскошные ткани, подушки и безделушки, сваленные в коробках по комнате, будто манят меня… но я отворачиваюсь от них.
Мне вполне хватает того, к чему я привыкла.
Толстый металлический ошейник всё так же давит на горло — тяжёлое, неотвратимое напоминание о моём пленении. Но сейчас… я почти могу притвориться, что его нет.
Почти.
Тихий стук в дверь мгновенно разбивает эту тонкую иллюзию. Я напрягаюсь, чувствуя, как к горлу подкатывает запах дыма и хвои.
Тэйн.
Дверь приоткрывается, прежде чем я успеваю ответить. На пороге — силуэт альфы, подсвеченный жёстким белым светом коридора.
— Айви? — его низкий голос прокатывается по мне вибрацией, от которой хочется сжаться. — Можно войти?
Я бросаю на него настороженный взгляд, но коротко киваю, готовясь к худшему. Тэйн входит, дверь закрывается за ним с глухим стуком, и комната погружается в полумрак.
— У меня для тебя брифинг, — начинает он без лишних предисловий. — Мы идём за олигархом, который гоняет нелегальное оружие во Внешних Территориях.
Я моргаю.
Миссия?
Меня — берут на миссию?
Будто почувствовав моё ошеломление, Тэйн продолжает:
— Совет приказал, чтобы ты пошла с нами. Они считают, что твоё присутствие будет… «стабилизирующим фактором» для команды.
Я фыркаю от смеха, прежде чем успеваю прикусить язык.
Я — стабилизирующий фактор?
Для стаи бешеных альф?
Совет окончательно рехнулся.
Тэйн поднимает бровь.
— Тебе смешно?
— Нет, — я качаю головой, пытаясь сдержать ухмылку. — Просто… не ожидала.
Он моргает, словно удивлён тому, что я вообще заговорила.
Не привыкай, альфа. Думаю я про себя.
— Я тоже не ожидал, — признаёт он, взъерошивая свои спутанные волосы. — Но приказы есть приказы. По мнению Совета, твой вид напомнит нам, ради чего мы дерёмся.
По позвоночнику пробегает холодок. Конечно. В их извращённой логике всё так и должно работать: привяжи козу перед стаей волков — и волки будут кусаться злее.
Я должна бояться. Должна дрожать от одной мысли о том, что меня потащат в самую пасть войны рядом с неконтролируемыми альфами.
Но на удивление… нет. Вместо страха я ощущаю странный укол возбуждения. Я выйду отсюда. Увижу небо. Смогу дышать. Пусть даже ненадолго.
— Ты не боишься? — Тэйн прищуривается, склоняя голову, выискивая в моём лице хоть какой-то страх. — Мы, конечно, не дадим тебе умереть, но там будет горячо. Это не прогулка.
Я поднимаю подбородок, не отводя взгляда.
— Я не боюсь ваших войн. Я видела хуже, чем то, что вы, альфы, можете придумать.
На его лице вспыхивает тень удивления — и тут же гаснет.
— Не стоит недооценивать обстановку, — хрипло предупреждает он. И в голосе слышится уважение, которое он не собирался показывать.
— Рискну, — говорю я ровно.
Тэйн долго смотрит на меня, изучая, взвешивая. Что-то мелькает в его тёмных глазах — одобрение? раздражение? признание?
Я не знаю.
Но он кивает.
— Ладно. Но знай: твоё присутствие станет отвлекающим фактором. Защищать тебя — будет чертовски сложно.
Моё тело вздрагивает от вспышки ярости… и правды. Он не ошибается. Независимо от того, насколько я сильна или умна — я не альфа и не солдат.
— Я могу о себе позаботиться, — бросаю резко. — Я не нуждаюсь в защите.
Уголок его рта дёргается.
— Посмотрим. Сейчас — идём в тренировочный зал. Пора отработать базовую самооборону. На всякий случай.
Я усмехаюсь, поднимаясь.
— Я готова хоть сейчас.
Тэйн явно не ждал этого. Он задерживает взгляд на моём лице дольше обычного, будто пытаясь понять, блефую я или нет.
Что бы он там ни увидел, похоже, это его устроило.
С коротким, резким кивком Тэйн разворачивается и направляется к двери, не оглядываясь. Мне остаётся только подняться и идти следом — в его тени, как приговорённая.
Я следую за ним. Тусклые бетонные коридоры тянутся лабиринтом. Чем дальше мы идём, тем сильнее доносится запах пота, металла и старой резины, а также глухие удары по мешкам.
Мы проходим через массивные двойные двери и оказываемся в огромном помещении, выстланном матами и заставленном тренировочным оборудованием. Виски уже там — его красивое лицо и мощные руки блестят от пота, пока он обрушивает сокрушительные удары по тяжёлому мешку. Он рывком оборачивается, когда мы входим, и на лице вспыхивает кривая ухмылка.
— О, глянь-ка. Маленькая кусачка. Не верится, что эти дегенераты тащат тебя с нами.
Я сверлю его ледяным взглядом.
Но Тэйн рычит раньше меня:
— Хватит, Виски. Сегодня ты работаешь со мной. Мы обучаем Айви базовым приёмам. Держи язык за зубами хоть раз.
Виски хохочет и бьёт по мешку напоследок, так что тот едва не слетает с креплений.
— Как скажешь, босс. Только не прибегай ко мне, когда она откусит тебе кусок морды.
— Хотя знаешь, продолжай болтать, — холодно бросает Тэйн. — Она тебя ненавидит больше всех. Ты — идеальная мишень.
— Я ненавижу вас всех одинаково, — уточняю я.
Брови Тэйна на мгновение сводятся, и по его резким, словно высеченным чертам пробегает тень — что-то похожее на обиду — прежде чем привычная маска непроницаемого спокойствия вновь встаёт на место. Меня невольно забавляет, что мне удалось его зацепить, пусть даже лишь на секунду.
— Ну что ж, — произносит он, жестом указывая на открытую тренировочную зону. — Посмотрим, сможем ли мы выпустить часть этой злости, а? Виски, ты первый.
Крупный альфа закатывает глаза, но идёт вперёд — лениво, дерзко, с той самодовольной раскачкой плеч, которая выводит меня из себя.
Я расправляю плечи и выхожу на мат, не позволив его размерам запугать меня.
Мы начинаем кружить друг вокруг друга, изучая движения друг друга.
И тут Виски резко бросается вперёд — двигается он на удивление быстро для такого громилы. Я отшатываюсь, отбивая его хваткие руки, и нацеливаю удар ногой прямо ему в живот.
Он ловит мою лодыжку легко, почти лениво, с той же раздражающе самодовольной ухмылкой:
— Слишком медленно, куколка, — протягивает он, встряхивая мою ногу.
Белая ярость прорывается сквозь меня. Я рычу, закручиваюсь и наношу удар другой ногой — резко, хлёстко — и попадаю ему прямо в грудь. Он отшатывается, рыкнув, и отпускает меня. Я бросаюсь вперёд, не давая ему ни секунды восстановиться. Серия быстрых ударов — один, второй, третий. Жёсткий тычок попадает ему в челюсть, вбивая голову в сторону. Рёв вырывается из его груди, и вся игривость исчезает.
В одно мгновение он нависает надо мной. Его руки смыкаются вокруг моих рёбер, сжимая меня как стальные тиски. Он прижимает мои руки к бокам, и я не могу вырваться — как будто меня схватил настоящий медведь.
Я извиваюсь, рвусь, пытаюсь драться — бесполезно. Сбитое дыхание, горячая стена мускулов за спиной, удушающее ощущение собственной беспомощности.
Запах Виски накрывает меня с головой — тёплый, альфа-маслянистый, пропитанный потом, кожей, горячим воздухом и тем, что можно назвать чистой хищной силой.
Я пыталась бы укусить его, если бы могла дотянуться.
Он наклоняется так близко, что чувствую на ушной раковине его дыхание и щетину.
— Сдавайся, маленькая омега, — ворчит он низко. — Ты никуда не уйдёшь, пока я не разрешу.
По позвоночнику проходит дрожь — не от страха. От злости. От того, как он это говорит. Я оскаливаюсь, рыча, и бросаюсь в новую волну яростных попыток освободиться. Виски только смеётся. Глухо, глубоко, низко. И это — самое раздражающее.
Стиснув зубы, я давлю на эту вспышку жар внутри и сосредотачиваюсь. Его руки блокируют мои плечи. Его грудь зажимает мою грудь. Но его бёдра — давят на мои, оставляя мне свободу для… Я резко поднимаю колено — и врезаю прямо в его пах.
Глаза Виски на мгновение выпучиваются так, что это почти комично. Он издаёт странный сдавленный звук, складываясь пополам, хватая ртом воздух. Его хватка ослабляется — достаточно, чтобы я вывернулась и отпрыгнула назад.
— Ты маленькая психопатка, — выдыхают его губы, когда он выпрямляется, скривившись от боли. В его взгляде — чистая, дикая ярость.
Прежде чем я могу отреагировать, он бросается на меня снова. Я уклоняюсь, но его пальцы цепляют мою руку, тянут, разворачивая меня. Он поворачивает меня лицом к стене — и только его рука на моём горле не даёт мне впечататься лицом в бетон.
Почти нежный жест.
Почти.
Остальное его тело давит мне в спину — горячее, тяжёлое, необоримое.
— Шах и мат, дикарка, — шипит он мне в ухо.
— Достаточно! — голос Тэйна разрывает воздух, как хлыст. — Сейчас же отпусти, Виски.
Ответом ему служит низкое рычание — предупреждающее, первобытное. Виски сжимает меня сильнее, будто напоминая, кто здесь сильнее.
И я понимаю: да, я ударила его по больному месту. И да — его гордость пострадала куда сильнее, чем яйца.
Потом всё происходит одновременно. Тяжесть его тела исчезает. Я наваливаюсь вперёд, хватая воздух, опираясь руками о стену. Тэйн отрывает Виски от меня так, как будто тот весит вдвое меньше, чем есть, и швыряет на мат. Альфы сталкиваются с хрустом костей и глухими ударами, звериными рыками. Удары летят как ураган. Они двигаются как два монстра — каждый по-своему смертельно опасен. Тэйн — грациозный, точный, как клинок. Виски — неудержимый, как разъярённый бык.
Они одновременно и дерутся, и… сдерживаются?
Это пугает больше всего.
Я должна была бы бежать. Использовать шанс, пока они отвлечены. Но я стою, не в силах оторвать взгляд от жестокой, хищной красоты схватки.
В конце концов они всё-таки отрываются друг от друга, оба альфы тяжело дышат, покрытые целой россыпью новых синяков. Виски хватается за плечо, на лице проступает гримаса боли — хотя я почти уверена, что это единственное место, куда я так и не попала.
Стоп… он что, уже был ранен?
Неудивительно, что Тэйн первым делом отправил меня драться именно с ним.
Пламя в глазах Виски тускнеет, спрятанное глубоко внутрь под оболочкой едва удерживаемого самообладания. В какой-то момент они просто смотрят друг на друга в тишине Воздух между ними густеет, пропитывается несказанным вызовом и остаточным напряжением, будто малейшее слово может снова взорвать всё вокруг.
Почти незаметно, едва заметным движением подбородка, Тэйн кивает, и Виски отступает.
Оба всё ещё стоят на ногах. Оба целы. Никому ничего не оторвали. По мату не разбросаны конечности, как я почти ожидала секунду назад.
Эта мысль выбивает почву из-под ног. Потому что, насколько бы сдержанными они ни казались, насколько бы «человечными» ни выглядели в этот миг, я знаю правду.
Альфы всегда останутся альфами.
Жестокими, властными хищниками, которые даже не моргнут, используя свою силу, чтобы сломать того, кто слабее. Я не имею права забывать об этом.
Никогда.
Какие бы редкие вспышки контроля они ни позволяли мне увидеть.
Глава 24
ЧУМА
Я делаю глубокий вдох. В запахе лазарета смешиваются стерильность, дезинфектанты и холод металла. Перчатки тихо поскрипывают, когда я сжимаю пальцы, приводя себя в рабочее состояние перед миссией. За толстыми стенами комплекса глухо вибрирует жизнь — ровный, приглушённый гул подготовки, будто пульс, бегущий по венам этой бетонной коробки.
Тихий стук по двери разрывает тишину. Я оборачиваюсь — и в следующее мгновение в помещение просачивается аромат, который я узнаю мгновенно. Мёд, ваниль и тёплая земля, пропитанная природным омега-мускусом.
Айви.
— Входи, — произношу я ровно.
Она проскальзывает внутрь — мягко, плавно, как хищная кошка, всегда готовая дать отпор. Её взгляд скользит по лазарету, настороженный, оценивающий каждый угол, прежде чем останавливается на мне. Даже в безжалостном свете ламп она красива до неприличия: высокие скулы, полные губы, вихрь рыжевато-каштановых локонов, падающих ей на плечи.
— Тэйн сказал, что ты хотел меня видеть, — её голос низкий, хриплый. От неиспользования, конечно.
Но от этого только приятнее.
Я действительно не ожидал, что она заговорит. Похоже, гнездо из старых одеял и шерстяных тряпок всё-таки оказывает своё благотворное влияние.
Я слегка склоняю голову, удерживая её пронзительный взгляд. Пусть она и не видит моих глаз за линзами, но я знаю — она всегда пытается их поймать.
— Да. Перед миссией нужно кое-что обсудить.
Её глаза чуть сужаются, подбородок поднимается — тонкий, но очень красноречивый жест непокорности. Плечи чуть напрягаются. Мелочь, но я замечаю всё.
Я подхожу к шкафчику сзади меня и достаю маленький флакон с густой янтарной жидкостью. Её взгляд тут же вцепляется в него, ноздри слегка расширяются пытаясь уловить запах этого вещества.
— Что это? — спрашивает она резко, настороженно. Её тело — маленькое, хрупкое, но собранное до предела — будто зверёк в клетке, готовый сорваться в любой момент.
Я поднимаю флакон так, чтобы свет прошёл сквозь стекло.
— Подавитель запаха. Для тебя.
Она моргает — на долю секунды удивлённо — но тут же снова закрывает лицо непроницаемой маской.
— Зачем он мне?
Я ставлю флакон на стол, рядом со стальной подносной тарелкой.
— Твой запах… чертовски притягателен. Но в полевых условиях — это маяк для любого альфы в радиусе пары километров. И союзников, и врагов. С этим ты станешь практически незаметной даже для самых тонких обоняний.
В её глазах мелькает понимание… и уязвимость. На миг. Она тут же её душит.
— То есть, чтобы я вас «не отвлекала»?
В уголке моих губ дёргается улыбка. Колючая, эта девчонка. Готовая оскалиться даже на воздух.
— Отчасти, — признаю я честно. — Но главное — это позволит тебе скрываться. Если ты вдруг окажешься отдельно от группы. Омег легко вычислить по запаху. Это — твоя защита.
Айви прикусывает нижнюю губу, обдумывает. Я буквально вижу, как в её голове взвешиваются плюсы и минусы моего предложения.
И наконец — короткий кивок.
— Ладно. Как это принимать?
Я достаю стерильный шприц и салфетку, выкладывая всё рядом с флаконом на стерильном подносе.
— Инъекция — самый надёжный вариант, — говорю я. — Разрешишь?
Она чуть медлит… а затем молча сбрасывает куртку, открывая тонкие, светлые руки.
Я на миг замираю. Не от смущения — от неожиданности её доверия, пусть и временного. И от того, как красиво под кожей двигаются мышцы — тонкие, упругие, сильнее, чем выглядят.
Я заставляю себя оторвать взгляд. Набираю жидкость в шприц, работая привычно, точно. Но в голове назойливо всплывает мысль: сколько раз её кололи, связывали, издевались? Сколько процедур она пережила, пока они пытались «сломать» её?
От этой мысли во рту становится горько. Неприятные чувства тянется внутри грудной клетки — странное ощущение. Защищать её — не моя работа. Но мысль всё равно липнет ко мне.
Я откашливаюсь и поворачиваюсь к ней.
— Будет чуть щипать, — тихо предупреждаю.
Айви просто кивает и протягивает руку — с той же безрассудной бравадой, которую она носит, как броню. Я мягко обхватываю её запястье, подушечки моих пальцев ложатся в тёплый изгиб, где под тонкой кожей бешено бьётся её пульс.
Ввожу иглу точно в сгиб локтя. Она не дёргается. Не хмурится. Только смотрит на меня — взгляд тёмный, прямой, цепкий. И по позвоночнику пробегает тёплый, странно приятный разряд.
Когда жидкость исчезает под её кожей, я вынимаю иглу и прижимаю марлевую салфетку. Букет её запаха уже начинает растворяться — мёд, ваниль, сладкая глубина… и тускнеет прямо на моих глазах. И почему-то это вызывает в груди раздражение. Слишком сильное, чтобы я мог списать его на случайность.
— Работает? — шепчет она так тихо, будто боится нарушить напряжение, натянутое между нами, как тонкая струна.
— Да, — выдыхаю я, не в силах оторвать взгляд от мягкого веера её ресниц, от полной пышности её губ. Этот соблазнительный запах, который ещё секунду назад был густым и тёплым, уже начинает меркнуть, растворяясь в воздухе. И почему-то это вызывает во мне странную, необъяснимую тоску.
— Работает.
Она ловит мой взгляд, отвечает ему чем-то, что я не могу расшифровать — вызовом, подозрением или чем-то ещё более опасным. Тишина тянется слишком долго. Густая, тяжёлая, почти ощутимая на коже.
Я первым разрываю взгляд, прочищаю пересохшее горло:
— Как ты относишься к миссии? — спрашиваю максимально ровно. — Есть… сомнения?
Айви едва приподнимает одну бровь. На губах появляется тень усмешки.
— Я справлюсь, — говорит она просто. И в этой простоте — вся её сталь.
Я долго изучаю её взгляд, выискивая хоть намёк на ложь, малейшую тень сомнения, спрятавшуюся под этим стальным панцирем. Но там — ничего. Лишь та же несгибаемая дерзость, тот же неукротимый дух, который с самого начала тянул меня к ней, как огонь — глупую, обречённую моль.
Что бы ни случилось там, в горах…
Что бы нас там ни ждало…
Я не позволю причинить ей вред.
Ни при каких обстоятельствах.
Эта омега.
Моя омега.
Слова вспыхивают в голове так ярко, что я почти слышу их. Я вздрагиваю внутренне, ошарашенный собственной мыслью.
Откуда появился этот импульс?
Я — врач, солдат. Я обязан относиться ко всем одинаково.
И всё же…
Резкий, рвущий уши вой сирены ломает напряжение. Айви подскакивает, ее голова резко поворачивается на звук. Сквозь её запах прорывается запах адреналина.
— Это сигнал, — говорю я, уже направляясь к выходу. — Надо идти.
Айви сразу же идёт рядом со мной — быстрым, уверенным шагом. И пока мы идём по серому кишащему коридору базы, я украдкой бросаю на неё взгляды. На гордый разворот плеч. На стальной изгиб подбородка.
Она — как дикий огонь. Красивая. Опасная. Неуправляемая.
И часть меня хочет этот огонь… присвоить. Но разум жестко обрывает меня.
Такой пожар не приручают.
Его можно только удержать в границах — если повезёт.
Мы выходим на улицу — в резкий свет дня. В воздухе трещат винты, поднимающие пыль и камни. Команда уже собралась у посадочной площадки, рядом урчит военный вертолёт, прогоняя двигатель перед взлётом.
Айви запинается всего на мгновение — но этого хватает. Её глаза расширяются, когда она впервые видит массивный вертолет. Впервые за всё время её маска даёт маленькую трещину, достаточно глубокую, чтобы я заметил проблеск… не страха, нет. Скорее — неуверенности. Настоящей, живой.
Выпрямив плечи, Айви поднимает подбородок и идёт вперёд, шаг за шагом, будто марширует сквозь страх. Спина — ровная, как стальной прут. Ни малейшего намёка на слабость. И я ничего не могу поделать с тем, как восхищение расправляется во мне, как горячая расплавленная сталь. Её сила воли, её яростное упрямство — это… красиво. Удивительно красиво для существа, которое столько раз пытались сломать.
Тэйн протягивает ей руку, помогая подняться в нутро вертолёта, и она замирает. На долю секунды. Потом всё-таки принимает помощь — неохотно, как будто ей приходится проглотить яд. Айви ненавидит брать хоть что-то из рук своих пленителей.
Я невольно задаюсь вопросом — увидит ли она когда-нибудь в нас что-то большее. И тут же понимаю, что, вероятно, наивен до идиотизма.
Один за другим бойцы забираются в чёрное брюхо вертолета, пристёгиваясь к усиленным сиденьям вдоль стен. Валек, проходя мимо меня, чуть склоняет голову в сторону Айви и ловит мой взгляд. Глаза — как две чёрные дыры под маской, мерцают предупреждением.
Посыл понятен. Держи свои инстинкты при себе, Доктор. Не дай инстинктам затуманить голову.
Я отвечаю ему едва заметным кивком и направляю взгляд туда, где Айви устроилась ближе к хвостовой части. Она смотрит в тонированное стекло, лицо скрыто в полутени, будто маска из камня. Вертолёт дёргается, поднимаясь в воздух, и под нами разворачивается дикая, зубчатая пасть Краснозубых гор.
Скалы, ущелья, хребты, покрытые инеем. И я снова смотрю на неё. Не могу остановиться. Ветер, вырывающийся из открытого бокового люка, шевелит огненные пряди её волос. Подбородок — поднят, взгляд направлен вперёд.
Она впитывает этот пейзаж, этот кусочек свободы так жадно, что у меня в груди что-то сжимается. Её первое настоящее дыхание за многие годы. Даже зная, что мы летим навстречу опасности, даже понимая, какой ад ждёт нас впереди — она выглядит… возвышенно. Почти безмятежно.
Я заставляю себя отвести взгляд — и встречаю глаза Виски. Он тоже смотрит на неё. Но, заметив меня, резко отворачивается.
Смешно — избегает меня с тех пор, как мы… решили его «медицинскую проблему» в лазарете. Не знаю, что у него происходит в голове стыд, замешательство или просто его привычные вспышки эмоций.
Внезапно вертолет резко трясёт. Айви вцепляется пальцами в стенку корпуса, пытаясь удержать равновесие. Прежде чем успеваю подумать — я уже на ногах. Иду к ней.
Она встречает меня взглядом, острым как лезвие. Огненная, дерзкая, непрогибаемая.
— Я в порядке, — шипит она.
Я застываю, поражённый силой, с которой она ставит меня на место. Молчаливое напоминание: она не нуждается в руках альфы, чтобы стоять прямо. Даже если я отчаянно хочу быть тем, кто её удержит.
И — да. Остальные пристально наблюдают за мной. Я ощущаю их взгляды, как стрелы в спине.
Возвращаюсь на своё место. Сажусь, с тихим проклятием. Потому что сейчас я действительно допустил слабость, которую вечно презираю в других: стал рабом собственных инстинктов.
Глава 25
АЙВИ
Я смотрю, как суровые пики Краснозубых гор скользят мимо вертолётных окон — заснеженные вершины цепляют брюшки низких, свинцовых облаков. Во все стороны тянется необъятная, дикая пустошь — мир, который не имеет ничего общего со стерильными стенами Центра Перевоспитания, бывшего моим единственным существованием многие годы.
Часы пролетают, как минуты. Я впитываю каждый миг, каждый кусочек этого вида. Я никогда не знала, что значит иметь дом — настоящий — но странная тоска, которая сжимает мою грудь, наверное, похожа на то чувство, когда возвращаешься в место, где вырос. Где все воспоминания — тёплые, горько-сладкие. Леса, горы, свобода. Глаза предательски щиплет, но я моргаю сильнее — я не дам этим альфам увидеть слабость ни на секунду.
Сегодня они тише обычного. Даже Виски не выдал ни одной из своих придурковатых шуточек. Это не страх — им, этим зверям, страх давно не знаком. Это что-то другое: возбуждение, смешанное с той мрачной трезвостью, которую приносит осознание — они могут пойти впятером, а вернуться… меньшим числом.
Меня это должно пугать. Но когда тебя сотни раз доводили до состояния, где ты молишься о смерти… угроза опасности теряет свой яд.
Когда мы приближаемся к цели — уединённому особняку, затерянному среди высот и скал, — моё сердце бьётся учащённо, смесью азарта и нервозности. Тонкие струйки дыма лениво поднимаются из труб.
Вот оно.
Мой первый вкус истинной свободы — пусть и прячущийся под маской опасной миссии бок о бок с этими брутальными Призраками.
По спине пробегает дрожь, поднимая гусиную кожу на руках, несмотря на тяжёлую тактическую экипировку, которую они велели надеть поверх моей одежды. Ткань грубая, непривычная, далеко от тонких, рваных рубашек Центра. Но гораздо сильнее одежды давит другое — пустой, разряженный винтовочный макет за спиной. Лёгкий, холодный, бессмысленный. Пустая игрушка, чтобы выглядеть «солдатом», если меня кто-то увидит.
Никакого доверия.
Просто декорация.
Я — пленница, тащимая в пекло.
Агнец среди волков — хочу я того или нет.
И всё равно — внутри меня вспыхивает опасная искра. Безумная, но живая. Этот рейд может стать моим шансом. Если я разыграю карты правильно — смогу уйти. Сбежать, исчезнуть в этих бесконечных горах.
Я буду совсем одна. Без союзников. Без укрытия от хищников и морозов. Без еды. Без тепла. Только я, моё хитроумие — и любой мусор, который успею украсть, если сорвусь с поводка.
Если повезёт — найду патроны для пустой винтовки.
Голоса рассудка шипят, показывая, как легко я могу умереть: разорванная когтями хищника, замёрзшая до каменной неподвижности, разбившаяся о скалы, или, хуже всего — попавшая в лапы альф, которые голоднее меня.
Челюсть сжимается. Ладонь крепче хватается за бесполезное оружие. Нет. Я не дам страху затуманить мозги. Я пережила слишком многое.
Это мой шанс. Может быть — единственный.
Глухой голос Виски вырывает меня из мыслей:
— Вот и оно.
Он сидит вперёд наклонившись, смотрит через мощные бинокли. Я вижу дым, лениво тянущийся над лесом. Решимость в груди тяжелеет, превращается в камень.
— Дым идем из домика. Кажется, наши мальчики на месте, — продолжает он.
Мой взгляд резко дергается к столбам серого дыма, поднимающимся сквозь деревья. В груди твердеет решимость. Что бы ни случилось, я должна быть готова схватить свой шанс.
Никаких сомнений. Никакой пощады. Только одержимость выжить — та самая, что держала меня живой все эти годы.
Вертолёт резко кренится, уходя в широкий разворот, чтобы не вспугнуть цель. Сквозь затемнённое стекло я вижу лучше: огромное поместье, спрятанное в ложбине между двумя гигантскими вершинами. Дыхание перехватывает — ансамбль из бревенчатых домиков вокруг настоящего стеклянного дворца, всё это окружено высоким забором, утыканным колючей проволокой и охраняемым вооружёнными патрулями.
О том, чтобы просто войти через парадные ворота, можно забыть сразу.
У Тэйна дёргается мышца на каменном подбородке, пока он оценивает территорию, его пронзительные обсидиановые глаза не упускают ни одной детали.
— Похоже, наша разведка не преувеличивала, — роняет он, и в его голосе впервые слышится тень одобрения. — Это место заперто крепче, чем банковское хранилище.
Валек двигается рядом, пряжки и ремни на его снаряжении тихо поскрипывают, когда он выпрямляется из своей ленивой полулёгкой позы.
— Чем больше охраны, тем лучше, — мурлычет он своим гладким, хищным шёпотом. — Значит, у нашей маленькой пташки будет много жирных ублюдков, которых можно выпотрошить.
Меня пробивает дрожь от того почти сладострастного наслаждения, с которым он говорит о смерти. Остальные, кажется, уже давно к этому привыкли. Для таких извращённых тварей — это просто очередной рабочий день.
Призрак, как обычно, молчит. Просто сидит, и его ледяные глаза прожигают меня из-под капюшона, отбрасывающего густую тень на его маску. Он не мигает. И дело не только в том, что левый глаз не закрывается полностью из-за шрама.
Хотя я не уверена, вообще ли он смотрит на меня. Иногда кажется, что он проваливается куда-то внутрь себя. Исчезает в тёмных уголках своего разорванного сознания, застывая пустым, стеклянным взглядом.
Как тот самый зомби, которым его дразнит Виски.
А может, его разум сложнее, чем у всех остальных альф здесь вместе взятых, и ему просто нечего сказать.
Вертолёт резко наклоняется, пилот ищет место для посадки. От напряжения у меня ноют пальцы от того, как сильно я вцепилась в бесполезный ремень винтовки. Её пустая тяжесть за спиной кажется обузой.
Наконец «птица» опускается на узкий хребет в нескольких милях от цели, лыжи скрипят по свежему снегу. Винты замедляются, их вуп-вуп-вуп затихает, пока двигатель выдыхает последние обороты.
Тэйн мгновенно встаёт. Даже со своим черепным шлемом я всегда узнаю его по этой манере двигаться: как лев.
— Слушать сюда, — рычит он, раздавая приказы. — Подходим к комплексу пешком с юга, обходя патрули. Радиомолчание, как только будем в километре от объекта. Чума, ты идёшь со мной и Призраком. Валек, Виски — займёте позиции и прикроете нас с пятидесятых калибров.
Виски стонет:
— Я никогда, блядь, ничего не взрываю.
Тэйн делает вид, что его не слышит:
— Держите омегу при себе. Если говорите о ней в эфире — зовите «маленьким кроликом», и она — «он». Понятно?
У Виски вспыхивают глаза. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить свои.
— Кстати, — добавляет Тэйн, бросая мне чёрную балаклаву, а потом — вязаную шапку с длинными клапанами по бокам, словно висячие кроличьи ушки. — Надень. Твои волосы слишком заметны. Но нам нужно отличать тебя безошибочно.
Я натягиваю балаклаву, закрываю нижнюю часть лица, и засовываю волосы под шапку. Вероятно, выгляжу именно так, как их новый позывной для меня. Но если это позволит мне смешаться с местностью, когда я сбегу — пусть так.
— Айви, ты держишься в центре, ясно? — говорит Тэйн, будто читая мысли. — Ни шагу в сторону. Ни геройств. Один неверный шаг — и я свяжу тебя по рукам и ногам и понесу до самой цели. Поняла?
Меня обжигает волна унижения — он говорит со мной, как с непослушным щенком. Но я знаю цену своеволию. Любой протест — ещё крепче цепи.
Поэтому я просто коротко киваю, мое лицо — это каменная маска, после чего выхожу из вертолёта. Мои ботинки хрустят по свежему снегу, ледяные вихри крутятся вокруг ног.
Один за другим призраки спрыгивают на хребет — отточенная, беззвучная машина смерти. Даже Призрак, при всей своей чудовищной, невероятной массе, движется удивительно плавно, каждый шаг вызывает мини-лавины с уступов.
Я не могу оторвать взгляд от дикого альфы. Его дыхание — то странное, ровное, затяжное шипение через фильтры — почти завораживает.
Лёгкое касание локтя заставляет меня вздрогнуть. Я резко оборачиваюсь и замечаю что Чума стоит рядом, а золотые линзы направлены на меня.
— Осторожно, — негромко говорит он, глубокий, глухой тембр вызывает во мне неожиданную дрожь. — Я просто хотел помочь.
Он жестом предлагает протянуть руку, чтобы помочь мне спуститься. Его вежливость ставит меня в тупик.
Я борюсь с собой — принять или отказаться.
Отказ = лишние придирки.
Согласие = маленькая уступка.
Чёрт с ним.
Я вкладываю ладонь в его, дёрнувшись, когда он кладёт вторую руку мне на талию и легко, почти лениво, ставит меня на хребет.
Даже худощавый, он всё равно альфа. Сила абсолютная.
Мои ботинки хрустят, проваливаясь в мягкий, девственно-свежий снег. Чума отпускает меня, отступая на шаг, давая пройти вперёд — ровно туда, куда велел Тэйн. Пара заблудших снежинок цепляется за мои ресницы, тает на горячей коже, оставляя ледяные поцелуи, от которых по голым рукам бегут мурашки.
Остальные из отряда уже выстраиваются, оружие наготове, а их глаза шарят по безмолвной гряде.
Ледяной горный воздух обжигает лёгкие каждым вдохом. Под ногами хрустит снег, пока мы всё глубже продираемся в дикую, безжалостную глушь, а суровые пики Краснозубых гор нависают со всех сторон, как стражи, следящие за каждым шагом.
