Психо-Стая [Ленор Роузвуд] (fb2) читать онлайн

Отец наблюдает из окна кабинета. Я чувствую его взгляд — оценивающий. Взвешивающий. Но впервые в нём нет недовольства.

Только холодный расчёт.

— Ещё раз, — говорю я. — Теперь быстрее.

Огромные кулаки Призрака размываются в воздухе. Голова манекена продавливается внутрь, набивка разлетается наружу. Он отступает, тяжело дыша, и смотрит на меня, ожидая одобрения.

Я не могу сдержать улыбку.

— Отлично, брат. Хочешь попробовать на движущейся цели?

Его глаза загораются. Мы шли к этому. Настоящий спарринг. Он занимает позицию напротив меня, легко пружиня на носках, несмотря на свой размер.

— Помни, — говорю я, поднимая руки. — Контроль. Сила без точности бесполезна.

Он кивает — и бросается вперёд.

Я ускользаю от первого удара, отвечая быстрым тычком в рёбра. Он принимает его так, будто это ничего не стоит, и уже выбрасывает следующую комбинацию. Я блокирую сверху, ныряю вниз, двигаюсь по кругу, не позволяя загнать себя под его превосходящую досягаемость и мощь.

Мы обмениваемся ударами, находя ритм. Он учится сдерживать свою грубую силу, думать тактически, а не полагаться лишь на мощь. В груди разливается гордость. Он так далеко ушёл от того испуганного мальчика, прятавшегося в шкафах.

А потом это происходит.

Мой локоть задевает край его банданы, когда я проскальзываю мимо хука. Ткань рвётся и падает на землю между нами.

Время замедляется, когда я впервые вижу его лицо по-настоящему.

Шрамы страшнее, чем я представлял. Рваные полосы рубцовой ткани там, где должны быть щёки. Оголённые мышцы и сухожилия обрамляют рот, полный неестественно острых зубов, застывших в вечном оскале. Как из кошмара.

Но его ярко-синие глаза полны чистого ужаса.

Я открываю рот, чтобы сказать, что всё в порядке. Что ничего не изменилось. Но не успеваю. Он на мне.

Теперь им движет голая паника. Удары становятся дикими, отчаянными. Я едва успеваю заблокировать кулак, который мог бы снести мне голову. Он рычит — звук чистой боли и ярости, от которого кровь стынет в жилах.

— Призрак, стой! Это я!

Но он не слышит.

Не понимает.

Его кулак врезается в блок, ломая мне предплечье. Кость трескается с тошнотворным хрустом. Боль взрывается во всём теле, когда я падаю. Не успеваю откатиться — его массивный вес прижимает меня к земле.

Острые зубы сверкают в солнечном свете. Я поднимаю здоровую руку, защищая горло, но он впивается в неё вместо этого. Его зубы рвут мышцы и сухожилия, как бритвы. Кровь брызжет.

Я кричу — звук вырывается сам.

— Брат, пожалуйста!

Он рычит надо мной, кровь капает с оголённых зубов. Его руки сжимаются у меня на горле, дробя трахею. По краям зрения пляшут чёрные точки. Я смотрю в дикие синие глаза, в которых нет узнавания.

Только слепой животный ужас.

Пальцы беспомощно скользят по его железной хватке.

Не могу дышать. Не могу думать. Мир сужается до этих хищных зубов в нескольких сантиметрах от моего лица, нитей моей крови, тянущихся между ними, как алые паутины.

И вдруг в его взгляде что-то вспыхивает.

Узнавание.

Ужас.

Его руки разжимаются. Я судорожно втягиваю воздух, а он отползает назад, уставившись на свои окровавленные ладони так, будто они принадлежат кому-то другому.

— Подожди… — пытаюсь сказать я, но из горла вырывается лишь хрип.

Я не успеваю его остановить — он разворачивается и бросается в лес.

Из дома раздаются крики.

Со всех выходов высыпают охранники, оружие уже наизготовку.

— Нет! — я хватаю бандану и срываюсь вслед за Призраком, но он невозможным образом быстр для своего размера. Сапоги грохочут по ухоженному газону, когда я мчусь к линии деревьев. — Брат, стой!

Позади охранники расходятся веером, винтовки подняты. Их шаги гремят по лужайке. Голос отца перекрывает всё, отдавая приказы.

Задержать.

Устранить.

Призрак врывается в лес, ломая подлесок, как раненый зверь. Ветки трещат под его массой, когда он уходит всё глубже в тень. Я бегу по следу разрушения, не обращая внимания на шипы, рвущие одежду и кожу.

— Стоять! — орёт один из охранников.

— Нет! — кричу я в ответ. — Прекратить огонь! Это приказ!

Но они мне не подчиняются.

Первый выстрел разрывает воздух. Призрак спотыкается, на рубашке распускается алое пятно. Он не падает. Даже не замедляется. Следуют новые выстрелы, эхо мечется между деревьями.

Я ускоряюсь, лёгкие горят.

Нужно добраться до него раньше.

Нужно защитить его.

Мой брат огромен и безумно силён, но сейчас им движет чистый страх. Он не думает. Не дерётся. Он просто бежит.

Охранники сокращают дистанцию. Я слышу их тяжёлое дыхание, хруст листвы под сапогами. Они расходятся, заходят с флангов.

Загоняют нас.

Впереди — вспышка движения. Призрак натыкается на овраг, крутые стены перекрывают путь. Он разворачивается, ищет выход — но мы в кольце. Из деревьев выходят охранники, оружие направлено на его массивную фигуру.

— На колени! — рявкает один. — Руки на виду!

Призрак прижимается к стене оврага, грудь ходит ходуном. Кровь капает из нескольких ран, пропитывая разорванную одежду, стекая по изуродованному лицу и острым зубам, смешиваясь с моей собственной кровью.

Его глаза мечутся, отчаянно ища выход.

Но выхода нет.

Я встаю между ним и охранниками, поднимая руки.

— Прекратить! Он не угроза!

— Уйдите в сторону, молодой господин, — говорит капитан охраны. — Это чудовище опасно. Мы видели, что оно с вами сделало.

— Он мой брат!

— В сторону, Тэйн.

Голос отца разрезает напряжение, как нож. Он выходит на поляну, сапоги хрустят по опавшим листьям. Его лицо — камень, когда он окидывает сцену взглядом.

— Отец, прошу…

— Я сказал — отойди.

Я не двигаюсь.

— Он испугался. Вот и всё. Он не хотел…

Тыльная сторона его ладони бьёт меня по лицу. Меня швыряет в сторону.

— Когда я отдаю приказ, ты подчиняешься.

Двое охранников хватают меня за руки и утаскивают. Я вырываюсь, но они сильнее.

— Нет! Оставьте его!

Отец подходит к Призраку, который ещё сильнее вжимается в стену оврага. Его огромные плечи сжимаются внутрь, он пытается казаться меньше. Менее опасным. Его громадные руки поднимаются к лицу — не для защиты, а чтобы закрыть шрамы и окровавленные зубы.

От этого зрелища у меня в груди будто нож проворачивают.

— Я возлагал на тебя большие надежды, — холодно говорит отец. — Но ты всего лишь животное. Непредсказуемое. Бесполезное.

Его кулак врезается Призраку в живот. Брат сгибается с хриплым стоном. Следом — жёсткий апперкот, от которого его голова бьётся о камень. Кровь брызжет из изуродованного рта.

— Хватит! — я бьюсь в руках охраны. — Ты его убьёшь!

Отец игнорирует меня, методично ломая более крупного мальчика точными ударами. Он меньше Призрака, но он обученный убийца. Каждый удар — в уязвимое место.

Призрак не отвечает.

Не защищается.

Не дерётся.

Он просто принимает удары. Он даже не пытается защититься. Просто принимает всё. Будто заслужил.

— Дерись! — ору я. — Призрак, пожалуйста!

Но он не будет. На миг его голубые глаза встречаются с моими — и в них столько покорности, что внутри у меня что-то ломается.

Он сдался.

Принял любое наказание.

Даже смерть.

Нет!

Я резко откидываю голову назад, врезаясь одному охраннику в лицо. Его хватка слабеет — и я тут же вбиваю локоть второму в солнечное сплетение. Они отпускают меня, и я бросаюсь вперёд, вставая между отцом и братом.

— Хватит! — кричу я.

Кулак отца замирает в считаных сантиметрах от моего лица.

— Отойди.

— Нет. — Я выпрямляюсь, встречая его взгляд. — Хочешь бить его — сначала пройди через меня.

— Он опасен, Тэйн. Он — проблема. Посмотри, что он сделал с твоей чёртовой рукой!

Я опускаю взгляд на раздробленное предплечье и только сейчас замечаю, как оно бессильно висит вдоль тела. Второй рукой я всё ещё могу сжать кулак — хоть это и адская боль — но она выглядит так, будто её терзал волк.

— Он мой брат. — Я не отступаю, даже когда взгляд отца становится ещё холоднее. — Так что позволь мне разобраться.

— Его нужно пристрелить.

— Ему нужно время! — я показываю на съёжившегося Призрака. — Посмотри на него, отец. Правда посмотри. Он не сопротивляется. Он не нападает. Он в ужасе.

Челюсть отца сжимается. Долгую секунду никто не двигается. Слышно только неровное дыхание Призрака у меня за спиной. Наконец рука отца опускается.

— Ладно. Тогда он — твоя ответственность. Но если он хоть раз снова потеряет контроль… — его глаза твердеют. — Я не буду таким милосердным.

— Он не потеряет, — быстро говорю я. — Я буду с ним работать. Научу его быть нормальным.

— Проследи, чтобы так и было. — Отец отворачивается, жестом подзывая охрану. — Потому что если он снова облажается — если облажаешься ты — вы оба заплатите.

Они уходят, оставляя нас одних: мой брат истекает кровью в грязи, а я стою над ним, как щит. Когда шаги растворяются в лесу, я разворачиваюсь и оцениваю его раны.

Он дёргается от одного моего движения, пытаясь стать ещё меньше.

— Эй, — говорю я тихо, присаживаясь рядом. — Всё хорошо.

Его плечи дрожат. От боли или страха — не понять. Скорее от обоих. Кровь ровно капает из ран и с челюсти, впитываясь в землю под нами.

— Вот, — шепчу я и достаю из кармана его бандану.

Он вздрагивает так, будто я вытащил оружие. Но, увидев ткань, выхватывает её у меня и торопливо завязывает на лице, закрывая нижнюю часть. И снова настороженно смотрит на меня.

— Я не собираюсь тебя ранить, — продолжаю я, удерживая голос мягким. — Я хочу помочь. Ты позволишь?

Он смотрит исподлобья, напряжённо, как загнанный зверь.

Потом — очень медленно — кивает.

Я стягиваю с себя рубашку и аккуратно вытираю кровь с его изуродованного лица. Он рычит и морщится — поэтому я переключаюсь на раны от пуль, которые лишь задели его по касательной. Ничего жизненно важного, кажется, не зацепило, но швы понадобятся. Его живучесть… пугающе впечатляет.

Всё это время он упорно смотрит в землю, и от всей его огромной фигуры исходит стыд. Он то и дело бросает взгляд на мою руку — туда, где он вонзил в меня зубы.

Мне самому нужны швы, но я заживу.

— Это не твоя вина, — говорю я твёрдо. — Я не должен был расслабляться на тренировке. И я должен был быть осторожнее с твоей маской.

Он мотает головой и неловко, прерывисто показывает знаки.

Чудовище.

Опасный.

Надо убить тебе.

— Нет. — Я сжимаю его плечо и жду, пока он поднимет на меня глаза. — Ты не чудовище. Ты мой брат. И я не откажусь от тебя.

Он смотрит на меня, будто не понимает, как это возможно.

Я осторожно притягиваю его к себе — одной рукой, бережно, помня и про его раны, и про то, что было, когда я касался его раньше. Его тело дрожит, он застывает, будто изо всех сил удерживает себя, чтобы не оттолкнуть меня. Но не делает этого.

Я держу его, пока дрожь не стихает, пока дыхание не выравнивается.

— Мы справимся, — обещаю я. — Ладно?

Он чуть отстраняется и дрожащими руками показывает:

Почему?

— Потому что так делают братья. — Я встаю и протягиваю ему руку. — А теперь… пойдём. Нужно привести тебя в порядок, пока раны не воспалились.

Он долго смотрит на мою ладонь.

Потом — медленно — кладёт свою руку поверх. Я помогаю ему подняться, поддерживаю его тяжёлое тело, и мы начинаем долгую дорогу обратно к дому.

Шаг за шагом.

Глава 8

АЙВИ

Железные стержни в спине Рыцаря вспарывают снег, оставляя глубокие борозды, пока мы вытаскиваем его из туннелей и выходим на морозный склон за пределами комплекса. Его чёрная кровь заливает нетронутую белизну, словно чернила. От массивного тела поднимается пар, несмотря на ледяной горный воздух, пронизывающий мой тонкий больничный халат.

Позади нас очередной участок комплекса обрушивается с оглушительным грохотом. Разрушение преследует нас во дворе — бетон и сталь стонут, здание рвёт само себя на части.

— Транспорт! — орёт Виски сквозь хаос. — Достаточно большой для всех!

Он срывается с места и мчится к массивной военной машине, двигатель которой всё ещё работает на холостом ходу. Остальные рассредотачиваются, прикрывая нас, когда охрана открывает огонь из уцелевших секций комплекса. Пули взрывают снег вокруг нас белыми фонтанами.

Призрак и Тэйн тянут цепи, волоча истекающее кровью тело Рыцаря к транспорту. Его железная маска скребёт по замёрзшей земле, голубые прорези глаз мерцают всё слабее. Из-под металла вырывается глухое рычание, пока они затаскивают его в грузовой отсек.

Я держусь рядом, ладонь прижата к его механической руке — та искрит и дёргается, но под моим прикосновением он остаётся покорным. Чума появляется с охапкой украденных медицинских принадлежностей и сразу же начинает оценивать раны Рыцаря с холодной, профессиональной сосредоточенностью.

— Держи его спокойным, — приказывает он, не поднимая глаз, разрезая окровавленную ткань вокруг мест, где мы вырвали стержни. — Мне нужно остановить кровотечение.

Где-то сверху трещит выстрел. Один из охранников падает — аккуратное отверстие между глаз. Валек сидит в кузове транспорта, как пьяная горгулья, и с пугающей точностью отстреливает цели, несмотря на то что всё ещё под кайфом.

— Айви, — бормочет он, перезаряжая оружие с ленивой грацией. — Твои волосы… как кровь на снегу. Так красиво.

— Сосредоточься на стрельбе, придурок, — огрызаюсь я.

Он хихикает — и валит ещё одного охранника.

Виски врубает передачу, двигатель ревёт.

— Держитесь!

Машина дёргается вперёд и таранит охранный барьер. Охранники ныряют в стороны, когда мы проламываем ворота. Пули звенят о бронированные борта. Транспорт заносит на обледенелой горной дороге, но мы удерживаемся. Позади заводятся двигатели — машины преследования пускаются за нами.

Призрак сворачивается вокруг меня своим массивным телом, принимая на себя любой возможный удар. Его кровь смешивается с кровью Рыцаря на полу кузова. Я хочу сказать ему, чтобы он берег себя, но знаю — бесполезно. Он скорее умрёт, чем позволит чтобы что-то случиться со мной.

От этой мысли по венам бежит лёд.

Комплекс продолжает рушиться позади нас — огромные куски бетона и стали сыплются вниз. Преследующие машины вынуждены вилять, уходя от падающих обломков. Две из них сталкиваются, пытаясь уклониться от обрушившейся стены.

— У нас проблема! — орёт Виски с водительского места. — Эти ублюдки почти не заправили бак!

— До границы ещё двадцать миль, — отзывается Чума, не прекращая работать над ранами Рыцаря. Его лицо напряжено. — Мы оставляем слишком очевидный след. Подкрепление нас там встретит.

— Тогда сделаем свой переход, — говорит Тэйн и указывает на узкую лесовозную дорогу, уходящую в густой лес. — Туда. Местность сложнее, но они этого не ждут.

Виски резко выворачивает руль. Колёса скользят по льду, прежде чем снова находят сцепление. Мы подпрыгиваем и трясёмся на разбитой дороге, ветки скребут по бортам. Рыцарь рычит от каждой встряски, но, по крайней мере, это не даёт ему потерять сознание.

Рёв преследующих двигателей затихает — лес поглощает нас. Мы вышли из-под непосредственной угрозы, но я знаю: это ещё не конец.

Транспорт с грохотом выскакивает на железнодорожные пути, вся машина дрожит, грозя развалиться. Я цепляюсь за массивную руку Призрака, пытаясь удержать равновесие, пока мы мчимся сквозь ночь. Глухое дыхание Рыцаря наполняет кузов, голубое свечение его маски меркнет.

— Держитесь! — орёт Виски.

Машина налетает на особенно неровный участок рельсов и почти взмывает в воздух. Желудок падает куда-то вниз, когда мы с силой обрушиваемся обратно, удар сотрясает каждую кость в моём теле.

— Нам нужно срочно съехать с рельсов, — резко бросает Чума, не отрываясь от работы над ранами Рыцаря. Его руки двигаются с хирургической точностью, несмотря на постоянную тряску. — Вибрация усиливает кровотечение.

Позади нас ночное небо снова вспыхивает — ещё один взрыв. Ударная волна накрывает нас через пару секунд. Транспорт опасно раскачивается, металл воет, пока Виски изо всех сил пытается удержать машину на путях.

— Работаю над этим! — орёт он в ответ. — Но у нас гости!

Я резко оборачиваюсь к заднему окну. Два военных автомобиля всё ещё сидят у нас на хвосте, их фары прорезают вихрящийся снег. Один из них открывает огонь. Пули звенят по бронированному корпусу транспорта, словно смертельный град.

— Огонь! — кричу я, пригибаясь, когда пуля прошивает заднее окно. Стекло разлетается по грузовому отсеку.

Раздаётся смех Валека, пока он целится в очередную цель. Его винтовка грохочет — и один из преследующих автомобилей резко уходит в сторону: переднее колесо разорвано. Машина влетает в сугроб и исчезает в темноте.

— Красота, — тянет он, покачиваясь, пока перезаряжает оружие.

Транспорт налетает на очередную кочку, и Чума ругается, когда игла срывается.

— Я сказал — держите ровно!

Механическая рука Рыцаря искрит и дёргается, осыпая всё вокруг сине-белыми вспышками.

— Хочешь сам за руль, ублюдок? — огрызается Виски. — Милости прошу!

— Они бомбят собственную чёртову железную дорогу, — рычит Тэйн, упираясь в стену. — Значит, очень хотят нашей смерти, раз догнать не могут.

Последний преследующий автомобиль сокращает дистанцию. Лицо водителя теперь хорошо видно — приборная панель подсвечивает маску ненависти, когда он поднимает что-то, похожее на гранатомёт.

— Ложись! — ору я.