Я не свожу глаз с массивной, сутулой фигуры Призрака впереди. Его огромная тень разрезает атмосферу, прорубая путь через глубокие сугробы, и я вынуждена ориентироваться на него, словно на движущуюся крепость.
С каждым мучительным шагом ледяные хлопья взрываются вверх, жаля моё лицо, цепляясь за ресницы. Холод просачивается сквозь слои тактической экипировки, пробираясь до самой кожи и поднимая мурашки по голым рукам. Но я сжимаю челюсть и продолжаю идти. Ровно, чётко.
Я не стану слабым звеном. Не позволю себе стать ей.
Глубокие сугробы жадно поглощают мои армейские ботинки почти по колено, и каждый шаг даётся так, будто я пробираюсь по вязкому морю мокрого песка. Бёдра горят от напряжения, икры ноют, словно кто-то впился в мышцы раскалёнными когтями. Пот медленно стекает по позвоночнику, несмотря на леденящий холод, приклеивая выбившиеся пряди волос к раскрасневшимся щекам.
Из груди вырывается раздражённый выдох, когда я снова теряю равновесие и подаюсь вперёд. Я готовлюсь к удару — к тому, что снег сомкнётся вокруг меня ледяным коконом…
Но массивная ладонь хватает меня за бицепс, стальными тисками выдёргивая обратно на ноги с такой лёгкостью, будто я ничего не вешу.
Я резко втягиваю воздух, когда меня выпрямляет, а снег взлетает вокруг сапог морозным облаком. Сердце громыхает в ушах, и я вскидываю взгляд — прямо в ослепительно-ледяные глаза Призрака.
Дикий альфа возвышается надо мной, а между нами пульсирует его странное, протяжное «фуух» — тяжёлое дыхание, просачивающееся сквозь фильтры маски. Он смотрит на меня один-единственный напряжённый миг, и в этом взгляде нет ни малейшего намёка на то, что творится у него в голове. Его холодный взгляд даже холоднее, чем ветер, хлещущий по моему лицу.
А потом — просто отпускает мою руку. Ничего не говоря, разворачивается и продолжает свой широкий, размеренный шаг, будто я была всего лишь очередной занозой на пути.
Я сглатываю, стоя как вкопанная, и на секунду только и делаю, что смотрю на огромные следы, тянущиеся впереди. Протоптанная им дорога будто насмехается надо мной — ну давай, попробуй угнаться за таким зверем в его темпе.
Резкий смешок за спиной выдёргивает меня из оцепенения.
— Хочешь, понесу тебя, Принцесса? — раздаётся насмешливый хрип Виски, и даже по одному тону слышно, что ухмылка у него до ушей. — А то вдруг замедлишь нас, не дай бог до веселья дойдём, а ты выдохлась.
Боже. Да лучше пусть зовёт «кроликом», чем ЭТИМ.
Жар вспыхивает у меня в щеках — смесь унижения и бешенства. Я резко разворачиваюсь к самодовольному альфе, челюсть сведена, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что перчатки натягиваются.
На мгновение я буквально балансирую на лезвии — между тем, чтобы хлестануть его таким ответом, что язык у него свернется, или врезать ему так, чтобы он наконец понял, что меня нельзя трогать.
Но я выравниваю дыхание, оставляя лицо пустым, как маску.
И просто поднимаю средний палец. Медленно. Выдержанно. Грязно-красиво.
Задерживаю жест на секунду — чтобы наверняка — и разворачиваюсь обратно, снова упрямо шагая по засыпанным снегом следам Призрака.
Смех Виски разрывает воздух за моей спиной — глубокий, тёплый, раскатистый, уносящийся по ледяному ветру. И что самое поразительное — в нём нет ни капли злобы, ни даже той обычной снисходительности, которой он так любит меня душить. Только чистое, неподдельное веселье. Будто мой неприличный жест стал для него лучшей шуткой дня.
Я рискнула глянуть через плечо, хмуря брови. Даже каменная физиономия Тэйна слегка треснула — на долю секунды в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку.
Я не понимаю. Любой другой альфа уже бы рявкнул, вцепился, сломал — за такую дерзость, да ещё от омеги. Я видела это в Центре тысячи раз: один взгляд не туда, одно слово шёпотом, — и вот уже кровь на плитке, тело тащат прочь, а вокруг тишина, будто человека никогда и не было.
Но эти альфы… Они просто смеются, будто я им показала детскую шалость, а не прямой вызов.
От этого в груди странно кольнуло — что-то между облегчением и растерянностью. Противно тёплое, непривычное чувство. Я тут же давлю его, зарываю поглубже. Мне нельзя расслабляться. Ни на секунду.
То, что они не взорвались сейчас, не значит, что не взорвутся потом. Альфы всегда остаются тем, кто они есть. Жестокие, властные хищники, созданные, чтобы давить слабых и ломать тех, кто пытается поднять голову. Призраки не исключение. Они просто… ещё не показали истинные зубы.
Я поворачиваю лицо к ветру, позволяя ледяным иголкам притупить жар на моих щеках, и сосредотачиваюсь только на одном — поставить ногу вперёд. Потом ещё. И ещё. Снег хрустит под ботинками ровным, почти успокаивающим ритмом — как метроном, заглушающий навязчивые мысли и сомнения, роющиеся в моей голове.
Время расползается, теряет форму. Мы идём всё выше и выше, а зубчатые пики Краснозубых Гор тянутся мимо бесконечной скорбной процессией — снег, камень, ледяная пустота. Лёгкие жжёт с каждым трудным вдохом, разреженный воздух кружит голову, мутит так, будто я снова после инъекций в Центре. Но я лишь сильнее стискиваю зубы и иду дальше. Я не покажу слабости. Ни им, ни себе.
Я чувствую взгляды на себе. Тяжёлые, оценивающие, цепкие, как пальцы, хватающие за шкирку. Они идут позади и рядом, вымеряют мою выносливость, ждут момента, когда я наконец споткнусь, когда стану той самой «хрупкой маленькой омегой», какой они меня считают.
Но хуй им. Я пережила куда хуже, чем холод и тяжёлый подъём. Меня снег точно не сломает.
Постепенно я проваливаюсь в этот монотонный ритм, позволяя мысли раствориться, а километры — ускользать куда-то под ноги.
Глава 26
ВАЛЕК
Мои ботинки хрустят по промёрзшей земле, когда я иду через заснеженный лес. Ледяной горный воздух режет лёгкие каждым вдохом, но я только наслаждаюсь этой жгучей болью. Она держит меня собранным. На охоте это важно.
И мне это нравится.
Мой взгляд скользит к Айви — маленькой дикой омеге, идущей впереди. Её хрупкое тело утопает в тактическом снаряжении, но двигается она с той самой кошачьей грацией, что мне в ней нравится. Каждый шаг — точный, выверенный, будто она родилась в этих горах, а не в железных стенах Центра. Даже со спины я ощущаю напряжение, стянутое в её мышцах, — вечная настороженность, которая в ней никогда не исчезает.
По спине пробегает дрожь, и мороз тут ни при чём.
Эта девочка… что-то во мне пробуждает. Примитивное. Голодное. Темноту, которой я всегда позволял существовать лишь на поводке. Желание преследовать её, загнать в снег и забрать себе — настолько сильное, что затмевает всё остальное.
Но рядом с этим звериным хотением живёт другое чувство. Не менее яростное. Инстинкт заслонить её всем телом, растерзать любого, кто посмеет дотронуться. Разорвать. Вырвать кишки. Переломать кости.
Эта двойственность выбивает почву из-под ног. Словно внутри меня дерутся два зверя. И обе твари до смешного живучи.
Я никогда не считал себя человеком. Я убийца. Монстр, который с детства знал вкус крови лучше, чем вкус хлеба. Убивать — легко. Приятно. Привычно. Сердце у меня не дёргается, когда я перерезаю чью-то глотку. Никогда не дёргалось.
Но мысль о том, что кровь Айви может пролиться… что её хрупкое тело может перестать двигаться…
В груди что-то щёлкает, пропуская удар. Холодный страх змеится в жилах.
Недовольно хмурясь, я отрываю взгляд от гипнотического покачивания её бёдер и возвращаю вниманию окружающей тишине. Впереди идёт Призрак — его громадная фигура будто вырублена из скалы. Он рассекает сугробы, как хищник, рождённый в этих краях.
Мой хват на винтовке хрустит из-за напряжения, когда перед глазами вспыхивает воспоминание: как он схватил Айви. Чужие руки на ней. Слишком сильные, слишком непредсказуемые.
На секунду я был готов всадить пулю ему между глаз. И плевать, что он дикий брат Тэйна.
Я не знал, что он собирается сделать. Вывернуть ей руку? Бросить с обрыва? Его мозги — это чертово болото, где гниёт всё, что когда-то называлось здравым смыслом.
Даже я — более предсказуемый, чем он.
Мысль о том, что я едва не потерял контроль, колет изнутри. Я не позволяю себе промахов. Никогда. Моя дисциплина — моё оружие, ничуть не хуже ножей.
Потерять контроль, даже на удар сердца…
Непростительно.
Я стискиваю зубы, запирая опасные импульсы глубоко внутри — за стальными дверями, откуда обычно вылезают только крики моих жертв. Сейчас — не время. Запах крови уже витает в морозном воздухе. Скоро начнётся охота.
Далеко впереди клубится дым — серый шрам на горизонте, поднимающийся в серое небо. Наше цели — всего за стеной деревьев: укреплённая усадьба, обнесённая колючей проволокой и набитая вооружёнными охранниками.
Гнездо шершней. И мы идём разорвать его голыми руками.
Улыбка тянет мне губы. Я живу ради таких моментов. Ради последней секунды тишины перед бурей. Ради горячего всплеска, когда сталь входит в тело, а воздух наполняется порохом и криками.
Но эта новая жажда внутри меня — та, что тянется к Айви, — ломает привычный мир.
Я не хочу её крови. Не хочу её страха.
Я хочу сохранить её.
Это… слабость.
Опасная, смертельная слабость.
Тэйн поднимает кулак — универсальный жест. Мы достигли опушки. Скелетные стволы деревьев открывают вид на имение.
— Виски, — шепчу я, голос сиплый, низкий. — Ты со мной. Пора искать наш насест.
Громила коротко кивает, оглядывая хребты и выступы скал. Я перевожу взгляд на Айви. Она смотрит прямо на меня — её глаза, яркие, как ледяная вода, пронзают в самое нутро. Чёрная балаклава только подчёркивает цвет радужки.
— А ты — со мной, маленький кролик, — говорю я.
Имя скатывается с языка само собой. И меня раздражает, что Тэйн велел всем сегодня так её называть. Я придумал это первым. Это моё. И мне не нравится слышать, как оно звучит из чужих ртов.
Но спорить сейчас — не время.
Её глаза на мгновение твердеют, вспыхивает короткий вызов, но потом она коротко кивает и становится рядом, пока я веду нас вверх по узкой звериной тропе, петляющей всё выше в зубастые скалы.
Виски идёт впереди, винтовка у плеча, ствол плавно описывает дуги, прочёсывая окрестности. Да, этот идиот играет в клоуна при каждом удобном случае, но когда ставки достаточно высоки — он превращается в безмозглого, но чертовски эффективного хищника. А с Айви в наших рядах ставки выше, чем когда-либо.
Я замыкаю колонну, держа Айви между нами, пока мы поднимаемся навстречу леденящему ветру. Её запах всё ещё подавлен — и это раздражает сильнее, чем должно. Я ловлю себя на том, что скучаю по нему.
Но Чума был прав. Она отвлекает и без аромата.
Желание схватить её, притянуть к себе так плотно, чтобы её хрупкое тело буквально растворилось в моём — чуть ли не обрушивается на меня сверху, как лавина. Я сжимаю челюсть до боли, удерживая этот поток звериной тяги.
Да что со мной, блять, происходит?
Я не какой-то сопливый щенок, живущий ради собственного члена. Я был один на один с десятками омег — их запахи висели в воздухе как туман, густые, приторные… и ничего, кроме лёгкого раздражения, я никогда не ощущал.
Но она…
Она — как сирена, ведущая меня на скалы одним только движением бёдер, что становятся полнее и мягче с каждым днём. Это безумие. Чистое, разъедающее безумие. И я ни черта не понимаю, как его остановить.
Впереди Виски замирает, поднимая кулак. Я мгновенно напрягаюсь, просчитывая угрозы, даже не моргнув. Но затем он кивает в сторону выступа, торчащего из горы — зубчатая площадка с идеальным обзором на долину и засевший в ней объект.
Улыбка медленно тянет мои губы.
Идеально.
— Здесь и работаем, — бросаю я Виски, уже снимая винтовку с плеча. — Я забираю верх.
Он хмурится, но спорить не решается — не в момент начала охоты. Кивает, устраиваясь у скал, тяжёлое оружие ложится на камень, ствол скользит по дуге в поисках первой цели.
Я поворачиваюсь к Айви, ловлю её взгляд — прямой, хищный, слишком смелый.
— Со мной, маленький кролик, — произношу я, начиная подниматься по обледенелому камню.
И она… Она даже не колеблется. Просто кивает и лезет следом.
Слишком легко.
Слишком уверенно.
Слишком соблазнительно.
Каждое её движение — мягкая, гибкая линия, будто у неё под кожей не мышцы, а струны, натянутые до идеала. И с каждым сантиметром подъёма желание внутри меня становится хуже, плотнее, горячее.
Чёртова омега.
Узкий выступ наверху едва вмещает нас обоих. Айви прижимается спиной к ледяному камню, выглядывая у меня из-за плеча. И её тепло — её чёртово, мягкое, живое тепло — прожигает мне спину сквозь все слои экипировки. Её дыхание касается моей шеи, едва заметное, но от него по коже поднимается дрожь.
Я ложусь на камень, принимаю стрелковую позу, одним глазом впиваясь в прицел. Имение — как на ладони. На стенах — охранники, двое на парапете, один в башне. Ждут врагов. Не знают, что враг уже смотрит им прямо в горло.
Мой палец ласкает скобу спускового крючка. Знакомое, почти интимное движение. Вот он — мой первый. Солдат в дозорной вышке. Скучает. Щурится от ветра.
Бессмертный — ещё секунду.
— Может, отвернёшься на этом моменте, Принцесса? — мурлычу я через плечо. Айви, вжавшись в угол, смотрит на меня так, будто ей до лампочки кровь. Последний подкол — но он… опасен. Потому что я хочу не просто задеть её.
Я хочу быть у неё под кожей. Пролезть внутрь. Занять все мысли, все слабости, все пустоты. Заполнить их собой. Как компенсация за то, что я хочу оказаться глубоко между её бёдер.
Но Айви не моргает. Не вздрагивает. Только смотрит. Глаза стекленеют — то ли равнодушие, то ли холодный опыт.
— Не волнуйся за меня, — выдыхает она.
Наши взгляды сталкиваются, и в этой короткой тишине между нами рождается что-то острое и опасное. Потом я разворачиваюсь к прицелу. Вдыхаю. Задерживаю дыхание. И нахожу свою цель.
Выстрел гремит, как громовой удар, отдача врезается в плечо, а часовой оседает на настил в кровавом всплеске. Губы сами растягиваются в хищную ухмылку, пока я передёргиваю затвор и снова ловлю следующую цель в перекрестье.
Вот оно. То, ради чего я существую. Азарт охоты. Пьянящая власть — раздавать жизнь и смерть каждым нажатием спускового крючка. Хотя, если честно, я бы предпочёл тёплую близость клинка, запах горячей крови на расстоянии вдоха — но и это сойдёт.
Я плавно тяну спуск — и второй часовой взрывается облаком алого тумана, когда пуля пробивает ему череп. И я просто… вхожу в ритм. Мир сужается до тоннеля прицела. Только я, дыхание, металл и цели, падающие одна за другой — как уродливый парад домино, вычерчивающий по снегу багровые дуги.
Со стороны усадьбы раздаётся резкий треск автоматов — короткие очереди, отдающиеся эхом.
Тэйн и остальные прорвались внутрь. Сеют хаос и кровь, как всегда. Моя улыбка расширяется. Адреналин жжёт каждую жилу, тёмная энергия распирает грудь. Вот оно — настоящая охота. Испытание огнём и сталью. Грань, на которой охотник отделяется от добычи.
На миг я забываю, что рядом — не один. И я даже не пытался скрывать, насколько наслаждаюсь своей работой.
Ну… моему кролику всё равно пришлось бы узнать.
— Наслаждаешься шоу, сладкая? — не удерживаюсь от насмешки, оглядываясь на Айви.
Но слова застревают в горле.
Потому что её вид выбивает мне воздух из лёгких.
Она стоит надо мной, нависает, как хищная тень, сжимая в руке рваный, острый камень размером с кулак.
— Пять из десяти, — произносит она ровно. Глухо. Без капли эмоций.
Последний, мёртвый вердикт — прежде чем она обрушивает импровизированное оружие мне на голову резким, точным, звериным ударом сверху.
И мир мгновенно рвётся пополам.
Проваливается.
Гаснет.
Становится чёрный.
Глава 27
ТЭЙН
Я прижимаюсь к разваливающейся каменной стене, ледяной ветер хлещет по волосам, а где-то впереди трещат выстрелы. Вспышки от винтовок Валека и Виски мерцают на хребте, как злые звёзды — и каждая вспышка означает, что ещё один часовой падает в снег с обрубленным будущим.
У стены, сжавшись, сидит Призрак — огромный, напряжённый, как сжатая пружина. И впервые за долгое время в его зверином взгляде нет мутной пелены. Он ясный. Он сфокусирован. Хищник, который оценивает добычу перед тем, как разорвать ей горло.
Гордость греет меня так же сильно, как и страх. Чёртов выродок наконец-то собран. И, как бы мне ни хотелось отрицать, делается очевидным: Айви на него действует. Стабилизирует. Укрощает. Косвенно, мимолётно, но эффект есть.
И это только заставляет меня ненавидеть Совет ещё сильнее. Использовать омегу как какой-то амулет, как приманку, как поводок на наших шеях… пихать её в самую мясорубку только для того, чтобы держать нас под контролем…
Пальцы сжимаются на винтовке, суставы наливаются болью.
Я с самого начала знал, что это идиотская идея. Омега не должна находиться среди нашей кровавой работы. Не должна видеть этого. Быть частью этого. И уж точно не должна сидеть сейчас где-то рядом с Валеком — пока он наслаждается бойней, а она жмётся за его спиной.
От одной мысли выворачивает желудок. Злость. Отвращение. Чёртово бессилие. Она не должна быть здесь. Не должна стоять среди этого дерьма — среди крови, пуль, взрывов. Она должна быть в безопасности. Защищена. А не размахиваться Советом, как человеческим щитом.
Треск автоматов приближается. Грохот, крики, еле заметный запах разорванных тел.
— За мной, — рычу я Призраку и Чуме, рванув через пролом во внешней стене.
Двор — чистый хаос.
Тела валяются в истоптанном снегу, алые пятна расползаются, как отвратительные цветы. По нам бьют из укрытий — в воздухе свистят пули, камень крошится, пахнет порохом и горячим металлом.
Один из охранников выпрыгивает из-за баррикады, винтовка направлена прямо в грудь Призрака. Он даже не останавливается. Одним взмахом руки швыряет оружие в сторону, другой — хватает мужчину за глотку и поднимает в воздух, словно тот пустой мешок.
Глаза охранника вылезают из орбит. Ноги дёргаются. И Призрак просто… сжимает. Ломает. Бросает тело в сторону и двигается дальше.
Я иду следом по его следу, как по дороге из разрушений. А Чума — плывёт через бойню с той своей извращённой хищной грацией, лезвия сверкают мокрой сталью.
Будто прорвало дамбу. Будто всем нам впервые дали волю. И впервые у нас есть что защищать.
И вдруг — визг. Резкий, рвущий. Я вскидываюсь, мышцы натягиваются — голос омеги?..
Но нет. Не Айви. Это какой-то головорез выбежал из корпуса, грудь у него разорвана — где Призрак вскрыл рёбра голыми руками. Мужчина валится вперёд, а за ним возвышается Призрак, пар клубится из трубок на его маске.
Я заставляю себя вернуться к делу. Внешние укрепления уничтожены. Осталась только усадьба — и те, кто засел внутри.
Я влетаю в парадные двери, сирены завывают, воздух гудит от треска выстрелов. Порох. Кровь. Эхо шагов и стонов. На лестнице я замедляюсь, оглядывая роскошный коридор.
За одной из дверей прячется наш клиент — альфа-финансист, который финансировал половину чёрного рынка региона. И который идеально подходит, чтобы Валек надел его кожу и вошёл в их круги, как чёртов змей.
Отвращение накрывает волной. Вот этот? Этот скунс командует живыми людьми? Этот прячется за их спинами, пока они умирают за него? Я сворачиваю за угол — и нахожу его. Он стоит у массивной двери своей панической комнаты, рука на ручке.
Он оборачивается — и глаза расширяются, когда он видит мою фигуру, загораживающую свет.
— А, пёс Совета собственной персоной, — шипит он. — Пришёл добить меня?
Скривлённая ухмылка на его лице заставляет меня вскипеть. Этот червь. Этот трус. Осмелился судить меня?
— Ты не представляешь, на кого работаешь, — бросает он, пальцы медленно тянутся к ручке. Я нахмуриваюсь. Что он знает? Что, блядь, этот слизень пытается сказать?
Я открываю рот, чтобы потребовать объяснений — но он, пользуясь моментом, выдёргивает пистолет и стреляет, как бешеный. Пули отлетают от моего бронежилета, грудная клетка гудит от ударов. Он успевает заскочить внутрь и захлопнуть тяжёлую стальную дверь.
Со звериным рёвом я обрушиваю очередь, забивая дверь пулями до перегрева ствола. Пахнет дымом, металл стонет. Я меняю магазин за магазином, пока наконец не слышу скрежет — механизм дохнет, и панель приоткрывается.
Я впихиваю пальцы в щель и раздираю дверь голыми руками. Она визжит, выгибается — и с треском отходит.
Финансист забивается в угол, его оружие трясётся в руках.
— Я… я заплачу тебе! Скажи цену! Любую! — хрипит он.
Я отвечаю молча.
Двумя шагами пересекаю комнату, хватаю его за горло.
— Ты прав, — рычу я, сжимая. — Я понятия не имею, на кого работаю. Не по-настоящему.
Не то чтобы этот сукин сын собирался сказать мне правду. Всего лишь бредни отчаявшегося человека, который цепляется за последнюю соломинку, пытаясь удержать хоть какую-то власть, пока мир вокруг него разваливается на куски.
Совет может быть кучкой прогнивших бюрократов, нажравшихся собственной властью. Но они всё ещё самая близкая к «закону» сила, какая осталась у этого расколотого мира.
Так ведь?
Или я просто закрываю глаза на очевидное?
С яростным усилием я сжимаю его горло, глядя прямо в глаза, пока последняя искра жизни не гаснет. Потом разжимаю пальцы — и тело падает на пол, как обмякшая тряпичная кукла.
Снизу доносится дикий вой — рвущий, звериный.
Я напрягаюсь, мгновенно узнавая этот гортанный звук.
— Блять, — выдыхаю, уже несусь вниз по лестнице.
Если Призрак сорвался прямо сейчас… а Айви где-то рядом…
Я впечатываюсь в поворот, почти скользя по полу — и замираю.
Призрак стоит над изувеченными останками того, что когда-то было человеком. Он методично размазывает труп по полу чем-то тяжёлым, поднимая и снова обрушивая импровизированное оружие.
Кровь брызжет на его одежду, маску, стены. Пол превратился в месиво — мясо, кости, рваные внутренности.
Нет. Не дубиной.
Оторванной рукой.
— Призрак! — рявкаю, поднимая винтовку. — Немедленно стоять!
Он замирает. Целиком. Как будто кто-то нажал паузу — тело неподвижно, ни одного сокращения мышцы.
Медленно поворачивается ко мне.
Его ледяные глаза пустые. Совсем пустые. Никакой мысли, никакого человека за ними.
— Спокойно, брат, — выдыхаю, чувствуя, как каждая клетка тела становится натянутой, как леска. — Всё кончено. Мы взяли цель. Хватит.
Он наклоняет голову вбок. У него в груди поднимается низкий, предостерегающий рык. Он делает тяжёлый шаг ко мне. Потом ещё один. Мускулы на руках вздуваются, под кожей перекатываются тугие жгуты силы.
Кажется, что он вот-вот бросится.
— Тэйн! Тэйн, приём! — раздаётся в ухе хрип Валека.
Я дёргаюсь, но ствол не опускаю.
Одним движением активирую гарнитуру.
— Что? Не лучшее время, блядь, — рявкаю тихо.
— У нас проблема, — Валек рычит так, что слышно сквозь ветер. — Это маленький крольчонок.
Глава 28
АЙВИ
Я продираюсь сквозь промёрзшие заросли, колючие ветви хлещут по лицу, пока я несусь всё глубже в горы. Сердце грохочет в ушах, каждый рваный вдох жжёт лёгкие.
Но я не могу остановиться.
Не могу даже сбавить шаг. Ни на секунду.
Тяжесть винтовки Валека бьёт по плечу, ремень болезненно врезается в кожу. Его сумка снаряжения глухо бьёт мне в бок на каждом шаге, содержимое гремит — будто куча рассыпавшихся костей. Но я сжимаю всё это мёртвой хваткой. Не могу бросить.
Это моя единственная спасительная ниточка в этой дикой, беспощадной глуши.
Позади — треск веток. Хруст шагов, догоняющий меня. Я бросаю быстрый взгляд через плечо, холодный страх скручивается кольцом в животе.
Ничего.
Только бесконечные ряды иссохших стволов, закутанных в привидения снежных наметов.
Новая струя адреналина пронзает тело — и я ускоряюсь, хотя лёгкие уже вопят от боли.
Они не должны меня поймать.
Не снова.
Не после всего.
Я лавирую между тёмными стволами, ныряю под низко нависающие ветви, которые оставляют на щеках жгучие полосы. Мир расплывается — белый, серый, тени, пятнистая кора.
И вдруг — вспышка воспоминания. Я снова ребёнок. Бегу по лесу на тонких, быстрых ножках, за спиной всё ещё звучат крики солдат. Они заметили меня у своего блока, но я легко от них ушла.
Вот только от голода — нет. Он гнал меня по пятам всегда.
Впереди в кусты юркает кролик, маленькое белое облачко хвоста исчезает в снежной пыли. Я замираю, позволяя ему подумать, что я его не вижу.
Мама сказала, что нам нужна еда. Что мы не протянем ещё неделю без мяса. Она такая слабая… глаза провалились, кожа сереет, дышит тяжело.
Это мой шанс спасти её.
Я крадусь вперёд и вижу зверька в терновнике. Он крошечный. Беззащитный. Он просто грызёт кору, не подозревая.
Глаза наполняются слезами, когда я поднимаю камень в маленьком детском кулаке.
Я не могу. Не могу навредить такому безобидному существу.
И тогда голос мамы — хриплый, почти потусторонний — всплывает в голове.
Выживают сильные, детка. Слабые не выбирают.
Сжав глаза, я опускаю камень.
Воспоминание рушится, как разбитое стекло, когда я врываюсь на небольшую поляну. Грудь ходит ходуном. Я оглядываюсь, вслушиваюсь. Секунду слышно только надсадное шипение моего дыхания.
И вдруг — тихое бульканье.
Я резко разворачиваюсь, вскидывая винтовку — и только потом понимаю, что вижу. Ручей. Почти весь взят ледяной коркой, но маленькая полоска чёрной, живой воды бежит, бурля.
Жажда полосует меня изнутри, сухая, мучительная. Я не пила со… со вчера.
До боя.
До резни.
До…
Выталкивая воспоминания, я почти падаю на колени, торопливо расстёгивая сумку Валека. Внутри бренчат несколько фляг, инструменты, полезные мелочи, которые он успел набросать перед нашим безумным скачком через горы.
Я стягиваю балаклаву, открываю флягу. Прижимаю край к губам. Ледяная вода вливается в горло — и это рай. Настоящий. Она смывает липкий привкус страха и крови, оживляет меня, будто вспышка света.
И всё равно я заставляю себя остановиться. Нужно пить меньше. Осторожнее. Кто знает, сколько мне придётся идти, пока я найду новый источник? Сколько дней буду плутать по этим безжалостным вершинам — одна, загнанная, на грани выживания? Снег здесь пить нельзя — он заражён. Вся эта зона — проклятая.
Я закрываю флягу, прячу обратно. Движения резкие, неловкие — усталость впивается в кости, тяжёлое, свинцовое оцепенение. Каждая мышца ноет, каждый сустав дрожит от последствий безумного, панического бегства.
И я знаю: это только начало. Но я не могу отдохнуть. Ещё нет. Не раньше, чем между мной и той проклятой резнёй в особняке появятся километры.
Мой взгляд падает на край ошейника, всё ещё висящего у меня на горле — этот холодный, безжалостный обод стали, клеймо пленницы. Игрушки, которую можно отслеживать, контролировать, ломать.
Стиснув зубы, я хватаю болторез, который заметила в вещах Валека, когда рылась в поисках воды. Металл больно впивается в ладони. Пара злых рывков — и я просовываю лезвия под край. Сталь визжит, когда я давлю, мышцы дрожат от напряжения.
Острое ребро впивается в кожу. Я шиплю сквозь зубы, но не сдаюсь.
Ещё чуть-чуть.
Ещё…
И ошейник наконец разлетается с глухим клац.
Я швыряю искорёженные половинки в снег и вдыхаю, как утопающий, распахивая лёгкие. Впервые за чёртову вечность чувствую, будто могу дышать без цепи на горле. Но я не настолько глупа, чтобы думать, что свобода долговечна. Эти ублюдки уже идут по моим следам — с любыми ресурсами, с любой яростью, что у них есть.
И когда они меня найдут…
Холод просачивается в кровь. Я стискиваю винтовку так, что пальцы белеют.
Нет. Живой они меня не возьмут. Буду драться до последнего вдоха — и заберу с собой столько, сколько успею, прежде чем они уложат меня в землю. Особенно теперь, когда я обернулась против одного из их собственных.
Всё. Пределы есть у каждого.
Даже у самых бешеных альф.
Позади хрустит ветка — звук громкий, как выстрел. Я разворачиваюсь, винтовка вскидывается автоматически, палец ложится на курок.
Но это не Призраки.
Из-за деревьев выходят двое мужчин в тускло-зелёных униформах, ружья лениво болтаются в руках.
— Что это у нас тут? — протягивает один, голосом, набитым мерзким весельем. — Похоже, Красная Шапочка заблудилась по дороге к бабушке.
Я понимаю: в бегстве балаклава слетела, волосы рассыпались по спине огненной массой.
Они должно быть личная охрана олигарха. Отставшие от команды, пережившие первую атаку. Они скользят по мне взглядами, замирая, когда замечают оружие.
— Где взяла, крошка? — спрашивает второй, склонив голову. — Играла в переодевания в папкином снаряжении?
Снисходительная ухмылка сама вызывает у меня оскал. Я молчу, держа винтовку ровно. Они начинают смещаться в стороны, перекрывая пути к бегству.
— Не дуйся, — насмешливо бормочет первый. — Давай-ка отдашь пушку, пока сама себе что-то не прострелила?
Я перевожу прицел на него, снимая предохранитель с чётким щёлк.
— Возвращайся на пост, — сиплю, и даже сама пугаюсь того, как хрипло звучит мой голос. — Твои дружки уже мертвы. И ты к ним присоединишься, если сделаешь ещё шаг.
Они оба замирают. Глаза распахиваются. Потом высокий ржёт так, что эхо идёт по лесу.
— Хорошая попытка, сука. Но нет ни единого шанса, что такая дохлятина перебила нашу всю…
Выстрел гремит, отдача бьёт мне в плечо, и пуля срывает его с ноги. Он валится назад, глаза круглые, как монеты, алое пятно растекается по форме. И через секунду он лежит неподвижно.
Второй вскидывает ружьё сразу, движения резкие, отточенные. Но я уже падаю, ударяясь в землю, как камень, когда от его пули разлетается кора у меня над головой.
Я вжимаюсь за корявый ствол дуба, захватывая воздух рвано, судорожно. Он палит снова и снова, щепки сыплются мне на плечи, запах пороха режет нос.
Крепче прижимая винтовку Валека к груди, я ползу прочь, глубже в тени, пытаясь уйти от линии огня. Мне нужно укрытие. Нужно…
В руку бьёт огонь.