Ракета проносится так близко, что я чувствую её жар. Она ударяет по рельсам впереди с оглушительным взрывом. Металл выгибается и рвётся, пути разлетаются в стороны.

— Чёрт! — Виски резко выворачивает руль. Транспорт срывается вбок, искры летят, когда мы скрежем по искорёженным рельсам. Голова бьётся о стену, перед глазами вспыхивают звёзды.

А потом мы взлетаем.

Время замедляется. Я на мгновение зависаю в невесомости — снег и звёзды кружатся над головой сквозь выбитые окна. Руки Призрака и Тэйна одновременно обхватывают меня, закрывая собой.

Мы врезаемся в землю с сокрушительной силой.

Мир рассыпается в хаос. Металл орёт. Стекло трещит. Тела катятся. Что-то горячее и липкое брызжет мне в лицо. Кровь — но я не знаю чья.

Когда транспорт наконец замирает, я обнаруживаю себя распростёртой поверх Тэйна и Призрака. Они приняли на себя основной удар, прикрыв меня своими массивными телами. Их руки всё ещё сомкнуты вокруг меня, удерживая в безопасности.

— Все живы? — голос Тэйна пробивается сквозь звон в ушах.

В ответ — хор стонов. Я приподнимаю голову, пытаясь оценить обстановку. Мы, к счастью, остались на колёсах, хотя транспорт сильно накренился. Снег задувает внутрь через разбитые окна, уже припорашивая искорёженный металл и разбросанные медицинские принадлежности.

— И мой новейший пациент тоже, — сухо сообщает Чума. — Пока что.

— Сколько до Шато? — спрашиваю я хриплым голосом.

— Не уверен, — Виски выбирается из смятого водительского сиденья, с его лба течёт кровь. — Но движку конец.

— А наши друзья? — ровно спрашивает Тэйн.

Позади нас ночное небо вновь озаряет взрыв. Преследующая машина, должно быть, налетела на тот же разрушенный участок путей. Огненный шар взмывает вверх, как искусственное солнце, окрашивая снег в багряный цвет.

— Ну вот и ответ, — весело говорит Валек. Каким-то образом он всё ещё сидит в своём «снайперском гнезде», хотя его винтовка изогнута и безнадёжно испорчена.

Я пытаюсь встать, но ноги меня не слушаются. Вместо этого поднимается Призрак, подхватывая меня вместе с собой. Его огромные руки с невозможной нежностью проверяют меня на раны, ярко-синие глаза полны тревоги. Обычно он отворачивает лицо без маски, но не сейчас — не когда переживает за меня.

— Я в порядке, — уверяю я его и легко целую в нос. — Просто ушибы.

Он моргает, явно не до конца веря мне, но времени спорить нет. Нужно уходить, пока не прибыли подкрепления. Я уже слышу далёкий гул вертолётных лопастей.

— Идём пешком, — решает Тэйн. — Держимся деревьев, избегаем дорог. Они будут искать транспорт.

Никто не спорит. Мы зашли слишком далеко, чтобы сдаться сейчас. Глухое дыхание Рыцаря под руками Чумы стало ровнее. Он выживет — если мы доберёмся до безопасного места.

Когда Призрак помогает мне выбраться из разбитого транспорта, я в последний раз бросаю взгляд на комплекс сквозь просвет между деревьями. Он пылает на фоне снежного ночного неба — погребальный костёр из бетона и стали. Все его тайны теперь — пепел, смешивающийся с падающими хлопьями снега.

Но мы выбрались.

Все.

Тэйн подхватывает меня без предупреждения — крепко, но бережно.

— Наверх, — бурчит он. — Нечего нашей омеге тут мёрзнуть.

Он помогает мне устроиться на своей широкой спине. Мои босые ступни отрываются от ледяного снега и сразу согреваются. Тепло его тела проникает сквозь влажный больничный халат, когда я обхватываю его шею руками.

— Спасибо, — шепчу я, прижимая холодную щёку к его плечу. Его запах — порох и сосна — тоже меня согревает. И впервые меня не раздражает, что моё тело так на него реагирует.

Виски подходит сзади и накидывает мне на плечи свою рубашку. На мне она висит, как платье. Я вздрагиваю, продевая руки в рукава.

Гораздо лучше.

— Хочешь мои носки? — предлагает он.

— Нет, спасибо, — сухо отвечаю я.

Он хмурится, глядя на мои босые ноги.

— Точно?

— Точно.

Он подхватывает одну из цепей Рыцаря и жестом зовёт Чуму и Валека помочь. Мы двигаемся по молчаливому лесу разреженным строем. Впереди крадётся Призрак — его массивная фигура скользит между деревьями с хищной грацией. Когда он оборачивается проверить, всё ли со мной в порядке, в лунном свете серебром вспыхивают его острые зубы. Он по-прежнему старается отворачивать лицо.

Я улыбаюсь ему.

Он тут же отводит взгляд.

Ничего. В Шато у нас будет достаточно времени поработать над этим.

Позади нас Валек, Виски и Чума тащат бессознательное тело Рыцаря по углубляющемуся снегу. Цепи скрипят при каждом шаге. Его чёрная кровь тянется резкой полосой, которую падающий снег едва успевает скрыть, но времени останавливаться у нас нет. Не когда вдалеке всё ещё слышен гул вертолётов.

— Сколько ещё до границы? — спрашиваю я тихо.

— Десять киллометров, плюс-минус, — отвечает Тэйн. — Но пойдём не напрямую. Слишком рискованно.

Я киваю, уткнувшись ему в плечо, наблюдая, как Призрак исчезает в тенях впереди — и через несколько мгновений появляется снова. Его движения такие плавные, такие точные. Как у высшего хищника в своей стихии. Волк в человеческом теле.

Он снова смотрит на меня.

Я улыбаюсь.

В ответ он издаёт мягкое, тихое рычание.

Крупные хлопья снега кружатся у моего лица, жаля щёки ледяным холодом. Ветер усиливается, воет в кронах деревьев, хлещет по ногам влажный больничный халат и рубашку Виски. Я прижимаюсь ближе к теплу Тэйна, зарываясь лицом ему в шею.

— Девчонке холодно, — говорит Виски позади меня. — Надо остановиться.

Я и не собиралась просить, но благодарна. Холод адский и становится только хуже — даже по моим меркам и несмотря на то, что я буквально высасываю всё тепло из Тэйна.

Его руки крепче сжимаются на моих бёдрах.

— Согласен. Призрак!

Мой израненный альфа появляется из теней впереди, его синие глаза светятся в темноте. Он жестами показывает нам с Тэйном на скальный выступ, едва различимый сквозь усиливающийся снег.

— Пещера? — спрашиваю я, щурясь сквозь белую пелену.

Призрак кивает и уже движется вперёд, чтобы проверить. Его массивная фигура исчезает в вихре снега.

— Думаешь, безопасно? — кричит Виски сзади, его голос почти теряется в усиливающемся ветре.

— Безопаснее, чем сдохнуть тут от холода, — отвечает Чума.

Цепи глухо звякают, когда Рыцаря тащат через всё более глубокие сугробы. Его механическая рука время от времени искрит, голубое свечение глазных прорезей маски мерцает.

Призрак возвращается и показывает, что пещера чиста. Достаточно глубокая, чтобы укрыть нас всех, с узким входом, который можно оборонять, если кто-то настолько самоубийственен, чтобы полезть за нами в эту бурю.

Идеально.

Мы заходим внутрь по одному, протискиваясь через тесный вход. Внутри пещера расширяется, но потолок слишком низкий, чтобы кто-то из альф мог выпрямиться в полный рост — тем более Призрак и Рыцарь. Зато мы хотя бы вне ветра.

— Кладите его сюда, — приказывает Чума, направляя остальных уложить Рыцаря у дальней стены. — Осторожно. Швы едва держатся.

Тепла от тела Рыцаря хватает — от него буквально веет жаром, как от костра. А я всё равно мёрзну.

Я соскальзываю со спины Тэйна, и босые ступни жалит холодный камень. Призрак оказывается рядом мгновенно, подхватывает меня прежде, чем я успеваю возразить. Он относит меня к относительно сухому месту и осторожно опускает на землю.

— Вот, — говорит Чума, стягивая с себя лабораторный халат и рубашку, обнажая сухую мускулатуру. — Надень, пока не околела.

— Я в порядке… — начинаю возражать, но Виски перебивает.

— Дай нам тебя согреть. Ты наша омега.

Тэйн молча добавляет свою рубашку к куче, собирающейся у меня на коленях. Даже Валек, всё ещё слегка покачиваясь, умудряется стащить с себя окровавленную «пациентскую» рубаху.

— А вы? — спрашиваю я, сжимая в руках тёплый ворох ткани.

Виски фыркает со смехом:

— Мы же горячие, забыла? Метаболизм альф и вся эта хрень. А теперь надевай уже эти чёртовы шмотки.

Я сдаюсь и натягиваю их рубашки поверх тонкого больничного халата. У каждой — свой запах, свой характер. Вместе они окутывают меня, как невидимое одеяло.

Призрак раздражённо рычит и жестами извиняется — и только через секунду до меня доходит, что он извиняется за то, что сам без рубашки.

— Ты мог бы просто обнять меня и согреть, — предлагаю я.

Он смотрит на меня так, будто я сошла с ума.

Да. Работы тут ещё непочатый край.

Но потом он всё-таки подвигается ближе и неуверенно обхватывает меня своими сильными руками, укутывая теплом и знакомым запахом дождя. Я прижимаюсь к его груди, утыкаясь лбом в изгиб его изуродованной шеи, а он осторожно сжимает меня чуть крепче — словно боится, что если будет грубым, то переломает меня пополам.

Вообще-то, он, наверное, и правда мог бы.

— Лучше? — спрашивает Чума, и его привычно отстранённое выражение на миг сменяется настоящей тревогой.

Я киваю, но зубы всё ещё стучат. Альфы переглядываются — между ними проходит какая-то безмолвная договорённость.

— Да к чёрту, — заявляет Виски и плюхается рядом, излучая жар, как печка. — Иди сюда, дикая кошка.

Не успеваю я возразить, как он подтягивает меня к себе, усаживая так, что я оказываюсь между ним и Призраком. Я должна бы возмутиться — прежняя я билась бы до последнего, — но тепло слишком соблазнительно. Я позволяю себе откинуться на его широкую грудь, пока Призрак низко рычит.

— Даже не думай, — предупреждает Виски.

Рычание усиливается.

— А мне место найдётся? — неожиданно неуверенно спрашивает Чума.

— Тащи сюда свой докторский зад, — Виски хватает его за запястье и затаскивает к нам. — Ты вообще не умеешь держать тепло.

— Я прекрасно регулирую температуру тела, — бурчит Чума, но всё равно устраивается с другой стороны.

Тэйн молча присоединяется, замыкая меня сзади своей надёжной, спокойной тяжестью. Даже Валек подползает, всё ещё что-то бормоча, сворачивается у моих ног и обвивает нижнюю часть моего тела, как какой-то безумный кот.

Хотя скорее змея, чем кот.

Мне бы следовало пнуть его нахрен по голове, но я сдерживаюсь.

Пока что.

И тут я чувствую отсутствие знакомого тепла. Поднимаю взгляд — Призрак снова отступил в тени. Его синие глаза светятся в темноте, плечи ссутулены. Он явно снова проваливается в ту яму самоненависти, которая всегда подстерегает его.

— Призрак, — зову я тихо. — Пожалуйста?

Он качает головой и жестами отвечает:

Не нужен. Так безопаснее.

— Херня, — говорит Виски раньше меня. — Тащи сюда свою задницу, брат. Ты меня нервируешь, когда так торчишь.

— Он прав, — добавляет Чума. — Тепло тела эффективнее при близком контакте.

Призрак переводит взгляд с одного на другого, вся его массивная фигура буквально пропитана сомнением. Я протягиваю к нему руку.

— Я хочу, чтобы ты был здесь, — говорю просто. — С нами. Со мной.

Долгое мгновение он не двигается. Потом, очень медленно, подходит ближе. Когда он снова опускается рядом, я тут же тяну его к себе, втягивая в нашу кучу.

Сначала он напрягается, но я направляю его голову к себе на колени. Мои пальцы осторожно перебирают его влажные волосы, распутывая узлы мягкими движениями. Постепенно напряжение уходит из его мышц, и он обхватывает меня своими огромными руками, прижимая к себе.

— Вот, — шепчу я. — Так лучше.

— Кстати о «лучше», — говорит Виски, и его грудь глухо гудит у меня за спиной. — Док, ты с моим носом вообще что-нибудь собираешься делать?

— Твой нос — наименьшая из твоих проблем, — отрезает Чума, но его пальцы уже на месте, с клинической точностью ощупывают распухшую переносицу.

— Ай! Блять! — воет Виски. — Ты это специально!

— Стандартная медицинская процедура, — сухо отвечает Чума. — Ты уже должен был привыкнуть.

— Да пошёл ты со своими стандартами. Тебе просто нравится делать мне больно.

— Если бы я хотел тебя по-настоящему ранить, я бы не тратил время на твой нос.

— И что, блять, это должно значить?!

Их перепалка омывает меня, странно успокаивая своей привычной, раздражающей нормальностью. Грудь Тэйна равномерно поднимается и опускается у моего плеча. Валек наконец перестаёт бормотать, его дыхание выравнивается. Призрак прижимается ближе, его острые зубы аккуратно отвернуты от моей кожи.

Впервые с начала этого кошмара я чувствую себя… полностью в безопасности.

Это осознание должно бы пугать. Это альфы. Альфы, которых я только что выбрала по причинам, которые пока сама до конца не понимаю.

Но сейчас, окружённая их теплом и силой, я чувствую только покой. Самый глубокий покой за всю мою жизнь.

В груди Призрака рождается низкое, глубокое урчание, когда я легко глажу его по волосам. Не совсем мурлыканье — его горло слишком повреждено, — но что-то очень близкое. Его огромная ладонь накрывает мою, полностью её поглощая. Смертоносная сила, удерживаемая под полным контролем.

Для меня.

— Отдыхай, — тихо говорит Тэйн мне на ухо. — Мы будем на страже.

Я хочу возразить, сказать, что не устала, но усталость накрывает меня, как волна. Веки тяжелеют, а мягкая перебранка Виски и Чумы растворяется где-то на заднем плане.

Мои альфы.

Моя стая.

Мой дом.

Глава 9

ВИСКИ

У меня затекает задница.

Не то чтобы я жаловался — когда наша омега прижата ко мне, грех жаловаться, — но между её крошечным телом и громадной тушей Призрака я зажат в чертовски неудобной позе. Плюс надо бы проверить, что происходит снаружи. Кто-то должен быть на страже, раз буря вроде как начинает стихать.

Я осторожно выбираюсь из нашей кучки тел, стараясь не потревожить Айви, и аккуратно перекладываю её вес на Чуму. Она тихо что-то бормочет, но не просыпается. Руки Чумы автоматически поддерживают её, а его красивое лицо выглядит непривычно спокойным.

Я привык видеть его самодовольным ублюдком. Кажется, спящим я его вообще никогда не видел.

Холод бьёт по голой груди, когда я пригибаюсь и выбираюсь из пещеры, но меня это особо не волнует. Быть сложенным как бетонный бункер — иногда полезно. Снег всё ещё валит крупными хлопьями, жирными, как перья, ловящими лунный свет, будто падающие звёзды. Но это уже не тот снежный апокалипсис, что был пару часов назад.

И тут что-то шевелится в темноте.

Я замираю, каждую мышцу сводит напряжением. А потом я его вижу.

Рыцарь.

Он стоит совершенно неподвижно примерно в двадцати метрах от входа в пещеру. В лунном свете его видно куда лучше, чем раньше. Железная маска тускло поблёскивает, а голубые щели глаз отбрасывают жутковатое сияние на снег. Механическая рука висит вдоль тела — больше не искрит и не дёргается. Те железные штыри, которые я не выдрал из него, всё ещё торчат из спины, ловя лунный свет, а цепи тянутся по снегу, как металлические змеи.

Работа Чумы держится. Чёрная кровь больше не течёт, и на её месте уже видны свежие рубцы. Чёртовски впечатляющая регенерация.

Что он делает? На луну пялится?

Я делаю шаг назад к пещере, и он поворачивает голову ко мне, издав тихий, низкий рык.

Мы смотрим друг на друга, кажется, целую вечность. Его грудь поднимается и опускается ровно, каждый выдох выпускает в морозный воздух облака пара. Сейчас, в полный рост, он кажется ещё больше, чем я помнил.

Он делает глухой шаг вперёд, снег хрустит под железными ботинками. В груди нарастает рык, вибрируя в пространстве между нами.

— Даже не думай, брат, — предупреждаю я, удерживая голос спокойным. Последнее, что нам сейчас нужно, — второй раунд. — Никому из нас это не надо.

Он слегка наклоняет голову, голубые щели глаз изучают меня.

А потом, не издав больше ни звука, разворачивается и уходит в лес.

Его походка теперь уверенная, мощная. Цепи волочатся по снегу за спиной, оставляя глубокие борозды, которые тут же засыпает свежий снег. Я смотрю ему вслед, пока он не растворяется в темноте между деревьями. Надо признать, мужик чертовски крут.

В буквальном смысле.

Интересно, увидим ли мы его снова.

Массивная фигура Рыцаря исчезает в лесной тьме. А я продолжаю смотреть ещё долго после этого, пока снег оседает на мои голые плечи.

В нём есть что-то, что не даёт мне покоя.

Не могу понять, что именно.

Может, то, как он двигался. Не как безмозглая тварь, а с целью. Будто он точно знает, куда идёт. А может, то, насколько осторожным он был с Айви, несмотря на вид сущего кошмара. Чем-то напоминает Призрака… хотя вслух я бы это ни за что не сказал.

Наверное, стоит сообщить остальным, что их новый ручной монстр свалил. Но к чёрту. Пусть поспят. Нам всем нужен отдых, да и остановить его мы всё равно не смогли бы.

К тому же Рыцарь заслужил свободу.

Как и любой из нас.

И всё же… мне не даёт покоя вопрос, куда он направляется. Какова его цель? Есть ли она вообще, или он просто бредёт на чистом инстинкте, как Призрак когда-то, до того как Айви сотворила своё волшебство?

Этому парню точно нужна омега.

Снег валит всё сильнее, уже заметая глубокие следы от его цепей. Скоро не останется ни единого признака, что он вообще был здесь. Просто ещё один призрак в ночи.

Но что-то подсказывает мне — это не последняя наша встреча.

Назовите это чуйкой.

Или тем, что я снова проецирую своё дерьмо. Не в первый раз я впрягаюсь за безнадёжное дело. Так я и оказался в этой стае придурков: увидел кучку сломанных игрушек, никому не нужных, и подумал: «Да, это мои.»

Ну и посмотрите, к чему это привело. Омега, способная укрощать чудовищ. И одичавший зверь, который умрёт за неё. Лидер, пытающийся починить сломанную систему. Кем бы, чёрт возьми, ни был Валек. И этот чертовски смазливый доктор.

Похоже, ещё один бродяга нам не нужен. И, по крайней мере, этот уходит прочь от Вриссии — в сторону относительной безопасности Райнмиха. Может, он выживет. Я, мать его, очень на это надеюсь.

— Попутного ветра, здоровяк, — бормочу я в ночь.

Пора возвращаться внутрь, пока никто не заметил, что меня нет.

Я отворачиваюсь от падающего снега и ныряю обратно в пещеру. Глазам требуется пара секунд, чтобы привыкнуть к темноте. И тут я чуть не выпрыгиваю из собственной шкуры.

Чума стоит в тени, как грёбаный призрак, и смотрит на меня. Сколько он тут уже торчит? Жуткий ублюдок.

— Чёрт, — шиплю я, прижимая ладонь к груди. Сердце колотится так, будто я десять миль пробежал. — Носи колокольчик или что-то вроде того.

— Тебе не стоило выходить одному, — бормочет он почти шёпотом. Его взгляд скользит мимо меня — туда, где за входом метёт снег. — Рыцарь?

— Ушёл. — Я пожимаю плечами, делая вид, что мне всё равно, хотя пульс всё ещё гремит в ушах. — Думаю, на запад. Похоже, твоя иголка сработала.

Чума кивает, но не выходит из тени. Тусклый свет подчёркивает его высокие скулы, делая его ещё более… нереальным. Скорее ангелом возмездия, чем обычной занозой в моей заднице.

Мой взгляд скользит туда, где спят остальные. Айви теперь свернулась у Тэйна, его огромные руки обнимают её защитным кольцом. С другой стороны к ней прижат Призрак, а Валек по-прежнему раскинулся у её ног, как злобный убийственный кот.

— Может, разбудим их? — спрашиваю я тихо.

— Нет. Пусть спят. — Чума смотрит мне прямо в глаза в темноте. — Нам нужно поговорить.

Вот дерьмо.

Я прекрасно знаю, о чём он хочет поговорить. И я к этому разговору не готов. Не здесь. Не сейчас. Может, вообще никогда.

Но он уже уходит глубже в пещеру, явно ожидая, что я пойду за ним.

А я как идиот — иду.

Когда мы отходим достаточно далеко, чтобы нас не было слышно, он разворачивается ко мне. Даже в полумраке видно напряжение в его плечах.

— Насчёт того, что произошло в клинике… — начинает он.

— Заткнись, — рычу я, но злости в голосе почти нет. Моё тело всё помнит. Как ощущались его хирургически точные руки. Как он знал, куда прикасаться. Как заставить меня…

Нет.

Туда мы не идём.

— Этого больше не повторится, — говорю я жёстко, даже когда мой предательский член дёргается от воспоминаний. — Нас просто накрыло запахом Айви, нужно было сбросить напряжение. Вот и всё.

Чума делает ещё шаг вперёд, и моя спина упирается в каменную стену. Когда, чёрт возьми, я начал отступать? Его светло-голубые глаза поблёскивают в темноте, пока он изучает меня, будто я — один из его пациентов на операционном столе.

— Это то, во что тебе нужно верить? — тихо спрашивает он. В голосе та самая клиническая нотка, которая сводит меня с ума. Будто он анализирует каждую микромимику на моём лице.

— Тут не во что верить, — огрызаюсь я, но голос выходит грубее, чем хотелось бы. — Это было. Закончилось. Двигаемся дальше.

Его губы изгибаются в этой бесячей полуулыбке.

— Разумеется. Очень логично. — Он наклоняется ближе, и я улавливаю его запах: антисептик и что-то резкое под ним, как озон перед грозой. — Два альфы, помогающие друг другу пережить сложную ситуацию.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я мог бы схватить его. Развернуть. Впечатать в стену и…

Нет.

К чёрту нет.

— Именно, — цежу я сквозь зубы. — А теперь отвали, пока я тебя не заставил.

Он приподнимает бровь, совершенно не впечатлённый угрозой.

— Заставил что, именно?

В голове вспыхивают образы.

Образы, которых я, мать его, не хочу.

— Пошёл ты, — выдыхаю я. Без злости. Только усталость.

Я проталкиваюсь мимо него, задевая плечом. Короткий контакт пускает электрический разряд по позвоночнику.

— Я ничего не говорил, — пробурчал он, и в голосе мелькает тень смеха.

Самодовольный ублюдок.

Я резко разворачиваюсь и прижимаю его обратно к стене. Он даже не дёргается — лишь слегка запрокидывает голову, не разрываязрительного контакта. По росту мы почти равны, но из-за наклона пола я нависаю над ним, а этот гад всё равно выглядит так, будто полностью контролирует ситуацию.

Это бесит до одури.

— Тебе это смешно? — рычу я. — Думаешь, ковыряться у меня в голове — это игра?

— Я думаю, — отвечает он осторожно, отмеряя каждое слово, как скальпелем, — что это ты играешь с самим собой.

Мой кулак врезается в камень рядом с его головой. Он даже не моргает.

— Я ни во что не играю.

— Да? — Его взгляд скользит вниз — туда, где моё тело прижато к его, безошибочно выдавая, насколько меня задевает его близость. — Интересная реакция для человека, которому так… всё равно.

Мне бы отступить.

Мне бы уйти.

Но его запах забивает голову, мешая думать. А то, как он смотрит — будто видит насквозь все мои защиты…

— Пошёл ты, — выдыхаю я снова.

И на этот раз в этом нет даже злости.

Только принятие.

— Можешь, если хочешь, — говорит он ровно.

Его слова бьют под дых, как кулак. Мои пальцы впиваются в каменную стену по обе стороны от его головы, запирая его между моими руками. Он всё так же смотрит на меня с этой бесячей клинической отстранённостью, будто я — очередной грёбаный эксперимент.

— Что ты сейчас сказал? — голос срывается, становится низким и опасным.

— Я сказал, что ты можешь меня трахнуть, если хочешь, — повторяет он спокойно, чётко, словно обсуждает погоду. — Это предложение лишь для того, чтобы доказать один момент.

В горле у меня срывается глухое рычание, я прижимаюсь ближе. Его жилистое тело — сплошные твёрдые мышцы под остатками одежды.

— И какой же это момент, доктор?

— Что ты этого хочешь. — Его бледно-голубые глаза блестят в темноте. — Что ты хочешь этого с той самой ночи в моей клинике. Ты просто не хочешь признаться себе.

— Ты самодовольный су…

— Я ошибаюсь? — он бросает взгляд вниз, прямо на выпирающий бугор в моих штанах.

— Хватит меня анализировать, — рычу я.

Но Чума лишь смотрит в ответ этими холодными голубыми глазами, словно препарирует мне душу.

— Я тебя не анализирую, — его голос по-прежнему клинический, отстранённый. — Я наблюдаю. Это разные вещи.

— Разные? — я рычу, пальцы вгрызаются в камень, крошка осыпается вниз. — Какая, нахрен, разница?

— Анализ подразумевает суждение, — отвечает он всё так же ровно, даже когда моё тело прижимает его к стене. — Я всего лишь делаю наблюдения. Например, как у тебя расширяются зрачки, когда я подхожу ближе. Как сбивается дыхание. Как твой член…

Я вбиваю вторую ладонь в стену, окончательно загоняя его в клетку.

— Заткнись.

Его губы изгибаются в этой сводящей с ума полуулыбке.

— Заставь меня.

Вызов в его голосе ломает что-то внутри меня. С рыком я врезаюсь в его рот. Это не нежно. Не романтично. Просто голая потребность и копившееся напряжение, наконец сорвавшиеся с цепи. Его губы тут же раскрываются, пуская меня внутрь. Позволяя взять.

И, чёрт возьми, какой же у него вкус.

Мята и что-то более резкое.

Стерильное.

Чистое.

Полная противоположность мне.

Его руки скользят по моей обнажённой груди, оставляя за собой огненные следы. Пальцы хирурга изучают каждый шрам, каждую неровность с пугающей точностью. Словно он запоминает меня. Изучает.

Я прикусываю его нижнюю губу так сильно, что выступает кровь.

— Хватит, — рычу я ему в рот.

— Хватит чего? — его голос остаётся пугающе спокойным, даже когда его бёдра перекатываются навстречу моим.

— Перестань обращаться со мной как с грёбаным образцом.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. Эти бледно-голубые глаза пробивают насквозь.

— А ты предпочёл бы, чтобы я обращался с тобой как с пациентом?

Я не успеваю осмыслить, что он имеет в виду, как его рука скользит вниз и обхватывает мой член прямо через штаны.

Хватка идеальная.

Клиническая.

Точная.

— Любопытная реакция на стимул, — бормочет он, двигая рукой с доводящей до безумия выверенностью. — Объект демонстрирует явные признаки возбуждения, несмотря на вялые вербальные протесты…

Я хватаю его за запястье, прижимая руку над его головой.

— Я сказал — хватит.

— Почему? — его свободная рука обводит контур моего члена, и меня пробирает дрожь. — Тебя злит, что я читаю тебя так легко? Что я точно знаю, что тебе нужно?

— Ты нихрена не знаешь, — рычу я, хотя мои бёдра сами толкаются в его ладонь.

— Нет? — его большой палец обводит головку через ткань. — Тогда почему ты так твёрд из-за меня?

Я перехватываю второе его запястье, прижимая обе руки над его головой одной своей. Его стройное тело выгибается навстречу, но лицо остаётся всё таким же бесстрастным.

— Может, мне просто нужно кончить, — рычу я, втираясь в него. — Может, ты просто удобный вариант. Может, я просто тренируюсь для Айви.

Он снова приподнимает бровь. Его любимое, мать его, выражение.

— О чём ты вообще?

— Она знает, что мы сделали, — бурчу я. — И она хочет смотреть. Может, я не хочу выглядеть грёбаным идиотом, когда это случится.

— О, так она хочет? — в глазах Чумы мелькает насмешка — и что-то более тёмное, что мне совсем не нравится. — Не переживай, идиотом ты будешь в любом случае.

Я рычу.

— Закрой рот.

— Но ты прав в одном, — задумчиво произносит он. — Возможно, стоит потренироваться. Так хотя бы вероятность того, что мы друг друга убьём, будет меньше, не находишь?

Я фыркаю.

— Ничто этого не уменьшит.

— Взаимно, — сухо отвечает он. Его голос впервые чуть дрогнул, когда я прикусил ему шею. — Значит… для тебя это просто разрядка и игры. И ты не видишь снов о той ночи в клинике.

— Заткнись.

— Ты не видишь снов о моих руках на тво…

— Я сказал, заткнись.

Я снова вжимаюсь в его рот, заглушая всё, что он собирался сказать. Его язык встречает мой — и, чёрт, как он целуется…

Будто препарирует меня изнутри.

Выучивая все мои секреты.

Все мои слабости.

Я ненавижу это.

Мне это нужно.

Свободная рука скользит под остатки его рубашки, изучая сухие, жилистые мышцы. Он весь — из острых углов и выверенной силы.

Ничего мягкого. Ничего нежного.

Идеально.

— Скажи, чтобы я остановился, — рычу я ему в губы.

Даю ему выход.

Даю выход себе.

— Нет, — слово едва слышно, почти шёпотом.

— Скажи, что ты просто издеваешься надо мной.

Его взгляд в темноте намертво сцепляется с моим.

— Я не издеваюсь.

Что-то внутри меня трескается от этих двух простых слов. От голой честности в его голосе. От того, как наконец сползает его клиническая маска, обнажая нечто более тёмное. Более голодное.

— Блядь… — выдыхаю я, упираясь лбом в его лоб.

Хватка на его запястьях слабеет, но он не отстраняется.

— Именно, — бормочет он, и в голосе слышится призрак улыбки.

— Я так тебя, сука, ненавижу.

— Я знаю. — Его губы касаются моих, едва-едва. — Так ты будешь продолжать болтать, или позволишь мне заткнуть тебя своим членом?

По позвоночнику ударяет молния. Я отпускаю его руки и хватаю за бёдра.

— Здесь?

— А почему нет? — его пальцы запутываются у меня в волосах, притягивая ближе. — Остальные спят. Я не в настроении и не отказался бы от отвлечения. И мне всегда было интересно изучить эффект холодного камня на голую кожу во время…

Я затыкаю его очередным жёстким поцелуем. Ублюдок просто не может иначе. Всё обязательно превращать в грёбаное научное исследование. Но когда его умные руки скользят ниже по моему телу, мне становится плевать. Теперь уже плевать.

Его зубы цепляют мою нижнюю губу, когда я пытаюсь отстраниться, и разряд бьёт прямо в член. Рот наполняется металлическим вкусом крови, но мне всё равно. Я сильнее сжимаю его бёдра, наверняка оставляя синяки.

Отлично.

Будет что изучать перед зеркалом потом.

— Не терпится начать эксперимент, доктор? — рычу я ему в рот.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы вонзить в меня этот клинический взгляд, от которого я схожу с ума.

— Предварительные данные выглядят весьма многообещающе. — Его длинные пальцы скользят по моей груди, отмечая каждый шрам, будто каталогизируя улики. — Хотя для серьёзных выводов потребуется большая выборка.

Я вбиваю его спиной в стену, втираясь бёдрами.

— Я тебе обеспечу убедительный вывод.

— Любопытно, — его голос по-прежнему бесит своей ровностью, даже когда его член твердеет, прижимаясь к моему. — Объект демонстрирует типичную агрессию альф перед тем, как начать сос…

Я падаю на колени и дёргаю его штаны вниз, прежде чем он успевает закончить. Его член выскакивает наружу — уже твёрдый, влажный.

— Посмотрим, насколько ровным будет этот грёбаный голос теперь, доктор.

Его пальцы вплетаются в мои волосы, когда я заглатываю его. Не нежно. Не аккуратно. Я хочу, чтобы он потерял это чёртово самообладание. Хочу услышать, как этот контролируемый голос ломается.

— Интересная… техника, — выдавливает он, дыхание сбивается. — Оральная фиксация может указывать…

Да заткнись ты уже, мать твою.

Я втягиваю щёки и сосу сильнее, обрывая его анализ. Я ни хрена не знаю, что делаю, но если он хочет, чтобы я сосал — я буду сосать. Его бёдра толкаются вперёд, член бьёт в горло.

Наконец-то. Реакция.

Я поднимаю взгляд — его голова откинута к камню, идеальная маска невозмутимости начинает трескаться. Пальцы хирурга сжимаются в моих волосах, чуть заметно дрожа.

— Блядь…

Это ругательство прокатывается по мне волной триумфа. Я отстраняюсь, позволяя его члену выскользнуть изо рта с неприличным чмоком.

— Что это было, доктор? Не расслышал твоё научное наблюдение.

Он дёргает меня за волосы, заставляя поднять взгляд. Бледно-голубые глаза теперь тёмные от голода, клиническая отстранённость сменяется чем-то сырым.

— Возможно, это будет продуктивнее с меньшим количеством разговоров.

Я оскаливаюсь.

— Заставь меня заткнуться.

Он заставляет.

Его член снова вталкивается мне в рот — грубее. Менее контролируемо. Я беру глубже, втягивая щёки, пока он трахает мой рот. Его обычно выверенные движения становятся рваными, отчаянными.

Я тянусь вниз, накрывая себя через штаны — мой член уже болезненно твёрдый.

Его рука резко перехватывает моё запястье.

— Не смей, — его голос слегка ломается. — Я не разрешал тебе трогать себя.

Я отрываюсь от него с рычанием.

— Ты мне не босс.

Его пальцы сжимаются в моих волосах, он рывком ставит меня на ноги. Я не успеваю среагировать, как он разворачивает нас и вбивает меня спиной в стену, прижимая своим жилистым телом. Его рот обрушивается на мой — вся клиническая точность исчезла, остался только голод.

— Хочешь быть главным? — рычит он мне в губы. — Тогда дерись за это.

Я рвусь вперёд, но он вжимает меня обратно в камень — неожиданно сильный для такого жилистого тела. Его зубы впиваются мне в шею, и по венам бьёт молния.

— Блядь, — шиплю я, вжимаясь бёдрами в него.

— В этом и смысл.

Его рука скользит мне в штаны, сжимая член. Без колебаний. Без нежности. Просто идеальная, чёртова хватка, от которой подкашиваются колени.

Я хватаю его за запястье, пытаясь перехватить контроль, но он ускользает с текучей грацией. Другая рука смыкается у меня на горле, большой палец прижимается к точке пульса.

— Не двигайся, — приказывает он низким, опасным голосом. — Или я остановлюсь.

— Заставь, — рычу я, но тело предаёт, поддаётся к его прикосновению.

Его зубы касаются моего уха.

— Хороший мальчик.

Слова пускают дрожь по позвоночнику. Хочется врезать ему. Швырнуть вниз и трахнуть до беспамятства. Но его рука движется по мне с доводящей до безумия точностью, и думать уже становится невозможно.

Он раздевает меня с безжалостной эффективностью, спуская штаны к лодыжкам. Холод пещеры лижет кожу, но я едва замечаю. Вся вселенная — это его руки и жар его тела, прижатого к моему.

— Повернись.

— Пошёл ты.

Хватка на горле усиливается.

— Сейчас.

Я оскаливаюсь, но подчиняюсь, упираясь ладонями в шершавый камень. Его тело прилипает к моей спине, член упирается мне в зад. Одна рука скользит по груди, другая снова сжимает мой член.

— Это не так должно быть, — цежу я сквозь зубы.

— Всё ещё хочешь со мной драться? — мурлычет он, проводя медленный штрих, от которого подгибаются колени.

— Всегда, — рычу я, но выходит скорее стон.

Его смешок — тёмный, опасный.

Совсем не тот холодный, клинический он.

Это другое.

И от этого мой член пульсирует в его хватке.

Я рвусь назад, выкручиваясь. Он пытается удержать контроль, но я пользуюсь массой — разворачиваю нас и вдавливаю его лицом в холодный камень.

— Всё ещё думаешь, что главный, док? — рычу ему в ухо, втираясь членом в его зад. Моя рука смыкается у него на горле, повторяя его прежнюю хватку.

Он низко смеётся, и меня прошивает током.

— Я позволяю тебе так думать.

— Правда? — я усиливаю хватку, не перекрывая воздух, но напоминая, кто больше. Кто сильнее. — По-моему, это ты сейчас прижат к стене.

Его жилистые мышцы напрягаются, он проверяет захват. Но не уйдёт, если я не позволю.

— Я мог бы вырваться, если бы захотел, — говорит он, всё ещё зажатый между мной и камнем. — Я даю тебе контроль.

— Чушь.

Я трусь о него, давая почувствовать, насколько твёрд. Пальцы впиваются ему в горло ровно настолько, чтобы он вдохнул с рывком. — Тебе нравится, когда тебя хватают. Признай.

В ответ — только низкий смех, от которого у меня подгибаются ноги. Я отпускаю горло и хватаю его за волосы, дёргая голову назад. Мои зубы находят его шею, я кусаю так, чтобы остались следы.