Резкий, обжигающий. Что-то рвёт плоть — и меня разворачивает на месте, бросая в снег.
Я вскрикиваю, роняя винтовку. Кровь хлещет сквозь пальцы, горячая, липкая, металлическая на вкус.
— Попалась, маленькая сучка, — рычит он, приближаясь.
Я вжимаюсь спиной в дерево, дыхание рвётся, взгляд мутный от боли и ярости. Пальцы шарят по снегу в поисках оружия — любого — камня, ветки, чего угодно. Но он уже надвигается, ствол ружья упирается мне в лицо.
— Думала, одолеешь меня? — оскаливается он. — Тупая маленькая пизда.
Он нависает надо мной, и вдруг — резкий толчок. Он со всей силы бьёт прикладом прямо в раненую руку. Боль взрывается, белая, ослепляющая. Я воплю, сворачиваясь, мир рассыпается на искры. Он темно хохочет, уже наваливаясь на меня, пытаясь прижать к промёрзшей земле.
— Вот так, покричи для меня, — ликует он, горячий смрад его дыхания бьёт мне в лицо. — Я ж тебя долго мять собира…
Что-то огромное и яростное врезается в него сбоку с силой, будто поезд на полной скорости сходит с рельс. Они кувыркаются в снегу, клубком рук, ног и слышится звериный рёв.
Я, захлёбываясь воздухом, приподнимаюсь, прижимая разодранную руку к груди, пытаясь понять, что происходит. И тут вижу его — возвышающегося над охранником, будто жнеца, пришедшего за своей жатвой.
Призрак.
Его гигантская тень ложится на снег, плечи согнуты, из трубок на маске валит пар, смешиваясь с каждым рваным, механически-заглушённым вдохом.
Охранник пытается отползти, глаза бешено мечутся, его ружьё валяется заброшенным — он помнит только одно: бежать. Хотя бы попытаться. Но Призрак двигается быстро — пугающе быстро — и через мгновение хватает мужчину могучими руками.
Я только и могу, что смотреть, застыв, как в кошмаре. Призрак поднимает его и впечатывает в мерзлый снег так, что кости, кажется, трескаются даже на расстоянии. Охранник бьётся, сучит ногами, пытается вырваться, но эти движения — комариные укусы для зверя, который держит его.
Глаза Призрака пусты. Ледяные. Нечеловеческие.
Он наклоняется — и резким движением сворачивает ему шею. В воздух взлетает кровавый фонтан. Хрящи хрустят, сухожилия рвутся, как мокрые верёвки. Я вздрагиваю, когда его голова поддаётся, как переспевший плод, и позвоночник ломается под чудовищным усилием.
Раздаётся влажный, мясной хлюп, и голова отделяется от тела.
Призрак медленно распрямляется, всё ещё сжимая окровавленный клочок мяса в кулаке. Его одежда, маска, вся поляна — забрызганы кровью, кусками плоти, розовыми ошмётками.
Я задыхаюсь, когда он поворачивается ко мне.
Его взгляд — пустой, волчий, стеклянный. Ни тени узнавания. Ни единой искры той странной связи, что мелькала между нами в горах.
Это не Призрак.
Это Бестия.
И она идёт за мной.
Он делает тяжёлый шаг — снег под ним оседает, красные хлопья срываются вниз. Я вжимаюсь в ствол дерева, пальцы судорожно шарят по снегу в поисках оружия.
Пальцы натыкаются на холодную сталь.
Винтовка Валека.
Я хватаю её, вскидываю, прицеливаюсь одной здоровой рукой.
— Не… — сиплю, голос ломается. — Пожалуйста… Призрак… не заставляй…
Он не слышит. Даже не моргает. Просто идёт, ровно, неумолимо, как лавина.
Пять шагов…
Четыре…
Три…
Два…
Пожалуйста… Боже… я не хочу этого…
Его тень накрывает меня полностью. Так близко, что я вижу собственное отражение в ледяных линзах маски. Вижу свою смерть в них. Я нажимаю на курок.
Ничего.
Винтовка не стреляет.
Пустой магазин.
Пустая надежда.
Пустая защита.
Лёд проливается по моим жилам. Меня охватывает ужас такой силы, что я едва дышу. Это конец. Тут, сейчас.
Призрак метается вперёд. Его рука взмывает — огромная, сильная, окровавленная — и сжимает мое горло.
Я взлетаю над землёй, болтаясь в воздухе, как тряпичная кукла. Его пальцы втыкаются в плоть, ломают воздух в моих лёгких. Я царапаю его запястье ногтями, но это всё равно что когтить камень.
Кислорода нет.
Мысли расползаются.
В ушах гудит, будто мир захлопывается.
Глаза Призрака — последняя вещь, которую я вижу. И в них — пустота. Холодная, бесконечная пустота.
Так вот как всё заканчивается, думаю я странно спокойно.
Вот как я умру.
И темнота накрывает меня, как вал снега.
Глава 29
ПРИЗРАК
Кровь.
Так много крови.
Слишком много.
Льётся с хрупкого существа в моих руках.
Её пульс трепещет, как пойманная птица.
Птица, зажатая в моём сокрушающем хвате.
Шея. Рука.
Везде кровь.
Плохо. Очень плохо.
Нельзя дать ей истечь.
Перехватываю её.
Прижимаю ладонь к ране, пытаюсь остановить поток.
Сжимаю слишком сильно.
Она бьётся, хрипит, захлёбывается.
Дикие сине-зелёные глаза вцепляются в мои.
Широкие. Полные ужаса.
Сине-зелёные сине-зелёные…
Страх страх страх.
Из-за меня.
Монстра.
Её ресницы дрожат… опускаются… скользят по бледным щекам.
Она обмякает.
Сопротивление уходит из её тела, утекает, как кровь в снег.
И что-то взрывается внутри меня.
Паника?
Незнакомое, чужое чувство, которое я не могу осознать.
Брось её. Сейчас же.
Монстр.
Я разжимаю пальцы — она падает в снег.
Безвольно.
Но грудь поднимается и опускается.
Безвольно… но не мертва.
Надо сохранить ей жизнь.
Срываю перчатку, прижимаю пальцы к её шее.
Пульс есть. Слабый, но есть.
Облегчение наваливается, как тёплая волна.
Лёгкость растекается в груди.
Непривычно — заботиться, выживет ли добыча.
Не добыча.
Омега.
Моя.
Здесь слишком опасно.
Слишком холодно.
Я поднимаю её на плечо.
Её маленькое тело висит на мне словно лёгкая, голодная пичужка.
Она почти ничего не весит.
Её ноги болтаются, волосы струятся вниз — как знамя.
Перехожу на свою ломаную, хищную рысь.
Прорываюсь сквозь лес.
Через колючие кусты.
Через ветки.
Снега слишком много.
Слишком холодно.
Мало времени.
Нужно укрытие.
Где-то безопасное.
Чтобы лечить раны.
Нора.
Найти нору.
Улавливаю запах влаги.
Сырого камня.
Тепла.
Укрытия.
Впереди — пещера.
Нагнувшись, иду на запах.
Нахожу тёмное углубление, заросшее терновником.
Протискиваюсь внутрь, сгибаясь, почти ползу.
Осторожно — не ударить её о камень.
Не разбить ей голову о свод.
Опускаю её на земляной пол.
Омега лежит неподвижно, глаза закрыты.
Грудь едва поднимается при каждом коротком вдохе.
Такая бледная.
Такая тихая.
Я наклоняюсь ближе.
Мой собственный хрип — слишком громкий.
Дыхание зверя.
Дракон, сторожащий своё сокровище.
Демон, заполучивший ангела.
Жива. Она жива.
Нужно увидеть раны.
Мои дрожащие пальцы возятся с застёжками её куртки.
Не получается.
Слишком сложно.
Слишком долго.
Я просто рву ткань.
Взгляд скользит по её хрупкому телу.
Её груди поднимаются и опускаются, дышит.
Свежая кровь течёт из руки, окрашивает белую как снег кожу.
Рана намного хуже, чем порез на шее.
Слишком близко к сердцу.
Слишком близко.
Я не могу оторвать взгляд — от раны, от неё.
Она идеальна.
Мне нельзя даже смотреть.
Раздираю рукав, вырывая полосу ткани.
Сворачиваю её в тугую повязку.
Обматываю вокруг раны.
Мои руки слишком большие, слишком грубые.
Не могут завязать узел.
Не могу помочь.
Рвущиеся, злые звуки поднимаются в груди — низкое, звериное рычание.
Я откидываюсь назад на корточки, уставившись на свои ладони.
Большие.
Сильные.
Созданы для насилия.
Для разрушения.
Не для этого.
Не для помощи.
Не для спасения.
Попробовать ещё раз.
Ещё.
Сильнее прижать.
Больше крови — размазать.
Она должна морщиться, дёргаться.
Её рука болит.
Её горло болит.
Она чувствует боль.
Бесполезный, отвратительный монстр.
МОНСТР.
МОНСТР.
МОНСТР.
Я вырываюсь наружу, в тускнеющий дневной свет.
Со всей силы врезаю кулаками в ствол дерева.
Рычу.
Оскал.
Рву.
Ещё.
Ещё.
Снова.
Всплеск щепок, выгрызенной коры, содранной спины.
Ствол трескается, грохочет, сосна рушится в снег.
Бесполезно.
Я годен только убивать.
Только рвать, ломать, разрывать на куски…
Только разрушать.
Но что-то меня останавливает.
Звук.
Тихий, болезненный всхлип.
Тянется из устья пещеры.
Запыхавшись, я бросаюсь обратно.
Все в коре. В смоле. В грязи.
В лесном месиве.
Слушаю.
Одна мысль сжирает всё остальное:
Омега.
Моя омега.
Моя омега, которая меня ненавидит.
Которая смотрела на меня с ужасом.
Отвращением.
Брезгливостью.
И ведь она даже не видела моего настоящего лица.
Верно?
Паника. Я хватаюсь за маску, проверяю, что она на месте.
Есть.
Мне нужно к ней.
Снова.
К её боку.
Защитить.
Я пригибаюсь и вхожу в пещеру, сгорбленный, почти ползу.
Омега не двигается. Только дышит.
Мои зубы сжимаются.
Нельзя дать ей истечь кровью.
Она заслуживает жить.
Она слишком долго боролась, чтобы умереть вот так.
Пальцы подрагивают, тянутся к её руке.
Надо сделать правильно.
Запах крови резанул нос, пропитал всё вокруг, пропитал меня.
Голод вспыхнул.
Я борюсь с собой. С этим зверем внутри.
Хочется наклониться ближе.
Почуять сильнее.
Попробовать.
Нет.
Придушить зверя.
Она — не добыча.
Не пища.
Она — моя.
Чтобы защищать. Беречь.
Не рвать.
Не пить.
Рву новую полосу ткани со своего рукава.
Прижимаю к её руке.
Моё лицо хмурится от сосредоточения.
Нужно быть очень аккуратным.
Очень точным.
Руки дрожат, когда я завязываю узел.
Достаточно туго, чтобы кровь перестала литься.
Но не так, чтобы причинить боль.
Не причинить вред.
Не идеально.
Но она — выживет.
Мой взгляд скользит от её руки к её груди.
К пульсу, бьющемуся в окровавленной шее.
К подъёму и спаду её груди.
Я склоняюсь ближе.
Вдыхаю.
Кровь и торт.
Странная смесь.
Дыхание сбивается, рвётся сквозь фильтры моей маски.
Моя омега не шевелится.
Спокойна — несмотря на всё.
Несмотря на бойню.
Столько насилия.
Столько крови.
Рваный порез уродует её горло.
Её обнажённое горло.
Кровь уже не идёт… но кожа — голая.
Где ошейник?
Проклятое стальное кольцо исчезло.
Нигде нет.
Выброшено.
Она сама его сняла.
Перекусила.
Освободилась от цепей, что мы на неё надели.
Хорошо.
Ниже — больший шрам. На плече.
Старый, но грубый.
Столько отметин. Столько следов.
Столько пережила.
Дикая, свирепая.
Дикая, идеальная, неудержимая.
Не кролик.
Лисица.
Под стать её рыжим волосам.
Я тяну руку — пальцы дрожат.
Касаюсь её шеи.
Ключицы.
Волос.
Шёлк, запутавшийся в моих грубых ладонях.
Она шевелится.
Я замираю.
Не дышу.
Я — монстр.
Демон.
Призрак.
Она откроет свои сине-зелёные глаза.
Увидит, что я осмелился.
Осмелился смотреть.
Осмелился касаться…
Но я не могу отвести взгляд.
Не хочу отводить.
Запомнить всё, каждый миллиметр, пока её не отнимут.
Как отнимают всё.
Всегда.
Я ошибался.
Она не может быть моей.
Благословения не предназначены для чудовищ.
Глава 30
АЙВИ
Треск выводит меня из беспамятства.
Я вскидываюсь, задыхаясь.
Рука пульсирует — будто раскалённый нож загнан глубоко в мышцу. Я морщусь, глядя на разорванную рубашку и тяжёлую куртку, наброшенную поверх моего тела.
Запах камня. Сырых листьев.
Запах Призрака.
Я сажусь медленно, но мир тут же начинает расползаться по краям, голова кружится. На бицепсе — обмотка из ткани, серый лоскут, пропитанный ржаво-бурой кровью.
Но самого Призрака нет.
Пляшущие тени бегут по дальней стене — свет дрожит, извивается. Я ползу вперёд, скрипя зубами, когда боль простреливает руку при каждом движении. Впереди — чёрный провал входа в пещеру.
Снаружи — ночное небо, глубокое, бархатное, усыпанное звёздами.
И там — у небольшого огня — сидит он.
Призрак.
Его огромная фигура заслоняет половину неба, силуэт — словно вырубленный из тьмы, подсвеченный вспышками пламени. Он подбрасывает в огонь огромный кусок расколотой сосны, и искры взмывают вверх, гаснут.
Я застываю. Его голова резко дёргается вверх, бледные глаза тут же находят меня. Страх сжимает мне горло. Ещё секунду назад я висела в его руке, его пальцы давили на шею, мир мерк… и тьма поглощала меня.
Он поднимается на ноги. Лавина мышц. Глыба теней. Из фильтров его маски идут белые клубы пара. Сквозь вход слышно ровное, гулкое «фууу-ххх», его тяжёлое дыхание.
Передняя часть его серой майки пропитана засохшей чёрной кровью — сплошное мрачное пятно.
Я отползаю назад, прижимаюсь к холодной каменной стене. Страх сжираетменя, я даже всхлипываю. Но он останавливается. Между его бровями появляется глубокая складка, когда он видит мою панику.
Смущение. Стыд. Сбитость. Эти эмоции будто промелькивают по его изуродованному лицу. Его взгляд опускается к моей руке — к крови, проступающей сквозь повязку.
Тихий, низкий рык срывается с его груди. Хриплый, резкий, режущий тишину.
— Ты… ты это сделал? — шепчу я, осторожно трогая повязку.
Он резко кивает. По-своему. Почти рывком.
Меня снова швыряет назад к стене — от облегчения. Силы покидают тело, адреналин тает, оставляя слабость, дезориентацию. Мир сужается в туннель. Я оседаю вперёд — уже уверенная, что ударюсь лицом об каменный пол.
Но удара нет.
Чьи-то огромные руки — его руки — подхватывают меня. Он держит меня осторожно, будто я не покрытая грязью и кровью беглянка, а что-то хрупкое и драгоценное. То, что он боится раздавить.
Он опускает меня на землю медленно. Нежно. Снова накрывает меня курткой, поправляя её вокруг плеч, чтобы я не мёрзла.
Потом снимает рюкзак, достаёт флягу и прижимает к моим губам — потому что мои пальцы слишком дрожат. Вода ледяная, она растекается по пересохшему горлу, и я жадно пью, пока несколько капель не скатываются по подбородку.
Призрак смотрит на меня. И в этих бледных глазах…
Что-то есть.
Не ярость.
Не хищное безумие.
Что-то другое.
Он протягивает мне пайковый батончик. Обёртка серебрится в огне. Но меня коробит от одной мысли о еде. Я мотаю головой, и он, нахмурившись, убирает бар обратно.
Он просто отступает к дальнему краю пещеры и садится, поджав ноги. Даже сидя — он огромен. Он наклоняется вперёд, локти на коленях, тело — сжатая пружина. И всё это время он продолжает смотреть на меня, бесстыдно, внимательно, настороженно.
Взор его глаз пронзительный, как лезвие.
В бровях — тревога.
— Ты знаешь, где остальные? — спрашиваю я. Голос хрипит.
Он качает головой, резко.
— Ты можешь связаться с ними? Передать, где мы?
Призрак поднимает руку к маске. К горлу — закрытому тонкой, но плотной чёрной тканью. Медленно качает головой. Потом касается пальцем уха — там, где должен быть их комм. У него его нет.
Слетел в драке. Или раньше, во время штурма.
После того, как я видела, что он творил, неудивительно — он просто крушил всё, что двигалось.
— Понятно, — шепчу. — Ты не можешь говорить.
Даже если бы мог… комм бы я не смогла настроить. И я сняла этот грёбаный ошейник — последний поводок, что связывал меня с ними. Нас больше не могут отследить.
Я дрожу. Холод проползает в кости, даже под тяжёлой курткой. Что теперь? Я замёрзну здесь? Умру в этой пещере? Или Призрак снова сорвётся — и раздавит мне горло своими окровавленными руками?
Время тянется, огонь из пламени превращается в угли.
Холод сгущается. Воздух стынет так, что дыхание белым туманом висит перед губами. Призрак не дрожит. Он будто не ощущает холода. Вообще.
Без куртки. С голыми руками. Периодически добавляя в костёр новый деревянный лом, размером чуть ли не с меня. Потом его взгляд снова возвращается на мной. Пар выходит из маски, каждый вдох — ровный, глубокий, металлический.
Он — как статуя на входе в эту могилу.
Я больше не чувствую пальцев. Ни на руках, ни на ногах. Трясёт так, что зубы стучат. Каждая дрожь отдаёт болью в руке.
Я умру здесь.
Осознание приходит странно спокойно. Фатально.
Я умру — медленно, мучительно. И бессмысленно.
Если только…
— П-Призрак… — лепечу я сквозь дрожащие, одеревеневшие губы. — Иди сюда. П-пожалуйста.
Он склоняет голову набок, как волк, пытающийся понять странный звук. В его ледяных, звериных глазах борются растерянность и осторожность. Но через мгновение он разворачивается из своего напряжённого полуприседа и медленно подходит — шаг за шагом, будто приближается к дикому зверю, который может сорваться в любой момент.
Ирония почти свербит смехом в горле.
Он опускается рядом со мной. Тепло от его тела — будто открытая дверь в печь. Я почти впиваюсь в это тепло, прижимаюсь, пока не успеваю передумать. Он каменеет. Всем свои телом. Мышцы под моей щекой моментально становятся жёсткими, как камень.
Он… боится.
Боится меня.
Хихиканье, истеричное и вымученное, вырывается из груди облачком пара. Самый пугающий альфа, которого я когда-либо видела, ходячая машина смерти, способная руками вырывать кости из мяса… и его пугаю я.
Но даже при всей этой напряжённости он меня не отталкивает. Просто сидит — застывший, неприкасаемый, — пока я выкачиваю из него тепло.
Его рука вздрагивает. Потом кисть. Любой другой альфа давно бы обнял полузамёрзшую омегу, но только не он. Он будто не знает, что делать. Да он вообще когда-нибудь видел омегу вблизи?
Мысль абсурдная.
Но всё же.
— Эм… — я заминаюсь, разрываемая между страхом и отчаянной потребностью не умереть от холода. — Ты можешь… обнять меня, если хочешь.
Он снова склоняет голову, брови сдвигаются к переносице. Его глаза впиваются в меня, как клинки.
— Р-рукой, — уточняю я, едва не стуча зубами, когда он явно не понимает, о чём речь.
Тишина. И пристальный, дикий взгляд.
Медленно, очень медленно, я тянусь к его предплечью — оно толщиной с мою грёбаную ногу — и он снова каменеет, когда кончики моих пальцев касаются его шершавой, изуродованной кожи. Я пытаюсь поднять его руку — бесполезно. Она тяжёлая, как гранит.
— Ты можешь поднять руку? — спрашиваю я тихо, боясь спугнуть единственный источник тепла. Единственный шанс остаться в живых.
Рука двигается. На дюйм. На два. На три.
И это он делает так осторожно, будто держит на ладони бомбу.
Я шевелюсь так медленно, словно приручаю паникующего быка или дикого жеребца. Забираюсь под его руку сама, устраиваюсь боком, осторожно уклоняясь от бурых пятен крови, засохшей на его майке.
Не только кровь. Куски плоти тоже.
Мне абсолютно крышу снесло.
Его рука медленно, очень медленно опускается на меня. Осторожно. С опаской. Он задерживает дыхание — клубы пара из маски почти исчезают. Я не слышу его сипов. Он сидит, как статуя, повернув голову набок, и его зрачки расширены почти до чёрных кругов. Я слышу, как он сглатывает.
— Всё хорошо, — бормочу я. — Только на эту ночь.
Он опять просто смотрит. Неотрывно.
Я проваливаюсь. Усталость тянет вниз, в тёмную, бесцветную воду. Не знаю, сколько я там нахожусь — но когда всплываю, пещера уже залита тщедушным, бледным светом рассвета. Солнце робко выглядывает из-за заснеженных вершин.
Призрак склонился надо мной, его пальцы возятся с повязкой на моей руке. Он поднимает взгляд, и в этих светлых глазах — вопрос.
Я киваю. Голос не слушается.
Он аккуратно разворачивает ткань. Засохшая кровь трескается. Рана выглядит ужасно — вздутая, красная, грубая полоска разорванной кожи. Но кровь больше не течёт.
Я сглатываю, наблюдая, как он изучает её с невероятной, неестественной для него осторожностью. Его грубые пальцы едва касаются кожи — ласковее, чем я могла себе представить.
Убедившись, что всё нормально, он откидывается назад и разрывает ещё одну полосу ткани от рукава своей куртки. Оттуда же, где он взял первую повязку.
Пальцы у него не рассчитаны на кропотливую работу. Он пытается завязать ткань… но выходит это так же, как если бы медведю дали иглу для вышивки. Одна грубая сила. Никакой точности.
— Ты… не хотел причинить мне боль тогда, — тихо говорю я, сама не понимаю, откуда это вырвалось. — Правда?
Его взгляд резко впивается в мой, и в глазах вспыхивает что-то обнажённое, болезненное. Сырая боль. Стыд. Вина — такая, что меня выбивает из колеи.
Альфы же не должны ненавидеть самих себя.
Но этот — ненавидит.
Он отворачивается. Сгибается вдвое. Становится похож на каменного горгулью, готового соскочить с карниза рухнувшего собора.
Я колеблюсь, но потом тянусь к его рюкзаку. Пайковая плитка шелестит, когда я вскрываю её, разламывая пополам резким щелчком.
— Вот, — шепчу я, протягивая половинку. Мирный жест. Руку пробирает дрожь.
Он смотрит долго. Очень долго. Его грудь поднимается быстрее. И потом, осторожно, почти нерешительно — он берёт кусочек.
Он смотрит на него. Потом на меня. Потом снова отводит взгляд, заваливаясь в ещё более глубокую яму самобичевания, когда жестом указывает на маску.
— А, — понимающе шепчу. — Прости.
Краем глаза я ловлю, как он снова украдкой смотрит на меня — будто проверяет, не наблюдаю ли я, — и тянется к застёжкам на затылке. Он разворачивается всем телом, чтобы я точно не увидела его лицо.
Мы едим молча. Сухие крошки застревают у меня в горле, царапают, как песок. Когда я заканчиваю, просто приваливаюсь к его спине — слишком вымотана, чтобы думать о приличиях или гордости.
Он напрягается, каменеет… но медленно — до смешного медленно — начинает расслабляться. Напряжение стекает с него, слой за слоем, пока он не превращается в неподвижную стену тепла и силы у меня за спиной.
Я закрываю глаза, позволяя ровному, тяжёлому стуку его сердца убаюкать меня. Я должна бы бояться. Этот зверь-альфа едва не задушил меня до потери сознания и затащил в чёртову пещеру.
И всё же — необъяснимо, нелогично — рядом с ним мне спокойно.
Спокойнее, чем было с тех пор, как те солдаты выволокли меня из моего лесного укрытия, где я брыкалась и визжала, цепляясь за землю всеми силами.
Опасное чувство, я знаю.
Смертельная иллюзия, способная рассыпаться в любой миг.
Но сейчас, в этом замёрзшем мгновении между жизнью и смертью, я позволяю себе верить. Позволяю себе надеяться — хоть на один-единственный удар сердца, — что, может быть, я не так уж одинока, как думала.
Глава 31
ВИСКИ
Ледяной ветер хлещет по лицу, пока я тащу валяющееся без сознания тело Валека по предательскому склону. Чёртов легковес схлопотал нокаут от маленькой омеги. По крайней мере, так он утверждает.
Ну да, хуй там. Всегда те, у кого рот не закрывается, вляпываются первыми.
— Поднажми, — рычит Валек, его хриплый голос сочится ядом, хотя из рассечённой виска уже течёт кровь. — По-моему, ты «массу набирал» слишком усердно.
Я фыркаю, выдыхая туман в ледяном воздухе, и кривлю губы в ухмылке.
— Могу легко скинуть фунтов двести — просто отпущу тебя и узнаешь, каково это, когда эти камни окажутся прямо у тебя в жопе.
— Сто девяносто, — огрызается он, цепляясь ботинками за ледяные уступы, болтаясь у меня за спиной. — Я не ношу достаточно сала, чтобы обогреть маленькую деревню зимой.
Я сжимаю зубы, перекладывая его руку, пальцы впиваются в толстый утеплитель тактической куртки.
— Знаешь, что говорят, бро? Мышцы тяжелее жира. А я на девяносто девять и девять десятых — чистая мышца.
— Ну да, — фыркает он, приподнимая бровь. — А я, значит, святой.
Я уже открываю рот, чтобы выдать ему что-то едкое, но слова застревают в горле, когда моя нога соскальзывает на чёрном льду. Я размахиваю свободной рукой, пытаясь удержать равновесие, и мы оба опасно пошатываемся над пропастью.
Валек тихо усмехается, низко и ехидно:
— Ты грациозен, несмотря на свои размеры. Это я в тебе признаю.
— Мог бы, блядь, проявить немного благодарности за то, что спасаю твою жопу, — бурчу я, выравниваясь. — Тебе повезло, что я здоровый, иначе висел бы сейчас ледяным эскимо где-нибудь на скалах.
Он хохочет у меня над ухом, жестко и громко.
Сжав зубы, я тащу его вверх последние несколько футов, пока мы не взбираемся на хребет. Каждая мышца орёт от нагрузки. Пот покрывает лоб, несмотря на лютый холод, дыхание рвётся тяжёлыми рывками, превращаясь в облака пара.
Я с чистой душой выкидываю его в сугроб.
Пусть почувствует.
Опираюсь руками о колени, сгибаюсь и заглатываю ртом тонкий горный воздух.
— Знаешь, это не моя, блядь, вина, что Совет кормит нас сушёной картошкой и космическим сыром вместо суши, мяса, пиццы…
Валек морщится, поднимаясь на локоть:
— Это вообще не еда.
— Вообще-то ты слыхал про фокаччу и бальзамический уксус, бро?
Он ухмыляется, как бешеная гиена:
— Все что скажешь, бугай.
Всё. Хватит.
Я выпрямляюсь во весь рост и тычу пальцем ему в грудь:
— Да пошёл ты. Не всем удаётся жить на сыром мясе и душах невинных, граф ёбаный Дракула.
Валек раскрывает рот — наверняка собирается вывалить ещё ведро оскорблений после того, как я его вытащил и спас, но я отрезаю его жестким взмахом руки.
— Заткнись. Нам надо найти остальных и разобраться, какого хуя там произошло. Она не могла уйти далеко.
Я оглядываю заснеженный гребень. Свинцово-серое небо низко висит над зубчатыми вершинами. Ни следа Тэйна или других — только зияющая пасть леса, раскинувшегося внизу, голые ветви тянутся к облакам, как когти.
Холодный укол пробегает по затылку. И не из-за ветра.
Я снова смотрю на Валека — уродливый синяк уже лезет на пол-лица, кровь засохла на скуле и в белых волосах.
— Так что, блядь, реально там произошло? — спрашиваю я, чувствуя, как в животе скручивается холодный ком. Думать о Айви одной, в этой снежной жопе мира — невыносимо. — Я думал, ты держишь нашу омегу под контролем. У тебя была одна, блядь, работа.
Челюсть Валека дергается, бледные глаза сужаются в щелки.
— Я же сказал: эта маленькая психичка приложила меня камнем, пока я был повернут спиной. В следующую секунду я уже жрал снег, с раскроенным черепом. У меня нет, блядь, видеозаписи, чтобы тебе доказать.
Я моргаю, пытаясь это уложить в голове. Да, я видел огонь в Айви, видел, как она шла до конца, даже когда сил у неё было — кот наплакал. Но чтобы она вырубила нас, одного из Призраков?
Звучит как полный пиздец. Нереально.
— Хуйня, — бормочу, мотая головой. — Да не могла эта мелкая, блядь, тоненькая омега так тебя наебнуть.
Губы Валека скручиваются в оскал, ярость полосами проступает на жестком лице.
— Ты меня сейчас пиздоболом называешь?
Я поднимаю руки, пытаясь сгладить ситуацию. Да, я люблю доводить этого ублюдка до белого каления, но сейчас он уже горит, и нет смысла подливать бензин.
Особенно когда за моей спиной — пропасть в сто футов.
— Я просто говорю, что ей, наверное, пиздец как повезло. Или угол удачный словила.
— Удачный удар, блядь, — выплёвывает он, резко поднимаясь на ноги, будто у него не было полуразбитой головы. — Наша дикая кошечка сперла мою винтовку и весь шмот — и дала деру в лес.
У меня моментально тяжелеет сердце.
Ситуация обрушивается всей полнотой — и давит, как бетонная плита.
— Может, она с остальными. С Тэйном и….
— Ты реально считаешь, что после того как она огрела меня камнем, она побежала обратно? — Валек перебивает меня, голос капает презрением. — Включи то, что у тебя осталось от мозга, тупорылый.
Я раскрываю рот, чтобы возразить, чтобы хоть как-то зацепиться за надежду, что наша омега в безопасности. Но в глубине я знаю — он прав. Она там. Одна. Без подготовки. Без снаряги. Холод, зверьё, ранения — всё против неё.
Каждый защитный инстинкт, что вбит в меня на уровне ДНК, взрывается, как граната. Перед глазами всплывают картины, от которых меня выворачивает: Айви, разорванная зверем; Айви, замерзшая до смерти; Айви, сломанная, испуганная, зовущая на помощь, а нас рядом нет.
Из груди вырывается низкий, угрожающий рык. Такой, что вибрирует где-то под рёбрами. Даже не просто ярость. Не боевой азарт. Что-то глубже. Древнее. Первобытное. Это зов моей природы — защищать то, что моё.
Наша омега.
Два простых слова, а внутри — будто врубили сигнал тревоги на всю громкость. Она могла нас не выбирать. Не хотела быть частью стаи. Но это больше ничего не значит.
Не когда всё во мне кричит:
Найди её. Защити. Уничтожь всё, что тронет.
— Надо её найти, — рычу я, разворачиваясь к Валеку, глаза у меня наверняка в бешенстве светятся. — Сейчас. Пока…
Я резко обрываюсь — что-то мелькнуло сбоку. Я разворачиваюсь, оскалившись, готовый кинуться в драку. Но это только Тэйн выходит из леса. Чума — как тень идет рядом. Глаза босса сразу находят нас. Холодный, непробиваемый взгляд скользит по мне и Валеку — и ничего не упускает.
— Что там, блядь, произошло? — спрашивает он резко, не тратя времени ни на вежливость, ни на вступление. Подходит к нам широкими шагами, челюсть сжата.
Я открываю рот, но Валек меня опережает.
Конечно.
Его привычная презрительная ухмылка искажает лицо.
— Твоя маленькая подопытная решила съебаться — вот что, — бросает он и тыкает пальцем в сторону склона. — Вырубила меня и ушла в ебаную тайгу с моим снаряжением.
На миг повисает звенящая тишина. Только ветер шелестит по голым веткам. Тэйн молча переваривает информацию.