— Блядь, — шипит он, толкаясь бёдрами назад.

— И это ты говорил про контроль? — рычу я ему в кожу, снова беря его в руку.

Его ладонь проскальзывает между нами и сжимает мой член. Даже под таким углом хватка идеальна. Я давлю стон, когда он сжимает и делает жёсткое, сильное, выверенное движение.

— Я и есть контроль, — говорит он ровно, несмотря на сбившееся дыхание. — Всегда был.

Я вбиваю его руку в стену, прижимая.

— Уже нет.

Он пытается выкрутиться, но я прижимаюсь ближе, удерживая массой. Свободная рука скользит по его плоскому, напряжённому животу и спускает хрустящие белые штаны. Он всё ещё каменно твёрдый, всё ещё влажный.

Вот тебе и клиническая отстранённость.

— Смотри-ка, кто тут нетерпелив, — усмехаюсь ему в ухо.

В ответ он только толкается назад, втираясь задом в мой член. От трения темнеет в глазах. Я отпускаю его руку и хватаю за бедро, удерживая.

— Стоять, — приказываю, копируя его прежний тон.

К моему шоку, он замирает. Лоб упирается в камень, пока я изучаю его тело — жилистые мышцы, старые шрамы. В нём всё — острые углы и скрученная сила.

Моя рука снова находит его член, я дрочу грубо. Он пытается удержать железный контроль, но я чувствую, как он дрожит. Дыхание рвётся, эхом отдаётся от стен пещеры.

— Скажи, чего ты хочешь, — требую я.

Он молчит. Упрямый ублюдок.

Я выворачиваю запястье на подъёме — он выдыхает с рывком.

— Скажи.

— Заставь, — бросает он теперь.

Мои зубы впиваются ему в плечо, я вжимаюсь в него, и у него вырывается сдавленный звук — совсем не холодный и не контролируемый.

— Ты что-то говорил? — рычу я, снова беря его в руку.

Я начинаю дрочить Чуме быстрее, удерживая его прижатым к холодному камню своим весом. Его дыхание сбивается, хирургические пальцы беспомощно сгибаются и разжимаются у стены. Он дрожит — вся эта холодная отстранённость рассыпается под моими руками.

— Чего ты хочешь? — рычу ему в ухо, выворачивая запястье на каждом движении вверх. — Скажи мне.

Он упрямо молчит, но бёдра толкаются мне навстречу. Я чувствую, как он борется за контроль, пытаясь удержать эту чёртову холодную маску. Но член у него каменный и сочится в моей хватке.

— Пользуйся словами, — издеваюсь я, замедляя движения до сводящей с ума медлительности. — Разве не это ты мне всегда советуешь?

— Пошёл ты, — выдавливает он сквозь зубы, но в голосе нет злости. Он дрожит, когда я сжимаю сильнее.

— Неправильный ответ.

Я вообще замираю, просто удерживая его на самом краю.

— Попробуй ещё раз.

Из него вырывается сдавленный звук — нечто среднее между рычанием и всхлипом. Лоб упирается в камень, плечи ходят ходуном от рваного дыхания. Вид того, как он теряет контроль, поджигает мне кровь.

— Пожалуйста, — шепчет он так тихо, что я едва не пропускаю это.

— Пожалуйста — что?

Я прижимаюсь ближе, втираясь членом ему в зад.

— Конкретнее, доктор. В обычное время у тебя язык без костей и ты его не закрываешь.

Его руки сжимаются в кулаки у стены. Я почти слышу, как он скрипит зубами, борясь с собой. С тем, чтобы отпустить этот железный контроль.

— Тебе ли говорить, — цедит он.

— Скажи.

Я выкручиваю запястье, и он резко вдыхает.

— Это.

Он кривит губы.

— Твой рот, — наконец выдавливает он, голос ломается.

У меня болезненно пульсирует член от отчаяния в его голосе. Я и сам не понимаю, какого хрена мне это так нравится, но нравится. Нравится ломать его самодовольную защиту. Но я ещё не закончил.

— Скажи нормально.

Я снова начинаю дрочить, мучительно медленно.

— Умоляй меня.

— Пожалуйста, — выдыхает он, толкаясь мне навстречу. — Пожалуйста, мне нужно, чтобы ты отсосал мне.

Он рычит.

— Пожалуйста. Этого достаточно?

Блядь.

Услышать это его точным, вылизанным голосом — и я едва не кончаю на месте. Я разворачиваю его к себе и падаю на колени. Грудь у него ходит ходуном, когда он смотрит на меня сверху вниз — бледно-голубые глаза тёмные от голода, чёрные волосы липнут к лицу.

— Раз так красиво попросил, — мурлычу я, фиксируя его бёдра. Его член подпрыгивает у меня перед лицом, и я беру его в рот, не давая себе передумать.

Или ему — начать снова трепаться и разбудить всех.

Его затылок с глухим стуком ударяется о камень. Одна рука запутывается у меня в волосах, другая зажимает собственный рот, глуша звуки, которые я из него вытаскиваю. Бёдра дёргаются сами по себе.

Я втягиваю щёки и беру глубже, поощряемый тем, как его пальцы сжимаются у меня в волосах. От его обычной грации не остаётся и следа — только отчаянные толчки, которые он не в силах контролировать. Каждый приглушённый стон отзывается током у меня в паху.

— Блядь, — выдыхает он, голос сорван. — Ты… как ты… чёрт…

Я мычу вокруг него, и всё его тело содрогается. Рука, не зажимающая рот, скребётся по стене в поисках опоры. Его самообладание полностью рассыпалось, осталась только голая потребность.

Это охуенно.

Я хватаю его за бёдра, удерживая, и беру член до конца. Он упирается мне в горло, и я сглатываю вокруг него, наслаждаясь сдавленным звуком, который он издаёт. Его бёдра дрожат под моими руками.

— Пожалуйста, — снова умоляет он, слово приглушено ладонью. — Пожалуйста, не останавливайся. Я уже близко…

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы взглянуть на него, позволяя члену выскользнуть изо рта.

— Кончишь для меня, док?

Его глаза распахиваются, впиваясь в мои с отчаянной яростью. Вид его таким — раскрасневшимся, растрёпанным, полностью сломанным — заставляет мой член болезненно пульсировать.

— Пожалуйста, — только и успевает он, прежде чем я снова заглатываю его.

Он выгибается от стены, пока я работаю, одной рукой всё ещё удерживая его за бедро, другой спускаясь ниже, чтобы обхватить яйца. Бёдра дрожат сильнее, мышцы стягиваются в узел — он на самом краю.

Я чувствую, как он всё ещё пытается удержать хоть крупицу контроля. Но мне нужно, чтобы он развалился полностью. Хочу услышать, как он ломается.

Я отстраняюсь так, что на языке остаётся только головка, а затем снова беру глубоко одним плавным движением. Его пальцы болезненно скручиваются у меня в волосах, когда я задаю жёсткий ритм, чередуя быстрые неглубокие движения с полным погружением до горла.

— Блядь, блядь, блядь, — бормочет он, голос срывается. — Я сейчас… я не могу…

Я усиливаюсь — быстрее, жёстче. Он толкается вперёд, и я позволяю ему трахать мой рот, принимая всё. Отчаянные звуки вырываются у него громче, эхом отражаясь от стен пещеры, несмотря на попытки сдержаться.

— Тише, — пытаюсь прорычать я вокруг его члена, но он вдавливает его глубже, затыкая меня.

Я чувствую, как узел Чумы начинает наливаться у моих губ — горячий, настойчивый. Блядь. Ну конечно, у этого самодовольного ублюдка ещё и огромный узел под стать его эго. Челюсть уже ноет, но мне мало. Хочу сломать его до конца.

Его пальцы сжимаются у меня в волосах, член пульсирует у меня на языке. Первые горячие струи спермы заливают рот, но я продолжаю сосать, проводя его через оргазм. Он пытается отстраниться, когда узел начинает упираться мне в губы и зубы — наверное, боится застрять. Я вонзаю пальцы ему в бёдра, удерживая на месте. Его руки дёргаются у меня в волосах — между желанием оттолкнуть и притянуть ближе.

— П-подожди, — выдыхает он, его голос сорван и разбит. — Я сейчас…

В ответ я заглатываю его глубже, работая горлом. Его узел пульсирует у моих губ, становясь больше с каждым ударом сердца. Растяжение обжигает, но я этого хочу. Мне это нужно.

— Блядь, — шипит он сквозь стиснутые зубы. — Блядь. Это слишком…

Я втягиваю щеки и принимаю его до самого конца, заставляя челюсть раскрыться шире. Его узел проскальзывает за мои губы, сковывая нас вместе; его ствол и головка заполнили мое горло. Звук, который он издает, — чисто звериный, в нем нет ничего осознанного или контролируемого. Его ноги дрожат так сильно, что мне приходится вцепиться в его бедра, чтобы он не упал.

Мой собственный член болезненно пульсирует в штанах. Я трусь о пустоту, отчаянно нуждаясь в касании. Звуки, которые он издает, будут преследовать меня в ебаных снах. Никогда не думал, что эти четкие, выверенные интонации сорвутся на отчаянные всхлипы и стоны. Его бедра дергаются беспорядочно, пока я высасываю его досуха; от гиперчувствительности он корчится, прижатый к холодной каменной стене.

Его член и узел пульсируют, когда он изливается с резким рыком, заполняя мой рот. Я жадно глотаю, работая горлом, выцеживая из него каждую каплю. Его узел бьется о мой язык, растягивая челюсть до предела. В уголках глаз от напряжения выступают слезы. Но оно того стоит.

Его пальцы перебирают мои волосы, теперь мягче, ногти скребут по коже головы. Почти нежно. Этот жест застает меня врасплох.

— Посмотри на меня, — требует он хриплым голосом.

Я вскидываю взгляд, встречаясь с ним глазами, хотя мой рот забит его членом. Его бледно-голубые глаза потемнели от голода, зрачки расширены во весь глаз.

— Хороший мальчик, — шепчет он, поглаживая большими пальцами мои щеки. — Так стараешься для меня.

От похвалы мой член пульсирует почти болезненно. Его узел бьется о мой язык, полностью заполняя рот. Я едва могу дышать, но мне плевать. Растяжение в челюсти граничит с агонией, но даже от этого я только сильнее возбуждаюсь.

Я мычу, не выпуская его, беспомощно толкаясь бедрами в пустоту. Мой член рвется наружу, истекая смазкой и отчаянно нуждаясь во внимании. Но я держу руки на его бедрах, поддерживая его, пока узел продолжает пульсировать.

Его большой палец обводит мои растянутые губы там, где они плотно обхватили его ствол. Прикосновение легкое, как перышко, но от него по позвоночнику пробегает электрический разряд.

— Посмотри, как хорошо ты его принимаешь, — выдыхает он, и в его обычно отстраненном голосе проскальзывает что-то похожее на благоговение. — Кто же знал, что ты можешь быть таким… послушным?

Мне следовало бы укусить его за это. Напомнить ему, с кем именно он имеет дело. Но всё, что я могу, — это промычать, когда через меня проходит очередная волна этого… что бы это ни было, черт возьми. Какого хера со мной происходит?

Его узел снова пульсирует, выталкивая очередную струю семени мне в горло. Я жадно сглатываю, продолжая работать горлом, хотя от того количества спермы, что он в меня вкачал, желудок уже начинает сводить. Звук, который он издает — что-то среднее между рыком и стоном — бьет прямо в мой ноющий член.

— Такой жадный, — тяжело дышит он, его привычная безупречная дикция плывет. — Так жаждешь угодить.

Мое лицо горит, но бедра непроизвольно дергаются. Его слова не должны так на меня действовать. Ничто из этого не должно. Но вот я здесь, на коленях, с его узлом во рту, и мой член стоит так твердо, как никогда в жизни.

Его пальцы сжимаются в моих волосах, когда его сотрясает очередной отголосок оргазма.

— Блядь… твой рот такой горячий…

Я мычу и рычу, не выпуская его, заставляя ахнуть. Его узел пульсирует в ответ, и у меня всё внутри переворачивается, но я не хочу, чтобы это заканчивалось.

— Ласкай себя, — приказывает он, его голос слегка срывается. — Дай мне увидеть, как ты кончаешь только от этого. Только от того, что принял мой узел, как хороший мальчик.

У меня вырывается сдавленный звук. Руки дрожат, пока я вожусь с ремнем и стягиваю штаны, наконец освобождая свой ноющий член. От одного прикосновения к самому себе я чуть не кончаю.

— Медленно, — командует он. — Растяни удовольствие.

Я стону, но повинуюсь, поглаживая себя мучительно медленно. Его узел одобряюще бьется о мой язык.

— Хороший мальчик, — выдыхает он. — Вот так.

Всё мое тело содрогается от его похвалы. Предэякулят мерно капает с моего члена, пока я продолжаю движение, подстраивая темп под ровную пульсацию его узла. От каждого моего глотка он судорожно втягивает воздух, его пальцы рефлекторно сжимаются в моих волосах.

Я близко — так, блядь, близко — но я жду. Мне нужно его разрешение. Нужно, чтобы он сказал мне…

— Ты близко, — шепчет он, сжимая мои волосы. Это не вопрос. Ему всегда нужно звучать так ебано официально, даже когда его узел зажат у меня во рту. — Я вижу это по твоему дыханию. По тому, как расширены твои зрачки. По смазке, что течет из твоего…

Я рычу, не выпуская его, и слегка прикусываю, заставляя его слова оборваться на удушливом вздохе. Моя рука движется на члене быстрее, предэякулят капает на пол пещеры.

Но я не кончаю. Еще нет. Не раньше, чем он мне прикажет. Какого хера он со мной сделал?

— Посмотри на меня, — командует он грубым голосом. Его пальцы впиваются в мои волосы, заставляя меня закинуть голову назад настолько, насколько это возможно с его членом в моем горле. — Я хочу видеть твое лицо, когда ты кончишь.

Я заставляю себя поднять глаза и встретиться с ним взглядом, издавая низкое, раздраженное рычание. Его бледно-голубые глаза потемнели от голода, его бесстрастная холодная маска разлетелась вдребезги. Его обычно идеальная прическа превратилась в ебаный хаос. От этого зрелища мой член пульсирует. Это сделал я. Я сломал этот железный контроль.

— Хороший мальчик, — выдыхает он, и эта похвала бьет по мне, как наркотик. — А теперь кончай для меня. Покажи мне, как сильно тебе нравится принимать мой узел.

Эти слова становятся последней каплей. Перед глазами всё белеет, когда оргазм прошивает меня насквозь; член дергается в моей руке. Сперма брызжет на пол пещеры, пока я продолжаю остервенело ласкать себя; приглушенные стоны вибрируют вокруг его узла.

Его пальцы впиваются в мою кожу головы.

— Вот так, — мурлычет он. — Отдай мне всё.

Я содрогаюсь в отголосках оргазма, всё моё тело дрожит. Его узел продолжает пульсировать у меня на языке, заливая рот и горло новой порцией семени, пока мне не начинает казаться, что меня сейчас вывернет или я просто, блядь, отключусь. А может, и то, и другое сразу. Но я глотаю всё до капли, работая горлом, хотя тело уже орет от протеста.

Челюсть ноет просто немилосердно, пока узел Чумы бьется о мой язык, наполняя рот очередным горячим приливом. Я пытаюсь проглотить всё, но его слишком, сука, много. Струйки вытекают из моих растянутых губ, стекая по подбородку. Мое горло судорожно работает, мышцы сжимаются, пока я пытаюсь не задохнуться.

Его пальцы перебирают мои волосы, теперь уже мягче. Почти нежно. Контраст с его обычной отстраненностью заставляет мой выжатый член снова дернуться.

— Так хорошо, — бормочет он, его голос сорван и разбит. В нем нет и следа его привычных четких интонаций. — Так хорошо его принимаешь.

Я рычу, не выпуская его узел, звук получается приглушенным и отчаянным. Челюсть будто в огне, она растянута шире, чем я считал возможным. Эта жгучая боль посылает через меня искры сомнительного удовольствия, о котором я не хочу, блядь, даже задумываться.

Его бедра непроизвольно дергаются, вбивая член еще глубже. У меня срабатывает рвотный рефлекс, но я заставляю себя расслабить горло. Его узел пульсирует в ответ, вкачивая очередную порцию спермы.

— Блядь, — шипит он сквозь стиснутые зубы. — Блядь. То, как ты… то, как твое горло…

Впервые этот самодовольный ублюдок, кажется, не находит слов. Я мычу, не выпуская его, чувствуя торжество от того, что довел его до нечленораздельных проклятий.

Его бедра дрожат под моими руками, когда его накрывает очередная волна. Узел растягивает мою челюсть до невозможного предела, из глаз непроизвольно текут слезы. Но я не отстраняюсь. Не могу. Мы скованы вместе, пока его узел не спадет. Эта мысль вызывает во мне неожиданный трепет.

— Не двигайся, — приказывает он, но голос его дрожит. — Дай мне…

Он осторожно покачивает бедрами, пробуя почву. От этого движения его член шевелится в моем горле, а узел тянет мои растянутые губы. Я беспомощно стону, мои руки крепче сжимают его бедра.

— Хороший мальчик, — выдыхает он. — Такой идеальный. Такой…

Его слова обрываются на сдавленном стоне, когда узел снова пульсирует. Я рефлекторно сглатываю, обхватывая его горлом. Моя челюсть просто орет от боли, но я игнорирую это, сосредоточившись на тех надломленных звуках, что я из него вытягиваю.

Время теряет всякий смысл, пока мы остаемся сцепленными; его узел медленно выкачивает порцию за порцией мне в глотку. Весь мой мир сузился до боли в челюсти, до его горячего семени, заполняющего мой рот, и вкуса его плоти на моем языке.

Его пальцы продолжают гладить меня по волосам — странно успокаивающий жест. Будто он хвалит меня. Награждает. Эта мысль должна бы меня бесить. Вместо этого мой член снова начинает подавать признаки жизни. Какого хера со мной не так?

Наконец, спустя целую вечность, его узел начинает опадать. Он шипит сквозь зубы, когда тот уменьшается настолько, что выскальзывает из моего истерзанного рта. Следом выходит и член, оставляя после себя странное чувство пустоты.

Я откидываюсь на стену пещеры, разминая ноющую челюсть. Сперма и слюна стекают по моему подбородку. Мне должно быть противно. Вместо этого я чувствую… Блядь. Я не знаю, что я чувствую.

Чума сползает по стене, пока не оказывается сидящим прямо передо мной, его грудь всё еще тяжело вздымается. Впервые он выглядит таким же разбитым, как и я. Его обычно идеальная прическа в беспорядке, кожа раскраснелась и покрыта синяками от моих зубов.

— Что ж, — говорит он наконец охрипшим голосом. — Это было… познавательно.

— Завали ебало, — хриплю я. — Пока я не съездил тебе по твоей смазливой морде.