А потом его челюсть каменеет.
Знакомый тик в скуле — значит, он держит ярость на цепи.
— А Призрак? — выдавливает он, глаза сверкают обсидианом. — Вы его видели?
— Нет. Думал, он разъёбывал особняк с тобой, — пожимаю плечами, чувствуя, как меня странно трясёт внутри. — С тех пор, как мы разделились, я его не видел.
Ноздри Тэйна раздуваются, он втягивает ледяной воздух так резко, будто проглатывает нож. Когда он снова говорит, голос у него — ровный, плоский, как сталь на морозе:
— Он тоже пропал. Свалил из особняка почти сразу после твоего вызова. Мы нашли его следы, уходящие в лес. И следы борьбы. Похоже, он погнался за Айви.
У меня внутри всё проваливается в пустоту. Тот тлеющий уголь ярости вспыхивает в груди белым, ослепительным пламенем.
Если этот ебаный дикарь только коснулся её…
— Идём за ними, — продолжает Тэйн, уже разворачиваясь и заходя обратно в лес. — И когда найдём — Призрака усыпить и связать. Без споров, без вопросов. Просто сделать.
— А что насчёт нашей дикой кошечки? — кричит ему вслед Валек, снова включая свой мерзкий насмешливый тон.
Тэйн останавливается. Плечи у него расправляются, тяжелые под слоями снаряги, будто он готовится нести на себе весь грёбаный мир.
— Айви — не угроза, — рявкает он, не оборачиваясь. — Разберёмся с ней, когда вернём под нашу защиту и вытащим из опасной зоны.
Я косо смотрю на Валека и не удерживаюсь — да, сука, сейчас самое время ему уколоть:
— Слышал, крутой? Похоже, босс не думает, что его драгоценная «психичка» такая уж опасная.
Глаза Валека сужаются до узких морозных щелей.
Но — редкость — он молчит.
И правильно делает, потому что я и так на взводе настолько, что его очередная хуйня вполне может закончиться тем, что я вырву ему позвоночник голыми руками.
Вместо этого он просто поправляет винтовку на плече и идёт следом за Тэйном и Чумой, которые уже исчезают в переплетении тёмных, искривлённых деревьев.
Я задерживаюсь всего на миг.
Оглядываю горизонт, надеясь хоть на слабый намёк — движение, цвет, дыхание — что Айви всё ещё рядом, всё ещё жива. Но вокруг — только снег, только серые небеса, только мёртвая, давящая тишина.
Как будто сам лес проглотил её.
— Блядь, — выдыхаю я и ломлюсь в противоположную сторону, туда, куда тянет моя шкура, мои инстинкты, всё во мне.
Ветки, покрытые инеем, царапают лицо, листья бьют по плечам, будто удерживая.
Но я пру вперёд.
Тэйн будет яриться, пусть. Мне похуй. Я следую за тем, что во мне заложено. За тем, что никогда не подводило.
Держись, маленькая дикая кошка. Мы идём за тобой. Хочешь ты этого или нет.
И если этот ебаный Призрак хоть посмотрел на тебя неправильно…
Даже брат его не остановит меня от того, чтобы украсить снег его кровью.
Глава 32
АЙВИ
Я выплываю из сна вместе с бледным светом рассвета, просачивающимся в пещеру. Веки тяжёлые, будто склеенные засохшими слезами и изнеможением. Постепенно стены, камни, тени становятся резче — и я осознаю жаркую, неподвижную массу за своей спиной.
Призрак.
Его рука лежит на мне, тяжёлая, обнимающая, удерживающая возле себя. Я вздрагиваю автоматически, каждая мышца натягивается, как тетива на луке. Но он не шевелится. Не реагирует. Просто лежит, неподвижный, немигающий.
Смотрит.
Эти бледные глаза впиваются в мои, сверкая из-под тени его капюшона. Грудь у него поднимается и опускается с каждым хриплым, механическим вдохом, но больше он не делает ни единого движения. Каменная статуя.
Замершая.
Как будто боится, что малейшее движение разрушит ту хрупкую паузу, что повисла между нами.
Мой взгляд скользит вниз к свежей повязке на руке — серый бинт уже пропитан ржаво-коричневыми пятнами запёкшейся крови. Боль теперь отдаёт не только в предплечье: она пульсирует на всей руке, тяжёлой, тупой, гулкой волной, бьющейся в такт сердцу.
Лихорадка?
Инфекция?
Я не могу себе ни того, ни другого позволить. Не здесь, в этой беспощадной дикой глуши. Особенно когда моим единственным «напарником» является необузданное чудовище в человеческом теле.
Взгляд Призрака идёт за моим, задерживаясь на ране. Мышца дёргается у него на скуле, дыхание становится глубже. Я почти вижу, как внутри него бурлит конфликт — инстинкт и контроль бьются в одной клетке.
Я медленно, осторожно пытаюсь приподняться. Каждое движение — вспышка огня, разрезающая нерв за нервом. Воздух вырывается из лёгких, чёрные точки закрывают обзор. Я падаю обратно — прямо на его грудь, сбитая дыханием.
Из глубины его тела выходит низкий рык — но мягкий, низкий, почти вибрирующий. Звук где-то между звериным предупреждением и… мурлыканьем? Его рука чуть сильнее обнимает меня, притягивает ближе, словно закрывает собой от невидимой угрозы.
Я должна бояться. Должна драться, царапаться, выгрызать себе путь к свободе, вырываться из этого железного захвата.
Но не боюсь.
Потому что, каким бы зверем он ни был…именно он — причина, по которой я всё ещё дышу. Причина, по которой я не лежу мёртвой в снегу или с простреленной головой.
Он спас меня.
Осознание накрывает мягко, тихо, почти нежно — словно тёплое одеяло. Этот монстр, этот кошмар на двух ногах, выбрал меня не убить. Выбрал защитить. Перевязал рану. Дал тепло. Дал шанс выжить.
Я никогда не смогу вернуть ему долг.
Грудь сжимается от странного ощущения, непривычного, чужого. Что это? Доверие? Привязанность? Что-то крошечное, хрупкое. И пугающе-реальное.
Но меня пугает это чувство сильнее, чем сам Призрак когда-либо сможет.
Потому что довериться альфе, позволить ему пробраться под кожу…это смертный приговор. Это капитуляция. Отказ от всего, за что я билась зубами и когтями — от границ, от стен, которыми я обложила своё сердце, чтобы держать чудовищ подальше.
Из моих губ вырывается тихий, хриплый выдох. Призрак чуть склоняет голову на звук, его бледный взгляд снова пронзает меня с пугающей внимательностью.
Я не могу отвести глаза.
Не могу разорвать эту хрупкую, странную тишину между нами.
Но утренний воздух разрезает протяжный вой. Далекий, но отчётливый, будто кто-то рвёт саму тишину когтями.
Призрак замирает моментально. Каждая мышца у него натягивается, словно стальные тросы. Голова резко поворачивается к выходу из пещеры — и из его груди вырывается низкий, звериный рык, когда он поднимается на ноги.
Я вскрикиваю: резкое движение дёргает мою раненую руку, и боль прожигает меня раскалённым прутом. Мир качается, стены пещеры расплываются.
Но Призрак, кажется, меня не слышит. Он уже идёт к выходу — огромный, сутулый, кровавый, с кулаками, готовыми разнести горы. Каждая линия его тела — чистая угроза, дикость, опасность, от которой мои инстинкты вопят: беги, прячься, исчезни.
Ещё один вой, ближе. За ним — шорохи. Глухие шаги по снегу. Голоса.
Призрак рявкает снова. Низко, громко, почти инфернально. Он встаёт прямо в проёме — огромная тень на фоне тусклого зимнего света.
Я пытаюсь подняться, преодолевая новую волну дурноты. Что бы там ни было, оно запустило в его мозгу какой-то первобытный рубильник, столкнув его обратно в ту тёмную бездну, откуда он вчера вылез ради меня.
Мне должно быть страшно.
Должно быть.
Но я чувствую только… облегчение. Этот зверь выбрал встать передо мной, а не над мной. Выбрал защитить. Голоса становятся громче. Ближе. Я судорожно цепляюсь за землю пальцами, когда из-за деревьев появляется знакомая фигура.
Виски.
Широкоплечий альфа двигается по склону, держа винтовку наготове. Его взгляд мечется между деревьями — пока не цепляется за Призрака.
Лицо Виски искажается яростью. Он вскидывает оружие одним резким движением.
— Ты сука такая! — рычит он, палец ложится на курок. — Отойди от неё, пока я…
Я не даю ему договорить. Адреналин взрывается в венах — горячий, обжигающий — и дарит мне рывок силы, о котором я даже не подозревала. Я бросаюсь вперёд, протискиваясь мимо исполинской туши Призрака, и встаю прямо перед стволом винтовки Виски.
— Нет! — хриплю я, поднимая руки, будто могу телом остановить пулю. — Не стреляй!
Виски замирает, глаза распахиваются так, будто он увидел призрак — иронично, учитывая, кто стоит у меня за спиной. Его челюсть судорожно двигается, он пытается найти слова.
— Айви? — наконец выдавливает он, голос хрипнет от шока. — Какого хрена ты творишь?
— Он спас меня, — выдыхаю я, цепляясь за остатки сил, пока мир бешено кренится вокруг. — Не вреди ему.
Призрак нависает позади, огромная тень, от которой веет угрозой и подавленной яростью. Если бы не жар лихорадки, я бы, возможно, уже упала в обморок от чистого ужаса. Но сейчас я вижу только Виски — его разбушевавшуюся ярость.
— Спас тебя? — прорычал он, пальцы скрипнули на цевье. — Ты хочешь сказать, что этот ебанутый отморозок сделал что-то, кроме того, чтобы попытаться тебя прикончить?
— Хочу, — хриплю, сжав зубы, чтобы не застонать от боли. — Он мог… но не стал. Он перевязал мне рану. Согревал всю ночь. Если бы не он… — слова застревают в пересохшем горле.
Грудь Виски ходит ходуном, воздух выходит тяжело, грубо. Он сверлит меня взглядом, будто пытается определить — брежу ли я, или говорю правду. Между нами над снегом висит тяжёлое, натянутое молчание.
Потом — медленно, словно через силу — он опускает винтовку. Напряжение из тела, однако, никуда не исчезает.
— Ты ранена, — рычит он, взгляд падает на окровавленную повязку. — Дай посмотрю.
Он делает шаг, рука тянется ко мне — и Призрак вибрирует позади, глухо, угрожающе, так что вибрация идёт прямо мне в спину.
Челюсть Виски каменеет.
— Да ёб твою мать, Призрак, — рычит он. — Я не собираюсь причинять ей вред, ты, сука, психованная…
Он обрывается — потому что я покачнулась, ноги подломились. Мир сорвался вниз белым водоворотом.
Виски успевает подхватить меня прежде, чем я падаю.
— Тише, маленькая дикая кошка, — бормочет он, подхватывая меня на руки. — Я держу.
Я хочу возразить. Хочу сказать, что могу идти сама. Но язык наливается свинцом, мысли тонут, и лишь жалобный стон вырывается наружу.
Виски бросает взгляд на Призрака — взгляд, полный вызова и предупреждения.
— Мы возвращаем её на базу, — рычит он, уже поворачиваясь. — Не заставляй меня валить тебя, ублюдок.
Призрак отвечает рыканием — но не двигается. Просто стоит в тени пещеры, его бледные глаза горят, следят за каждым моим вздохом, пока Виски устремляется по тропе обратно.
Я роняю голову ему на плечо, слишком обессиленная, чтобы держать её. Ритм его шагов убаюкивает, тянет в темноту.
— Да ты легче пушинки, знаешь об этом? — бормочет он, потрясая меня лёгким толчком, чтобы я не вырубилась окончательно. — Я тащил Валека весь грёбаный склон после того, как ты вырубила его. Ты — пол его веса.
Уголок моих губ дрогнул. Мысль о поверженном Валеке от моей руки тёплым комочком шевельнулась внутри.
— Он меня убьёт за это, — шепчу, каждый звук выгрызается изнутри.
Виски фыркает.
— Да хрен там. Скорее всего, ты его впечатлила. Не помню, чтоб кто-то хоть раз так застукал его врасплох.
Я едва слышно мычу в ответ.
Боль отступает.
Лихорадка убаюкивает.
— Просто… пыталась выжить, — выдыхаю я.
— И, чёрт побери, справилась, маленькая дикарка.
Его голос становится глухим, далёким. Снег хрустит под его ботинками. Где-то сзади — тяжёлые, медленные шаги ещё одного альфы.
И я наконец проваливаюсь в темноту.
Глава 33
ЧУМА
Мы идём уже много часов, когда Валек внезапно врезается в дерево. Я останавливаюсь рядом, нахмурившись, и изучаю рваную рану у него на виске. Кровь склеила его светлые волосы, тонкими струйками стекая по выступающей скуле.
Порез глубокий, злобный, таким обычно заканчивается драка насмерть. Ему точно нужны швы. Но куда сильнее меня тревожит распухшая шишка на его черепе — болезненно-фиолетовая, уродливо расползающаяся по бледной коже.
Наша маленькая омега умеет бить, мать её.
Я качаю головой, подавляя внезапное желание усмехнуться при мысли, что Айви уложила этого беспощадного убийцу одной лишь смекалкой и хорошо брошенным камнем. Девчонка полна сюрпризов — одно за другим.
Валек резко отдёргивает голову, сверля меня яростным, едким взглядом.
— Хватит хлопотать, пташка, — огрызается он. — Нам надо двигаться.
Я только приподнимаю бровь. Он злится, потому что ему стыдно. Самозащита — как у хищника, загнанного в угол. Знакомое чувство. У альф всегда проблемы с гордостью — и особенно с тем, когда по ней проехались.
Голос Тэйна разрезает ледяной воздух — низкий, раздражённый:
— Мы теряем время.
Мы снова погружаемся в скрученную паутину леса. Валек идёт впереди — его хитрая чёртова чуйка ведёт нас сквозь чащу. Снег хрустит под моими ботинками, каждый выдох превращается в облачко инея.
Виски давно ушёл вперёд. И, как всегда, не отвечает на попытки Тэйна выйти на связь. Но я не переживаю. Он живучий.
Или… удачливый. Да, возможно, всё же удачливый.
Кто-то должен действовать аккуратно — особенно если Айви могла упасть в снег, а следы заметены ветром. Так что я играю глазами, выискивая малейшие признаки жизни под каждым нашим шагом.
Я невольно смотрю на грозные силуэты гор — острые вершины, будто зубцы клинка, разрывающие серое небо. Столько дикого пространства. Столько мест, где маленькая омега может исчезнуть без следа.
По позвоночнику пробегает дрожь, к холоду отношения не имеющая. Мы не можем потерять её здесь. Не можем позволить Совету добиться своего, пожертвовав ею ради очередной ебаной игры в контроль.
Контроль надо мной.
Мысль вспыхивает внутри крошечной тлеющей искрой ярости.
Как они посмели использовать её? Поставить под удар? Тянуть за ниточки, как будто она — не человек, а расходный материал?
Я щурюсь, пальцы подрагивают.
Пиздец.
А сейчас она где-то там одна. Это в лучшем случае.
В худшем? Она с Призраком.
Края зрения затягиваются кровавым туманом. Низкий, глухой рык зарождается в моей груди.
Сколько раз я думал закончить с ним? Сколько раз ловил себя на том, что подмешиваю какую-нибудь «добавку» в вакцину, чисто… теоретически? Сколько раз смотрел на его маску, на изуродованную рожу под ней — и думал, что всем нам станет легче, если он просто… исчезнет?
Это было бы так просто. Никакого убийства. Даже не преступление. Он едва человек, на самом деле.
Сколько раз я был так близко?
Слишком много.
И теперь, из-за моей слабости, Айви с ним.
Одна. Беззащитная. С хищником, у которого нет ни жалости, ни тормозов, ни границ.
Я сжимаю грудь, будто ледяные когти проламывают рёбра. Воздух режет лёгкие.
Я не могу потерять её. Не сейчас. Не после того, как… наконец понял.
— Эй. — хрип голоса Валека прорезает вихрь моих мыслей. — Ты с нами, Док?
Я моргаю, мир возвращается в фокус. Тэйн и остальные остановились впереди. Все смотрят на меня — кто с беспокойством, кто с раздражением.
— Да, — рявкаю я, выпрямляясь. — Просто думаю.
Брови Валека сдвигаются, в глазах проскакивает тень понимания.
— Думаешь о том, что сделаешь, если найдём нашу крольчиху разорванной тем бешеным псом, которого Тэйн держит на поводке? Забавно. Я о том же самом думал.
Он не ошибается.
— Заткнитесь нахуй и найдите её, — рявкает Тэйн. Его голос — глухой, срывающийся, на полтона не дотягивает до настоящего альфовского лая.
Я хватаю его за руку, потому что вижу: он на грани броска. Нет тем болезненнее для него, чем его брат. Последнее, что нам сейчас нужно, — чтобы Тэйн сорвался в одну из своих яростей.
— Хватит, оба, — бурчу я. — Нужно двигаться.
Они стоят, как два пса, готовые перегрызть друг другу глотки. Мне надоело быть нянькой.
— Ладно, — бросаю я и разворачиваюсь вперёд. — Разрывайте друг друга в клочья, если хотите. А я пойду искать её.
Через минуту они всё же трогаются следом, молчаливо, нехотя. Вынужденное перемирие. Они не обязаны нравиться друг другу. Честно говоря, сейчас меня раздражают оба.
Айви нужна нам чтобы быть спокойными. Сосредоточенными. Острыми, как скальпель. Потому что если Призрак причинил ей вред… Если этот бешеный мутант хотя бы пальцем коснулся её мягкой кожи…
Ветер усиливается, ледяными зубами вгрызается в слои моей одежды. Я кутаюсь плотнее, пригибаюсь, когда первые вихри снега начинают кружиться между голыми ветками.
Валек кроет на своём родном языке — быстро, грязно, впечатляюще — и машет нам ускориться. Мы идём дальше, глухо, мрачно. Снег хрустит, дыхание превращается в обрывки пара — резкие, рваные.
Я скольжу взглядом по белому пейзажу, выискивая хоть малейший след: Лоскут ткани на ветке. Сбитый снег. Одинокий отпечаток маленькой ноги…
Но — ничего.
Только бесконечная вереница заснеженных вершин и искривлённых стволов. Мир медленно исчезает под завесой белой метели. И из-за подавителя я не могу взять её по запаху.
Хорошо хоть, что другие альфы тоже не найдут.
Лёд тревоги скользит по внутренностям, тонкими лезвиями пробираясь под рёбра. Что если мы опоздали? Что если зима уже проглотила её маленькое хрупкое тело, утянув в свой беспощадный мрак?
Я не могу её потерять. Не позволю.
Пальцы сжимаются на ремне моей медсумки, костяшки белеют до боли.
Я разорву эту ледяную пустошь голыми руками, если придётся. Потому что Айви — наша.
Валек внезапно останавливается, вскидывая кулак. Мы тут же замираем. В груди поднимается низкое рычание.
Из снежной бури, растворяясь в тенях, появляется огромная фигура.
Призрак.
Воздух застревает в лёгких. Каждый мускул напрягается, готовясь к броску, к тому, чтобы разорвать это чудовище на части, пока не останется только ошмёток его отвратительного тела.
Но прежде чем я двигаюсь — из белой пелены выныривает ещё один силуэт.
Виски.
И у него на спине — рыжие волосы, развевающиеся на ветру, как знамя.
Айви.
Моё горло перехватывает. Челюсть сжимается так сильно, что боль отдаёт в висках. Она висит безжизненно. Не шевелится.
Она…?
Нет.
Даже думать об этом — как заглотнуть лёд, который ломает сердце изнутри.
Если она мертва… Если её свет погас из-за этого зверя… Тогда пусть и меня сожрёт эта чёртова зима. Пусть пустота заберёт меня следом.
Я иду вперёд, пока не оказываюсь рядом. Требуется вся выдержка, что у меня вообще есть, чтобы не вырвать её у Виски, не прижать к груди и не оскалиться на остальных, заставляя отойти.
Моя, — инстинкт рвёт череп, примитивным боевым кличем.
И тогда запах бьёт в меня, как кувалда в грудную клетку.
Кровь.
Густая, тяжёлая, медная.
Мой взгляд падает на её руку — на ржаво-кровавый бинт, намотанный кое-как. Паника вспыхивает во мне — холодная, острая, как нож.
— Что случилось? — хриплю я, уже тянусь пальцами к бинту, чувствуя, как они дрожат.
— Она ранена, — рычит Виски. Его голос твёрдый, но с уважением… которое меня сбивает. — Похоже, словила пулю. Потеряла дохуя крови.
— Призрак… — Имя застревает в моём горле, как ржавые гвозди. Всё внутри меня вопит: уничтожить угрозу.
— Это не он, — Виски резко мотает головой. — Айви сказала, что он её перевязал. Ночью её согревал. Скорее всего, если бы не он — она бы уже стала кормом для червей.
Я застываю. Его слова обрушиваются на меня, как обвал.
Призрак…спас её?
Защитил — вместо того чтобы разорвать, как безмозглый зверь, которым он является?
Сама мысль об этом настолько противоречит всему, что я знаю об этом исковерканном, сломанном альфе, что мозг отказывается её принимать. Мой взгляд медленно смещается туда, где он стоит в нескольких шагах позади — молчаливый, неподвижный, всё такой же непроницаемый за своей маской.
Ледяные глаза сверлят меня, словно бросая вызов:
Скажи хоть слово. Попробуй оспорить то, что сказал Виски.
Это… не укладывается.
Но и возмутиться я не могу — не получается собрать в себе ярость, которая должна была бы кипеть в груди от одной мысли, что кто-то другой касался моей одержимости.
Потому что эти разрушительные руки… похоже, спасли ей жизнь. Прикрыли, защитили — пусть и в своей извращённой, уродливой манере.
Я втягиваю длинный, обжигающий лёгкие вдох, насильно задвигая вглубь бушующую бурю перестреливающихся эмоций.
Смущение.
Облегчение.
Липкие следы ужаса…
Всё это — вторично. Айви сейчас нужна мне как целителю. А не как одержимому альфе, которому хочется укрыть её под замок и никого к ней не подпускать.
Пока.
— Нам нужно занести её внутрь, — рык вырывается из горла сам. — В особняке есть маленькая клиника. Там я смогу нормально её обработать.
Тэйн не теряет ни секунды — разворачивается и прорывается сквозь снег обратно к дому. Я иду по пятам, и пальцы у меня дрожат — от желания выхватить Айви у Виски.
Она моя, к чёрту всё.
Только я должен иметь право держать её в руках.
Нести её.
Мысль — чистая, голодная собственническая ярость альфы, готовая разодрать любые остатки здравого смысла.
Возьми себя в руки, Чума.
Я отвожу от неё взгляд, заставляю себя смотреть вперёд, а не на изумительный изгиб её шеи, не на приоткрытые губы, дрожащие на каждом слабом вдохе.
Призрак идёт сзади — массивный силуэт, растворённый в снежной вьюге. Я чувствую его взгляд. Он прожигает затылок насквозь. Он наблюдает. Всегда наблюдает. С той пугающей, патологической интенсивностью.
Это должно было бы меня ужасать.
Это же Призрак.
Монстр, чьи припадки ярости чуть не убили нас всех десятки раз.
И сейчас он так же яростно сосредоточен на Айви. Я должен хотеть обернуться и разорвать его на части голыми руками, ликвидировать угрозу, пока он даже дышит тем же воздухом, что моя омега.
Но он защитил её.
Когда мы — провалились.
Эта мысль — как ядовитая капля на языке. Как признание, что монстр, которого я хотел уничтожить, возможно… не полностью бесполезен.
В груди поднимается низкое, изломанное рычание — смесь внутренней путаницы и неохотного признания. Возможно, в этой туше есть что-то ещё. Помимо ярости, крови и бессмысленного разрушения.
Мысль почти… успокаивает.
Почти.
Мы подходим к задней двери особняка — тяжёлой стальной плите, вмонтированной в бетонный фундамент. Тэйн с силой дёргает её — петли вопят, впуская ледяной ветер. Я ныряю следом и шагаю по пустым коридорам, гулким, безликим. И наконец — металлическая дверь с выцветшим красным крестом.
Клиника.
Я протискиваюсь внутрь первым, сканируяпомещение резким, деловым взглядом. Флуоресцентные лампы вспыхивают мёртвым светом, превращая серость бетона и металла в картину клинического уныния.
Не госпиталь, но сойдёт.
— Клади её на стол, — бросаю, уже двигаясь к шкафам.
Замки поддаются под моим рывком, двери распахиваются.
Бинты. Антисептик. Марля. Есть, хоть и мало.
Но нет капельниц, нет запасов крови, нет тяжёлых антибиотиков. Придётся работать с тем, что есть в моей полевой аптечке. Молиться, что этого хватит, чтобы стабилизировать её до нормальной медицины.
Позади раздаётся скрип металла.
Я оборачиваюсь.
Виски осторожно опускает Айви на стол — на удивление нежно. Укутывает ее в окровавленное пальто Призрака.
Горло сжимается от рычания, которое я вынужден проглотить.
Не время.
Я подхожу к столу, наклоняюсь над её бледным телом и приступаю к работе — холодно, чётко, как машина. Пульс слабый, но есть. Дыхание неглубокое, но ровное. Хорошие признаки. А вот повязка… Я осторожно разрезаю и снимаю её, открывая мясистую борозду, прорезавшую её руку. Ткань воспалена, сочится. Красные полосы расходятся от раны — явные признаки начинающейся инфекции.
— Чёрт… — выдыхаю я, осторожно прощупывая рану через перчатки. — Этому нужна не просто пара стежков и антисептик.
— Ну так приступай, — огрызается Валек из угла, где он развалился так, будто мы не стоим на грани потерять нашу омегу. Как будто ему скучно. Как будто он не ощущает напряжение, содержащее комнату, как натянутую струну.
Я метаю в него взгляд, от которого даже стены должны были бы облупиться.
Внутренний порыв придушить самодовольного ублюдка едва не рвётся наружу.
— Это серьёзно, Валек, — рычу я сквозь зубы. — Она потеряла слишком много крови, и инфекция уже бушует. Если я срочно не достану антибиотики и не организую переливание…
Я запинаюсь. Договорить — значит признать возможность того, что она может…
Нет.
Нет.
Потерять её сейчас, после всего…
Это не вариант.
Не для меня.
— Переливание? — Тэйн глухо прорычал, уже стягивая тактический жилет и закатывая рукав. — Бери, сколько нужно.
— Не могу, — я мотну головой, чувствуя, как эти слова превращаются в пепел на языке. — У тебя AB-положительная. Её организм это не примет.
Челюсть Тэйна ходит, будто он сдерживает желание разрушить что-нибудь ближайшее.
— Тогда кто…
— У меня O-отрицательная, — перебивает Валек, уже расстёгивая куртку и направляясь к шкафам, даже не ожидая моей команды. — Универсальный донор и всё такое дерьмо. Давай, Док. Готовь.
Я моргаю. Один раз. Другой.
Это… Что это?
Забота? Сострадание? От человека, который улыбается, когда ломает людям кости? Но сомнений нет — в лице Валека нет ни насмешки, ни агрессии. Только сжатая линия губ и почти незаметная тревога в глазах.
Я коротко киваю и возвращаюсь к Айви, хватая новый бинт. Работаю молча, методично — как машина. Перевязываю рану. Подключаю новую линию. Навешиваю на стойку первый пакет крови Валека. Стараюсь не думать о том, что я вливаю в её сосуды кровь этого жестокого, безумного альфы.
Это ради неё.
Это необходимость.
Это жизнь.
Ничего больше.
И всё же…
Я бросаю взгляд на Валека — теперь он прислонился к стене, рука вытянута, игла в вене, алое содержимое медленно заполняет второй пакет. Мой взгляд цепляется за густые тёмно-рубиново-красные потоки. За то, как они стекают по трубке. Как исчезают под белой повязкой на руке Айви.
В груди вспыхивает иррациональный, хищный, звериный протест.
Стиснутое, собственническое рычание поднимается из глубины:
Моя.
Моя омега, моё пламя, моё…
Я сжимаю глаза. Силой загоняю этот импульс обратно, как гвоздь молотком.
Сейчас это не важно.
Сейчас есть только задача: сохранить её огонь. Удержать жизнь в её теле, пока не смогу вернуть ей силу полностью. Остальное не имеет значения. Не Призрак, стоящий в коридоре. Не моя извращённая одержимость.
Только Айви.
Я теряю счёт времени. Мой мир — это только звуки приборов и слабое движение её грудной клетки. Когда-то Валек исчезает, уступая место Виски — даже он тихий, как тень. Но я никого не вижу. Только её.
Следы боли уходят с её лица первыми. Цвет кожи возвращается — из мертвенного серого в розоватый. Инфекция сдаёт позиции. И только тогда я позволяю себе откинуться назад, чувствуя, как из меня вытекает последняя капля сил.
Я поднимаю взгляд на окно — первые лучи нового рассвета скользят по полу.
Новый день.
И она проживёт его.
Глава 34
АЙВИ
Я вскакиваю, резко приходя в себя, глаза распахиваются, и сознание возвращается в стремительном, дезориентирующем ударе. Несколько головокружительных мгновений я не могу понять, где нахожусь — резкий свет люминесцентных ламп, запах антисептика, ровный писк монитора, отслеживающего жизненные показатели.
А потом всё обрушивается на меня разом, с оглушающей, болезненной ясностью.
Миссия. Перестрелка. Валек в снайперском гнезде. Мой отчаянный побег через ледяную пустошь.
Призрак.
Дыхание застревает в горле, когда обрывочные образы последних дней вспыхивают у меня в сознании. Пронизывающий до костей холод той ледяной пещеры. Огромная тень, бесшумно сторожившая мой сон. Те бледные, беспощадные глаза, впивающиеся в мои, когда он, неуклюже, но бережно обрабатывал мои раны.
Меня пробивает дрожь, мурашки вздымаются по коже. Призрак был словно созданием из лихорадочного кошмара — живым сном, укутанным в тень и угрозу.
И всё же… он спас меня. Укрывал от лютой метели, защищал, когда остальные прочёсывали бурю в поисках меня.
Моя рука машинально поднимается к плотной повязке на бицепсе — тянущая, глубокая боль под ней напоминает, насколько близко я была к пустоте, к гибели, в тех безжалостных горах.
Шорох заставляет меня поднять взгляд, и сердце делает болезненный скачок, когда из тени выходит Чума.
— Проснулась, — его низкий, хриплый голос прокатывается по позвоночнику так, что я едва не вздрагиваю. — Как себя чувствуешь?
Я моргаю, с трудом собирая разрозненные мысли в хоть что-то цельное.
— Как будто мне в руку выстрелили, — бурчу, морщась от хрипоты в собственном голосе.
Чума тихо хохочет под своей жуткой маской.
— Тебе ещё повезло, что рука у тебя вообще осталась, — сухо отмечает он. — Если бы рана находилась необработанной ещё чуть-чуть — отнимали бы всю конечность.
Меня пробирает новая дрожь. Он прав — та пронизывающая, жгучая боль была хуже всего, что я когда-либо чувствовала. Будто кто-то раскалённым прутом проткнул кожу и кость насквозь.
Откинув тонкое одеяло, я пытаюсь свесить ноги с койки.
— Где мы? — сиплю, когда внезапная волна головокружения заставляет комнату опасно качнуться. — Мы вернулись на базу?
— Почти, — отвечает Чума, быстро пересекая комнату размашистыми, уверенными шагами. — Мы в особняке олигарха. Я организовал временную мини-клинику здесь, пока не стабилизировал тебя достаточно, чтобы транспортировать.
Он наклоняется ко мне, его светлые глаза за жёлтыми линзами сужены, изучают меня с той клинической сосредоточенностью, от которой у меня мгновенно теплеют щёки. Я напрягаюсь, вся будто сжимаюсь, когда он снимает кожаную перчатку и тыльной стороной пальцев касается моего лба.
— Похоже, у тебя всё ещё жар, — бормочет он, большим пальцем тихо проводя по линии моей скулы — так нежно, что никак не вяжется с его кровавой репутацией. — Странно. Он должен был давно спасть.
Я сглатываю, рот внезапно пересох. Я облизываю губы — мелкое, невинное движение, но его внимание цепляется за него так резко, будто я сделала что-то куда более интимное.