Его губы кривятся в этой бесячей полуухмылке.

— Так ты считаешь мою морду смазливой?

Я кидаюсь на него, но ноги слишком дрожат, чтобы устоять — такое чувство, будто я только что всосал целую канистру сливок. Он ловит меня раньше, чем я влетаю лицом в пол, и придерживает своими руками хирурга. Этот контакт посылает новые разряды через мое сверхчувствительное тело.

— Осторожнее, — шепчет он. — У тебя будет нарушена координация еще несколько минут после оргазма.

— Я так тебя ненавижу, сука.

— Знаю.

Его рука обхватывает мой член, и я выгибаюсь навстречу его хватке со сдавленным стоном. Блядь. После того как я так жестко кончил, его прикосновение — это уже почти чересчур. Моя голова падает на камни, пока он ласкает меня, мрачно усмехаясь мне прямо в ухо.

— Моя очередь.

Глава 10

АЙВИ

Я смотрю в темноту за входом в пещеру, наблюдая, как кружащийся снег медленно стирает любые следы пути Рыцаря. Его массивная фигура растворилась в ночи, словно призрак, а цепи, тянувшиеся за ним, оставили глубокие борозды, которые уже заполняет свежий порошок снега.

Призрак шевелится рядом со мной, прижимаясь изуродованным лицом к моей шее и вдыхая мой запах. В его груди рождается низкая вибрация — не совсем мурлыканье, но очень близко. Его острые зубы скользят по моей коже с поразительной осторожностью, когда он прижимает меня крепче.

Он тоже заметил, как Рыцарь уходил, и был готов сорваться следом. Но он прислушался, когда я покачала головой.

Сердце ноет, когда я вспоминаю тот тихий, пустой рык, которым Рыцарь ответил мне, когда наши взгляды на миг встретились у выхода из пещеры. Не угроза — просьба.

Остаться.

Быть в безопасности.

Позволить ему идти своей дорогой.

Я поняла.

Иногда самое доброе, что можно сделать для кого-то, — отпустить.

С другой стороны от меня Валек устроился, положив голову мне на бедро. Его серебряные глаза полуприкрыты, но насторожены. Наркотики, похоже, постепенно отпускают его, хотя на губах всё ещё играет ленивая, опасная ухмылка. При всей его прежней театральности, с тех пор как мы обосновались здесь, он ведёт себя подозрительно спокойно.

Я всё ещё в ярости. Всё, что он со мной сделал — что он сделал с нами всеми, — заслуживает жёсткого разговора. Но он подождёт. Мы слишком близко подошли к смерти, чтобы разбираться с этим сейчас.

И к тому же он всё ещё под кайфом.

Из глубины пещеры доносится глухой звук, затем — приглушённый рык. Я настораживаюсь. Чума и Виски ушли туда довольно давно, и я уже некоторое время не слышала их привычной перебранки.

Странно.

Я начинаю осторожно выбираться из клубка тел, но сильные руки Призрака тут же сжимаются вокруг меня.

— Я сейчас вернусь, — шепчу я, касаясь его руки. — Просто проверю, как они.

— Нашей милой омеге любопытно, чем могут заняться два альфы в темноте? — тянет Валек, и в его акценте всё ещё слышится опьянение.

Лицо заливает жар.

— Это не… они бы не…

Улыбка Валеки становится шире.

И теперь мне очень интересно, что там происходит.

Призрак тихо рычит, но всё же ослабляет хватку, позволяя мне выскользнуть. Холод тут же пробирает до костей, и я плотнее кутаюсь в чужие рубашки. Валек разочарованно цокает языком и тянется к моей лодыжке, но я отступаю.

— Ведите себя хорошо, — говорю я им обоим.

Призрак выглядит встревоженным. Улыбка Валека становится откровенно порочной.

— Всегда, моя кровавоволосая богиня, — мурлычет он.

Я игнорирую его и осторожно пробираюсь сквозь тьму, следуя на звуки вглубь пещеры. Потолок становится ниже, заставляя меня местами пригибаться. Очередной рык доносится до моих ушей, за ним следует то, что определенно звучит как стон. Сердце пускается вскачь. Неужели они и вправду…

Но слова Валека эхом отдаются в голове. Воздух здесь и правда пахнет иначе. Более мускусный, дурманящий. Как тот запах, что наполнял мою комнату во время течки. Сердце колотится о ребра, пока я подкрадываюсь ближе, влекомая приглушенными звуками, отражающимися от стен пещеры. Запах становится сильнее с каждым шагом. Жар скапливается внизу живота, когда воспоминания о времени, проведенном со стаей, накрывают меня с головой.

Может, мне стоит повернуть назад. Но ноги несут меня вперед, пока я не различаю их силуэты в тусклом свете, пробивающемся из основного зала. Дыхание перехватывает.

Виски на коленях, его массивная фигура кажется странно уязвимой, пока Чума нависает над ним. Одна рука Чумы запуталась в волосах Виски, другая закрывает его собственный рот, заглушая звуки. Даже в темноте я вижу, как челюсть Виски растянута вокруг узла Чумы; его горло судорожно работает, пока он сглатывает, а пальцы впиваются в землю, словно он пытается, блядь, не задохнуться.

Сырая потребность в обычно холодных глазах Чумы, когда он смотрит сверху вниз на Виски, заставляет мои колени подогнуться. Его выверенный контроль полностью разрушен, на его месте — нечто первобытное и голодное. Его бедра дергаются вперед в отчаянных толчках, пока узел пульсирует.

Мои бедра сжимаются, пока я наблюдаю за ними, жар пульсирует внизу живота. Мне должно быть стыдно за то, что я подглядываю, но я не могу отвести взгляд. Виски уже рисовал мне красочные картинки, но увидеть это вживую — совсем другое дело. Я и представить не могла, как на меня подействует зрелище Виски на коленях, чье горло судорожно работает, заглатывая узел Чумы.

— Не двигайся, — выдыхает Чума, его голос сорван и разбит, пока он качает бедрами перед лицом Виски. В нем нет и следа его привычного сухого тона. — Дай мне…

Виски стонет, не выпуская его, и этот звук вибрацией отдается от стен пещеры. Его собственный член стоит колом между ног, истекая смазкой на каменный пол. Но он продолжает держать руки на бедрах Чумы, не давая ему пошатнуться.

У меня пересыхает во рту, когда я вижу, как струйка спермы вытекает из уголка растянутого рта Виски. Моё нутро пульсирует от нужды, и я сильнее сжимаю бедра, пытаясь унять нарастающую саднящую боль.

Голова Чумы падает на камни, его обычное безупречное самообладание полностью испарилось. Его грудь вздымается с каждым рваным вдохом, пока узел продолжает вкачивать порцию за порцией в горло Виски.

Он осторожно вращает бедрами, пробуя почву. Виски слегка давится, но принимает его еще глубже; его горло заметно работает, обхватывая длину Чумы. От этого зрелища я прикусываю губу, чтобы заглушить всхлип.

Я не могу отвести от них глаз. Моя рука скользит под рубашку Виски, которая висит на мне, как платье, и поднимается по бедру. Каждый нерв будто под напряжением, пока я слушаю, как Чума хвалит Виски — его обычно холодный голос теперь грубый и хриплый от вожделения.

— Хороший мальчик. Такой идеальный. Такой…

Слова растворяются в стоне, который посылает тепло прямиком в мой центр. Мои пальцы находят скользкий жар, когда я медленно опускаюсь на пол пещеры и начинаю ласкать себя круговыми движениями. То, как работает горло Виски, когда он сглатывает вокруг узла Чумы, то, как пальцы Чумы почти нежно перебирают его волосы… это так горячо, что я не знаю, куда деться.

Я кусаю губу, чтобы не выдать себя, пока удовольствие нарастает. Но, блядь, видеть их вместе… видеть, как Чума полностью теряет контроль, видеть Виски таким покорным…

Мои бедра качаются навстречу ладони, пока я представляю, каково было бы оказаться между ними. У меня вырывается сдавленный стон, когда основание члена Чумы заметно пульсирует, вырывая приглушенный стон из более крупного альфы. Мои пальцы движутся быстрее, подстраиваясь под ритм неглубоких толчков Чумы. Влажные звуки моего собственного возбуждения смешиваются с их приглушенными стонами.

Время тянется, словно мед, пока я наблюдаю за ними, теряясь в собственном нарастающем экстазе. Свободная рука скользит под слои рубашек, сжимая грудь, пощипывая и перекатывая сосок. Каждый надломленный звук, вырывающийся у них, прошивает моё тело электричеством.

Мои пальцы движутся тесными кругами, пока я смотрю, как узел Чумы пульсирует в растянутом рту Виски. Каждый раз, когда тот сглатывает очередной прилив семени, жар в моем животе скручивается всё туже. То, как пальцы Чумы зарываются в волосы Виски, чередуя нежную похвалу с железным контролем, заставляет мои бедра дрожать.

Виски стонет, звук получается приглушенным и отчаянным. Егомассивное тело содрогается, пока узел Чумы продолжает выкачивать порцию за порцией ему в глотку. Я вижу слезы в уголках его глаз от напряжения, но он не отстраняется. Не пытается сбежать. Просто принимает всё, что дает ему Чума.

У меня перехватывает дыхание, когда бедра Чумы непроизвольно дергаются вперед, вбиваясь ещё глубже. Виски слегка давится, но быстро восстанавливается, расслабляя горло. Этот вид бьет разрядом прямо в мой центр. Я прижимаю ладонь к себе, трусь о неё, не отрывая взгляда от пары.

Мои пальцы скользят внутрь, пока мысли мечутся между реальностью и тем, каково было бы ощутить их на себе. Почувствовать хирургические руки Чумы на своем теле, пока Виски…

Еще один стон вырывается прежде, чем я успеваю его подавить. Ни один из них, кажется, не замечает, потерявшись в своем мире. Основание узла Чумы заметно пульсирует, пока он вращает бедрами, проверяя пределы Виски. Тот просто терпит, его горло работает на износ.

Мои пальцы движутся быстрее, пока я смотрю, как сперма вытекает из уголков растянутого рта Виски. Он отчаянно сглатывает, но её слишком много. Она стекает по подбородку густыми струйками, и при этом зрелище я ввожу в себя второй палец.

Виски шипит сквозь зубы, когда узел Чумы уменьшается достаточно, чтобы выскользнуть на волю. Он откидывается на стену, разминая челюсть. Сперма и слюна капают с его подбородка на широкую грудь.

Мне следовало бы отвернуться. Следовало бы чувствовать вину за то, что подглядываю. Вместо этого я ввожу третий палец, пока Чума сползает вниз и садится перед Виски. Его обычно идеальные волосы в беспорядке, кожа раскраснелась.

— Что ж, — говорит он хриплым голосом. — Это было… познавательно.

— Завали ебало, — хрипит Виски. — Пока я не съездил тебе по твоей смазливой морде.

— Так ты считаешь мою морду смазливой?

Знакомая перепалка заставляет меня улыбнуться, даже когда я продолжаю ласкать себя. Кое-что никогда не меняется. Виски делает выпад, и на секунду я пугаюсь, что мне придется обнаружить себя, чтобы разнять драку, но он спотыкается, и Чума ловит его.

— Осторожнее, — шепчет Чума. — У тебя будет нарушена координация еще несколько минут после оргазма.

— Я так тебя ненавижу, сука.

— Знаю.

Но затем рука Чумы обхватывает член Виски, и всё снова меняется.

— Моя очередь, — мурлычет он.

Мои пальцы внутри меня работают быстрее, когда я наблюдаю, как Чума одним плавным движением оседлал колени Виски. Его движения точные, расчетливые даже сейчас. Он зажимает член Виски между их телами, прижимая его к животу Виски, пока его руки блуждают по широкой груди альфы.

— Посмотри на тебя, — шепчет Чума, проводя пальцами по вздымающемуся торсу Виски. — Ты столько выпил. Неудивительно, что ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит.

Виски только стонет, его голова откидывается на камни. Его массивное тело дрожит под разгоряченным телом Чумы, пока эти руки хирурга ласкают его живот, чередуя нежные поглаживания с грубыми захватами, от которых тот ахает и рычит.

— Нечего сказать? — в голосе Чумы слышится та острая издевка, которая явно сводит Виски с ума. — Никаких дерзких подколок? Похоже, тебя пробрало по-настоящему.

Я прикусываю губу, чтобы не всхлипнуть, наблюдая за ними и прижимая кончики пальцев к своей заветной точке. Растяжение обжигает так сладко, пока Чума продолжает мучить Виски; эти умелые руки изучают каждый дюйм тела огромного альфы. Виски корчится под ним, полностью во власти его милости.

— Пожалуйста, — стонет Виски, его голос сорван. — Просто… сделай что-нибудь, блядь…

— Я и делаю. — Рука Чумы скользит ниже, обхватывая оба их члена. Не полностью, но достаточно. — Я провожу крайне важный эксперимент по изучению эффекта гиперстимуляции у подопытных альф, потребивших слишком большое количество семени через оральную сцепку.

Даже в таком состоянии он не может сдержаться. Всегда ученый.

— Какая, блядь, специфическая тема, — бормочет Виски.

Я ввожу пальцы глубже, пока Чума начинает ласкать их обоих одновременно. Зрелище того, как их члены скользят друг о друга, заставляет моё нутро пульсировать. Руки Виски бесполезно скребут по каменному полу, всё его тело дрожит.

— Посмотри, какой ты отчаявшийся. Совсем как в прошлый раз, — мурлычет Чума, выкручивая запястье так, что Виски выгибается над землей. — Такой нуждающийся. Весь заполнен моей спермой.

Чума плашмя кладет ладонь на живот Виски и грубо надавливает, вырывая из него приглушенный рык.

— Теперь ты мой, — рычит Чума, и из его голоса исчезает всякая отстраненность, пока он другой рукой ласкает их обоих. Вид их членов, скользящих друг о друга и липких от спермы, прошивает меня электричеством насквозь. — Скажи это.

— Пошел ты, — тяжело дышит Виски, но его бедра отчаянно вскидываются навстречу хватке Чумы.

Чума снова выкручивает кисть, заставляя Виски закинуть голову со сдавленным стоном.

— Неверный ответ. — Он полностью останавливает руку. — Умоляй об этом.

Я сильно прикусываю губу, чтобы не всхлипнуть, и ввожу еще один палец, подстраиваясь под их ритм. Ощущение растяжения будоражит, пока я смотрю, как Чума доминирует над огромным альфой. Другой рукой я сжимаю и перекатываю сосок, рассылая искры по всему телу.

— Пожалуйста, — наконец стонет Виски, его массивное тело дрожит. — Пожалуйста… мне нужно…

— Нужно что? — Голос Чумы — чистый шелк, обернутый вокруг стали. — Будь точнее.

— Нужно кончить, — выдыхает Виски. Его руки скребут по каменному полу. — Пожалуйста, я не могу… блядь… я твой. Просто дай мне, сука, кончить.

— Хороший мальчик. — Чума снова начинает двигать рукой, теперь быстрее. Влажные звуки ударов кожи о кожу эхом разлетаются по пещере, смешиваясь с их тяжелым дыханием и моими приглушенными всхлипами. — Твой голос гораздо меньше режет слух, когда ты в отчаянии и умоляешь.

Моё нутро сжимается вокруг пальцев.

— Близко? — мурлычет Чума, его рука движется быстрее. Виски лишь лихорадочно кивает, не в силах вымолвить ни слова. — Унижайся.

— Зачем? — выдавливает Виски. — За что?

— Потому что ты меня бесишь, — отрезает Чума.

— Прости, — рычит Виски. Он издает сдавленный крик, когда Чума сжимает их члены до боли, сталкивая их узлы вместе, и его голова падает на камни. — Просто, пожалуйста…

— Недостаточно хорошо. — Рука Чумы замирает, вызывая у Виски стон, от которого моё нутро сводит. — Ты извиняешься за то, что ты безрассудный варвар. За то, что никогда не слушаешь. За то, что ставишь под сомнение мои решения на каждом шагу.

— Да, — выдыхает Виски. — Да, блядь, я виноват…

Чума наклоняется, его губы едва касаются уха Виски.

— И?

— И ты мне нужен, — выдавливает Виски. Его бедра отчаянно дергаются в поисках трения. — Нужно…

— Продолжай. — Голос Чумы теперь звучит резче. — Полное признание, если тебе не трудно.

Мои бедра дрожат, пока я ввожу в себя очередной палец. Каждый надломленный звук, вырывающийся у Виски, прошивает моё тело разрядом.

— Твои руки, — хрипит Виски. Он содрогается, когда свободная рука Чумы скользит вниз по его животу. — Мне нужно, чтобы ты дал мне, сука, кончить. Я знаю, что не заслуживаю этого. Просто пожалуйста…

— Знаешь, что не заслуживаешь? — рычит Чума.

— Да, — стонет Виски. Его руки беспомощно скребут по полу.

— Скажи это.

Зубы Виски с лязгом сжимаются.

— Я не заслуживаю этого, — выдавливает он.

— Верно, — рычит Чума. — Но раз уж ты так вежливо попросил…

Затем голова Чумы резко вскидывается, и эти бледно-голубые глаза впиваются в мои в темноте. Дыхание перехватывает, но я не могу отвести взгляд.

Его губы кривятся в ухмылке, хотя рука продолжает ласкать их обоих.

— Похоже, тот шум, что ты поднимал, привлек внимание, — мурлычет Чума, и в его сухом тоне отчетливо проступает веселье.

Виски вскидывает голову и в шоке уставляется на меня, а затем стонет, и его затылок снова падает на камни; его лицо пылает от унижения.

— Да что за хуйня… — рычит он, его грудь вздымается с каждым рваным вдохом. — Вы, блядь, издеваетесь надо мной.

Жар заливает мои щеки под их взглядами, но я не могу отвернуться. Мои пальцы всё еще глубоко внутри меня, и нутро сжимается вокруг них. Часть меня хочет сбежать, но гораздо большая часть жаждет остаться здесь и смотреть. В конце концов, они и так уже знают, что я подглядывала.

— Ну? — в голосе Чумы сквозит вызов. — Ты собираешься просто смотреть или присоединишься к нам?

Его рука снова начинает двигаться на их членах, вырывая у Виски сдавленный стон. Лицо огромного альфы становится багровым, но его член заметно пульсирует в хватке Чумы.

— Я… мне пора идти… — мои слова звучат прерывисто и неубедительно.

— Пора? — глаза Чумы лихорадочно блестят в темноте. — Твой запах говорит об обратном.

Он прав. Воздух пропитан медовой сладостью моего возбуждения, смешивающейся с их более резкими мускусными запахами альф. Ноги дрожат, когда я поднимаюсь и делаю нерешительный шаг ближе.

— Блядь, — стонет Виски. — Это так неправильно…

Но его член дергается в руке Чумы, на кончике выступает капля смазки.

— Неужели? — голос Чумы остается издевательски ровным, несмотря на его собственное очевидное возбуждение. — Твое тело, кажется, не соглано.