Золотые линзы ловят этот жест. Запах в воздухе густеет. Пряный, плотный… возбуждение. Сильное, тяжёлое. Я вдыхаю его — и жар мгновенно поднимается по венам, разгораясь под кожей.
О нет.
Только не сейчас. Пожалуйста. Только не это…
— Мне… нужно сесть, — шиплю, сопротивляясь новой волне головокружения.
Чума сразу двигается, его длинные пальцы скользят под мои плечи, осторожно поднимая меня. От прикосновения по телу словно пробегает разряд — каждая точка соприкосновения вспыхивает искрами, разжигая нестерпимую, расползающуюся жажду.
Живот сжимается, и низкий стон вырывается прежде, чем я успеваю его задавить. Жар нахлынул, накрыв с головой — будто расплавленный металл разлился между бёдер.
Чума замирает. На его лице — та хищная неподвижность, когда озарение наконец опускается на него.
— Айви, — рык низкий, с сиплым, хриплым надломом, которого я раньше в нём не слышала. — Ты что… входишь в течку?
Я сдавленно всхлипываю, пальцы судорожно комкают тонкие простыни, пока тело предательски выходит из-под контроля. Каждое нервное окончание — натянутая струна, каждая щепотка ткани, касающаяся моей кожи, — раскалённая пытка.
Этого не может быть. Не сейчас. Не здесь. Не с ними…
Меня накрывают воспоминания о Центре — искривлённые, липкие картины ухмыляющихся охранников и холодных, клинических «процедур». Тогда я была просто вещью. Предметом. Инструментом, который используют и выбрасывают. Мои течки были для них очередной формой пытки.
Но здесь… здесь, окружённая альфами — окружённая Чумой — страх вплетается во что-то более тёмное. Первобытное. Обещание удовольствия и боли. Сладкого подчинения… и потери всего, что делает меня мной.
— Айви.
Голос Чумы прорезает туман, цепляя меня обратно в реальность. Его пальцы обхватывают мой подбородок, приподнимая лицо, заставляя встретиться с пустым золотым взглядом линз. — Посмотри на меня.
Я подчиняюсь мягкому приказу и замираю. Его запах разливается густо и тяжело, тёплым туманом накрывая мысли. Я привыкла слышать альфа-голос только как грубую, властную команду, полную насилия — но эта… простая, тихая… наполняет меня странным облегчением. Напряжение в мышцах чуть-чуть отпускает, и пульс перестаёт шататься так болезненно.
В его тоне нет угрозы. Нет жестокости. Нет обещания боли. Только какая-то благоговейная тишина, совершенно чуждая этому закалённому убийце.
— Я не причиню тебе боль, — шепчет он, голосом, который сам по себе — почти прикосновение. Шершавое, нежное, до мурашек. — Не так, как они.
Меня пронзает дрожь. Он знает. Как-то — знает. И этот жестокий, изломанный альфа вдруг обещает защитить меня от того, что со мной делали.
— Пожалуйста… — выдыхаю, вцепляясь пальцами в грубую ткань его рубашки, прижимаясь к его тёплому, надёжному телу. — Сделай, чтобы прошло… Я не… Я нужна…
Свободная рука Чумы поднимается, ладонь обхватывает мою щёку. Жёсткие подушечки пальцев проводят по линии челюсти — потрясающе нежно.
— Я не могу полностью остановить это — не с теми лекарствами, что уже в твоей системе, — его голос низок, прокурен, вибрирует в костях. — Но я могу приглушить огонь. Если позволишь.
Я киваю — молча, без сопротивления, всеми фибрами души понимая, что уже слишком далеко, чтобы удержать свою броню. Жажда сильнее. Сильнее стыда. Сильнее гордости.
Чума тихо рокочет, низко, в груди. Звук горячей волной проходит по позвоночнику. Медленно, почти болезненно нежно он укладывает меня обратно на тонкий матрас и начинает снимать одежду, которую я сама пыталась сорвать, даже не замечая.
Жар под кожей растёт как безумный, и каждая нитка ткани превращается в пытку.
Сначала я напрягаюсь — инстинкты вопят: беги, дерись, рвись прочь.
Но он успокаивает шёпотом — мягким, почти ласкающим. Его прикосновения лёгкие, трепетные. Он открывает мою обожжённую жаром кожу медленно, почти благоговейно, особенно осторожно обходя раненую руку.
Когда я остаюсь полностью обнажённой под ним, он замирает… просто смотрит. Впитывает. Запоминает каждый изгиб, каждый вздох.
— Такая красивая… — хрипит он так, будто это молитва, вырвавшаяся помимо воли.
Его руки начинают скользить по моему телу — одна в перчатке, другая голая — и это безумие. Контраст мягкой кожи и холодной кожи, тепла и гладкой плотности, сводит с ума. Каждое движение раздувает пламя сильнее, доводя меня до дрожащего, невыносимого напряжения.
Но он всё ещё не даёт мне того, что я отчаянно хочу.
— Чума… — стону я, губы касаются его маски, и я извиваюсь под ним, беспомощная и горящая. — Пожалуйста… я не… я нужна…
— Тише, — шепчет он, большим пальцем рисуя круг вокруг затвердевшего соска. — Я знаю, что тебе нужно. Позволь мне позаботиться о тебе.
Мои пальцы сжимают его рубашку, пока он опускается ниже, оставляя огненную дорожку по моему телу. Я хочу, чтобы он снял маску. Хочу почувствовать его губы. Хочу, чтобы он прижал меня к себе, растоптал, поглотил целиком — и при этом даже одно его голое прикосновение выбивает из меня стоны, как будто он знает каждую кнопку в моём теле.
Тихое, неожиданное мурлыканье срывается у меня из горла. Я даже не помню, когда в последний раз издавала такой звук — но не могу остановиться.
— Какой прекрасный звук, — выдыхает Чума, и жар вспыхивает сильнее, охватывая меня, как пожар. Каждое лёгкое касание его длинных пальцев подливает масло в пламя.
Моя спина выгибается, из груди вырывается жалобный всхлип, когда он доводит меня до грани, мучая с идеальной точностью. Он знает, куда нажать. Как сильно. Как держать меня на том тонком, сводящем с ума краю между болью и блаженством.
Я никогда раньше не хотела, чтобы альфа трогал меня. Даже в течку — боль всегда была сильнее удовольствия. Но сейчас… всё иначе. Боль есть — глубокая, стонущая в животе, требующая освобождения. Но его касания… приглушают её. На мгновение. На вдох.
Но всё же приглушают.
Это ново.
Это пугает.
И это сводит меня с ума.
— Пожалуйста… — повторяю я, почти всхлипывая, пальцы снова судорожно сминают простыню, пока он продолжает водить большим пальцем по моему соску. Это трение — изысканная пытка, едва ощутимое касание его кожи по моей — и меня уже сводит, чёрт побери, скручивает так сильно, что пальцы на ногах выгибаются.
Он низко рычит, вибрация в груди прокатывается по моим чрезмерно чувствительным нервам сладкими, до дрожи приятными толчками.
— Терпение, Айви, — хрипит он, наклоняясь ближе. — Дай мне сделать всё правильно.
Его греховные пальцы скользят ниже, описывая изгибы моего тела с такой нежностью, что она почти не вяжется с жестоким убийцей, каким я его знаю. Он изучает каждый дюйм моей горячей кожи, будто запоминает карту рельефа только через прикосновения.
И когда он, наконец, достигает влажного жара между моих бёдер, я закатываю глаза и выкрикиваю — сорванный, отчаянный звук, вырвавшийся из самой глубины.
Чума тихо усмехается, низко, тягуче, этот тёмный рык отзывается в моих костях, когда он медленно, мучительно медленно раздвигает мои складки.
— Уже такая мокрая, — шепчет он, голос пропитан благоговейной хрипотой. — Такая хорошая девочка.
Эти слова должны были меня испепелить от стыда. Должны были заставить меня отшатнуться, зарычать, возмутиться — я не чья-то игрушка, не зверёк, которого хвалят за правильную команду.
Но из его уст… из его уст это звучит как грех, произнесённый молитвой.
И я могу лишь жалобно пискнуть, когда он очерчивает круг у самого входа одним тупым кончиком пальца.
— Посмотри на себя, — хрипит он, стягивая маску одним резким движением.
Под ней — глаза, чёртовы глаза, полные того самого желания, в которое я уже безвозвратно провалилась. Он берёт кончик перчатки зубами и сдирает её — и я впервые в жизни завидую кусочку ткани.
Его обнажённая рука скользит вверх по моему животу, к груди. Ладонь обхватывает её, пальцы перекатывают затвердевший сосок — и я стону, выгибаясь навстречу.
— То, как ты извиваешься… чистая поэзия, — выдыхает он, будто это признание, от которого у него самого перехватывает дыхание.
И — наконец.
Он входит в меня одним длинным пальцем.
Растяжение — блаженство. Чистое, огненное. Каждое нервное окончание вспыхивает, как если бы меня погружали в горячий мед, смешанный с жаром течки.
— Больше… — умоляю, бёдра сами тянутся, пытаясь втянуть его глубже. — Чума, пожалуйста…
— Тихо, — шепчет он, большой палец находит мой вздувшийся, болезненно чувствительный узелок, и начинает рисовать по нему плотные, аккуратно выверенные круги.
— Вот так, — мурлычет. — Я держу тебя, маленькая омега. Позволь мне взять всё.
Я снова стону, спина выгибается в дугу, когда он сгибает пальцы внутри меня — зовущий, до невозможности точный жест, от которого у меня перед глазами разлетаются звёзды. Он ловит мои рваные звуки поцелуем, жадным, голодным, и другая его рука скользит по моему телу, дразня, мучая каждую дрожащую клеточку.
Прикосновения Чумы поджигают меня изнутри.
Каждая точка, каждое движение — вспышка.
Он вскрывает во мне места, о существовании которых я даже не подозревала. Волна за волной проходит по моему телу, наращивая напряжение, пока я не трясусь на острие, между рухнуть — и воспарить.
— Вот так, — шепчет он у моего горла, зубы легко царапают чувствительную кожу. — Отдайся мне, маленькая омега. Покажи, как хорошо тебе.
Его большой палец кружит быстрее, давление усиливается, пока я уже мечусь под ним, извиваюсь, не в силах остановиться. Тугой узел в животе натягивается, натягивается, готовый лопнуть.
— Я не могу… — всхлипываю, ошеломлённая, переполненная, разрываемая чувствами. — Это слишком… я…
— Сможешь, — рычит Чума, изгибая пальцы сильнее. — И сделаешь. Кончи для меня, Айви. Сейчас.
Эта команда ломает меня. Просто разрывает пополам.
Я вскрикиваю, выгибаясь, как тетива, когда оргазм накрывает меня — взрывной, ослепительный, выжигающий мысли. Мои мышцы сжимаются вокруг его пальцев, захватывают их, пульсируют, пока волна за волной не проходит по моему телу, стирая всё, кроме пульсирующего блаженства.
Чума не останавливается. Он ведёт меня через каждый толчок, каждую дрожь, пока я полностью не обмякаю под ним — слабая, пылающая, едва дышащая.
Только когда я начинаю возвращаться, он медленно извлекает пальцы… и подносит их к губам. Лижет их — глубоко, с низким гортанным рыком удовольствия.
Он склоняется надо мной, касается моих губ — мягко, почти невесомо, и это, чёрт возьми, интимнее всего остального. Я чувствую вкус себя на его рту — чуть сладкий, чуть мускусный.
— Вот моя хорошая девочка, — шепчет он у уголка моих губ, большим пальцем отводя влажные пряди волос от моего раскрасневшегося лица. — Дыши.
И я дышу. Рваными вдохами втягиваю воздух, пока пламя внутри наконец не скатывается до тлеющего уголька.
Но жара это не гасит. Не до конца.
Боль всё ещё там — сладкая, сочная тяжесть внизу живота — но она уже не разрывает меня на части.
По крайней мере… на мгновение.
Я всё ещё пытаюсь поймать дыхание, когда волна жара снова поднимается из глубины. И хотя он снял остроту…
Его прикосновений мало.
Катастрофически мало.
Глава 35
ВАЛЕК
Я рывком просыпаюсь на диване в общей комнате — как обычно, выдернутый из сна чьими-то поднятыми голосами в коридоре. Протирая глаза, оглядываюсь. Похоже, остальные вернулись с осмотра территории, пока я отсыпался после удара по голове, который мне любезно обеспечила наша маленькая психопатка.
Кстати о ней…
Ноздри расширяются, когда меня накрывает густой, ударный запах. Ваниль и мед. И тот самый мускус омеги, который ни с чем не спутаешь. Мой член подёргивается в штанах, голод обжигает нервы, как язычки пламени. Я знаю этот запах. Знаю слишком хорошо. Хотя такой… такой манящий оттенок я никогда раньше не встречал.
Айви в течке.
Из коридора выходит Чума. Обычно холодный, отстранённый — сейчас он выглядит немного… растрёпанным. И пахнет ею. Её сладким запахом. Её феромонами. Её жаром.
Белая, вскипающая ярость мгновенно бьёт в голову.
Я вскакиваю. Хватаю Чуму за грудки. И со звериным рычанием вбиваю его спиной в стену.
— Ты, блядь, её трогал?
Он встречает мою ярость с безупречным спокойствием.
— Она корчилась от боли, — отвечает ровно. — Я всего лишь снял остроту по её просьбе.
— Ага. Конечно, — оскаливаюсь, резко тряхнув его. — Только это ты и сделал, хитрый маленький…
— Хватит!
Альфа-команда бьёт по нервам, как плеть. В дверях появляется Тэйн, рядом — Виски, кулаки в крови. Тэйн отрывает меня от Чумы с чудовищной силой — и тут же сам вбивает Чуму в противоположную стену.
— Дай мне хотя бы одну хорошую причину, по которой я не должен выпустить тебе кишки прямо сейчас, — рычит он, упершись предплечьем в горло медика. Чума чуть подаётся назад, но его хватка — несокрушима.
Чума лишь фыркает, презрительно.
— Потому что мне не нужно, чтобы ты мне верил, — спокойно бросает он. — Можешь спросить у Айви сам.
Челюсть Тэйна дергается. Пальцы чуть сильнее вжимаются в горло Чумы. На мгновение я почти уверен, что он сорвётся, поддастся ярости и сломает его, как бешеную собаку.
Но потом он медленно — очень медленно — отпускает.
— Это не конец, — предупреждает он, голосом, от которого кровь в жилах стынет. — Ещё раз провернёшь что-то подобное без согласования с остальными — и ты вылетишь. И второй попытки не будет.
Виски фыркает, губы тянутся в презрительной усмешке.
— Значит, он теперь на особом положении? Привилегии для доктора?
— Никаких, — рявкает Тэйн, резко поворачиваясь к нему. — Но у нас сейчас проблемы посерьёзнее, чем драки между собой.
Виски тычет пальцем в Чуму:
— Как он и сказал — у Айви течка. И с тем, что скоро подъедет конвой для сделки по оружию, её запах привлечёт каждого поганого наёмника и барыгу в сотне километров. Эти ублюдки в лесу нашли её легко даже тогда, когда подавитель ещё работал.
Тяжесть его слов ложится на комнату, как саван.
И сколько бы я ни ненавидел Чуму за его своеволие — Тэйн прав. Непомеченная, плодная омега в цикле — это маяк. Призыв. Сигнал для каждого свободного альфы вокруг.
А мы сейчас на территории самой мразотной публики — подпольных торговцев, похитителей, живодёров, которые бы убили за шанс заполучить такую редкую добычу.
— И что нам делать? — бурчит Виски, сжав руки в кулаки. — Мы же не можем оставить её так.
— Не можем, — жёстко кивает Тэйн.
У меня брови ползут вверх. Лёгкий холодок тревоги прокатывается по позвоночнику, когда я вижу взгляд, который он бросает на нас.
— Она сама выберет, — говорит он. — Кого из нас допустит к себе. Кто будет… удовлетворять её потребности. По собственной воле.
Он обводит нас тёмным, прожигающим взглядом, считывая каждую вспышку ярости и инстинктов, кипящих под кожей.
— Последнее, что нам сейчас нужно, — это кровавая бойня между неуправляемыми альфами, — продолжает он. — Айви выберет. И мы все это примем. Без споров. А тот, кто даже подумает о принуждении… ответит мне лично.
Эту угрозу озвучивать не нужно. Она ощущается в каждой линии его тела. В его глазах — холодных, бездонных, беспощадных.
Никто не хочет лишиться яиц от руки Тэйна. Но впервые — мы все согласны, даже без угрозы. Никто не заставит Айви делать то, чего она не хочет.
— Как и должно быть, — вставляет Чума.
Тэйн бросает в него взгляд, острый как лезвие.
— Кроме тебя. Ты — в стороне. Ты уже… продегустировал товар.
Чума смотрит на него долго, глаза чуть сужены, мышцы челюсти подёргиваются. Но затем он коротко кивает.
— Хорошо. Но объяснять это ей будешь ты.
— С удовольствием, — бросает Тэйн, уже разворачиваясь и шагая в сторону коридора.
Виски моргает, на лице мелькает растерянное выражение:
— Ты уверен насчёт этого? — выкрикивает он ему вслед. — Мы — альфы, а не какие-нибудь ручные киски. Ты правда думаешь, что ухаживания сработают? Особенно с омегой, дикой как мустанг?
Взгляд, который Тэйн бросает на него, тёмный, нечитаемый.
— У нас нет выбора, — глухо роняет он. — Не если мы хотим сохранить её живой.
И он исчезает в коридоре, его тяжёлые шаги вибрируют в полу.
Мы с Виски молча смотрим ему вслед. Тишина густая, как дым, тянется между нами.
Наконец Виски хмыкает, усмехаясь:
— Ну что ж… будет весело.
Я фыркаю, закатывая глаза и снова опускаясь на ветхий диван.
— Пусть победит лучший.
В этой стае это будет непросто, учитывая, что среди нас нет ни одного, кто был бы хоть немного лучшим.
И даже просто хорошим — тоже нет.
Глава 36
ТЭЙН
Густой, опьяняющий запах течки Айви обрушивается на меня, как приливная волна, едва я переступаю порог лазарета. Ноздри расширяются, каждую мышцу в теле сводит от того, как этот аромат заполняет чувства. Сладкая ваниль и мёд, смешанные с мускусным, осязаемым соблазном плодовитой омеги в полном расцвете.
Ничего подобного я ещё не чувствовал.
Это зов сирены, дёргающий за самые примитивные инстинкты, сидящие в глубине моего мозга, ту хищную часть, которая слишком хорошо знает её уязвимость. Знает, какое искушение предлагает её тело в таком состоянии.
Я сглатываю, сжав зубы, когда желание подойти ближе и забрать её прорывается сквозь контроль. Позволить зверю сорваться с цепи и взять то, что каждая жила моего альфа-естества считает принадлежащим мне по первобытному праву.
Только чистая сила воли удерживает меня на месте, ногти впиваются в ладони, пока я запираю это первобытное голодное урчание обратно в клетку.
Это Айви, моя омега.
А не какая-то жаждущая сука в течке, которую можно запомнить и загнать до тех пор, пока жар не выгорит сам.
Она заслуживает большего. Заслуживает быть нежно, трепетно любимой — так, как ни один из нас, ебанутых ублюдков, вообще не способен.
Но мы — всё, что у неё есть.
Айви шевелится на узкой койке, тонкая простыня сползает на её талию, обнажая мягкие изгибы тела, блестящие от пота. Её бездонные глаза — цвет самого моря — цепляются за меня, полуприкрытые, стеклянные от лихорадочного жара.
И я начинаю чуть меньше осуждать Чуму, если именно так она смотрела на него, когда просила его снять приступы боли.
Вроде как.
— Тэйн, — шепчет она, так хрипло и сладко, что желание накрывает меня новым витком.
Я прочищаю горло, вырывая себе секунду, чтобы собраться, и подхожу к её постели.
— Как ты себя чувствуешь?
Едва заметная улыбка трогает её полные губы — до боли чувственная.
— Бывало и лучше.
Грубый смешок срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его удержать — с низким, рычащим оттенком.
— Поверю.
Она смотрит из-под опущенных ресниц, в её взгляде — острая, ясная умность, несмотря на затуманенность.
— Ты пришёл отчитывать меня за Чуму? — спрашивает она.
Я приподнимаю бровь от её формулировки, подавляя вспышку ревнивой ярости, готовой взорваться в груди.
— Нет, — бурчу. — Но кое-что спросить нужно.
Айви напрягается, её гибкое тело скручивается, как туго натянутая проволока. Она изучает меня несколько секунд, будто взвешивая свои слова.
— Это я попросила его…? — она не договаривает, и по её тонким чертам пробегает тень неуверенности.
Я киваю, удерживая её взгляд.
— Да. Это была ты.
Она колеблется, прикусывая нижнюю губу. Затем, почти неслышно:
— …Да. Ты… будешь меня наказывать?
Лоб хмурится от дрожи в её голосе, от внезапной вспышки страха, которая мгновенно портит её запах.
Её взгляд впивается в мой, смесь ярости и осторожности.
— С чего бы мне тебя наказывать, Айви? — мягко спрашиваю я, убирая влажную прядь с её лба. — Это твое тело. Ты имеешь полное право решать, кто тебя трогает.
Боже. Я хочу, чтобы это был я.
Она моргает, губы едва заметно приоткрываются. Я почти вижу, как шестерёнки крутятся в её голове, как она обрабатывает простую истину, которую большинство альф у неё бы отняли.
Спустя долгий, напряжённый миг она, кажется, выныривает из мыслей.
— Если не за это, то… — начинает она.
Я тихо смеюсь, покачивая головой.
— Нет, малышка. Совсем не за это. — Наклоняюсь ближе, ловлю её взгляд, убеждая её увидеть искренность в моём. — Дело в другом. Тебе здесь небезопасно, Айви. Не в таком состоянии. Конвой вот-вот прибудет, чтобы закрыть сделку. А твой запах… — я умолкаю, когда этот сводящий с ума аромат снова вспыхивает в воздухе.
Она краснеет, зрачки расширяются, аквамариновые глаза превращаются в узкие полоски вокруг чёрной глубины.
— Мой запах? — шепчет она.
Я киваю, сглатывая.
— Это маяк, кролик. Для каждого одинокого альфы в радиусе пары миль. Зовёт их сунуть свои носы сюда, как псов в гоне. — Краешек моих губ дёргается в горькой усмешке. — Включая и меня.
Справедливости ради, она не дёргается от моей волчьей ухмылки — этот гордый наклон подбородка не меняется ни на йоту. Но я замечаю, как её горло судорожно дёргается, как дыхание на миг прерывается.
Она прекрасно понимает, о чём я говорю. О том, что её сочный запах делает с самыми примитивными частями мозга альфы.
— Значит, — шепчет она, удерживая мой взгляд с такой силой, что кровь в жилах начинает гудеть, — какое у тебя решение?
Кончик её языка скользит по полным губам, и от этого простого, невинного жеста во мне снова вспыхивает желание. Я сжимаю зубы, сопротивляясь внезапному порыву наклониться и забрать этот дразнящий рот — поглотить её тихие стоны и прерывистые вздохи.
— Тебе нужно выбрать одного из нас, — хриплю я, и слова выходят почти рычанием. — Кого-то из стаи, кто проведёт тебя через эту течку. Кто не даст другим ублюдкам учуять тебя.
Айви застывает, её гибкое тело становится абсолютно неподвижным. Кажется, даже дыхание замирает на пару драгоценных секунд, пока смысл моих слов доходит до неё.
Потом — тихо, так тихо, что я едва слышу сквозь собственный оглушающий пульс:
— Ты… позволишь мне выбрать себе партнёра на течку?
Я откидываюсь назад, давая ей пространство, и заставляю себя кивнуть.
— Конечно. А почему бы нет?
Её взгляд отводится в сторону, тонкие черты лица морщатся.
— Потому что… вы — альфы, — шепчет она, так тихо, что мне приходится вслушиваться. — Вы берёте, что хотите. Так всегда было.
Боль в её голосе, обнажённая уязвимость, которую она вдруг позволяет мне увидеть… это удар. Настоящий удар, который вышибает воздух из лёгких.
Какие же кошмары преследуют её? Какие ужасы совершили над ней мои сородичи, чтобы оставить такую выжженную травму? Мысль об этом поднимает во мне ярость — белую, едкую, обжигающую.
Я поднимаю руку и накрываю её щёку ладонью, заставляя снова встретиться глазами.
— Не в этот раз, Айви, — произношу я, и слова звучат, будто клятва. — Не с нами.
Она долго изучает моё лицо, словно пытаясь проникнуть в самую душу. И, кажется, находит то, что искала. Плечи чуть опускаются, напряжение медленно сползает с неё.
— Но… — шепчет она, снова прикусывая нижнюю губу. — Это… не создаст… напряжение? Если я выберу одного из вас, а не других?
Я обдумываю её вопрос, подавляя низкое рычание, поднимающееся в груди от одной мысли о том, что она выберет не меня. Что я буду смотреть, как один из моих братьев метит её, доводит до тех вершин, которые я хочу дать ей сам.
Наконец, я заставляю себя встретить её взгляд прямо, не моргая.
— Это не важно, — говорю я низко, окончательно. — Что бы ты ни решила — мы это примем. Без споров. Без вызовов. Я даю тебе свое слово.
Айви задерживает мой взгляд ещё на несколько ударов сердца. Я почти вижу, как её ум перебирает варианты, взвешивает каждую грань моего обещания. Затем медленно кивает.
— А что насчёт… — она запинается, зубы снова цепляются за губу. — Насчёт Призрака?
Имя бьёт в меня, как кулак в грудь. Паника и инстинктивное отрицание взмывают во мне одновременно.
Я не мог расслышать правильно. Или она совсем рехнулась?
— Призрака? — переспросил я, когда наконец смог говорить. Мне не удаётся убрать оттенок недоверия из голоса.
Айви кивает ещё раз, увереннее.
— Он спас меня, когда я сбежала, — шепчет она, и по её тонким чертам пробегает ранимая тень. — Лечил мои раны, держал меня в живых, пока остальные охотились. Я… доверяю ему.
Я смотрю на неё долго. Абсолютно ошеломлённый. Из всех альф, которых она могла выбрать… Призрак? Мой брат — пусть и не по крови — тот бешеный зверь, которого даже я едва удерживаю большую часть времени?
— Айви… — начинаю я, но замолкаю, качнув головой. Как объяснить ей тяжесть того, что она предлагает? Какую опасность она принимает, позволяя Призраку приблизиться настолько?
Она не понимает, какая тьма живёт под его маской. Какая ярость кипит под кожей. Магма под камнем — горячая, смертельная.
Как будто почувствовав мои сомнения, она наклоняется чуть ближе, её ладонь касается моей руки.
— Остальные ему не доверяют, — шепчет она, каждая нота — тихое убеждение. — А ты?
Я открываю рот, чтобы сразу сказать нет. Чтобы выдать, что, конечно же, я не могу доверить ему даже воздух рядом с ней. Я люблю его. Я бы умер за него. Но я его знаю. Он — зверь. Сила природы, которую не удержать и не обуздать. Я рисковал своей жизнью, своими людьми, чтобы держать его под контролем — но её?
Её я не отдам на риск. Даже ему. Он мой брат. Но он всё ещё монстр. Настоящий монстр.
Но слова не выходят. Потому что, как бы это ни было безумно… Я понимаю, что доверяю ему. С ней — по крайней мере.
Не той версии Призрака, что рвётся в бой с первобытной жестокостью, разрывая врагов в кровавом угаре. А той другой — тихой, тени, которую он почти никому не показывает. Той, что проявилась в Краснозубых горах, когда он укрывал Айви от холода, защищал её своим телом.
Как бы искорёжена ни была его психика, в нём всё ещё есть этот зачаточный инстинкт защищать…
свою омегу.
Нашу омегу.
Она хорошо влияет на него. Я давно не видел эту сторону в нём. Если вообще когда-либо видел.
Вопрос только в том… готов ли я доверить самое дорогое, что у меня есть, монстру? Даже тому, которого люблю. Но я ведь тоже монстр. Что делает меня лицемером.
Я всматриваюсь в глаза Айви, видя, как в них сталкиваются вспышки тревоги и тот несгибаемый стержень, который изначально притянул меня к ней, как моль к огню. Она не отступит. Не в этом вопросе.
Медленно выдыхая, я насильно выпрямляю плечи, позволяя напряжению уйти, и даю ей короткий, выверенный кивок.
— Ты права, — тихо говорю я, и вес каждого слова будто гулом разносится в тишине между нами. — Остальные ему не доверяют. Но я — да.
Брови Айви сдвигаются, её живой ум уже складывает последствия моего признания.
— Но…?
Я удерживаю её взгляд, не моргая.
— Но он не всегда… сам, — хрипло признаю. — Я доверяю Призраку. Только не той вещи, в которую он превращается. Ты же видела, на что он способен там, снаружи. На какую жестокость. И это — когда его разум ещё держится.
Она невольно вздрагивает, её запах на миг горчит всплеском чистого страха. Но она не отводит взгляда. Не дрогнет.
— Он никогда не был рядом с омегой, — продолжаю я, и слова царапают горло, будто щебень. — Тем более с той, что в течке, с этими феромонами, этими инстинктами. Я не знаю, как он отреагирует. Насколько далеко зайдёт его звериная сторона, если он вдохнёт тебя такой.
Губы Айви чуть раскрываются, по нежным чертам скользит ранимая тень.
— Этого ты боишься? — выдыхает она, удерживая мой взгляд так пристально, что у меня перехватывает дыхание.
Это то, чего я боюсь больше всего. Но есть и ещё кое-что.
Я втягиваю воздух поглубже, пытаясь подобрать слова для того клубка эмоций, что ворочается у меня внутри. Как объяснить ей весь этот узел, весь хрупкий баланс, на котором мы стоим?
— Не только этого, — наконец произношу, голос грубее, чем хотел. — Есть… кое-что ещё.
Брови Айви хмурятся, она ищет ответы на моём лице.
— Что, Тэйн? — мягко спрашивает она, и искреннее беспокойство в её голосе тянет за ниточку глубоко во мне.
Я провожу рукой по волосам, ощущая, как раздражение и беспомощность нарастают.
— Призрак… он… никому не показывает лица, — выдавливаю я. — Никогда. Не специально. Даже мне.
Её глаза чуть расширяются, проблеск понимания смягчает взгляд.
— Я видела шрамы, Тэйн, — тихо говорит она. — У меня свои есть.
Горький смешок вырывается прежде, чем успеваю сдержаться.
— Шрамы, — повторяю я, качая головой. — Боже, если бы всё было так просто.
Снова делаю глубокий вдох — её запах течки висит в воздухе, насыщая каждую молекулу, напоминая, насколько тонким стал лёд под нашими ногами.
— Айви, — начинаю я низко, хрипло. — То, что пережил Призрак… это за пределами того, что ты можешь представить.
У неё округляются глаза, по лицу пробегает шок. Но она не отступает. Просто ждёт.
— Ему вырвали горло, — говорю я, и слова вяжутся во рту горьким пеплом. — Поэтому он не говорит. Там всё зарубцевалось… но его лицо… — я запинаюсь, не находя слов, чтобы описать этот ужас, не выдавая его. Он даже мне не даёт смотреть. А те редкие разы — были случайными.
Эти образы до сих пор жгут память, как ожоги.
Я замолкаю, сжимая кулаки, когда волна ярости снова накрывает. Даже спустя столько лет первая встреча с масштабом его ран всё ещё кипятит во мне ненависть.
— Это… тяжело принять, — бурчу. — Даже для того, кто видел раны после боя. Потому что он жив. А не должен был. После такого не живут.
Она молчит, долго всматриваясь в моё лицо.
— Но это не то, чего ты боишься на самом деле, да? — мягко спрашивает она.
Проницательная маленькая тварь.
Уголок моих губ дёргается в кривой усмешке.
— Нет, — признаю. — Не это.
Айви ждёт. Терпеливая. Собранная.
Я наконец выдыхаю:
— Я не боюсь, что тебе будет не приятно. По крайней мере — сознательно. Но, Айви… если вдруг маска слетит… это будет шоком. Большим. Ты не будешь готова, и он никогда в жизни не раскроется перед тобой специально. Я боюсь…
Слова застревают в горле. Как объяснить ей этот хрупкий баланс, эту тонкую нить, которая держит Призрака в уме?
— Ты боишься, что я плохо отреагирую, — заканчивает она за меня, обнимая себя и отводя взгляд. — Что я испугаюсь его.
Я коротко киваю.