Я делаю еще шаг. Жар, нарастающий между моих ног, заглушает любые рациональные мысли. Всё, на чем я могу сосредоточиться, — это на том, как Виски корчится под точными ласками Чумы, и на том, как их скользкие члены трутся друг о друга.

— Подойди сюда, — негромко командует Чума.

Ноги сами несут меня вперед прежде, чем я успеваю одуматься. Вблизи запах их желания просто одурманивает. Виски не смотрит мне в глаза, его лицо всё еще горит от унижения, а мощная грудь тяжело вздымается.

— Покажи нам, что ты делала, — мурлычет Чума.

Моя рука дрожит, когда я приподнимаю подол рубашки Виски. Прохладный воздух касается моих влажных бедер, заставляя вздрогнуть. Но то, как их глаза темнеют при этом виде, посылает новую волну жара в мой живот.

— Красиво, — выдыхает Чума, когда мои пальцы снова находят мой центр. — Продолжай ласкать себя. Покажи нам, как на тебя подействовало это зрелище.

Всхлип вырывается у меня, когда я снова ввожу пальцы внутрь. Другой рукой я сжимаю и перекатываю сосок через слои ткани, рассылая искры удовольствия по всему телу. То, что на меня смотрят, заставляет нервничать, но от этого всё становится только острее.

— Посмотри на неё, Виски, — приказывает Чума. Его кисть проворачивается на их членах, заставляя здоровяка застонать. — Видишь, что ты делаешь с нашей омегой?

Медово-карие глаза Виски наконец встречаются с моими, темнея от смеси стыда и первобытного голода. От этого взгляда моё нутро судорожно сжимается вокруг пальцев.

— Вот так, — бормочет Чума тоном, который от любого другого звучал бы угрожающе. Черт, да он и сейчас так звучит. — Покажи нам всё.

Я качаюсь навстречу своей руке, подстраиваясь под ритм движений Чумы. Каждый сорванный рык, вырывающийся у Виски, прошивает меня током. Ноги подкашиваются, когда удовольствие нарастает, грозя захлестнуть меня с головой.

— Блядь, — выдавливает Виски.

— Что? — в голосе Чумы слышится та самая сталь, которая сводит нас обоих с ума. — Используй слова.

Но Виски только стонет, пока умелые пальцы Чумы ласкают их обоих. Его бедра отчаянно вскидываются, ища больше трения. Вид того, как он теряет контроль, заставляет мой центр пульсировать еще сильнее.

— Она близко, — клинически точно замечает Чума, хотя его собственный голос слегка подрагивает. — Посмотри, как расширены её зрачки. Как прерывается дыхание. Как её…

— Заткнись! — выкрикиваем мы с Виски одновременно.

Чума ухмыляется, но его рука движется быстрее. Мои пальцы проникают глубже, находя ту самую идеальную точку, от которой экстаз прошивает мой центр. Я едва держусь на ногах, наблюдая за ними; колени дрожат от каждой волны жара. То, как мастерски Чума ласкает их обоих, то, как Виски корчится под ним, несмотря на явные попытки сохранить хоть какой-то контроль…

Это почти чересчур. Виски снова отводит взгляд, его лицо пылает от смущения. Но его член заметно пульсирует в хватке Чумы, и капли смазки выступают на головке каждый раз, когда он украдкой косится на то, как я ласкаю себя. Он тяжело дышит и рычит, сражаясь с нарастающим удовольствием.

— Посмотри, как сильно он из-за тебя возбужден, — мурлычет Чума, его голос груб от вожделения. — Он так старается не кончить просто от взгляда на тебя.

— Заткнись… нахрен… — рычит Виски, но его бедра отчаянно вбиваются в руку Чумы.

— Такой гордый альфа, — продолжает Чума, проводя большим пальцем по головке Виски так, что тот жадно подается вперед. — Так отчаянно хочет сохранить контроль. Но посмотри, как тело предает тебя, когда наша омега смотрит.

Я давлю глубже, вводя еще палец, не сводя с них глаз. Мне приходится опереться спиной о каменную стену пещеры. Мои внутренние стенки плотно обхватывают пальцы. Жар в животе скручивается туже с каждым движением руки Чумы, с каждым хрипом и рыком, который выдавливает из себя Виски.

— Близко? — мурлычет Чума. — Она сейчас кончит просто оттого, что смотрит на тебя в таком виде.

Единственная причина, по которой я еще не кончила, — это то, что я пытаюсь сдержаться. Оттянуть момент. И я стремительно проигрываю эту битву. Глаза Чумы искрятся в слабом свете.

— Покажи ему, — шепчет он. — Покажи ему, что ты с нами делаешь.

Я негромко стону, когда мои пальцы находят ту самую точку, и мои бедра в ответ резко подаются вперед, отрываясь от стены. Глаза Виски расширяются, когда он видит, как я себя ласкаю.

— Блядь, — выдавливает он.

— Красивая, правда? — шепчет Чума, его голос стал хриплым. Его рука движется быстрее. — Посмотри, какая она мокрая только оттого, что смотрела, как ты умолял меня дать тебе кончить.

Моё нутро пульсирует от его слов. Я трусь о свою ладонь, сильнее надавливая, пока экстаз накрывает меня; мои внутренние мышцы сжимаются и трепещут вокруг пальцев. Я прижимаюсь спиной к стене пещеры, ощущая её твердость и холод своей лихорадочно горячей кожей. Я упираюсь в неё, отдаваясь нарастающей интенсивности между ног.

Виски издает резкий рык и делает мощный толчок, но рука Чумы полностью замирает, намертво сжимая основания их узлов, что вырывает у Виски отчаянный стон.

— Еще нет, — осаживает его Чума. — Не раньше, чем кончит она.

От его слов меня затапливает жаром. Мои пальцы движутся быстрее, изгибаясь сильнее, чтобы попасть в цель, от которой дрожат бедра. Я так близко, я парю на самом краю, глядя, как Чума властно сжимает их члены вместе. Их основания покраснели и пульсируют, кровоток перекрыт там, где Чума держит их прямо под узлами, и этого зрелища достаточно, чтобы столкнуть меня в бездну.

— Смотри на неё, — приказывает Чума Виски. — Смотри, что ты делаешь с нашей омегой.

Я вскрикиваю, когда мой центр пульсирует вокруг пальцев, ноги становятся ватными и грозят подогнуться.

— Кончай для неё, сейчас, — мурлычет Чума, чуть ослабляя хватку.

Голова Виски откидывается назад сдавленным рыком сквозь стиснутые зубы, когда он срывается. Его член пульсирует в руке Чумы, заливая их грудные клетки густыми струями семени. Вид этого заставляет мое нутро содрогаться в отголосках оргазма.

— Хороший мальчик, — выдыхает Чума, продолжая ласкать их обоих даже в этот момент. Его собственный член истекает смазкой, пока он наблюдает за содрогающимся под ним Виски, хотя в нем самом вряд ли много осталось после того, как Виски выдоил его досуха.

— Блядь, — стонет Виски, прислонившись затылком к камню. Его массивная грудь ходит ходуном. — Это было…

— Определенно, — губы Чумы кривятся в этой бесячей полуухмылке. Его бледно-голубые глаза впиваются в мои, расчетливо. Оценивающе. — Хотя, возможно, нам стоит попробовать что-то другое.

Виски резко открывает глаза.

— Другое? Это как?

— О, у меня есть пара идей, — бормочет Чума, и в его голосе звучит нечто, от чего по моему позвоночнику пробегает электрический разряд. Его пальцы скользят ниже, заставляя Виски затаить дыхание, когда он ласкает внутреннюю сторону мускулистого бедра другого альфы. — Ничего слишком… инвазивного, если ты об этом беспокоишься. Но я уверен, нашей омеге понравится шоу.

Жар снова заливает мои щеки. Резкость в его тоне почему-то делает всё еще более интенсивным. Словно я — часть какого-то сложного эксперимента.

— Ты больной ублюдок, ты в курсе? — рычит Виски, но в его голосе нет настоящей злобы. Его медовые глаза мечутся к моим, темнея от смеси нового смущения и неугасающего голода.

— Ты упоминал об этом, — рука Чумы опускается ниже, вызывая очередной сдавленный рык у великана. — Несколько раз, если быть точным. И всё же…

Он многозначительно замолкает. Моё нутро снова вспыхивает от нужды, когда я представляю, что может означать это «другое».

— Блядь, — выдыхает Виски, краснея еще сильнее. — Ты меня в могилу сведешь.

— Возможно, — ухмылка Чумы становится хищной. — Но зато какая это будет смерть.

Глава 11

ЧУМА

Я не могу оторвать глаз от Айви. Она стоит перед нами — раскрасневшаяся, дрожащая, ее пальцы всё еще блестят от собственного возбуждения. Зрелище того, как она ласкала себя, наблюдая за нами, заставляет мой выжатый член дернуться с новым интересом. Но более того, это будит во мне что-то более глубокое.

Она заслуживает лучшего, чем я. Лучшего, чем любой из нас.

И всё же она здесь, смотрит на нас своими глазами цвета океана, потемневшими от голода. В моей голове прокручиваются мои неудачи. То, как я не смог защитить её, не смог спасти от того, что ей пришлось пережить. Вина впивается в мою грудь даже сейчас.

Я хочу заявить на неё права. Пометить её как нашу. Показать ей, на что именно способны два альфы, чтобы доставить удовольствие своей омеге. Доказать, что я достоин её доверия. Но мне нужно быть осторожным. Расчетливым.

Клиническая отстраненность — мой щит, мой способ сохранять контроль, когда всё вокруг грозит погрузиться в хаос. Это не просто физическое удовольствие. Это вопрос власти. Вопрос расширения границ и проверки того, как далеко мы можем зайти. Способ доказать самому себе: даже если я не смог её защитить, я могу хотя бы дать ей наслаждение.

— Подойди сюда, малышка, — мурлычу я, протягивая ей руку. Она колеблется лишь мгновение, прежде чем сделать шаг ближе; её босые ноги ступают бесшумно по холодному камню. Я чувствую её запах — сладкий и одурманивающий. Мне стоит невероятных усилий не зарыться лицом между её бедер прямо здесь и сейчас.

Вместо этого я направляю её так, чтобы она встала над распростертым телом Виски. Он смотрит на неё снизу вверх со смесью благоговения и затянувшегося смущения, его член уже начинает шевелиться, несмотря на то, что он только что кончил. Альфы и их скорость восстановления. Так предсказуемо.

— Почему бы тебе не присесть? — предлагаю я, кивая на лицо Виски. — Я уверен, наш друг будет рад рассмотреть всё поближе, а заодно это поможет ему лежать смирно.

Глаза Виски расширяются.

— Погоди, что…

Я заставляю его замолчать резким взглядом.

— Тихо.

К моему восторгу, Айви не колеблется. Она седлает широкую грудь Виски, а затем медленно опускается на его лицо. Тихий стон, вырывающийся у неё, когда его язык касается её центра, заставляет меня вздрогнуть.

— Вот так, — бормочу я, проводя рукой по её дрожащему позвоночнику. — Хорошо, сиди смирно. Мы ведь не хотим, чтобы ему пришло в голову дернуться, верно?

Айви качает головой, её глаза прикрываются, когда приглушенные стоны Виски вибрируют прямо в ней. Он явно встревожен тем, что я имею в виду под «смирно», но его огромные ладони всё равно поднимаются, чтобы обхватить её бедра и сильнее прижать к своему лицу. Айви ахает и выгибает спину, пока Виски вовсю орудует языком в её киске.

— Хороший мальчик, — хвалю я его. — Ты учишься.

Я снова перевожу внимание на Айви, впитывая её образ. Она так прекрасна в этом состоянии: потерявшаяся в экстазе, отбросившая все запреты. Я хочу увидеть, как далеко я смогу её подтолкнуть. Как много она готова исследовать.

— А теперь, — говорю я, сохраняя клинически холодный тон, несмотря на всплеск возбуждения, прошивающий меня. — Думаю, пришло время для небольшого эксперимента. Тебе было так любопытно взглянуть на члены альф, но доводилось ли тебе изучать их свободно столько, сколько тебе захочется?

Она качает головой, и её взгляд наполняется любопытством.

Я указываю на стремительно твердеющий член Виски, после чего устраиваюсь позади Айви и перехватываю его запястья.

— Давай. Трогай его. Делай с ним всё, что захочешь. Всё, что угодно, — подбадриваю я её. — Считай это практическим уроком анатомии.

Виски дергает руками в моей хватке и издает негромкий рык.

— Всё, что угодно? — эхом переспрашивает он, и его голос звучит глухо из-за её киски.

— Но для начала, — говорю я, игнорируя его, — не могла бы ты сесть поплотнее, чтобы он не болтал?

Мои руки крепче сжимаются на запястьях Виски, когда Айви усаживается прямо на его рот, обрывая любой дерзкий комментарий, который он собирался выдать. Его приглушенный стон вибрирует в её самом нежном месте, заставляя её ахнуть и выгнуться. Это зрелище посылает новый разряд возбуждения через моё тело, хотя я сам недавно кончил.

— Хорошая девочка, — шепчу я, сохраняя отстраненный тон, даже когда мой член дергается от возобновившегося интереса. — Теперь он может сосредоточиться на том, чтобы быть полезным.

Айви дрожит, пока язык Виски работает между её складок, её бедра сжимаются вокруг его головы. Его руки напрягаются в моей хватке, но я держу крепко, прижимая его к полу. Разочарованный рык, рокочущий в его груди, только заставляет Айви стонать громче.

— Вот так, — подстегиваю я её, впитывая каждое мимолетное выражение её лица. — Покажи ему, что тебе нужно. Пользуйся им.

Она качает бедрами, начиная тереться об его рот. Сначала движения неуверенные, но они становятся смелее, когда язык Виски проникает глубже. Его член полностью затвердел, он уже восстановился и истекает смазкой.

Я наклоняюсь к самому уху Айви, всё еще железной хваткой удерживая запястья Виски.

— Посмотри, как сильно он хочет тебя только оттого, что ты используешь его рот, — шепчу я.

У неё вырывается всхлип, когда Виски удваивает усилия, явно подстегнутый моими словами. Его мышцы под моим телом напряжены, я чувствую, как пульс бешено бьется в его запястьях под моими большими пальцами; его сердце работает на износ, пытаясь компенсировать нехватку кислорода. Его сапоги скребут по полу пещеры, пока он издает глухой рык. Но он не пытается вырваться, хотя я вижу: он на грани того, чтобы отключиться.

Хорошо. Он учится.

Мягкий стон Айви привлекает моё внимание. Она исследует член Виски с осторожным любопытством, прослеживая пальцами выступающие вены и бугорки. Её маленькая ладонь обхватывает основание, не в силах полностью сомкнуться вокруг его внушительного обхвата. Контраст её бледных пальцев на фоне его раскрасневшейся кожи просто поразителен.

— Видишь, как его узел разбухает от твоих прикосновений? — подстегиваю я, сохраняя голос ровным, хотя от этого зрелища жар и голод затапливают моё тело.

Кончики пальцев Айви задевают его узел. Член Виски дергается, и при её прикосновении из головки капает предсемя; он издает глухой стон в её киску. Она ахает и ерзает в ответ, сильнее притираясь к его лицу. Когда её руки скользят вниз по его животу к пульсирующему члену, он выгибает спину и вскидывается настолько, насколько позволяет его шаткое положение.

— Полегче, — бормочу я, больше Виски, чем Айви. — Расслабься.

Еще один стон. Бедра Виски дергаются, ища большего контакта. Пальцы Айви спускаются ниже, очерчивая заметную вену вдоль нижней стороны его члена. Её прикосновения легкие, любопытные. Экспериментальные.

У меня перехватывает дыхание, когда я наблюдаю, как тонкие пальцы Айви изучают толстый ствол Виски с таким невинным любопытством. То, как она прослеживает каждую вену и складку, составляя карту его анатомии, будто проводя собственный эксперимент… это пробуждает в моей груди нечто первобытное и собственническое. И нечто более темное.

Мысль пускает корни в моем сознании, пока я наблюдаю за её осторожными изысканиями. Она инстинктивно понимает, как прикасаться к нему, как вытягивать эти отчаянные рыки из его горла. Мой член пульсирует, когда я представляю, каково было бы делить её. Чувствовать её, растянутую вокруг нас обоих одновременно.

Этот образ посылает новую волну жара по моим венам. Я всегда гордился своим самообладанием и холодным расчетом. Но наблюдение за ней в таком виде заставляет меня хотеть полностью утратить этот контроль.

Мои руки крепче сжимаются на запястьях Виски, когда пальцы Айви скользят ниже, описывая узоры на его внутренних сторонах бедер, прежде чем снова вернуться к его истекающей головке. Его бедра отчаянно вскидываются, ища трения. Я чувствую, как под моими большими пальцами грохочет его пульс.

— Осторожнее, — шепчу я, сохраняя голос твердым, несмотря на бушующий во мне голод. — Он там очень чувствителен.

Она оглядывается на меня, и её глаза цвета океана темны от любопытства. Вид этой жажды заставляет мой член болезненно пульсировать. Я хочу сказать ей, что именно я сейчас воображаю. Хочу увидеть, согласится ли она попробовать это. Но не сейчас. Сначала я хочу насладиться этим зрелищем.

Виски издает глухой стон, когда рука Айви снова смыкается вокруг него, и она сильнее насаживается на его лицо. Его бедра дрожат от усилий оставаться неподвижным. Я чувствую напряжение, скопившееся в его массивном теле, чувствую, как он борется с инстинктом толкнуться вверх, навстречу её руке.

— Хороший мальчик, — хвалю я его, зная, как это сводит его с ума. — Ты учишься самоконтролю.

Его рык вибрирует в самом центре Айви, заставляя её снова ахнуть и выгнуться. Это движение приковывает мой взгляд к элегантному изгибу её позвоночника, к тому, как наши рубашки соскальзывают с её плеча, обнажая кожу.

— Поэкспериментируй с давлением, — инструктирую я её; мой клинический тон скрывает жар, скопившийся в моем нутре. — Посмотри, как он реагирует на разные стимулы.

Она слушается, чередуя невесомые касания с более твердыми поглаживаниями. Каждое изменение вызывает у Виски новые звуки. Отчаянные рыки и всхлипы, заглушенные её плотью. Его кисти напрягаются в моей хватке, но он не пытается вырваться.

Динамика этой власти завораживает меня. То, как наш гордый, агрессивный альфа так красиво подчиняется, если его правильно мотивировать. То, как наша свирепая маленькая омега так естественно берет контроль на себя.

Было бы так легко направить её. Показать ей, как именно принять нас обоих. Мой член дергается при мысли о том, как я буду растягивать её — медленно, осторожно, пока она не будет готова. Пока она не начнет умолять о добавке.

— Ты отлично справляешься, — говорю я ей, и мой голос звучит грубее, чем я планировал.