— Да. И если это случится, если ты убежишь… если закричишь…
— Это бы разрушило его, — шепчет она, нахмурившись.
— Хуже, — мрачно говорю я. — Это может сломать его окончательно. Скинуть с того лезвия, на котором он балансирует всю жизнь.
Она снова смотрит на меня — и в её глазах уже не только тревога.
Страх. Но не за себя. За моего брата.
Я глубоко вздыхаю.
— Тогда он уйдёт. Снова. Исчезнет в диких местах. Я знаю. Я потеряю его, — выдыхаю я хрипло. — Он мой брат. Пусть и не по крови.
— Я не убегу. И не закричу, — шепчет она. — Если я доверяю тебе… ты можешь доверять мне.
Я сглатываю.
— Тебе стоит хотя бы немного подумать, — сиплю, не в силах выдержать её взгляд. — Айви, правда. Взвесь всё. Подумай о последствиях. Я… прошу тебя подождать. Хотя бы ради меня.
Она молчит долго. Потом медленно кивает.
— Хорошо.
Когда я наконец заставляю себя снова взглянуть на неё, этот упрямый подъём подбородка уже вернулся.
Может, она права. Может, она действительно справится.
Но почему воздух вдруг стал таким тяжёлым?
Я коротко киваю, отталкиваюсь от койки и разворачиваюсь к двери, прежде чем её благодарность успеет разнести меня на части.
— Мы будем прямо снаружи, если что-то понадобится, — бросаю через плечо, резко, отрывисто.
Я чувствую, как её взгляд прожигает мне спину, горячий ицелеустремлённый. Как первое касание дикого огня, прежде чем пламя разгорается по-настоящему, пожирая всё на своём пути.
Особенно меня.
Глава 37
ВИСКИ
Пряный аромат течки Айви насыщает воздух, дразня каждый вдох, который я делаю, пока развалился на потёртом кожаном диване в общей комнате. Даже среди всех остальных запахов он выделяется, как зов сирены, тянущий за самые примитивные уголки моего мозга.
И я, блядь, не могу его игнорировать.
Пальцы отбивают нервный ритм по подушке дивана, мышцы натянуты до предела, будто изнутри свербит ток. Я должен быть на периметре, бегать кругами, пока эта лишняя энергия не сведёт меня с ума. Но Тэйн приказал сидеть тут, держаться рядом на случай, если Айви что-то понадобится.
Как его личная сторожевая псина.
Ублюдок.
Будто читая мои мысли, из коридора, ведущего в лазарет, выходит Чума. Его взгляд скользит на меня, золотистые линзы мерзко поблёскивают в полумраке.
— Отдыхаешь, Виски? — спрашивает он, голос отдаётся в его страшной маске. Он что, специально звучит, как ёбаное проклятое радио с антикварного чердака, или это природное звучание?
Я бросаю на него уничтожающий взгляд, губа скручивается в ухмылку.
— У тебя нет, блядь, других дел, Док? — рычу я. — Типа охранять периметр или ебать свои колбочки в лаборатории, чтобы не скучать?
— Колбочки? — наклоняет он голову. — Мерные стаканы? Колбы? Ты должен понимать, что туда оно не поместится.
— Да похуй, — отрезаю. — Иди работай.
Его смешок — пустой, полый, такой, что волосы на затылке встают дыбом.
— Охрана периметра — дело Валека. Меня временно назначили присматривать за нашей омегой.
Вспышка иррациональной ревности хлещет меня в грудь. Мысль о том, что он был с ней наедине, пока она вот такая — уязвимая, пахнущая пьянящей плодовитостью…
Я давлю это чувство и резко встаю, наматывая круг по ковру вокруг низкого столика.
— Да только не пробуй товар ещё раз, Док, — рычу, не скрывая края ярости. — Свой ход ты уже сделал.
Чума разводит руками примиряюще, кожа перчаток тихо скрипит.
— Поверь, я усвоил урок. Тэйн весьма ясно высказал свое мнение.
Я тихо хохочу, не удерживаясь от хищной ухмылки.
— Он угрожал надрать тебе задницу, да?
Это хриплое постукивающее «ха» — снова, сухое, без тени настоящего смеха.
— Среди прочего.
Слова повисают между нами тяжёлой нотой. Мой взгляд опускается на тень под его кадыком, там, где ворот его нелепого костюма не закрывает кожу. Это что, синяк? Или игра света?
В любом случае ясно: Тэйн не ёбнулся — он был серьёзен, когда «разговаривал» с Чумой.
И правильно. Заслужил своё наказание, самодовольный сукин сын.
Так почему меня бесит мысль, что Тэйн его отдубасил? Я должен был бы радоваться. Ведь когда я узнал, что тот трогал Айви, а Тэйн прижал его к стене, я едва сам не влез, чтобы…
Я стряхиваю эту мысль. Это только потому, что если кто-то должен бить надменную морду Чумы — так это я. Если уж на то пошло.
Низкое рычание рвётся из груди раньше, чем я его ловлю. Чума замирает, голова наклоняется вбок, этот жуткий золотистый взгляд прожигает меня.
— Полегче, Виски, — мягко говорит он, подняв ладонь. — Это не обо мне стоит так заводиться.
Проблема в том, что рычал я вовсе не на него. Но хер я это скажу.
Открываю рот, готовясь вывалить на него что-нибудь ядовитое, — и застываю, когда запах ванили, специй и мёда внезапно усиливается раз в десять.
Течка Айви врезается в меня физически, как удар. Этот густой, сладкий аромат заполняет всё — на вкус, на вдох, в крови, в мозгу.
Мой взгляд обращается к коридору, ноздри расширяются, когда в комнату выходит Айви.
Она движется медленно, текуче, каждая линия её гибкого тела — одна сплошная чувственность. Тонкая хлопковая рубашка ничего толком не скрывает — мягкие изгибы, лёгкое покачивание груди при дыхании.
Чума шумно вдыхает, резкий звук прорезает тишину, как нож. Я почти чую всплеск желания в его обычно стерильном запахе.
Айви останавливается в центре комнаты, её острый взгляд скользит по каждому из нас по очереди. Веки тяжёлые, зрачки расширены, аквамариновые глаза почти полностью залиты чёрным — жар всё ещё бушует в её хрупком теле.
И тогда её губы изгибаются в крошечную, но абсолютно греховную улыбку.
— Я сделала свой выбор.
Тэйн и Валек буквально материализуются из теней, как демоны, их выражения неразборчивы, когда они берут ситуацию в руки — но она даже не вздрагивает от их появления. Просто встречает взгляд каждого тем же прожигающим пламенем.
И впервые мы все ждём её слов.
Её команды.
— Ну? — наконец рычит Валек, скрестив руки на широкой груди. — Не тяни, маленький кролик.
Айви приподнимает тонкую бровь, улыбка остаётся на месте.
— Я хочу всех четверых.
Я моргаю. Несколько раз. Мозг на секунду зависает. Она… что?
Валек хрипло смеётся, медленно качая головой.
— Извини, малышка, — роняет он, губы растягиваются в волчьей ухмылке. — Но в последний раз, когда я пытался делить любовницу, кто-то умер. А мешков для тел у меня сейчас нет.
Глаза Айви вспыхивают тихим вызовом.
— Если я не могу иметь всех одновременно, значит, вам придётся ждать своей очереди, — холодно говорит она, пронзая Валека взглядом, от которого любой альфа бы встал на колени.
Сердце у меня сбивается с ритма, кровь стучит в ушах.
Она серьёзно?
Она хочет всех?
Я бросаю взгляд на Тэйна, пытаясь вычитать что-то — ярость? протест? Но он просто стоит, руки расслаблены, лицо повернуто к Айви с каким-то странным благоговением.
Как будто она — наша личная богиня.
Чёрт, может, так и есть.
— Ну? — наконец роняет он, низко, тяжело, переводя взгляд между Валеком, Чумой и мной. — Ты слышал даму.
Я сглатываю, рот внезапно пересыхает.
— Ты… ты серьёзно? — спрашиваю я, не в силах скрыть неверие.
Одна его бровь приподнимается, уголок рта чуть дёргается.
— Ты хочешь сказать, что не заинтересован, Виски?
Мой взгляд снова падает на Айви — на плавную линию её шеи, на то, как она слегка запрокидывает голову в безмолвном вызове.
Блядь, она прекрасна.
Соблазн воплоти — изящные изгибы, становящиеся заметнее с каждым днём, и взгляд, от которого подгибаются колени. Кто в здравом уме откажется от такого приглашения?
Точно не я.
Я тихо смеюсь, качая головой.
— Не, босс, — роняю, растягивая губы в собственную волчью ухмылку. — Я в деле. Если она — да.
Тэйн коротко кивает, и в его глазах вспыхивает нечто вроде одобрения. Затем он снова поворачивается к Айви, выражение на мгновение смягчается — даже нежность в нём проскальзывает.
— Наверху есть хозяйская спальня, — звучит его низкий, грубоватый голос. — Там ты сможешь развернуться. И сделай себе нормальное гнездо.
Айви моргает, что-то неуловимое промелькивает за её затуманенным взглядом. На секунду она кажется… уязвимой, будто наш общий, голодный фокус придавил её.
Но миг проходит, и жаркая уверенность возвращается. Она кивает:
— Хорошо, — шепчет она и уже разворачивается к лестнице, её бёдра покачиваются в том же медленном, чувственном ритме.
Я не могу не смотреть ей вслед, глотая каждый изгиб её тела. Валек тихо свистит, когда она исчезает за поворотом.
— Ну что, мальчики, — хрипло протягивает он, в голосе — чистая зависть. — Похоже, у нас чудесная ночь предстоит. Чума и я покараулим, пока вы берёте первую смену.
— Впрочем, справедливо, — бормочет Чума, но я слышу эту горчинку в его голосе.
Так ему и надо.
Хотя глубоко внутри я понимаю: если уж делить Айви с кем-то — то пусть это будет он.
Я бросаю на него косой взгляд, адреналин бурлит под кожей. Валек прав — это будет что-то запоминающееся. Чертовски.
Но что-то странное шевелится под поверхностью. Глубокий инстинкт, заставляющий меня хотеть окружить Айви руками, заслонить собой, сделать её своей.
Больше, чем просто плотью и жаром.
Я фыркаю, отгоняя эту мысль, и иду за Тэйном, уже снимая с себя снаряжение. Всё по порядку.
Сначала — удовлетворить омегу.
Глава 38
АЙВИ
Я почти бегу по лестнице к хозяйской спальне, сердце бьётся в горле. Я действительно только что пригласила всех четырёх этих альф трахнуть меня?
Течка явно жарит мне мозги.
Но одна мысль о том, что они будут метить меня и удовлетворять своими сильными телами, вызывает новую волну странного, незнакомого желания, которая накрывает меня так резко, что ноги подкашиваются. Бёдра сжимаются, дрожат, пока я вхожу в спальню.
Я нуждаюсь в этом, как бы безумно это ни звучало.
Комната роскошная: пушистые ковры на деревянном полу и огромная кровать, заваленная подушками и одеялами. Тэйн и остальные, должно быть, собрали все эти материалы заранее, пока я принимала решение.
Я прикусываю губу, неожиданно чувствуя себя застенчивой и неуверенной. В Центр «Перевоспитания» Ночные Стражи заставляли меня посещать «классы гнездования», чтобы сделать из меня правильную маленькую омегу-производительницу. По крайней мере, пока они думали, что для меня ещё есть «надежда».
Но я всегда их посылала. Всегда отказывалась слушать. И представить не могла, что когда-то сама захочу устроить гнездо. Тем более с намерением добровольно спариться не с одним альфой…
а с четырьмя.
И всё же инстинкты — где-то глубоко — были со мной всегда.
Я провожу пальцами по шелковистым пледам и искусственным мехам, представляя, как мягко и приятно будет ощущаться это на моей горячей коже. На этот раз я решаю поддаться этому побуждению. Зная, что всё это — временно. Короткий миг сладкого, будоражащего комфорта.
Собрав самые мягкие вещи в центре кровати, я формирую уютную выемку под своё тело — достаточно большую, чтобы и они могли поместиться. Подушки укладываю по краям, создавая границы, а декоративные ткани раскладываю вокруг в чередующихся цветах.
Это не такое вычурное гнездо, как те, что я видела у других, но… должно сойти.
Отступив, я критически оглядываю результат. Ну… нормально. Наверное. По крайней мере лучше того жалкого клубка жёсткой шерсти, который я слепила на базе. Я только надеюсь, что альфам понравится, когда они придут.
Жар вспыхивает у меня на лице.
Четыре сильных альфы, которые будут добиваться меня, чтобы загнать меня в сладкое забытьё, чтобы утолить это сводящее с ума желание между бёдер. Эта мысль должна бы пугать или отталкивать меня, но тело становится только горячее. Влажнее.
Ещё пару часов назад я от них бежала. И всё ещё собираюсь снова — когда представится шанс.
Но я солгала бы, если бы сказала, что нет части меня, которая хочет этого не только ради практичности.
Не только чтобы заглушить болезненный, бесконечный зов течки.
Может, если я поддамся — один единственный раз — то смогу выжечь эту слабость из тела и мыслей. Эту опасную тягу отдать этим альфам что-то большее, чем просто тело — альфам, которые упорно доказывают, что они не такие, как другие, те, что использовали и ломали меня всю мою жизнь.
Страшнее всего то, что часть меня начинает… верить им.
И хочет верить.
Сделав глубокий вдох, я зову:
— Я готова!
Пару секунд — тишина.
А потом по лестнице взрывается барабанный грохот шагов.
Тэйн и Виски врываются в комнату, не теряя ни секунды — оба с голыми торсами, мышцы играют под кожей.
Виски присвистывает низко, без стыда скользя взглядом по моему импровизированному гнезду.
— Ну-ну. Похоже, у нашей девочки всё-таки есть гнездовые инстинкты.
— Определённо, — роняет Тэйн, обходя кровать хищной походкой. Его чёрные, как ночь, глаза сверкают, замечая каждый штрих, не упуская ничего.
Я сглатываю, нервы вспыхивают. Вдруг им не понравится? Вдруг я облажалась?
— Мне нравится, — тихо произносит Тэйн, и что-то тёплое мерцает в его тёмной глубине, когда он встречает мой взгляд. Словно он слышит мои мысли.
Облегчение накрывает меня волной, так сильной, что ноги подкашиваются.
— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как щёки пылают.
Повисает неловкая тишина — густая, тяжёлая от напряжения и желания. Я переминаюсь с ноги на ногу, не зная, что делать дальше. Снять одежду? Лечь и раздвинуть ноги в откровенное приглашение, как нас учили в Центре?
Заметив мой дискомфорт, Виски громко стонет и с драматичным вздохом падает на кровать, слегка подпрыгивая на матрасе.
— Ну? — протягивает он лениво, закинув одну руку на глаза, а второй делая широкий жест в сторону гнезда. — Мы тут молодеем, что ли? Давай уже, соблазняй нас, малышка.
Из меня вырывается короткий, ошарашенный смешок. Я тут же прикрываю рот рукой, глаза расширяются, но поздно — Виски уже улыбается так, будто только что украл сметану.
— О! Вот оно! — торжественно провозглашает Виски. — Наконец-то я выудил из нашей дикой кошечки смех.
Он приподнимается на локтях, а его наглая ухмылка становится ещё шире.
— Чёрт, надо это в рамку. Уверен, после всего, что было, это уже тянет на награду.
Тэйн фыркает, закатив глаза:
— Ты конченный идиот, знаешь это?
Но в его голосе слышна тень скрытой симпатии. У них двоих своя, особенная связь.
— Да-да, издевайся сколько хочешь, крепыш, — отстреливается Виски, подмигивая. — Зато я заставил нашу красивую омегу улыбнуться. Это же что-то вроде очков в романтическом зачёте, ага?
Я моргаю, ошеломлённая этим неожиданным тёплым подтруниванием. Во мне что-то оттаивает, что-то, о чём я и не подозревала раньше.
Странно чувствовать… связь. Пусть еле заметную, но всё же связь — с одним из тех, от кого я должна бежать. Особенно с тем, кто бесит меня сильнее всех.
Виски явно улавливает перемену. Он держит мой взгляд, и его фирменная ухмылка смягчается, становится… настоящей.
— Эй, — тихо зовёт он, похлопывая по месту рядом с собой. — Иди сюда, дикая кошка. Мы тебя держим. Обещаю.
Простые слова. Но во мне они отзываются глубоко, распутывая тугие узлы напряжения в животе.
Колеблясь, я подхожу к кровати.
И в ту же секунду Тэйн оказывается рядом, его большие ладони ложатся мне на бёдра, мягко направляя вперёд.
— Вот так, — его низкий голос обволакивает меня жаром, вызывая дрожь по коже. — Мы сделаем всё в твоём темпе.
Я киваю, внезапно захлёбываясь дыханием, глядя на его невероятно мужское тело. Жёсткие линии груди, жгуты мышц на руках, резкие углы резного подбородка…
Набравшись смелости, я шагнула в его объятия и положила ладони на горячую, будто печь, грудь. Под загорелой кожей — сплошные мышцы, словно высеченные. Моя абсолютная противоположность. Он замирает, его тёмные глаза прожигают меня насквозь, лишая воздуха.
— Я не хочу медленно, — выдыхаю я, едва слышно, но дрожащий голос выдаёт всё. — Я хочу тебя. Вас. Сейчас.
Брови Тэйна чуть сдвигаются, будто он ищет хоть какой-то след сомнения.
Но не находит.
Он просто кивает — и легко подхватывает меня на руки, укладывая в центр гнезда.
— Расслабься, милая, — шепчет он у впадинки между моих ключиц, прикусывая нежную кожу.
А потом его рот накрывает мой — жарко, требовательно, поглощающим поцелуем, от которого у меня выгибается спина. Я стону, пальцы вцепляются в простыни, пока он вламывается в мой рот с искусной яростью.
В комнате раздаётся низкое рычание.
Я отрываюсь от губ Тэйна, задыхаясь, и вижу над нами Виски.
Его глаза расплавленные, чернеющие от яростного желания.
— Хватит дразнить, — хрипит он, уже тянувшись к подолу моей тонкой рубашки. — Давайте снимем это с неё.
Всё происходит слишком быстро.
За миг я уже голая, полностью обнажённая под их голодными взглядами. Лицо вспыхивает, и я инстинктивно тянусь прикрыться, но Виски тут же перехватывает мои руки:
— А смысл? — мягко укоряет он, переплетая пальцы с моими и прижимая мои запястья над головой. — Ты охуенно красива, Айви. Даже не вздумай скрывать это сладкое тело.
Я втягиваю резкий вдох, пойманная в ловушку его горячего взгляда. Он удерживает меня там, давая словам впитаться в кожу.
А затем — с дьявольской улыбкой — наклоняется и начинает осыпать мою шею раскалёнными поцелуями, прижимая меня своим крепким телом.
— А этот запах… — рычит он мне в шею, языком скользя по солоноватой коже. — Солнце, грех и каждая мокрая фантазия, что у меня была.
Из меня вырывается сдавленный стон. Бёдра сами тянутся вверх, умоляя.
Он смеётся низко, игриво кусая мягкий край груди:
— Полегче, детка. До твоей сладкой киски мы ещё доберёмся.
Тэйн опускается на меня сверху, запирая между двумя мускулистыми стенами. Он снова накрывает мои губы поцелуем — требовательным, распаляющим, огненным.
Я таю под ним полностью, извиваясь, пока его рука скользит вниз, изучая каждый изгиб моего тела. Каждое прикосновение мозолистых пальцев по моей горячей коже взрывает удовольствие.
— Такая хорошая девочка… — шепчет он мне в губы, втягивая нижнюю в свой обжигающий рот. — Такая отзывчивая. Будто ты создана для нас.
Я стону в поцелуй, выгибаясь, когда его пальцы раздвигают меня.
Я уже мокрая от возбуждения, моя киска пульсирует в отчаянной потребности.
Тэйн рычит, низко, опасно — звук вибрирует внутри меня.
— Чёрт, Айви… — выдыхает он, разводя мои губы и проводя пальцами по моему мокрому лону. — Ты вся в соках, малышка. Это то, что тебе нужно? Хочешь, чтобы один из нас оказался в этой тугой, голодной киске?
Из меня вырывается жалобный стон, голова мотается по подушкам.
И Виски тут же накрывает мои губы поцелуем, пожирая мои крики, пока Тэйн беспощадно, искусно разрабатывает меня пальцами. Он безошибочно находит ту самую точку и снова и снова нажимает на неё, заставляя меня терять себя.
Это мучительно-восхитительно. Каждая клеточка тела горит, дрожит, вибрирует. Я полностью тону под их одновременной атакой.
Как только мне кажется, что я больше ни секунды не выдержу, Тэйн смещается между моих раскинутых бёдер. Толстая головка его члена упирается в мой вход, раздвигая мои горячие, набухшие складки в долгом, мучительно-наслаждающем скольжении.
Я жду, что он войдёт одним резким толчком — особенно после того, как он уже довёл меня до края, а Чума подготовил меня раньше.
Но он не делает этого.
Он держит свой ствол в руке, плавно проводя головкой по моим влажным, скользким складкам круг за кругом. Нежно. Терпеливо. И это сводит меня с ума ещё сильнее.
Когда он наконец начинает проникать, медленно, сантиметр за сантиметром, моё тело трясёт от потребности.
Это больно — он слишком огромный, иначе и быть не может, сколько бы он ни был осторожен и сколько бы я ни хотела этого — но блядь… это так хорошо.
Каждый миллиметр, которым его чудовищный член растягивает меня, — сладкое, жгучее пламя, раздувающее мой жар только сильнее.
Я стону ему в рот, выгибаясь, когда он продвигается глубже и глубже, пока не входит полностью — всё, кроме узла — утопив себя в моей сжимающейся, пульсирующей плотности.
— Тише, — мурлычет он, убирая влажную прядь с моего лба. — Просто дыши, малышка. Дай себе привыкнуть.
И только потом я понимаю — он буквально мурлычет.
Я знала, что альфы тоже так могут, хотя делают это редко, не так часто, как омеги. Но я никогда не слышала этого раньше. И не думала, что это вызовет такой взрыв расслабляющего тепла, прокатившийся по моему телу.
Это… новое.
Я киваю дрожащим подбородком, сглатывая порванные, рваные вдохи, пока мои внутренние мышцы трепещут вокруг его толщины. Я давно не чувствовала себя настолько заполненной, настолько… принадлежавшей.
Но боли больше нет.
И страха нет.
Есть только глубокое, всепоглощающее удовлетворение — меня берут альфы, которые не вызывают во мне отвращения.
Злят — да. Часто.
Но не пугают.
Виски прижимается лицом к моей шее, оставляя мягкие поцелуи вдоль линии челюсти.
— Посмотри на себя, — шепчет он с благоговением. — Как же ты охуенно его принимаешь. Чувствуешь, как он тебя заполняет, да?
Я снова киваю, из груди вырывается дрожащий стон. Бёдра сами толкаются вверх, жадно ища трения. Тэйн шипит сквозь зубы, его пальцы впиваются мне в бёдра.
— Вот так, маленький кролик, — рычит он, первые мелкие толчки вызывают вспышки удовольствия по всему телу. — Насаживайся сама. Возьми то, что тебе нужно.
Я вскрикиваю, двигаясь ему навстречу, тело само подстраивается под его медленные, но глубокие движения. Пальцы впиваются в ткань гнезда, спина выгибается, когда волны блаженства нарастают, смыкаются, поднимают меня всё выше.
Виски снова накрывает мои губы голодным поцелуем, проглатывая мои стоны. Его ладони странствуют по телу, обхватывают грудь, пальцы сжимают соски резкими, шкодливыми щипками.
Я вскрикиваю в его рот и, не выдержав, обрушиваюсь в сильный оргазм.
Экстаз накрывает меня, будто волна, раз за разом. Моё тело дрожит, внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг члена Тэйна, который не перестаёт двигаться.
Он рычит глубоко, его губы едва касаются моей брови — неожиданная, пугающая нежность.
— Хорошая девочка, — сипло шепчет он, удары становятся жёстче, требовательнее, глубже. — Такая хорошая… Возьми всё, Айви.
Я цепляюсь за его плечи, утыкаясь лицом в мощную дугу его шеи, пока он двигается во мне — резко, безжалостно, но… без угрозы.
Виски осыпает мою шею поцелуями, его пальцы опускаются к моему пульсирующему клитору и начинают натирать его тугими, безжалостными кругами.
Это почти слишком. Слишком много. Слишком быстро.
И именно в этот момент я чувствую набухание его узла.
Н-нет. Такое я точно не выдержу. Пока нет.
К счастью, он чувствует это — и не пытается войти узлом. Даже альфы в Центре знали, что за узел их накажут — ведь это может создать брачную связь.
Так что у меня были только кошмары и воображение, чтобы представить, каково это.
Но… что-то новое поднимается внутри меня.
Любопытство.
Никогда в жизни я не ощущала ничего подобного к… узлу альфы.
И часть меня хочет пройти через это, чтобы погасить жар окончательно.
Тэйн весь напрягается надомной, низкий рёв прорывается из его груди. Его толчки сбиваются, член дёргается, наполняя меня тёплой, горячей спермы.
Он падает на меня, лбом касаясь моего, оба тяжело дышим.
Я вскрикиваю, тело трясётся в спазмах возбуждения, всё внутри сжимается вокруг его всё ещё глубоко утопленного члена.
— Блядь… — хрипит Виски, его пальцы замирают на моём набухшем клиторе. — Это было, наверное, самое охуенное, что я видел.
Тэйн фыркает, его дыхание касается моей щеки.
Он поднимается на локоть, проводит костяшками пальцев по моему разгорячённому лицу.
— Мы ещё не закончили, маленький кролик. Тебе всё ещё нужен узел, чтобы выйти из жара.
У меня подкашивается сердце. Новая волна возбуждения увлажняет член, который всё ещё покоится во мне.
Это… только начало?
Я не уверена, что переживу это.
Я сглатываю, бросая взгляд мольбы на Виски.
— Что я могу сказать? — лениво тянет он, расправляя плечи — каждая мышца перекатывается под загорелой кожей. — Мужик дело говорит. А теперь моя очередь попробовать эту сладкую киску.
Тэйн мрачно смеётся, выползая из меня с влажным, непристойно громким звуком, от которого мои щёки пылают.
Он откидывается на подушки, расслабленно, почти небрежно, вся сила его тела сияет в полумраке, пока он наблюдает, как Виски устраивается между моих распахнутых бёдер.
— Да пожалуйста, — ворчит Тэйн, его большая рука находит мою грудь и начинает играть с твёрдым от возбуждения соском. — Посмотрим, щенок, сможешь ли ты не отстать.
Виски оскаливается в хищной, наглой ухмылке, уже подводя толстую головку своего члена к моему входу.
— А ты просто сиди и записывай, — мурлычет он, и одним мощным толчком вгоняет себя в меня до упора, одним длинным, влажным, скользким движением.
Моя спина дугой выгибается, из горла срывается сорванный, ошеломлённый крик.
Он такой же огромный, как Тэйн — тот же варварский, неумолимый объём, растягивающий меня так широко, что кажется, будто меня сейчас разорвёт пополам.
Если бы не жар… если бы не эта безумная, неостановимая потребность… я бы никогда в жизни не смогла принять его.
Он замирает, полностью утонув во мне, давая мне пару секунд, чтобы привыкнуть к этому восхитительному, ошеломляющему наполнению.
— Вот так, — мурлычет он, наклоняясь, чтобы языком кругами пройтись по моему затвердевшему соску. — Блядь, какая ты… Как будто специально для меня создана.
Он снова накрывает мои губы жгучим поцелуем, не давая мне даже сформировать мысль в ответ, проглатывая мои всхлипы, пока начинает двигаться.
Его толчки — плавные, мощные, безжалостно глубокие.
Каждый кач его бёдер вгоняет его член всё дальше, пока я уже не понимаю, где заканчиваюсь я и начинаешься он.
Мои пальцы вцепляются в его руки, плечи, в его огромный торс — цепляюсь за каждую выпуклость мышц, за каждый шрам на его загорелой коже.
Он не такой рельефный, как Тэйн, но он больше. Шире. Тяжелее.
Он нависает надо мной, упираясь в матрас своими столбами-руками, и его вес прижимает меня к мягким подушкам так плотно, что голова кружится от одного ощущения.
Чёрт. Это как если бы меня трахал медведь.
И мне… нравится.
Рука Тэйна опускается ниже, его пальцы снова находят мой пульсирующий клитор и начинают поглаживать, дразнить, терзать его — пока Виски членом вторгается в меня.
И эта двойная атака делает меня абсолютно беспомощной. Меня разрывает на куски от удовольствия — мысли исчезают, исчезает воздух, исчезает чувство реальности.
Их руки. Их рты. Их тела, прижимающие меня, тискающие, царапающие, кусающие. Я утопаю в них. В двоих альфах сразу.
Меня швыряет всё выше и выше, они гонят меня к новым вершинам, снова и снова, пока мир перед глазами не вспыхивает белым.
А потом я чувствую это.
Узел Виски.
Опасно близко. Слишком близко.
— Ну что, босс? — хрипит Виски, дёргая бёдрами чуть глубже. — Думаешь, она готова к узлу?
— Только один способ узнать, — рычит Тэйн, голос такой же низкий и хриплый.
Я резко втягиваю воздух. Внутри меня одновременно борется страх и жажда.
Опускаю взгляд вниз, насколько могу — хотя он всё ещё глубоко во мне, и разглядеть сложно — но… я вижу узел.
Толстый. Набухший. Красный, как головка его члена. Ужасно… пугающе огромный.
Первый инстинкт — паника.
Привычный, выученный страх: узел удержит меня, зажмёт, лишит возможности вырваться; даст ему шанс укусить, впервые… связать меня навсегда.
Истории других омег были ужасами.
Боль.
Кровь.
Альфы, которые забывали слово «остановись».
Но… сейчас не так, правда? Эти альфы — не такие. Не совсем. В каждом их движении… в каждом прикосновении… ощущается сдержанность. Забота. Какая-то странная нежность, которой от альф я никогда не видела.
Виски будто чувствует мою тревогу. Он останавливается. Полностью. Берёт моё лицо рукой, удерживая взгляд.
— Тише, маленькая дикая кошка, — шепчет он, и его глаза… становятся мягче. Настолько, что дыхание сбивается. Его мурчание усиливается — низкое, ровное, обволакивающее — и по моему телу разливается очередная волна тёплой, вязкой доверчивости. — Мы не причиним тебе вреда. Мы просто хотим, чтобы тебе было хорошо. И чтобы ты вышла из жара. Вот и всё.
Я глотаю воздух. Медленно киваю. Он говорит правду.
Я чувствую это.
Воодушевлённая этим внезапным ясным пониманием, я выгибаюсь навстречу ему.
Мои стенки судорожно сжимаются вокруг толстого основания его члена.
— Пожалуйста, — выдыхаю я, хрипло, уже не стесняясь. — Я хочу попробовать.
Тэйн низко, одобрительно ворчит, его губы касаются моих влажных локонов у виска, опять удивительно ласково.
— Вот умница. Такая смелая для нас. Сделай глубокий вдох и расслабься. Пусти его. Откройся красиво.
Я послушно дышу, заставляя себя расправить мышцы, один за другим. Мои бёдра сами тянутся вперёд, скользят по Виски, заставляя его набухший узел подбираться ближе к входу.
Тупая, тянущая боль. Жгущее растяжение. Я готовлюсь впустить его — насколько смогу. Но всё равно слишком туго. Слишком рано для такого объёма.
Виски глухо рычит, его руки напрягаются, мышцы вздуваются — он борется с собой, борется с инстинктом просто взять, просто продавить.
Я вижу, как в его глазах бушует битва: зверь против человека.
И на мгновение мне кажется, что он всё-таки сломается. Что продавит узел, не слушая меня, пока я не порвусь под ним.
Но потом — шокирующее.
Он… смягчается.
Все напряжённые линии его тела размягчаются, плечи опускаются.
Он выдыхает дрожащим, удержанным дыханием.
— Тише, тише, — шепчет он, проводя шершавыми подушечками пальцев по моей раскалённой щеке. — Не нужно гнать себя дальше, чем ты готова. Пока нет.
Мои веки дрожат, я поднимаю взгляд — и вижу в его грубоватых чертах не ярость, не нетерпение, не то разочарование, которое я привыкла видеть у альф, когда я «недостаточно» хороша.
А что-то… другое. Голое, неприкрытое восхищение. Будто он сам не верит, что я доверила ему это.