Айви вздрагивает от похвалы, её пальцы крепче сжимают ствол Виски. Смазка выступает на его головке, капая ему на живот.

Мои пальцы впиваются в запястья Виски, пока я наблюдаю за Айви. Её маленькие руки изучают каждый его дюйм, вырывая всё более отчаянные звуки из его горла. Первобытная нужда в этих глухих стонах, пока он вылизывает её киску, будто это его последняя трапеза…

— Хорошо, — бормочу я, сохраняя академический тон. — Обрати внимание, как усиливается кровенаполнение сосудов при прямой стимуляции.

Виски издает особенно резкий рык на мои научные замечания. Я знаю, он хотел бы, чтобы я заткнулся, но бесить его — часть удовольствия. К тому же, если я «порчу настрой», он продержится дольше. Его бедра непроизвольно дергаются, но я сохраняю железную хватку. То, как бешено колотится его пульс, выдает, насколько сильно всё это на него влияет.

— Держи его смирно, — даю я указание Айви. — Мы ведь не хотим испортить такой захватывающий эксперимент, верно?

Я сильнее сжимаю руки Виски, когда Айви жестче притирается к его лицу, её дыхание становится прерывистым. Жимолостная сладость её возбуждения заполняет мои легкие, от чего голова идет кругом. Она выглядит просто божественно в этот момент. Дикая и необузданная.

У меня перехватывает дыхание, когда Айви качает бедрами, плотнее прижимаясь к жадному рту Виски. Её голова запрокидывается, обнажая изящную линию горла, а из приоткрытых губ вырывается мягкий стон. Это зрелище посылает новую волну жара сквозь меня.

Я чувствую, как Виски напрягается в моих руках, отчаянно желая коснуться её, притянуть еще ближе.

Но я сохраняю железную хватку на его запястьях, наслаждаясь тем, как бешено колотится его пульс под моими пальцами.

— Вот так, — бормочу я, и мой голос звучит грубее, чем я планировал. — Покажи ему, что именно тебе нужно.

Глаза Айви распахиваются на звук моего голоса и впиваются в мои. Первобытный голод, который я вижу в них, заставляет мой член болезненно пульсировать. Она не отводит взгляда, продолжая насаживаться всё жестче, её движения становятся всё более отчаянными. Я могу только воображать, что она чувствует сейчас, когда язык Виски ласкает и исследует её самые чувствительные зоны.

Особенно громкий стон вырывается у неё, и мне приходится прикусить губу, чтобы самому не застонать. То, как она двигается — так раскованно и свободно… это одурманивает. Я хочу запомнить каждую деталь. Румянец, разливающийся по её груди; то, как её пальцы вцепляются в бедра Виски, чтобы создать опору, прежде чем снова схватиться за его член; короткие вдохи и всхлипы, слетающие с её губ при каждом вращении бедер.

Виски издает очередной глухой рык, и эти вибрации явно усиливают удовольствие Айви от его сомнительного положения — судя по тому, как она выгибает спину. Его бедра непроизвольно вскидываются в поисках трения, но я предупреждающе сжимаю его запястья сильнее.

— Сосредоточься, — командую я ему, хотя мой собственный голос слегка дрожит. — Сделай ей хорошо.

Он откликается с новой силой, и Айви вскрикивает, её бедра дрожат по обе стороны от головы Виски. Я вижу, как работают мышцы его челюсти, пока он пожирает её, явно смакуя каждую каплю её возбуждения. Влажные звуки его жадного рта наполняют пещеру, смешиваясь с прерывистыми стонами Айви и моим собственным рваным дыханием. Её дрожащая рука, липкая от спермы Виски, взлетает к губам, чтобы заглушить крики, пока она продолжает качаться и извиваться на лице Виски.

Я заворожен тем, как Айви двигается, текучей грацией её тела. Она — богиня верхом на своем добровольном просителе, берущая именно то, что ей нужно. Власть, которую она имеет над нами обоими, опьяняет.

— Красиво, — выдыхаю я, не в силах скрыть благоговение в голосе. — Ты отлично справляешься, малышка. Покажи нам, как это приятно.

Моя похвала, кажется, подстегивает её. Она насаживается сильнее, её движения становятся всё более лихорадочными. Я вижу напряжение, скопившееся в её теле, вижу, как пальцы её ног поджимаются, касаясь холодного пола. Она близко — так близко, — и я до безумия хочу увидеть, как она потеряет контроль.

— Какая хорошая девочка, — подбадриваю я её хриплым шепотом; моя холодная отстраненность окончательно испаряется с каждой секундой. Это убивает меня — не иметь возможности коснуться своего ноющего члена, но это означало бы отпустить руки Виски. Прямо сейчас у меня есть цель поважнее, чем самоудовлетворение. — Отпусти себя. Кончи для нас, Айви.

Её глаза снова встречаются с моими, и та интенсивность, которую я в них вижу, едва не лишает меня рассудка. Она раскраснелась, тяжело дышит, её волосы разметались по лицу диким хаосом. Она — самое прекрасное, что я когда-либо видел.

С последним резким вскриком, лишь частично приглушенным рукой, Айви накрывает оргазм. Её тело натягивается, как струна, бедра сжимают голову Виски, пока она содрогается в волнах экстаза. Я впитываю каждую деталь: то, как её губы замерли в безмолвном крике, изгиб её спины, дрожь в руках и ногах.

Виски стонет под ней, явно задыхаясь, но не желая прекращать ласки. Его бедра дико дергаются, ища хоть какого-то трения. Я знаю, он изнывает от желания разрядиться, но я сохраняю железную хватку на его запястьях. Это не про него. Еще нет. Он подождет.

Когда пик удовольствия начинает спадать, Айви бессильно роняет тело вперед, опираясь руками на широкую грудь Виски. Её веки полуприкрыты, зрачки расширены на весь глаз. Ленивая, довольная улыбка кривит её губы, когда она смотрит на меня.

— Охренеть… просто охренеть, — бормочет она охрипшим, сорванным голосом.

Эти простые слова бьют по мне разрядом электричества. Я хочу притянуть её к себе, целовать до беспамятства, показать ей, как сильно она на меня влияет. Но я сдерживаюсь, цепляясь за последние крохи самоконтроля.

— Ты была великолепна, — говорю я вместо этого, сохраняя голос ровным, несмотря на бушующий внутри голод. — Что ты чувствуешь?

Она задумывается на секунду, а затем ухмыляется.

— Чувствую, что хочу еще.

Её смелость застает меня врасплох, и я не могу сдержать смешок.

— Жадная маленькая киска, не так ли?

В глазах Айви пляшут озорные искорки.

— Ты же сам хотел экспериментировать. Разве мы не должны быть дотошными?

Вызов в её голосе заставляет мою кровь закипать. О, то, что я хочу с ней сделать… То, как я хочу разобрать её на части и собрать заново…

— Ты абсолютно права, — мурлычу я, не в силах скрыть хищные нотки в голосе. — Мы только начали.

Мой разум лихорадочно перебирает возможности, пока я любуюсь Айви — раскрасневшейся и дрожащей. Голод в её глазах раздувает пламя в моих венах. Я хочу зайти еще дальше, увидеть, сколько она сможет выдержать.

— Скажи мне, малышка, — шепчу я низким, контролируемым голосом, хотя нужда буквально вибрирует во мне. — Как думаешь, ты справишься с нами обоими одновременно?

Глаза Айви расширяются, в них вспыхивает смесь удивления и любопытства.

— Ты имеешь в виду… оба сразу внутри меня? — осторожно спрашивает она. — Это вообще возможно?

Невинность в её голосе посылает новую волну жара сквозь меня. Я наклоняюсь ближе, касаясь дыханием её уха.

— Мы можем попробовать, — шепчу я. — А если будет слишком много, один из нас всегда может использовать твою вторую дырочку.

Густой румянец заливает её щеки от моих слов. Я практически вижу, как в её голове крутятся шестеренки, взвешивая возможности. Она закусывает нижнюю губу — жест, от которого мой член мучительно пульсирует.

— Я хочу попробовать, — говорит она наконец тихим, но решительным голосом.

— Ты уверена? — мягко спрашиваю я. — Может быть больно.

Она колеблется, затем кивает. Больше меня убеждать не нужно.

Мои руки слегка дрожат, когда я помогаю Айви занять позицию над распростертым телом Виски. Её кожа раскраснелась, она смотрит на наши твердые члены с опасливым голодом; в тусклом свете её тело поблескивает от легкой испарины. Она такая крошечная по сравнению с нами. Я впитываю каждую деталь, запечатлевая её в памяти.

— Полегче, — бормочу я низким, контролируемым голосом, несмотря на бушующий во мне голод. — Мы будем действовать медленно.

Грудь Виски тяжело вздымается, он жадно хватает ртом воздух, его лицо всё еще блестит от соков Айви. Его медово-карие глаза потемнели от смеси остаточного смущения и возобновившейся жажды, когда Айви устраивается над его бедрами. Его член стоит непоколебимо, он уже восстановился и истекает смазкой.

Я пристраиваюсь позади Айви, прижимаясь грудью к её спине. Жар её кожи обжигает даже сквозь слои рубашек. Мой член пульсирует почти болезненно, но я заставляю себя сосредоточиться. Сейчас дело не во мне. Дело в ней. В расширении границ. В контроле. Моя очередь придет.

— Ты готова? — спрашиваю я, касаясь губами её ушной раковины.

Она кивает, и тихий всхлип вырывается у неё, когда я направляю её бедра вниз. Головка члена Виски упирается в её вход, уже скользкий от её предыдущего оргазма и его жадного языка. Я придерживаю её, пока она опускается, принимая его дюйм за дюймом.

Виски издает сдавленный стон, его руки бесполезно напрягаются на каменном полу.

— Блядь, — шипит он сквозь стиснутые зубы. — Блядь.

Я чувствую напряжение в теле Айви, пока она подстраивается под это растяжение. Её дыхание становится прерывистым, голова падает мне на плечо.

— Ты отлично справляешься, — хвалю я её хриплым от нужды голосом. — Просто расслабься.

Когда она полностью насаживается на член Виски, и его набухший узел упирается в её складки, я пристраиваюсь сам. Угол неудобный, но мне удается прижать головку своего члена к её растянутому входу, и он проскальзывает внутрь — ровно настолько, чтобы войти бок о бок со стволом Виски.

Она напрягается, с её губ срывается тихий вскрик.

— Тсс, — успокаиваю я, поглаживая её по бокам. — Мы с тобой. Скажи, если будет слишком.

Она кивает, снова всхлипывая и впиваясь ногтями в широкую грудь Виски, чтобы удержаться. Он рычит, его глаза закатываются, когда она оставляет кровавые борозды на его раскрасневшейся смуглой коже.

Медленно, очень медленно я толкаюсь вперед. Тесная жара поглощает меня, ставшая еще более невыносимой из-за массивного члена Виски, который уже заполняет её. Мне требуется вся моя воля, чтобы не вбиться в неё сильно и быстро. Не взять и не заявить права. Вместо этого я вхожу осторожно, давая ей время привыкнуть с каждым новым дюймом.

Пальцы Айви скребут по груди Виски, прежде чем вцепиться в мои бедра; её тело дрожит между нами. Виски содрогается под ней, его челюсть крепко сжата в борьбе за самоконтроль. Я вижу напряжение в каждой линии его тела, вижу, как перекатываются его мышцы от усилий оставаться неподвижным.

— Вот так, — шепчу я, осыпая шею Айви мягкими поцелуями. — Ты так хорошо нас принимаешь.

Когда я, наконец, оказываюсь внутри неё наполовину рядом с Виски, мы все замираем. Ощущение ошеломляющее. Тесно, горячо, идеально. Внутренние стенки Айви трепещут вокруг нас, адаптируясь к растяжению. Я чувствую, как член Виски пульсирует рядом с моим, его узел — горячий и бьющийся.

— Двигайся, — выдыхает Айви через долгую паузу. — Пожалуйста.

Я проверочно качаю бедрами, вызывая хор стонов и рыков у нас троих. Трение просто изысканное, ничего подобного я в жизни не чувствовал. Виски слегка вскидывается, его самоконтроль наконец дает трещину.

— Полегче, — рычу я на него. — Пусть она задает темп.

Он разочарованно рычит, но замирает. Айви начинает двигаться, слегка приподнимаясь и снова опускаясь на нас. Трепет её тесного жара вдоль наших членов высекает восхитительные искры. Я обхватываю её бедра, направляя движения.

— Хорошая девочка, — хвалю я её. — Именно так.

Когда Айви находит свой ритм, подпрыгивая на нас с нарастающей уверенностью, я теряю себя в ощущениях. Скольжение её плоти вокруг нас, то, как её тело содрогается при каждом толчке, тихие крики и всхлипы, слетающие с её губ. Это не что иное, как дурман.

Руки Виски поднимаются, чтобы вцепиться в бедра Айви, его пальцы впиваются в её молочную кожу. Я вижу битву за контроль в его глазах, вижу, как он борется с инстинктом начать вбиваться в неё быстро и грубо. Но он следует за мной, позволяя Айви диктовать темп.

— Посмотри на себя, — шепчу я ей на ухо. — Так идеально принимаешь нас обоих. Какая хорошая девочка.

Она стонет в ответ, её голова снова падает мне на плечо. Я пользуюсь моментом, чтобы покрыть поцелуями её обнаженную шею, пробуя вкус соли и пота на языке. Мои руки блуждают по её телу, изучая каждый изгиб.

Я проникаю еще глубже в тесный жар Айви, наслаждаясь тем, как толстый ствол Виски пульсирует рядом с моим, пока я медленно толкаюсь вперед.

Это ощущение — восхитительная пытка. Её скользкие внутренние стенки сжимаются вокруг нас обоих, сдавливая наши члены вместе… Я стискиваю зубы, борясь за самоконтроль, пока погружаюсь в неё — дюйм за мучительным дюймом.

— Вот так, — бормочу я на ухо Айви, но получается скорее рычание. — Ты так хорошо нас принимаешь. Какая хорошая девочка.

Она всхлипывает, её тело сотрясается в сильной дрожи между нами, когда я упираюсь в самый конец. Мой узел прижимается к узлу Виски, и это трение посылает искры вдоль моего позвоночника.

Айвивскрикивает, её спина выгибается под острым углом — она растянута до самого предела; её голова с силой откидывается мне на плечо. Я крепко обхватываю её руками, прижимая к своей груди, чтобы она не навредила себе. Она дрожит в моих руках, царапает меня, задыхается, скулит; одна её грудь выпадает из выреза чужих рубашек. Её шелковистая кожа и затвердевший сосок восхитительно трутся о моё предплечье.

— Блядь, — стонет Виски под нами, его мощная грудь ходит ходуном. Багровые царапины, некоторые из которых слегка кровоточат, покрывают его торс везде, куда смогла дотянуться Айви. — Так… так, сука, тесно.

Я чувствую каждое подергивание и пульсацию его члена рядом со своим. Жар и давление становятся почти невыносимыми. Мне приходится замереть, тяжело дыша ей в шею, пока я пытаюсь сохранить остатки самообладания. Если я не буду осторожен — если мы не будем осторожны — мы просто разорвем её пополам.

Моя рука скользит вниз по её плоскому животу, пальцы танцуют над выступом, где наши члены так полно растягивают её изнутри. Я обвожу этот контур пальцами, поражаясь тому, как много она в себя приняла. Когда я понимаю, что могу прочувствовать собственную руку сквозь её дрожащую плоть, я не могу удержаться от желания слегка надавить.

Сдавленный крик срывается с губ Айви, когда мои пальцы нажимают на низ её живота, прослеживая очертания наших стволов, растянувших её до невозможного предела. Другой рукой я быстро закрываю ей рот, приглушая крики, прежде чем она привлечет ненужное внимание других альф в пещере.

Это ощущение одурманивает. Чувствовать жар её кожи, то, как она слегка подается под моим давлением; то, как я фактически могу осязать вены и рельеф наших членов сквозь её тело.

— Завораживающе, — шепчу я, и холодный тон окончательно пасует перед грубостью в моем голосе. — Ты чувствуешь это, малышка?

— О боже, — скулит она мне в ладонь, впиваясь ногтями в моё бедро. — Я… я чувствую, как ты трогаешь вас самих через меня…

Я с силой провожу рукой вдоль заметного бугорка на животе, поражаясь тому, как четко я различаю наши формы. Айви извивается между нами, её мышцы ритмично сжимаются вокруг нас. Это дополнительное давление просто божественно.

Под нами Виски издает гортанный стон. Его бедра непроизвольно вскидываются вверх, вбивая нас обоих еще глубже.

— Блядь… что ты с нами творишь?

Я усмехаюсь, хотя никто из них этого не видит.

— Всего лишь провожу эксперимент по изучению внутреннего давления и тактильных ощущений. — Мои пальцы спускаются ниже, надавливая сильнее.

— Заткнись нахрен и двигайся, — рычит Виски, но в его голосе нет злобы. Его член пульсирует рядом с моим, горячий и настойчивый, пока он сжимает бедра Айви, помогая мне удерживать её на месте.

Я еще крепче прижимаю пальцы к низу её живота. Ощущение почти за гранью — не только для неё, но и для меня. Её мягкая кожа, уступающая моему натиску, и твердые рельефы наших членов, отчетливо проступающие внутри неё. Айви скулит в мою ладонь, её тело неистово дрожит, пока мы держим её неподвижно.

— Начнем? — мурлычу я.

Не дожидаясь ответа, я начинаю двигаться. Сначала медленно, выходя лишь на дюйм, прежде чем снова втиснуться обратно. Трепет её тесного жара вокруг нас изыскан. Виски стонет под нами, его бедра дергаются вверх.

Я хрипло рычу ей в ухо:

— Хорошая девочка…

Её грудь, всё еще покоящаяся на моем предплечье, вздымается с каждым рваным вдохом. Я постепенно увеличиваю темп, каждый толчок становится жестче, глубже. Её приглушенные крики и всхлипы вибрируют в мою ладонь, пока я трахаю её бок о бок с Виски. Мои пальцы прослеживают бугор на её животе, следуя за путем наших толчков; мы скользим в её узком канале, и её внутренние стенки сжимаются и трепещут вокруг нас, сдавливая наши члены еще сильнее.

Это самая восхитительная боль, которую я когда-либо чувствовал.

— Посмотри, как хорошо она нас принимает, — тяжело дыша, обращаюсь я к Виски. — Такая жаждущая, такая покорная…

Виски в ответ лишь рычит; его руки впиваются в бедра Айви так сильно, что наверняка останутся синяки, и после он начинает вбиваться в неё по-настоящему. Сила его движений вжимает её спиной в мою грудь, еще глубже насаживая на наши члены; я чувствую ладонью, как головка его члена выпирает сквозь её нежную кожу.

Я подстраиваюсь под его ритм, неумолимо вбиваясь в неё. Айви кричит мне в руку, её тело мечется между нами, пока мы трахаем её с нарастающим неистовством. Её ногти полосуют мои бедра, оставляя жгучие следы. Эта боль только подстегивает меня.