— Ты всё сделала охуенно, малышка, — мурлычет он, склоняясь, чтобы поцеловать меня в лоб. Нежно. Так нежно, что у меня перехватывает дыхание.
Я дрожу под ним, разрываясь между разочарованием и огромным, всепоглощающим облегчением.
Какая-то древняя, безумная часть меня жаждет быть полностью захваченной. Чтобы меня выгнули, растянули, наполнили до предела. Чтобы я принадлежала им до последней дрожи.
Но более трезвая часть понимает — я не готова. Не сейчас.
Я киваю, благодарная ему за то, что он остановился. За то, что услышал меня.
Он подмигивает в ответ — и его бёдра снова подкатываются вперёд, в долгом, влажном перетекании, и мы оба срываем стон.
— Вот умница, — рычит он, его толстый, горячий член легко скользит в моих глубинах. — Просто ложись, расслабься. Дай нам позаботиться о тебе, да?
Я тихо вскрикиваю, прогибаясь, когда это сладкое, тянущее удовольствие снова начинает расти.
Мои пальцы морщат простыни. Пальцы ног сводит. Тело снова накаляется, как струна, готовая лопнуть.
Тэйн одобрительно урчит сбоку, его широкая ладонь ложится на мой живот — тёплая, тяжёлая, уверенная. От одного этого прикосновения у меня по бёдрам стекает новая волна сладкой, прозрачной жидкости, мышцы внутри начинают лихорадочно сжиматься.
— Посмотри на неё, — хрипит Тэйн, голосом, похожим на дым. — Она просто светится, ёбаный ты пёс.
Щёки вспыхивают от его слов, но мне всё равно — потому что из груди вырывается жалобный, голодный звук.
Я тянусь к Виски, цепляюсь за его грудь, выгибаюсь навстречу каждому толчку.
— Пожалуйста… — умоляю, не в силах остановиться. — Мне… мне нужно…
Но я не успеваю договорить — он знает. Конечно знает.
Его большой палец находит мой клитор — и первое же ледяное касание по оголённому нерву выбивает из меня крик.
Он усмехается, низко, грязно, проводя круг за кругом по мучительно чувствительному месту, балансируя на грани «слишком много».
Это… слишком. Это потрясающе. Это разрывает меня на части. Каждое движение его бёдер выбивает у меня воздух. Каждый круг его пальца разламывает остатки моего контроля. Я таю, растворяюсь между ними, превращаюсь в дрожь и желание.
Оргазм взрывается внутри ярчайшей вспышкой — меня накрывает волнами, тело выгибается дугой, мышцы пульсируют вокруг его члена, затягивая его глубже, сильнее, горячее.
Я кричу, почти плачу, захлёбываясь этим сладким, разрушающим блаженством.
И только когда я полностью выгораю, обмякнув под ними, я чувствую, как у Виски сбивается ритм.
Он захлёбывается.
Грудь ходит ходуном. Бёдра ударяются о мои короткими, отчаянными толчками. Я никогда бы не подумала, что он тот альфа, который даст омеге кончить первой. Тем более — несколько раз.
Но вот он. Его лицо, искажённое сладкой агонией.
Он запрокидывает голову, выдыхая животным рыком, его член дёргается внутри меня, пульсируя, выплёскивая горячие струи глубоко внутрь.
Я снова вскрикиваю — чувствительность настолько острая, что грани реальности расплываются. Моё тело жадно сжимается, словно пытаясь выжать из него всё, что он даёт.
Он оседает сверху, тяжёлый, горячий, мокрый от пота. Его вес полностью придавливает меня к матрасу. Я лежу, ошеломлённая, дышу рвано, чувствую, как в горле поднимается мурлыканье. На этот раз я даже не пытаюсь его подавить.
Сердце колотится так сильно, что кажется — я слышу его в ушах. Мне больно в тысяче мест — сладко, приятно, по-живому.
И… я действительно…получила от этого удовольствие?
Крошечная часть меня хочет захлебнуться стыдом.
Другая — облегчением.
Но сейчас…
Сейчас я просто хочу лежать здесь.
Я тихо всхлипываю от послешоковой чувствительности, моё тело дёргается, и Виски мгновенно перестаёт двигаться.
Он наклоняется, целует меня — неожиданно мягко.
— Потише, маленькая дикая кошка, — шепчет он. — Отдыхай. Жар закончится только когда хоть один из нас всадит тебе узел в эту маленькую узкую киску.
Я краснею до корней волос, но… он прав. Как бы хорошо ни было сейчас… Я уже чувствую, как угли жара шевелятся внутри.
Желание вернётся. Сильнее.
Я вздыхаю, позволяю векам опуститься, и погружаюсь в тепло их тел.
Запутанная в руках.
В запахах. В тяжести и безопасности, которых я никогда раньше не знала.
И маленькая, тайная часть меня не хочет, чтобы это заканчивалось.
Не сейчас.
Еще нет.
Глава 39
ВАЛЕК
Диван скрипит, когда я меняю положение, пытаясь устроиться поудобнее. Сон, как обычно, не идёт. Да он и в лучшие дни приходит ко мне неохотно. Не с криками, что до сих пор звенят у меня в голове, не с фантомным привкусом крови на языке.
Сегодня меня преследует её запах — цепляется к воздуху, как призрак. Мед и специи, такая сладость, что зубы ломит. Он струится в голову, оседает в костях, пока я не схожу с ума.
Тяжёлые, неровные шаги стучат по лестнице. Я сажусь, губы обнажают зубы в беззвучном оскале. Тэйн и Виски валятся в прихожую, пахнут сексом и мускусным жаром омеги.
— Проснулся, псих, — бурчит Виски, кивая подбородком наверх. — Теперь очередь за тобой.
По венам вспыхивает тёмное удовольствие, член вжимается в ткань штанов, дёргается. Я вскакиваю, толкаю их плечом и не удостаиваю ни словом.
Поднимаюсь по лестнице двумя ступенями за раз — её запах становится гуще, плотнее, вязко обволакивает все мое тело. К моменту, когда дохожу до порога комнаты, я уже настолько твёрдый, что, кажется, мог бы вбивать гвозди.
Толкаю дверь плечом — и её аромат накатывает, как удар по черепу. Айви свернулась в центре гнезда, рыже-каштановые волосы влажные, растрёпанные на подушках. Из груди вырывается низкое рычание — инстинкт рвётся наружу, яростный, собственнический.
Айви вздрагивает, её прозрачные, кристальные глаза цепляются за мои, пока я подхожу. В этих глубинах вспыхивает тревога, смешанная с чёткой нотой страха. Она отступает к изголовью, сжимая простыню, будто талисман.
— Боишься большого плохого волка, маленький кролик? — хриплю я, растягивая губы в медленной хищной улыбке.
Её пухлые губы поджимаются, во взгляде вспыхивает упрямство. Но она молчит, взгляд уходит в сторону.
Я тихо усмехаюсь, подбираясь к краю кровати.
— Что такое? Язык проглотила? — поддеваю пальцем её подбородок, заставляя поднять лицо. — Или боишься, что я накажу тебя за маленький фокус, который ты провернула?
Её дыхание срывается, пульс трепещет под моими пальцами, как пойманная бабочка. Паника проступает в запахе — кислая нота поверх мёда и свежего мыла.
Медленно, нарочно медленно, склоняюсь, так что губы касаются её уха.
— Открою тебе секрет, малышка, — мурлычу, наслаждаясь дрожью, пробегающей по её телу. — Я с трудом могу уважать того, кто хотя бы раз не пытался меня убить.
Она замирает. Глаза распахиваются от шока.
Я пользуюсь моментом — захватываю её приоткрытые губы поцелуем, горячим, хищным, требовательным. Она выгибается навстречу, хрипло, нервно всхлипывая мне в рот. Я скольжу языком по её, глубоко и очень влажно, холодные горячие искры бегут по нервам.
Она сладкая. До греха сладкая. Как проклятый амброзический ликёр, от которого сносит крышу. Я бы утонул в ней. С радостью бы сделал это.
Мои руки блуждают по её изгибам, пальцы скользят по шёлку кожи, изучая каждый выступ, каждую ложбинку. Она стонет мне в рот, мягкие бёдра качаются, будто просят — больше, сильнее, глубже.
Я рычу ей в губы, ладонь захватывает грудь — идеальный, полный объём. Затвердевший сосок задевает мою кожу, я щёлкаю его пальцами, вырывая из неё резкий звук.
Резкий стук разбивает напряжение, как выстрел.
Во мне вспыхивает ярость. Я отрываюсь от Айви с рычанием, резко оборачиваюсь к двери.
— Пошёл нахуй! — рявкаю.
Айви дёргается, но не рассыпается, как обычная омега под криком. Даже если злость не на неё. Но мне реально придётся подпилить углы, если она собирается стать частью моей жизни.
Да кого я обманываю? Я выпотрошил бы любого, кто попытался бы её забрать. И повесил бы его кишки, как предупреждение для следующего придурка.
Ручка всё равно поворачивается — кто-то явно мечтает получить нож в затылок. В комнату входит Чума, мягко, как кошка. Я скалюсь на него, слова проклятия готовы сорваться с языка.
— Нахрена стучать, если ты всё равно вваливаешься, птичий мозг? — огрызаюсь, мышцы вибрируют от желания вскочить и перегрызть ему глотку.
В обычный день я бы выбрал нож.
Сегодня — зубы.
Чума поднимает руки в успокаивающем жесте, но я знаю — его это не задевает ни на грамм, даже если под этой маской я не вижу выражения его лица. Он любит её, чертов красавчик, больше всех остальных. Или потому что он слишком красивый — вот и прячет морду.
— Остальные решили, что Айви нельзя оставлять с тобой наедине, — произносит он спокойно. — И я согласился.
Ярость сворачивается в моём животе, как ядовитая гадюка. Из груди срывается низкий, звериный рык. Как они смеют сомневаться в моём контроле? В том, что я могу удержать собственные инстинкты? Да, я чудовище.
Но не долбаный зверь.
Я открываю рот, чтобы сказать ему, куда он может засунуть своё беспокойство, но мягкий голос Айви разрезает воздух.
— Всё в порядке, — шепчет она, наклоняя голову и глядя на меня исподлобья сквозь густые ресницы. — Я хочу, чтобы он остался.
Я замолкаю, глядя на неё. Челюсть сжимается до хруста — две противоположные силы внутри меня дерутся за первенство. Вышвырнуть Чуму за дверь и заняться ею так, как я хочу… или позволить ей это небольшое право выбора. Каплю власти в жизни, где у неё её почти нет.
— Ладно, — выплёвываю я наконец, слово вырывается скорее как рычание. Я вновь разворачиваюсь к Чуме. — Но ты сидишь в углу и смотришь. Не трогаешь.
Чума чуть склоняет голову.
— Как скажешь.
Он занимает кресло у окна, перекидывает свои чертовы длинные ноги, как будто ему плевать. Как будто он не чувствует, как под моей кожей шевелится насилие, рвётся наружу.
Я заставляю себя снова смотреть только на Айви. Она поднимает на меня взгляд, нижняя губа укушена — и по моим венам катится горячая волна.
Медленно, намеренно, я наклоняю голову к её шее. К каскаду её тёплого дыхания. Онавздрагивает, откидывает голову, открывая мне доступ. Я облизываю её бешено бьющийся пульс, наслаждаясь тем, как по её телу проходят дрожи.
— Какая же ты хорошая девочка, — мурлычу, зубами едва касаясь нежной кожи. — Такая сладенькая для меня, а?
Она всхлипывает, этот отчаянный, тянущий звук швыряет кровь к моему члену. Моя ладонь скользит под простыню, пальцы идут вверх по шёлку её бедра.
— Посмотрим, такая же ты сладкая внизу, — рычу, уже скользя вниз к её раздвинутым ногам.
Айви резко втягивает воздух, когда я зарываюсь носом в мягкие завитки между её бёдер. Запах — густой, тягучий, мутящий разум. Первый скользящий взмах моего языка по её мокрым складочкам — и её бёдра подбрасывает ко мне.
Она — грех в чистом виде. Вся горячая, сладкая, мокрая. Я рычу ей в киску, вибрация заставляет её изгибаться ещё сильнее, пока я жадно поедаю её, пью её, как умирающий от жажды.
Весь мир схлопывается в эту точку. В неё. Только шелковистая плоть под моими губами. Только её приглушённые стоны. Только давление её дрожащих бёдер на мою голову.
Я хочу остаться здесь навсегда. Утопать в ней. Облизывать, сосать, пожирать — пока она не станет дрожащим, бьющимся комочком удовольствия. Пока моё имя не станет её молитвой.
Я углубляю язык, пью её, как будто могу вылизать её душу. Айви извивается, шепча, задыхаясь, тоненькие звуки падают с её губ, как сладчайшая музыка. Её бёдра дрожат у моих щёк, мышцы напрягаются, она гонится за своей развязкой.
Я рычу глубже, вибрации проходят по её самой чувствительной плоти. Она вскрикивает, выгибается, её бёдра дёргаются, пытаясь закрыться — я держу их крепко. Не дам ей уйти ни на миллиметр, пока я её ем.
Мир исчезает. Чума, миссия, даже мой собственный болезненный стояк.
Есть только Айви. Её вкус. Её запах. Её сладкий жар у меня на языке.
И тогда… моё горло начинает вибрировать странно, непривычно.
Я… мурлычу? Вот это что-то новенькое.
Я рисую языком узоры по её набухшему клитору, чередуя широкие медленные движения и быстрые точечные касания. Вибрации от меня сводят её с ума. Пальцы Айви вплетаются в мои волосы, ногти царапают кожу там, где она когда-то ударила меня камнем. Жжёт приятно. Она тянет меня ближе к своей горячей киски.
Будто я хоть когда-нибудь отодвинулся бы.
— Пожалуйста… — хрипит она, голос полный отчаянной, голой нужды. — О боже… пожалуйста…
Её мольба раскаляет меня изнутри. Я усиливаю давление, втягиваю её клитор губами, а двумя пальцами скольжу в её горячую, сжимающуюся глубину. Она обхватывает их так жадно, что я стону, а затем сгибаю пальцы — попадая точно на ту точку, что выключает ей мозг.
Её стоны становятся выше, быстрее, отчаяннее. Бёдра двигаются в такт моим движениям, она сама гонит себя к краю.
— Отдайся, — рычу ей в плоть. — Кончи для меня, маленький кролик. Дай мне себя всю.
Как будто мои слова — ключ к её кульминации, Айви взрывается. Её спина выгибается, из горла вылетает протяжный, сорванный вопль, пока оргазм проходит по ней ломящейся волной. Я пью её до последней капли, пока дрожь не ослабнет.
Лишь когда её тело дёргается от перенасыщения, я отстраняюсь, целую внутреннюю сторону бедра — мягко, неожиданно нежно. Кладу щёку на её кожу, вдыхаю запах секса и сладкого удовлетворения.
Долго мы лишь дышим — рвано, хрипло. Её пульсирующее мурлыканье вибрирует в воздухе.
Потом её пальцы мягко скользят по моим волосам, царапают кожу — и у меня вырывается довольный рык. Я прижимаюсь к её бедру, позволяя себе минуту слабости.
— Ты на вкус как рай, — хриплю. — Я мог бы часами тебя жрать и всё равно было бы мало.
Айви вздрагивает, выдыхает смешок.
— Это обещание?
Я поднимаю голову, смотрю ей прямо в глаза, огонь в груди вспыхивает снова.
— О, девочка… я только начинаю.
Следующее движение — одно сплошное хищное скольжение. Я поднимаюсь по её телу и захватываю её губы поцелуем, обхожу рукой её раненую руку, не касаясь. Она стонет мне в рот — и точно чувствует на моём языке вкус самой себя.
Это знание разрывает меня изнутри, трескается очередной слой сдержанности.
Она моя.
Моя.
Мои руки блуждают по её изгибам, сжимая, лаская, запоминая каждую линию. Она выгибается навстречу моим ладоням, кожа разгорячённая, блестящая от тонкой плёнки пота. Такая отзывчивая. Такая чертовски идеальная.
Я покрываю её шею поцелуями, медленно продвигаясь вниз по изящной линии, задерживаясь, чтобы впиться губами в бешено стучащую жилку. Она всхлипывает, откидывает голову назад, открывая мне доступ, пока её ногти царапают мою спину. Боль и удовольствие смешиваются, разжигая пламя в моей крови до состояния бесконтрольного пожара.
— Скажи, чего ты хочешь, — рычу ей в кожу. — Скажи, как мне тебя порадовать.
Дыхание Айви сбивается, кристальные глаза поднимаются ко мне, полные опасливости и сырой, оголённой нужды.
— Я… хочу почувствовать тебя внутри, — шепчет она. — Пожалуйста, Валек. Сделай меня своей.
Из моей груди поднимается хищный рык. Я снова беру её губы, вливая в поцелуй всю свою жажду и одержимость, пока устраиваюсь между её раздвинутыми бёдрами.
— Ты точно готова ко мне? — хриплю, вдавливаясь бёдрами в её лоно, чтобы она ощутила каждый мой дюйм. Каждый из девяти идеально равномерно расположенных стальных стержней, идущих вдоль верхней стороны моего члена, как хребет.
Её глаза распахиваются от удивления, когда она чувствует их.
— Что это…?
— Для твоего удовольствия, маленький кролик, — шепчу ей на губы. — Скоро сама поймёшь.
— Пожалуйста… — это больше не слово, а выдох, сорванный нуждой. — Мне нужно…
Я удовлетворённо рычу и уже нацеливаю широкую головку своего члена ей во вход.
— Не волнуйся, — мурлычу, обещая ей тьму и небеса одновременно. — Я дам тебе ровно то, что тебе нужно.
И с этим я вхожу в неё одним мощным толчком, до самого основания — она уже подготовлена всеми возможными способами — подавляя её сорвавшийся крик поцелуем, пока её тугое тепло сжимается вокруг меня, как стальная хватка.
Блаженство. Чистое, нечестивое, всеохватывающее блаженство.
Как домой вернуться.
Я замираю на мгновение, позволяя ей привыкнуть к тому, как я растягиваю её на всю свою длину. Когда дыхание Айви выравнивается, я начинаю двигаться — глубокими, тяжёлыми, раскатывающими толчками, погружающими меня ещё глубже в её сладкое нутро.
Айви цепляется за меня, ногти оставляют огненные дорожки на моей спине. Она встречает мои толчки своими, мы двигаемся как единое целое — отдавая и принимая одновременно.
Где-то на периферии сознания я ощущаю взгляд Чумы, впивающийся в нас обоих, впитывающий каждую греховную деталь. Но мне плевать. Я слишком погружён в скользящий жар её тела, в сорванные, хриплые звуки, которые она издаёт с каждым ударом моих бёдер.
Это не нежно. Я не создан для нежности. Во мне живёт дикая, рвущаяся наружу сила, требующая пометить, заполнить, выебать её так, чтобы она уже никогда не смогла забыть моего запаха под своей кожей.
Но она принимает всё прекрасно — мягкая, податливая, и всё же… жадная. Просит больше. Жёстче. Глубже.
Похоже, ей нравятся пирсинги.
Разряд накатывает снизу, как товарный поезд. Мои толчки становятся рваными, дыхание неровное, давление в основании члена становится невыносимым, готовым рвануть.
Но что-то не так.
Как бы я ни двигался, я не могу ввести в неё свой узел. Он зацепляется за её вход, упирается в этот плотный, тугой круг мышц. Ровно таким остаётся — не пропускающим, как бы я ни менял угол или глубину.
Раздражение растёт, перемешиваясь с раскалённой добела нуждой, прожигающей мне вены. Из груди вырывается рык — рваный, шероховатый. Мне нужно это. Нужно пометить её самым первобытным способом. Нужно заполнить её собой до края, пока она не станет вздувшейся от моего семени, пока не останется ни капли сомнений, кому она принадлежит.
Мне.
Но её тело не идёт мне навстречу. Последний, решающий шаг нашего сплетения остаётся для меня недосягаемым, как насмешка. На лбу выступает пот, зубы стискиваются, пока я снова и снова пытаюсь найти нужный угол, нужное расслабление, нужный…
— Позволь мне помочь, — голос Чумы прорывает мой туман ярости и желания — спокойный, выверенный, как всегда.
Я оскаливаюсь, резко оборачиваясь, сверля его взглядом, полным яда.
— Пошёл нахуй, — рычу, продолжая вбиваться в мягкую, податливую форму Айви. — Мне не нужна твоя…
— Нужна, — перебивает он спокойно, уже поднимаясь с кресла. — В таком темпе ты травмируешь её, прежде чем сможешь завязать. Этого ты хочешь?
Я замираю. Сквозь пелену ярости прорывается острая, неприятная игла тревоги.
Я не хочу причинить ей боль.
Точнее — хочу. Но не так, как хочу причинять её всем остальным живым тварям на этой проклятой планете.
Но мысль о том, что другой альфа коснётся её… положит руки на то, что моё…
— Валек… — её голос мягкий, дыхание сбивчивое, в нём тихая просьба.
Я смотрю вниз — и вижу доверие в её глазах. Тёплое. Хрупкое. Такое, что сбивает мне дыхание и выбивает из-под ног весь гнев.
Губы сжимаются.
— Ладно, — выдавливаю, каждое слово как стекло в горле.
Чума чуть склоняет голову и движется ближе. Растягивается на кровати рядом с Айви, тянет руку — без перчатки — и проводит пальцами по линии её подбородка.
— Расслабься, маленькая омега, — шепчет он. Ласковое обращение заставляет мои клыки зудеть. — Мне лишь нужно помочь тебе немного раскрыться для него.
Айви кивает. Её ресницы дрожат, закрываются, она склоняется в его прикосновение. От этого зрелища во мне что-то темнеет, ломается. Низкий рык поднимается у меня в груди.
Но я его не останавливаю.
Не отдергиваю его руку от неё, не вышвыриваю его через окно, как подсказывает каждый инстинкт.
Ради неё.
Чума работает медленно, методично. Его ловкие пальцы движутся по коже Айви, успокаивая её, вытягивая напряжение из каждой мышцы. Его голос — низкий, ровный, мягкий — словно убаюкивает, заставляя её расслабляться всё больше.
А я всё это время двигаюсь в ней. Глубоко. Широко. Ритмично. Её узкие стенки обхватывают меня так туго, что это ощущается почти как пытка — сладкая, мучительная пытка.
Я на грани. Дышу, как зверь. Но последний шаг — этот чёртов шаг — всё равно остаётся недостижимым. Узел не входит, застревает, скользит, упирается в плотно сжатое кольцо мышц.
И потом — чёрт бы его побрал….
Чума опускает руку между нашими телами.
Его пальцы безошибочно находят её клитор.
И начинают выводить его кругами, тугими, безжалостными, идеальными.
Айви всхрапывает, её губы распускаются в пьяном полусонном мурлыкании, тело выгибается дугой. И она ломается — снова. Её оргазм накрывает её волной — сильной, рвущей, разрывающей. Её внутренние мышцы сжимаются так резко и так сильно, что у меня чуть не перехватывает дыхание.
И наконец я чувствую это. Резкий толчок, прорыв — и мой узел проходит внутрь, защёлкиваясь за её тугим кольцом мышц, намертво запирая нас друг с другом.
Триумфальный рык взрывается у меня в груди, когда я вдавливаюсь в неё последним, жёстким, звериным толчком. Айви вскрикивает подо мной, её ногти оставляют кровавые борозды на моей спине, пока я кончаю глубоко в неё — удар за ударом, пульсация за пульсацией.
Это длится бесконечно. Мир сужается до одного — горячей хватки её тела, до того, как она выжимает меня полностью, забирая всего.
Где-то на грани восприятия кровать проседает — Чума отходит. Но мне всё равно.
Я весь в огне.
В ней.
Когда последний судорожный спазм отдаётся в моих мышцах, я падаю на Айви, спутанный, мокрый, едва живой. Она цепляется за меня из последних сил, дрожит, прерывисто дышит, уткнувшись лицом в впадину между моей ключицей и плечом.
Некоторое время слышно только дыхание. Её. Моё.
Стучит её сердце — быстро, отчаянно.
А потом реальность начинает возвращаться — шорох простыней, поскрипывание пружин, приглушённые голоса внизу.
И Чума.
Его запах всё ещё в воздухе — холодный, чистый, ровный. Примешивается к тяжёлому, густому аромату секса и жара.
Я напрягаюсь. Низкое, предупреждающее рычание прорывается из груди. Быть связанным своим узлом… и рядом другой альфа…
Это делает меня… слабым.
Уязвимым.
Но я не могу его выгнать. Не пока Айви и я сплетены так.
И — что самое мерзкое — какая-то мелкая, подлая часть меня почти… благодарна ему.
Потому что, нравится мне это или нет — без него я бы причинил ей боль. Серьёзную.
И впервые в жизни… я, похоже, правда беспокоюсь.
Глава 40
АЙВИ
Глубокая, тянущая боль внизу живота напоминает: я всё ещё раскрыта до невозможного, распята на том альфе, который всё ещё заперт во мне узлом.
На Валеке.
Даже опустошённый, этот исполин остаётся тёплой, тяжёлой глыбой мускулов, нависающей надо мной, прижимающей меня к постели. Стоит лишь подумать об этом — и кровь во мне вспыхивает, и чрезмерная чувствительность снова собирается в одно: голод. Желание. Жар.
Жар уже не бешеный, не выжигающий мозг, как в самом начале. Теперь она стала как тлеющий уголь — стоит только подуть, и пламя взорвётся вновь.
И мысль об этом… должна бы меня ужасать.
Но вместо страха в животе нежно разворачивается волна удовольствия: меня снова будут разбирать по частям.
Снова. И снова.
Чума снимает маску — и чёрные, как воронье крыло, волосы рассыпаются по плечам. Его прекрасное лицо обнажается впервые за ночь. Я поднимаю взгляд к его необычным, светло-голубым глазам. И то, что вижу… заставляет меня вздрогнуть.
Уязвимость. Настоящая. Голая. Как будто он позволяет мне заглянуть в тайный щелчок между рёбрами. Этот опасный, непостижимый мужчина вдруг становится открытым, почти хрупким.
— Ты была такой смелой, маленькая омега, — шепчет он, и его голос ложится на моё потрёпанное сознание как мягкая повязка. — Такой сильной. Всё выдержала. Ради нас.
Его похвала накрывает меня тёплой, уютной волной. Я чувствую себя… любимой. Нужной.
Валек сильнее обнимает меня, притягивая к себе, и низкий рык поднимается в его груди. Но даже в этом дикарском, первобытном состоянии он терпит присутствие Чумы.
И я знаю — лишь ради меня.
Чума наклоняется, его дыхание касается моих губ, и я дрожу от одного ожидания. Первый лёгкий поцелуй — вспышка тока. Я растворяюсь в нём, утопая в нежности, которой никто никогда мне не дарил. Он целует так, будто поклоняется.
Когда я отвечаю ему, углубляя поцелуй, он встречает меня с такой же жаждой — трепетной и уважительной одновременно.
Я теряюсь между объятиями Валека и поцелуями Чумы. Мир сужается до двух тел вокруг меня. Двух разных стуж, двух огней.
Чума скользит ладонями по моему телу, будто изучает, вдыхает, запоминает. Я выгибаюсь навстречу, прося — без слов, без стыда. А Валек рычит одобрительно, пальцами лениво поглаживая мою талию, как бы говоря: «Да. Делай что хочешь».
Они будто знают мои желания прежде меня самой.
В ответ я тянусь к Чуме — целую линию его челюсти, спускаюсь ниже, к горлу. Он дрожит. Стонет тихо, как будто ему запретили когда-либо звучать громче.
А я… я таю от этого.
Это власть. Новая, неизведанная. Опьяняющая.
Я никогда не думала, что «спаривание» может быть таким. Что я могу чувствовать себя сильной, даже отдавая им контроль.
Пальцы сами находят путь под его расстёгнутую рубашку. Тёплая кожа. Мышцы под ладонью. Тонкие рубцы — следы прошлых битв. Я никогда не позволяла себе касаться альфы вот так. Не хотела.
Но сейчас… любопытство сильнее инстинктов.
Я веду ладонью ниже — по его животу. К основанию его огромного члена под тканью брюк. Щёки вспыхивают, но рука не останавливается.
Он горячий. Тяжёлый. Пульсирующий.
— Лучше уж сними, — хмыкает Валек своим хищным, лениво-злым голосом. — Дай девочке то, чего она хочет.
Чума усмехается тихо — и быстро избавляется от одежды. Вернувшись ко мне, он склоняет голову:
— Делай всё, что захочешь. Я весь твой.
Мелкая дрожь проходит по мне, когда пальцы обхватывают его ствол. Такой большой. У него лёгкий изгиб вверх… и я сразу представляю, куда именно он будет упираться внутри меня.
Валек смеётся — низко, гулко, довольный.
— Любопытная маленькая кошечка, — урчит он. — Ну-ну… изучай. Он не возражает.
Его слова подталкивают меня вперёд. Я веду рукой вверх — кожа бархатная, а под ней железо. Чума резко выдыхает, мышцы живота каменеют.
Я поднимаю на него взгляд — через ресницы, смело. Его глаза потемнели, губы приоткрылись.
— Вот так, милая омега, — шепчет он, запуская пальцы мне в волосы. — Я весь твой.
Странная уязвимость в его взгляде выбивает у меня воздух. Этот могущественный альфа, способный на чудовищную жестокость, без колебаний отдаёт себя в мои неопытные руки. Я провожу пальцами вдоль толстой вены на его длине, обвожу набухшую головку, влажную от его возбуждения. Он стонет — низко, почти звериным рыком, — и этот звук бьёт прямо мне между бёдер.
Валек возобновляет своё поклонение моему телу: его мозолистые ладони скользят по моей чувствительной коже. Его губы находят мою шею, зубы едва касаются того места, где бешено пульсирует моя кровь — и по позвоночнику бегут электрические разряды.
Я выгибаюсь навстречу его прикосновению, оказываясь между двумя огнями — изысканной пыткой Валека и раскалённой тяжестью Чумы в моей ладони. Это почти слишком… почти. Но я хочу больше. Их прикосновений, их запахов, их безусловной, обжигающей преданности.
Окрылённая их реакцией, я позволяю руке скользнуть ниже по длине Чумы и обхватываю его узел, сжимаю крепко. Его тело напрягается, и он издаёт низкий стон, наклоняясь ко мне, будто не в силах удержаться.
— Блять… — выдыхает он.
Это первый раз, когда серьёзный, слишком рациональный альфа позволяет себе сорваться — и меня обдаёт волной силы от осознания, что я могу довести его до такого.
Я изучаю его узел, пальцами вожу по выпуклостям, чувствуя, как он пульсирует под моей ладонью. Такой горячий, такой тугой — и я не могу не восхищаться тем, какую власть держу сейчас над ним. Этот загадочный, опасный альфа, всегда собранный, всегда холодный — сейчас распадается у меня в руках.
— Готова, чтобы я вышел? — спрашивает Валек, его губы касаются края моего уха, заставляя меня дрожать.
Мне страшно — его узелок хоть и спал немного, за те минуты, что мы были сцеплены, — но больно всё равно будет. И всё же мысль о том, что Чума займёт его место… слишком соблазнительна. Я киваю.
Валек начинает медленно выходить; его узел цепляется за моё тело, будто я пытаюсь удержать его внутри.
— Расслабься, — шепчет Чума, целуя мою шею и протягивая руку между нами, чтобы погладить мой клитор. — Глубокий вдох.
Я слушаюсь — и всё равно проходят минуты, прежде чем Валек осторожно, терпеливо высвобождается. Меня тут же накрывает пустота, но её смягчает предвкушение. Очень скоро меня снова наполнит другой альфа.
— Она твоя, — рык Валека — низкий, одобрительный, почти довольный.
Я чувствую, как его тёплое семя медленно вытекает из меня, — и это чувство наполненности нравится мне куда сильнее, чем я готова признать. Но я в жаре, и моя омега мурлычет оттого, что наконец получает то, что ей нужно.
Чума сжимает мои бёдра, легко поднимая меня — его хватка крепкая, но ласковая, — и усаживает на свои колени. Я чувствую обжигающую жару его члена у своих влажных складок; соки Валека смешивается с моим собственным соками омеги, и я дрожу от желания. Чума смотрит прямо на меня — и глубина его взгляда лишает меня воздуха.
— Ты готова, маленькая омега? — шепчет он, большим пальцем проводя по моей нижней губе. — Я не хочу причинить тебе боль.
Его забота… она как тёплая волна, накрывает меня, обезоруживает. Я киваю, прижимаясь щекой к его ладони, давая ему немое разрешение. Пока что.
Он подводит себя к моему входу — уважительно, почти благоговейно. Широкая головка его члена раздвигает мои складки, и я задыхаюсь, чувствуя, как он растягивает меня. Горячая, упругая боль вспыхивает внутри сладкими искрами. Он замедляется, позволяя мне привыкнуть, не отводя взгляда.
— Дыши, малышка, — мягко просит он, его руки рисуют успокаивающие круги на моей талии. — Позволь мне войти.
Я выдыхаю — и плавлюсь.
Он входит глубже. Ещё. И ещё. Заполняет меня медленно, до самого конца, пока я не оказываюсь полностью, целиком, по самый корень насажена на него. Его узел упирается в мой вход, и я тихо выдыхаю, дрожа.
Чума обнимает меня, прижимает к своей груди. Его сердце бьётся ровно, уверенно. И впервые в жизни я чувствую себя… драгоценной. Сокровищем.
Он начинает двигаться — медленно, неглубоко, поднимаясь навстречу моим дрожащим бёдрам. Его движения запускают звёздный дождь где-то в глубине моего живота. Я цепляюсь за его плечи, впиваюсь ногтями в кожу, теряюсь в этой медленной, мучительно-сладкой ритмике. Его губы накрывают мои— поцелуй горячий, требовательный, обещающий.
— Отдайся мне, крошка, — мурлычет он в мои губы.
И я отдаюсь.
Я двигаюсь на нём сама — так, как никогда не смела; кручу бёдрами, опускаюсь глубже, ищу угол, от которого мир расплывается. Это новое — самой контролировать, сидеть сверху на альфе, пользоваться его телом так, как хочу я. От этого кружится голова.
Ритм Чумы становится резче, сильнее, он подхватывает мой темп, сталкиваясь со мной в идеальном слиянии. Накал внутри скручивается, и я знаю — я уже на грани.
— Чёрт… — рычит Валек. Его голос возвращает мне память о втором альфе в комнате. Я поднимаю глаза — и вижу, как он смотрит только на меня. Голодно. Грязно.
— Надо будет попробовать эту позу, — хрипит он.
— Очень рекомендую, — выдыхает Чума, целуя мою шею, убирая волосы с плеч.
Я запускаю пальцы в его длинные, чёрные пряди, наконец позволяя себе насладиться их шелковистостью. Такой контраст с грубой силой его тела.
— Кончи для меня, сладкая омега, — рык Чумы обжигает кожу. — Я хочу это почувствовать.
Эти слова ломают меня.
Оргазм накрывает меня, выгибает, с силой сжимает его внутри меня. Я и не знала, что спаривание может быть таким… правильным. Таким ярким. Столько раз подряд.
Пока я трепещу в его руках, Чума пользуется моментом: он резко толкает меня вниз — и я вскрикиваю, чувствуя, как его узел проскальзывает внутрь. Первое мгновение обжигающе тугое, почти болезненное, но я уже знаю, как справиться. Я дышу. Я принимаю.
И он связывает нас.
Чума рычит у моего горла — низко, дико, так, что по коже бегут мурашки. Его руки сжимают меня крепче, прижимают к себе, его узел пульсирует глубоко внутри.
— Вот так, — шепчет он, его губы касаются моего виска. — Такая умница… берёшь мой узел.
— Она и правда умница, — хрипло добавляет Валек, проводя ладонью по своему уже напряжённому члену. — Такая хорошая маленькая омега.
Их слова обрушиваются на меня мягкой волной, разливаясь по груди тёплым, почти обжигающим светом.
Меня… хвалят.
Меня ценят.
Такого со мной не было никогда.
Меня никто и никогда не лелеял вот так — будто я делаю всё правильно, будто я не ошибка, не бракованная версия того, кем должна быть. В Центре Перевоспитания всё всегда сводилось к тому, что я делаю неправильно: как я «плохо подчиняюсь», как я «недостаточно покорна», «недостаточно гибкая».
Я слышала только упрёки. Только приказы. Только обвинения.
А сейчас…Сейчас эти альфы смотрят на меня так, будто я — нечто драгоценное. Бесценное. Их. И от этого в груди становится тесно… но впервые — приятно.
Но здесь… В объятиях Чумы, под взглядом Валека — тёмным, прожигающим, будто я самое манящее существо, какое он когда-либо видел, я впервые чувствую себя видимой.
Спустя секунды или вечность Чума задыхается, его тело напрягается, и он кончает с хриплым, звериным рыком, его семя бьёт высоко, наполняя меня рывками, каждый из которых я ощущаю до дрожи. Он утыкается лицом в мою шею — и в последний миг отворачивается, чтобы не оставить метку.
Валек срывается на глубокий, хриплый стон, и я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда его разряд пульсирует по его пальцам — густо, сильно, неудержимо. Его голова откидывается назад, ударяясь о спинку кровати, белоснежно-светлые волосы падают ему на скулы, на суровое, обострённое страстью лицо. Он выглядит как грех, воплощённый в теле воина. От одного вида по моему телу прокатывается новая дрожь наслаждения, и я сжимаюсь вокруг узла Чумы инстинктивно, будто моё тело само знает, как принять обоих альф, как откликнуться на их желание. Как принадлежать им — пусть и только в этот миг.
Я прижимаюсь лбом к плечу Чумы, вдыхая его запах — холодный воздух, цитрус, и что-то строгое, чистое, очень его. Это успокаивает. Привязывает. Заземляет.
— Я знаю, это было много, малышка, — шепчет он, поглаживая мою спину. — Но ты такая сильная. Такая смелая.
Его слова вызывают слёзы. Я столько лет слышала только о том, что я сломанная, бракованная — а теперь…Теперь меня хвалят за то, что я просто есть. Я прячусь у него на груди. Но Чума осторожно поднимает моё лицо за подбородок.
— Не прячься от меня, — тихо говорит он. — Тебе больше никогда не нужно от меня прятаться.
Я дрожу — и тянусь к его губам, вкладывая в поцелуй то странное, нежное чувство, что распускается внутри меня. Он отвечает с той же мягкой, тягучей привязанностью. Его язык ласкает мой, будто изучает, узнаёт. И впервые размыкается узел внутри моей груди.
Это же просто жар, напоминаю себе. Это всё пройдёт. И чувства — тоже.
Правда?
Но его руки, его дыхание, его медленные, почти благоговейные поглаживания…Это слишком реально. Слишком правильно.
Пока я всё ещё сижу на нём, сцепленная его узлом, Чума гладит мои бёдра, мои рёбра, будто пытается запомнить каждую линию. Я чувствую себя оголённой, и не телом — душой. И странно… это уже не так страшно.
— Блядь… — выдыхает Валек. Его голос хриплый, тёплый, довольный.
— Мм, — отвечает Чума, вибрация его голоса проходит сквозь мою грудь. Я лежу на нём, раскинувшись, Я лежу на нём сверху, раскинув ноги у него по бокам, моё тело полностью раскрыто и уязвимо, а моя потная, дрожащая киска насажена на всю его длину, до самого конца, до тугого, набухшего узла, который запирает меня на нём так плотно, будто мы — единое целое.
Когда последние волны оргазма наконец отступают, ко мне подкрадывается усталость. Всё, что произошло за этот день… вся ярость, дикость и глубина нашего спаривания — накрывает меня разом, как тёплый, неподъёмный шторм. Я обмякаю, прижимаюсь всем телом к груди Чумы, мои руки и ноги становятся тяжёлыми, будто налиты свинцом, веки опускаются сами собой, и я едва держусь в сознании.
Чума почувствовал мое состояние. Он тут же подхватывает меня, аккуратно укладывая к себе на грудь и прижимаясь к изголовью.
— Спи, крошка, — шепчет он, перебирая мои волосы. — Я держу тебя.
Валек протягивает руку, кладёт на моё бедро, большим пальцем чертит ленивые круги.
— Мы держим тебя, — поправляет он. — Ты в безопасности.
Безопасности.
Слово, которое когда-то было шуткой. А теперь…
Теперь оно звучит как сон.
Слишком хороший, чтобы быть правдой.
Пока что я позволяю себе закрыть глаза, растворяясь в этой странной, пугающе уютной безопасности.
В какой-то момент мы меняем положение — или, вернее, это они перекладывают меня, и вот я уже лежу на кровати между ними: с узлом Чумы всё ещё глубоко внутри меня и Валеком позади, его сильная рука защищающе обнимает мою талию.
Неужели… так чувствуют себя другие омеги?
Когда о них заботятся? Ценят? Когда они окружены стаей, которая удовлетворяет каждую их потребность, не для наказания, не для контроля — а просто потому что… хотят?
Этого не может быть.
Не должно быть.
Это слишком хорошо, слишком тепло, слишком нежно, чтобы оказаться реальностью.
Но сейчас… сейчас я ничего не могу с собой поделать и тихо мурлычу, утыкаясь лицом в крепкое, тёплое тело, позволяя себе забыться хоть на миг.
Глава 41
ПРИЗРАК
Шаг. Вперёд. Назад.
Хруст гравия.
Тени деревьев, лапы веток тянутся.
Звёзды кружат над головой — холодные.
Безразличные.
Пальцы сжимают винтовку, ремень впивается в изуродованную ключицу.
Неважно.
Я почти этого не чувствую.
Только запах.
Её запах.
Сладкий. Пьянящий.
Мёд и специи, и что-то тёмное, густое, затягивающее.
Омега.
Моя омега.
Но нет.
Не моя.
Никогда не моя.
Монстр.
Недостоин.
Шаги быстрее, тяжёлые удары подошв.
Рык срывается, разрывая ночную тишину.
Не получается убежать.
От тяги, от голода.
От этой ярости —
загрызть, заполучить,
вцепиться зубами в мягкую кожу
и взять.
Тело дрожит, пальцы сжимаются в кулаки.
Рык.
Нет.
Так думать нельзя.
Не буду.
Она не добыча.
Не игрушка.
Но запах…
Внутренний зверь воет, скребётся под рёбрами, рвётся наружу.
Айви заслуживает лучшего.
Не крови.
Не жестокости.
Не рваного металла, не треска костей, не мокрого хруста плоти — того, что я умею.
Того, чем я являюсь.
Разрушать.
Калечить.
Портить всё, к чему прикасаюсь.
Сейчас с ней другие.
Тэйн.
Валек.
Чума.
Виски.
Обращаются с ней, как с добычей, как с чем-то, что можно метить и делить.
Белая ярость вспыхивает, затмевая зрение.
Хочу порвать их.
На части.
На куски.
За то, что думают, будто могут претендовать на неё.
Моя омега.
Моя.
Рык. Удар кулаком в ствол дерева.
Кора летит в щепки, ствол жалобно трещит.
Боль взлетает по руке — возвращает в тело.
В реальность.
Дыши.
Просто дыши.
Хрип, тяжёлое дыхание сквозь фильтры маски.
Нельзя думать так.
Нельзя быть таким.
Я должен быть больше, чем чудовище.
Ради неё.
На ветру — запах Тэйна. Сосна и дым.
Близко.
Напрягаюсь, сильнее сжимаю винтовку.
— Призрак.
Его голос низкий, спокойный.
Осторожный.
Как будто говорит с бешеным зверем, который не различает своих.
Может, он прав.
Поворачиваюсь, рык растёт в порванном горле.
Он стоит расслабленно, руки опущены.
Не угроза.
Никогда не был.
— Почему бы тебе не зайти внутрь? — спрашивает он, понимание мерцает в его тёмных глазах. — Айви спрашивала о тебе.
Айви.
Имя — как мазь на ожог.
И как нож.
Длинный, рваный выдох вырывается из меня.
Хочу к ней.
Хочу видеть.
Чувствовать её дыхание, впитать её запах, утонуть в её присутствии.
И боюсь.
Что не смогу остановиться.
Но всё равно двигаюсь.
К ней.
Всегда к ней.
Но не могу.
Не так.
Не в таком состоянии.
Зверь внутри рвёт решётку, гремит, воет.
Требует крови.
Требует её.
Резко трясу головой, будто пытаясь вытряхнуть мысли.
Тэйн тяжело вздыхает, проводит рукой по волосам.
— Я знаю, что тебе тяжело, — бормочет он. — Её запах, эта течка… такого я никогда раньше не испытывал. А ты… ты ведь никогда не сталкивался с омегой в жаре, так что…
Жаре?
Что за «жар»?
Он моргает. Медленно.
Понимает, что я не понимаю.
— Это… сложно, — говорит. И сразу сдаётся, бросает попытку объяснить.
Жар.
Так вот что это.
Жар — это… огонь.
Горение изнутри.
Пламя, выжигающее мысли.
Не могу думать ни о чём другом.
Не могу чувствовать ничего, кроме неё.
Только она.
Всегда она.
Рык. Отворачиваюсь, пальцы вгрызаются в спутанные чёрные волосы.
— Она нуждается в тебе, Призрак, — добавляет он. — Она нуждается во всех нас.
Закрываю глаза.
Сжимаю челюсть до боли, натягиваю каждое сухожилие, удерживая зверя на цепи.
Я знаю.
Знаю, что ей нужна защита.
Нужна безопасность.
И поэтому я здесь, снаружи.
Потому что я — угроза.
Большая, чем любой враг.
Но убью любого, кто придёт к ней.
Любого.
Открываю глаза.
Медленно.
Встречаю взгляд Тэйна.
Он смотрит, оценивает.
Кивает.
— Ладно, — произносит он. Смирение в голосе. — Но если передумаешь…
Не передумаю.
Не могу.
Не пока её запах не изменится.
Снова не станет тёплой ванилью и солнечным светом.
А не этим.
Не огнём.
Не расплавленным янтарём, который течёт по венам и будит хищника.
Не этим искушением.
Не тем, что зовёт отпустить поводок, открыть клетку, дать чудовищу править.
Тэйн разворачивается.
Идёт обратно внутрь.
Назад к Айви.
Назад к стае.
А я остаюсь в холоде.
Там, где и должен быть.
Где моё место.
Где оно всегда будет.
Хожу. Рычу.
Сражаюсь с тем, что живёт под кожей.
Жду рассвета.
Жду облегчения.
Жду, когда её запах угаснет.
Когда придёт покой.
Но он не приходит.
Он держится. Тянется.
Дразнит.
Обещание.
И проклятие.
Айви.
Моя.
Но не моя.
Никогда моя.
Терпеть.
Держать.
Бороться.
Ради неё.
Даже если сломаюсь.
Монстр не выйдет.
Не при ней.
Никогда.
Глава 42
ТЭЙН
Кошмар хватает меня железными когтями и утягивает вниз, в самое дно той пропасти, где живут мои худшие страхи.
Ужас знакомый до боли — он всегда там, в теневых углах сознания, терпеливо ждёт момента, когда я стану уязвимей всего.
Призрак — мой брат, не по крови, но по всему важному, вторая половина моей сломанной души — теряется в каком-то дикому бешенстве. Он — буря, ярость, хищная стихия, которая разрывает нашу стаю, неостановимая, неконтролируемая.
Знакомый сон, который мучает меня каждую ночь.
Каждый раз я знаю, что должен сделать.
Каждый раз… я не могу.
Каждый раз… проваливаю.
Это та жертва, на которую я… не способен.
Не готов. Не хочу идти.
Но сейчас всё не так.
Что-то меняется. Что-то переламывает привычный сценарий.
Прямо посреди хаоса — она.
Айви.
Наша омега. Наш свет среди этой бесконечной тьмы. И она — в зоне поражения, под ударом безумия Призрака.
Страх накрывает ледяной волной, сжимает грудь так сильно, что невозможно вдохнуть.
Я должен защитить её. Закрыть собой. Не потому что должен. Потому что во мне говорит инстинкт. Потому что это вписано в кости, в кровь, в самые клетки.
Остальные кричат — и в каждом крике отчаяние, ярость, требование. Они хотят, чтобы я отпустил Призрака. Чтобы избавил нас от угрозы. Пока не поздно.
Но я застываю. Палец на спусковом крючке не двигается.
Это же мой брат. Моя ответственность. Я не могу просто погасить его жизнь, как гасит свечу лёгким движением пальцев.
Должен быть другой выход.
Хотя бы искра человеческого в нём ещё жива — что-то, до чего можно добраться.
Но Призрак бросается на Айви — рычит, глаза бело-голубые, пустые, незнающие, кто она. И всё во мне щёлкает. Становится твёрдым, как алмаз.
Я сделаю всё, чтобы её защитить.
Всё.
Даже если это значит — положить собственного брата в землю.
Мы сталкиваемся, два титана, сцепившиеся насмерть.
И выживет только один.
Эта мысль пронзает меня ножом, поворачивает лезвие в ране. Кровь летит на бетон, размазывается красными, нереальными мазками. Кости трещат, ломаясь, будто сухие ветви. Стенки комплекса отдают удар эхом.
Мой брат должен бы уже быть мёртв, но он опять поднимается. Он хватает меня за горло и поднимает так, будто я ничего не вешу. Я пихаю дуло винтовки ему прямо в раскрытую пасть.
Это кадр прямиком из ада.
Я чувствую, как сам исчезаю — человек растворяется, остаётся только альфа, зверь, который сделает что угодно, чтобы защитить своё.
Крик Айви пронзает воздух — каждый раз как стрела, вонзающаяся мне прямо в сердце.
Нужно закончить это.
Нужно……
Я проскакиваю в реальность с резким вдохом, рычание Призрака всё ещё звенит в голове. Пульс грохочет в ушах, словно барабанная дробь — из адреналина, ужаса, злости. Но когда туман сна рассеивается, я понимаю: это был не рык.
Это… храп.
Глубокий, раскатистый, дрожащий, как будто кто-то распиливает дом напополам. Я моргаю, пытаясь собраться.
Твёрдый пол подо мной безошибочно напоминает, где я. В коридоре, у входа в комнату Айви. Там, где я решил ночевать. Не смог заставить себя лечь рядом с ней — не после того, через что ей пришлось пройти. Но уйти слишком далеко… оставить её вне досягаемости… Мысль была невыносимой.
Когда глаза наконец привыкают к полумраку, я замечаю ещё одну фигуру, осевшую у дальней стены. Виски — голова запрокинута, рот приоткрыт, спит сидя, как брошенный на ходу манекен.
Его тихое сопение выплывает раз в несколько секунд — звук нелепый, почти комичный, особенно на фоне того, как меня всё ещё трясёт после сна.
Похоже, я не единственный, кто не смог заставить себя уйти от нашей омеги слишком далеко.
Я поднимаюсь — рывком, со стоном. Суставы хрустят, будто я старик. Протягиваюсь, разминаю плечи — мышцы стонут в ответ после ночи на голом полу.
И всё, о чём я думаю:
Лишь бы ей там спокойно дышалось.
Лишь бы она спала, не дрожа, не боясь.
И что я снова услышу её запах. И пойму, что она рядом. И что никто… никто в этот раз её не заберёт.
С тяжёлым вздохом я пересекаю короткое расстояние до распростёртого на полу Виски. Пинаю его носком ботинка — аккуратность тут ни к чему. Иногда ему полезно напоминать, где его место.
— Подъём, спящая красавица, — бормочу хрипло, голос ещё шероховатый от сна. — Пойду проверю Айви.
Виски вскакивает с глухим всхрапом, чуть не падая назад. Моргает в ступоре, нахмурив брови.
— Что за… Который сейчас час? — рычит он, протирая лицо рукой. — И почему у меня спина будто через мясорубку пропущена?
— Рано, — бросаю, уже разворачиваясь к двери Айви. — И это то, что будет, если спать, сидя, как чёртова гаргулья.
Но стоит ладони коснуться ручки двери, я замираю.
Что-то изменилось.
Аромат Айви — обычно густой, обжигающий, сводящий с ума в разгар её жара — стал другим.
Приглушённым.
Мягким.
Будто бушующее пламя, которое несколько дней рвало её изнутри, наконец сбросило силу, оставив после себя лишь тёплые, ровные угольки.
— Хм, — произношу я, вскидывая бровь на Виски. — Похоже, у других с узлами дела пошли лучше, чем у нас.
В груди неприятно ёкает. Это не ревность… не совсем. Но угрюмая, тяжёлая нота всё же появляется, оставляя горечь во рту.
Я давлю её, задвигаю глубже.
Не моё. Не сейчас.
Это не про меня.
Не про мою жажду вбить в неё свой след и назвать своей.
Это пронеё.
Про то, чтобы ей было лучше. Безопасно. Спокойно.
Виски бурчит что-то в ответ — невнятно — и, скривившись, медленно поднимается на ноги.
— Ладно, — цедит он. — Тогда в следующий раз я первый.
Я фыркаю.
— Посмотрим, — бурчу в ответ, безо всякой злости.
Между нами странно тихо. Мирно, даже.
Но прежде чем мы успеваем продолжить препираться, дверь внезапно открывается — и на пороге возникает Валек. Целиком заполняет проход, тёмный взгляд скользит между нами под насмешливым углом брови.
— Вы, уроды, заходить собираетесь? — протягивает он своим ленивым акцентом. — Или так и будете торчать тут? А я-то думал, Чума у нас главный крип.
Я прохожу мимо него, немного задевая плечом и не удостаивая комментарием.
Комната погружена в полумрак — только слабое рассветное сияние просачивается сквозь занавески, разливаясь мягким, почти нереальным светом.
И в этом свете, в самом центре гнезда — она.
Наша омега.
Она выглядит умиротворённой, лицо расслабилось, привычная складочка между бровями разгладилась. Рыжеватые пряди веером рассыпались по подушке — огненный нимб на фоне белоснежных простыней. Чума лежит рядом с ней, перекинув руку через её талию в почти собственническом жесте, а его лицо наполовину скрыто в изгибе её шеи.
Что-то болезненно сжимается у меня в груди при этом виде — мерзкая мешанина чувств, в которых я даже не хочу разбираться. Ревность сцепляется с облегчением, собственничество — с благодарностью.
Они уберегли её, дали ей то, в чём она нуждалась, когда я не смог. Я должен бы быть им за это благодарен, но альфа во мне рвёт на части, хочет вырвать Айви из их рук и поставить на ней свой знак, показать всем, кому она принадлежит.
Я загоняю эти мысли обратно, запираю их вместе со всеми прочими тёмными импульсами, которым не имею права поддаваться.
Вместо этого тихо зову её, чтобы не напугать и не выдернуть резко из сна:
— Айви? Как себя чувствуешь?
Её ресницы дрожат, поднимаясь, и те самые невероятные аквамариновые глаза медленно открываются. Секунду они мутные от сна, расфокусированные, мечтательные. Но стоит им задержаться на мне — и в глубине вспыхивает искра ясности, разгоняя остатки тьмы.
Она шевелится, кривится от лёгкой боли, поднимаясь на локтях. Простыня сползает, обнажая молочно-светлую кожу плеча, изящную линию ключицы. Мой взгляд непрошено цепляется за самый страшный шрам — тот, что на её плече. И, как всегда, во мне поднимается вопрос, на который я не имею права просить ответа… но желание убить того, кто это сделал, рвётся наружу.
Я сглатываю — горло сухое, как выжженная пустошь.
— Лучше, — хрипит она, голос ещё шероховатый от сна. — Кажется, жара, наконец… прошла.
Облегчение накрывает меня волной, такой мощной, что ноги едва не подкашиваются.
Она в порядке.
Она прошла через настоящий ад, потом получила пулю, потом ещё и пережила жестокий период жары — и всё равно осталась здесь.
С нами.
Со мной.
И самое удивительное — в её взгляде нет больше той судорожной настороженности, будто она в любую секунду сорвётся и сбежит.
Но я не позволяю себе надеяться. Пока рано.
Виски оживает от её слов, на лице расползается ухмылка.
— В таком случае ты, должно быть, голодная, — потирает он руки, предвкушая. — Могу состряпать нам завтрак. Продемонстрировать свои навыки шеф-повара.
Валек фыркает, откинувшись на дверной косяк, скрестив руки.
— Шеф-повара? — протягивает он с ядовитым презрением. — Это ещё спорный вопрос.
— Что объясняет, почему у него до сих пор нет видимых кубиков на животе, — вставляет Чума, с трудом поднимается, растрёпанные волосы закрывают ему пол-лица. Я впервые вижу его таким… раскисшим. Это странно.
— Да пошли вы оба, — огрызается Виски, показывая Валеку средний палец, потом поворачивается и демонстративно показывает его Чуме. — Ни один из вас, ублюдков, не признал бы хорошую еду, даже если бы она откусила вам член.
Их перепалка уходит для меня на второй план.
Я просто смотрю на Айви. Поглощаю её взглядом, как человек, умирающий от жажды, смотрит на воду.
Она наблюдает за ними, уголки губ чуть приподняты. И этот едва заметный отблеск улыбки — такое облегчение. Такая драгоценность после месяцев того, что печаль и страх жили в её глазах как постоянные тени.
Я знаю, что она ещё не доверяет нам полностью. Её стены не рухнули. Но…
Она начинает расслабляться. Начинает понимать, что мы хоть и пещерные мужчины, наполовину дикие, но не чудовища. И что мы никогда не причиним ей вреда.
Даже Призрак.
По крайней мере, я хочу в это верить.
Но прежде чем я успеваю что-то сказать, по коридору грохочет звук — как выстрел в тишине комнаты. Мы все напрягаемся, головы одновременно поворачиваются к двери. Тяжёлые шаги приближаются.
В проём врывается массивная фигура, вихрь движения и сдерживаемой ярости. Призрак занимает весь дверной проём, грудь ходит ходуном, взгляд бешеный, обжигающий. Лёд растекается по моим венам. Остатки кошмара цепляются за сознание липкими когтями.
Это оно?
Тот момент, когда он окончательно сорвётся?
Когда зверь в нём выйдет наружу?
Придётся ли мне… остановить его? Убить собственного брата, чтобы защитить стаю. Айви.
Неужели мой сон был, чёрт возьми, предзнаменованием?
Я уже двигаюсь — встаю между ним и кроватью. Остальные встают рядом, создавая массивную стену из мускулов и угрозы. Никто даже не задумывается — все готовы встать между опасностью и нашей омегой.
Её защита — это единственное, что объединило нас так, как Совет мечтал годами. И, возможно, именно это и разрушит нас в итоге.
Но Призрак не атакует. Вместо этого медленно поднимает руки.
Конвой едет, — показывает он руками, жесты резкие, нервные, но отчётливые, несмотря на его обычно неуклюжие лапищи.
Облегчение обрушивается на меня волной — такой сильной, что ноги едва держат. Я выдыхаю, дрожащей рукой заправляя волосы назад.
Призрак не терял контроль.
Не сходил с ума.
Он предупреждал нас.
Давал шанс подготовиться.
Призрак ненавидит язык жестов. Пользуется им только когда совсем надо, и то — через силу. Большую часть времени мы и так понимаем друг друга без слов. Но бывают моменты, когда иначе нельзя.
Я выучил жесты ещё тогда, когда отец впервые привёл Призрака домой — что, конечно, старик сам и пальцем не пошевелил сделать. Тогда все — отец, соседи, преподаватели — считали, что он вообще не способен чему-то научиться.
То, что это оказалось ложью, ничего для них не изменило.
А для меня — да.
Вина грызёт меня, как бешеная собака, впивающаяся в кость.
Чем я лучше их?
Где граница между теми, кто его унижал, и мной?
— На каком расстоянии? — хриплю я, наконец находя голос.
Десять минут, — отвечает Призрак. — Пятнадцать, может быть.
Кроме меня, жесты понимает только Чума, поэтому я поворачиваюсь к остальным:
— Он говорит, что увидел конвой в десяти — пятнадцати минутах отсюда, — сообщаю я, и голос у меня становится тяжёлым, как свинец. — Наш график только что пошёл по пизде. Нужно готовиться.
Я даю словам осесть. Тяжесть ситуации укрывает комнату, как траурная пелена.
— А что с Айви? — спрашивает Валек, его холодный взгляд скользит к омеге, укрывшейся в центре своего гнезда. И впервые, сколько я его знаю, в этом взгляде появляется что-то мягкое.
Чуть-чуть человеческое.
— Она остаётся наверху. Вне поля зрения, — отвечаю я и перевожу взгляд на Чуму. — У тебя осталось что-то из того подавителя? Сколько?
— Я прихватил дополнительные флаконы, — отвечает он, но неуверенность слышна даже в его спокойном голосе. — Но запах её течки всё ещё держится в доме. Полностью скрыть я его не смогу.
Лицо Айви становится таким красным, что соперничает с её огненно-рыжими волосами.
— У меня есть идея, — вмешивается Валек.
— Опасно, — сухо комментирую я. — Но давай послушаем.
— Здесь же вентиляция по всему дому, — Валек поднимает голову, взгляд скользит по потолку. — Можно разбить пару флаконов внутри системы. Пусть вещество разойдётся по всем комнатам.
Я колеблюсь, бросая взгляд на Чуму.
— Сработает?
— Почему ты вообще спрашиваешь его? — возмущается Валек, будто я его лично оскорбил.
— Потому что он у нас умный, придурок, — бурчу я.
— Я вообще-то был, блядь, серийным убийцей! — возражает Валек.
— Ага. Которого поймали, — откликается Виски, даже не поднимая головы.
Валек посылает ему взгляд такой грязный, что можно ботинки вычистить, но возражать не спешит.
Айви же просто смотрит на него, глаза расширились, рот приоткрыт — будто только сейчас осознала, что это не просто слух.
Прекрасно. По возвращении в Шато я буду разгребать последствия.
Чума на секунду задумывается, наклоняя голову — как всегда, сначала анализирует, потом говорит:
— План… необычный, — признаёт он. — Но теоретически да. Химикат должен связаться с ароматическими молекулами в воздухе. Этого может хватить, чтобы сбить след. Попытаться стоит.
— Значит, так и делаем, — говорю я, чувствуя, как в груди становится тяжелее. — Сработает или нет — Айви остаётся здесь. Двое на постоянной охране, остальные — встречают конвой снаружи. Никто не заходит в этот особняк. Всем ясно?
Они даже не кивают — по глазам видно, что поняли всё до последней буквы.
Айви переводит взгляд с одного на другого. Она нервничает — ну ещё бы — но держится так же стойко, как любой элитный боец.
Хотя есть одно, что её выдаёт.
Аромат.
Её запах волнуется, дрожит, смешивается с лёгким страхом — и, чёрт подери, я хочу укрыть её от всего мира.
— Тебе не о чем переживать, маленький кролик, — говорю я ей мягко. — Мы не дадим тебя в обиду.
— Я не переживаю, — огрызается она, резко, колко.
Приходится подавить улыбку.
Настоящая дикарка.
Ну… ей и приходилось быть такой.
А я просто надеюсь, что со временем она поймёт: теперь ей ничего не угрожает.
Не с нами.
Потому что есть одна истина, одна кость, за которую я буду держаться зубами до самого последнего вздоха:
Айви — наша.
Наша омега.
Наша пара.
Недостающий кусок наших искалеченных душ.
И если кто-то дерзнёт попытаться отнять её у нас — пусть боги помогут ему.
Послесловие
Этот тёмный омегаверс разворачивается в израненном войной, жестоком дистопичном обществе, где социальная иерархия альфа/бета/омега возведена в абсолют. Альфы занимают почти все властные позиции, а омеги — на самом дне системы, имея едва ли какую-либо свободу.
Сверхъестественных или паранормальных элементов здесь нет.
Книга затрагивает тяжёлые темы, включая:
• подавление и эксплуатацию омег;
• перекошенную, болезненную систему власти;
• пытки, похищение;
• пережитое сексуальное насилие и страх его повторения;
• травмы детства, пренебрежение и эмоциональное запустение;
• угрозу эвтаназии для тех, кто «не вписывается» в нормы;
• дегуманизацию обезображенного альфы;
• жестокость, смерть родителей и отказ от ребёнка;
• морально серых альф, чья жестокость соседствует с преданностью;
• беспощадные стычки между альфами, иногда — чтобы справиться с безумным эффектом омега-аромата;
• экстренные ситуации, связанные с течкой;
• графическое насилие, боевые сцены, кровопролитие и хаос.
Важное уточнение: все проявления насилия над омегой происходят только извне, а не со стороны её стаи.
Последние комментарии
2 дней 9 часов назад
2 дней 12 часов назад
2 дней 12 часов назад
2 дней 13 часов назад
2 дней 18 часов назад
2 дней 18 часов назад