— Вот так, малышка, — рычу я ей в ухо. — Забирай всё. Покажи нам, как сильно тебе нравится быть забитой членами альф до отказа.

Моя свободная рука продолжает ласкать её растянутый живот; я поражаюсь тому, как чувствую наши движения сквозь плоть. При каждом толчке я слегка надавливаю вниз, усиливая давление, фактически лаская нас обоих через неё — от этого ощущения перед глазами встают звезды, а сознание начинает меркнуть.

Айви в ответ дико вскидывается и с диким рычанием кусает меня.

Острая вспышка боли от её зубов, вонзившихся в мою ладонь, посылает разряд тока прямо в мой член. Я низко рычу, крепче хватая её за лицо, пока она бьется между нами. Металлический привкус собственной крови наполняет рот — я прикусываю губу, отчаянно цепляясь за последние ошметки контроля.

Но он ускользает с каждым движением её бедер, с каждым сжатием её внутренних стенок вокруг наших тел.

— Блядь, — шиплю я сквозь стиснутые зубы, и мои бедра вбиваются вперед с сокрушительной силой. Влажный жар её киски — это просто рай, несмотря на ту боль, с которой она сжимает нас, растягиваясь до невозможного предела, чтобы вместить обоих. — Вот так, малышка. Забирай всё.

Моя свободная рука сильнее давит на низ её живота, нащупывая очертания наших членов. Приглушенные крики блаженной агонии Айви вибрируют в мою ладонь, пока я усиливаю давление, фактически надрачивая нам обоим через её тело. Её зубы глубже вонзаются в мою руку, пуская кровь, но эта боль лишь подпитывает моё неистовство. Я изгибаю другую руку, прижимая кончики пальцев к её клитору, и начинаю быстро растирать его круговыми движениями, одновременно надавливая основанием ладони на бугор от наших членов.

— Ты чувствуешь это? — рычу я ей в ухо, голос сорван от нужды. — Чувствуешь, как ты полна? Как мы меняем твою форму изнутри?

Она лихорадочно кивает, слезы катятся из уголков её глаз. От боли или от удовольствия — я не знаю. Скорее, от всего сразу. Вид её, полностью раздавленной между нами, так идеально принимающей нас обоих, почти лишает меня рассудка.

Я удваиваю усилия, нажимая сильнее, продолжая ласкать нас через её дрожащую плоть. Это дополнительное трение сводит с ума. Я чувствую каждую вену и рельеф члена Виски, скользящего вдоль моего, пока мы неумолимо вбиваемся в неё. Мой узел ноет там, где он прижат к его узлу, — места для маневра почти нет, только резкие, грубые толчки.

Зубы Айви наконец выпускают мою руку, когда у неё вырывается особенно острый вскрик. Я тут же снова прижимаю ладонь к её рту, глуша крики.

— Тсс, — шепчу я ей на ухо, голос натянут, как струна, от попыток сохранить контроль. — Ты ведь не хочешь, чтобы остальные услышали? Чтобы они пришли проверить и увидели тебя, расколотую надвое нашими членами?

Она отчаянно качает головой, но при моих словах её киска сжимается вокруг нас еще крепче. Интересно. Я помечу эту информацию для будущего.

Зрение затуманивается, сознание то вспыхивает, то гаснет, пока шторм экстаза достигает почти невыносимого уровня. Но я заставляю себя сосредоточиться. Запомнить каждую деталь. Я хочу помнить всё это. Мне нужно это помнить. Потому что это… это совершенство.

Бедра Виски вскидываются жестче, вбивая нас обоих еще глубже. Айви кричит в мою ладонь, её ногти полосуют мои бедра, прежде чем вцепиться в грудь и живот Виски в поисках опоры.

— Блядь, — стонет Виски, хватая её еще крепче. — Так, сука, тесно. Не могу… больше не могу сдерживаться.

Я отвечаю рыком, усиливая давление руки на живот нашей омеги. Я чувствую, как наши узлы начинают разбухать, растягивая её вход еще невозможнее, хотя мы и не входим в неё одновременно. А нам это нужно. Я сорвусь, если не сцеплюсь с ней.

— Еще нет, — выцеживаю я сквозь зубы, хотя сам уже стою на краю бездны. — Растяни это.

Айви бьется между нами, её тело сотрясается в жестокой дрожи. Её плоть ритмично сжимается вокруг наших стволов, трепеща и пульсируя в преддверии нового оргазма. Мои пальцы работают быстрее на её распухшем клиторе, я намерен столкнуть её в обрыв прежде, чем мы потеряем контроль.

— Вот так, — бормочу я ей в ухо. — Кончай для нас. Покажи, как сильно тебе нравится быть забитой нашими членами. Будь хорошей девочкой.

При моих словах всё тело Айви деревенеет, спина выгибается под немыслимым углом. Сдавленный крик рвется из её горла, когда оргазм накрывает её с головой. Её внутренние стенки смыкаются на нас, как тиски, пульсируя и лихорадочно трепеща, пока она окончательно теряет связь с реальностью.

Это давление становится почти запредельным. Но я борюсь с собой, желая продлить это как можно дольше. Виски везет меньше. С надрывным ревом он вскидывается так сильно, что впечатывает Айви в мою грудь, проникая невероятно глубоко. Его член пульсирует рядом с моим, когда он начинает кончать, заливая её и без того заполненный канал горячими толчками. Я стискиваю зубы, отчаянно цепляясь за последние крохи самообладания.

Но эта битва проиграна. Айви извивается между нами, перевозбужденная и отчаявшаяся. Её зубы снова находят мою руку, впиваясь достаточно сильно, чтобы пустить новую кровь. Этого достаточно, чтобы столкнуть меня за край.

С рыком я сдаюсь неизбежному. Мои бедра хаотично дергаются вперед, когда оргазм разрывает меня изнутри. Он накрывает меня сокрушительными волнами, пока я изливаю себя в неё бок о бок с Виски. Не знаю, откуда во мне вообще что-то осталось, но я отдаю ей всё.

Наш совместный выброс оказывается слишком велик для перерастянутого канала Айви. Сперма вытекает наружу вокруг наших всё еще пульсирующих членов, стекая на живот Виски густыми ручьями.

Я продолжаю тереться о её живот, лаская нас обоих сквозь отголоски оргазма. Каждый импульс посылает искры через мои сверхчувствительные нервы. Но я не могу остановиться. Не хочу останавливаться.

Айви неистово дрожит между нами, тихие всхлипы вырываются у неё, несмотря на то что моя ладонь всё еще прижата к её рту. Слезы текут по её раскрасневшимся щекам, глаза закатываются, и тело в моих руках становится совсем слабым, почти безжизненным.

Мне следовало бы остановиться. Выйти и дать ей прийти в себя. Но ощущение того, как она растянута вокруг нас обоих, слишком одурманивает, чтобы так просто его отпустить. Поэтому я продолжаю двигаться — теперь медленнее, но не менее интенсивно. Моя рука продолжает проглаживать очертания наших понемногу обмякающих членов. Я чувствую каждое подергивание, пока мы выплескиваем в неё последние капли, и её живот слегка вздувается от того количества семени, которое мы в неё вкачали.

— Красиво, — шепчу я охрипшим голосом.

Айви стонет в мою ладонь, её тело всё еще содрогается от послевкусия экстаза. Я медленно убираю руку от её рта и нежно целую в висок.

— Ты была великолепна, — тихо хвалю я её. — Какая хорошая девочка для нас.

Она издает прерывистый вздох, откидываясь на мою грудь. Её сердце колотится в такт пульсации наших членов, пульс бешено бьется под моими руками. Руки Виски поднимаются, чтобы погладить её бедра, затем бока; его прикосновения непривычно нежные.

— Ты в порядке, дикарка? — хрипло спрашивает он.

Она слабо кивает, хотя в её глазах я вижу крайнюю степень изнеможения. Мы вытолкнули её за все возможные пределы. Хорошо. В этом и заключалась суть эксперимента. Посмотреть, сколько она сможет вынести. Как далеко мы сможем её загнать. И она превзошла все ожидания.

Но мы еще не закончили. И по тому, как голодно она смотрит на меня из-под ресниц, оглядываясь через плечо, я вижу — она тоже не закончила.

— Что думаешь? — шепчу я, и мое дыхание щекочет её ухо. — Думаешь, ты сможешь принять наши узлы?

Она слабо качает голвой.

— Не… не туда, — выдыхает она прерывисто. — Но, может быть…

— Может быть, что? — настаиваю я, поглаживая её полный живот. Она извивается под моими руками, тяжело дыша и выгибаясь навстречу ласке; новые волны оргазма сотрясают её тело, заставляя дрожать на наших членах. — Ты просишь нас сцепиться с тобой в обоих отверстиях сразу?

Она едва заметно кивает. Мой член внутри неё дергается от этого признания.

— Хорошая девочка, — хвалю я. — Так жаждешь угодить нам.

Глаза Виски расширяются, когда он осознает её слова.

— Охренеть, — выдыхает он. — Мы реально собираемся…?

Я киваю, уже выстраивая логистику в голове.

— Нам нужно быть осторожными. Стратегически точными. Твой член чуть короче, но толще моего, и если ты будешь сверху, она будет просто раздавлена под нами, — объясняю я. — Логичнее всего будет, если ты останешься в её киске, пока я возьму её сзади.

Виски тяжело сглатывает, его кадык дергается. Он запускает руку в свои каштановые волосы.

— Блядь. Ладно. Хорошо. Да.

Я снова перевожу внимание на Айви, успокаивающе поглаживая её бока.

— Ты уверена в этом, малышка? Будет больно. И не просто «немного».

Она снова кивает, на этот раз увереннее.

— Я хочу этого, — шепчет она. — Пожалуйста.

Голая нужда в её голосе заставляет мой член пульсировать.

— Тебе точно не нужно говорить «пожалуйста», — хрипло отвечаю я, наклоняясь, чтобы нежно поцеловать её в висок. — Мы будем действовать медленно. Сначала я тебя подготовлю.

С предельной осторожностью я начинаю выходить из неё. Она скулит от этой потери, её внутренние стенки сжимаются вокруг наших членов, словно пытаясь удержать меня внутри. Раздается влажный хлопок, когда я полностью покидаю её тело, и прохладный воздух пещеры обжигает мой пульсирующий член. Он ноет там, где терся о ствол Виски, но всё это не важно. Не сейчас, когда ей предстоит пройти через нечто гораздо более интересное.

Я направляю её вперед, пока она не оказывается на широкой груди и животе Виски; её дрожащие ноги, липкие от спермы, оседлали его мускулистые бедра.

— Держи её смирно, — приказываю я Виски. — Мы не хотим, чтобы она дернулась и поранилась.

Виски в ответ лишь рычит и обвивает маленькое тело Айви своими массивными руками, фиксируя её на месте. Она ерзает, подстраиваясь под позу, и морщится, когда её живот прижимается к животу Виски. Должно быть, она чувствует себя такой переполненной, такой чувствительной после того, как мы трахали её вдвоем. Зрелище её — такой крошечной на фоне его мощи, словно кукла в руках гигантского зверя — посылает во мне новый всплеск жара.

Я устраиваюсь позади неё, смакуя открывшийся вид. Её задница — аккуратная и круглая, идеально обрамленная бедрами Виски. Его член всё еще по самую рукоять погружен в неё, растягивая её плоть. Её складки блестят от нашей совместной разрядки там, где она соединена с другим альфой.

— Идеально, — бормочу я, проводя пальцами по изгибу её ягодиц. Она вздрагивает и извивается под моим прикосновением, насколько ей позволяют руки Виски; тихий всхлип срывается с её губ.

Я окунаю пальцы в озерцо смазки у входа в её киску, густо покрывая их смесью нашей спермы и её соков. Затем мои пальцы начинают описывать круги вокруг её сжатого ануса, распределяя жидкость как лубрикант. Сначала она напрягается, тихий стон срывается с её губ. Я чувствую, как тесное кольцо мышц трепещет под моим прикосновением — девственное и нетронутое.

— Расслабься, — шепчу я, сохраняя низкий, успокаивающий тон. — Будет больно, но я буду нежен. Просто дыши, и если станет слишком тяжело — скажи «нет».

— Я не скажу «нет», — бормочет она в грудь Виски, сохраняя гордость даже в таком положении. Член Виски внутри неё дергается при каждом касании моих пальцев к её второму входу. Должно быть, она непроизвольно сжимается вокруг него.

Я продолжаю свои манипуляции, медленно очерчивая и растирая её кольцо. Постепенно я чувствую, как часть напряжения покидает её тело. Её дыхание выравнивается, подстраиваясь под ритм моих движений. Хорошо. Чем больше она расслаблена, тем легче всё пройдет.

— Вот так, — подбадриваю я её, позволяя ноткам похвалы просочиться в голос. Я знаю, как это на неё действует. — Ты отлично справляешься.

Дрожь проходит по её телу от моих слов, её дырочка пульсирует. Когда я чувствую, что она готова, я слегка увеличиваю давление. Подушечка моего указательного пальца сильнее упирается во вход — еще не проникая, но давая ей почувствовать саму возможность этого. Она ахает, её бедра дергаются в хватке Виски.

— Смирно, — командую я, кладя вторую руку ей на поясницу. — Дай мне поработать.

Виски издает нетерпеливый низкий рык. Я бросаю на него испепеляющий взгляд.

— Веди себя прилично.

Он утихает с ворчанием, но я вижу голод, горящий в его глазах. Вижу, как его руки напрягаются на коже Айви, как он жаждет начать двигаться. Взять её. Но он сдерживается. Хороший мальчик.

Я возвращаю внимание к Айви, к этой деликатной работе. Мой палец продолжает свои сводящие с ума круги, с каждым оборотом подбираясь всё ближе к центру. Её пульс бьется в её сжатом отверстии и в позвоночнике под моей ладонью. Дыхание становится коротким, резким и нервным.

— Дыши глубже, — инструктирую я. — Вдох носом, выдох ртом.

Она слушается, её маленькое тело расширяется при каждом вдохе. На выдохе я чувствую, как мышцы становятся чуть мягче. Идеально.

Я начинаю плавно надавливать, пока самый кончик моего пальца не проталкивается в дырочку Айви. Её дыхание прерывается, сдавленный крик рвется из горла. Она глушит свои звуки, уткнувшись в грудь Виски, но её уже начинает неистово трясти.

— Тсс, — успокаиваю я её. — Всё в порядке. Просто расслабься.

— Я держу тебя, — рычит Виски прямо в её огненные волосы.

Я замираю, не двигаясь, давая ей привыкнуть к ощущениям. Под ней Виски невольно стонет. Я могу только воображать, как её внутренние стенки сжимаются вокруг его члена, пока она борется с новым вторжением. Медленно, очень медленно я усиливаю давление.

Тугое кольцо мышц начинает поддаваться, растягиваясь вокруг кончика моего пальца. Айви издает самый сладкий, самый крошечный всхлип. А я знаю, что она не из тех, кто легко плачет.

— Хорошая девочка, — шепчу я, лаская её спину, чтобы успокоить.

С мучительной медлительностью я ввожу первую фалангу пальца полностью внутрь. Жар невероятный, её тело обхватывает меня, как тиски. Я снова замираю, давая ей время адаптироваться; она дрожит и вздрагивает, практически в конвульсиях. Уверен, если бы Виски не держал её так крепко, она бы уже металась под ним. Жгуты мышц на его руках вздулись от усилий сохранить её неподвижность.

— Что ты чувствуешь? — спрашиваю я, и мой голос становится грубее.

— Тесно… странно, — шепчет Айви. — Это… это больно, но…

— Но? — подталкиваю я, слегка проворачивая палец.

Она ахает, её бедра дергаются.

— Но приятно. О боже, это так приятно…

Ухмылка кривит мои губы.

Я концентрируюсь на этом изысканном сжатии вокруг моего пальца. На том, как тело Айви трепещет под моим прикосновением. На мягких, отчаянных, почти животных звуках, которые она издает, когда я проникаю глубже.

— Еще, — шепчет она, её голос едва слышен. — Пожалуйста…

Я продвигаюсь вперед по её просьбе, осторожно вводя палец до второй фаланги. Айви вскрикивает, прежде чем прижать ладонь к губам, заглушая себя, пока её спина выгибается. Руки Виски сжимаются вокруг неё, как тиски.

— Тише, — бормочу я. — Продыши это. Боль пройдет.

Она прерывисто кивает.

Я начинаю двигать пальцем, медленно выходя и снова входя. Каждый толчок становится чуть глубже, чуть плавнее. Болезненное поскуливание Айви постепенно превращается в мягкие стоны.

— Посмотри на себя, — выдыхаю я, не в силах скрыть восторг. — Принимаешь это так красиво.

Она всхлипывает в ответ, подаваясь назад навстречу моей руке, хотя при этом еще сильнее сжимает мой палец внутри. Ищет большего.

— Какая жадная, — смеюсь я. — Но нам нужно медленно. Я не хочу причинить тебе вред.

Убедившись, что она привыкла к одному пальцу, я прижимаю второй ко входу. Она напрягается, резкий вдох срывается с её губ.

— Расслабься, — командую я низким и твердым голосом. — Ты справишься. Я знаю, что справишься.

Медленно и неумолимо я давлю вперед. Сначала её тело сопротивляется, тугое кольцо мышц борется против вторжения. Но я, если и славлюсь чем-то, так это настойчивостью. Дюйм за мучительным дюймом мои пальцы погружаются в её глубины.

Айви стонет — звук высокий и отчаянный. Её руки скребут по груди и бокам Виски, оставляя красные следы. Он рычит, толкаясь в неё снизу.

— Блядь, — хрипит он. — Я чувствую твои пальцы через неё.

Эта мысль посылает новый разряд возбуждения через моё тело. Я слегка сгибаю пальцы, прижимая костяшки к стволу Виски через внутреннюю стенку Айви. Его член дергается в ответ, отделенный от моего касания лишь тончайшим барьером шелковистой плоти. Он стонет и вскидывается, встряхивая Айви.

Она лишь всхлипывает, уже не в силах вымолвить ни слова. Её бедра описывают маленькие отчаянные круги, пойманные в ловушку двойного ощущения полноты. Я начинаю разводить пальцы «ножницами», растягивая её шире. Она вскрикивает, но не просит остановиться. Не отстраняется. Такая хорошая девочка.

Мои пальцы работают в тесном жару Айви, растягивая её вход; я добавляю кончик третьего пальца. Она скулит и извивается, её тело колотит дрожь. Сопротивление сильное, её мышцы отчаянно сжимаются, пока я давлю вперед с неумолимой силой.

— Дыши, — шепчу я, поглаживая её поясницу свободной рукой. — Расслабься и впусти меня.

Она судорожно кивает, уткнувшись лицом в широкую грудь Виски; её трясет так, как никогда прежде. Его массивные руки надежно удерживают её на месте, пока я растягиваю её; его тело вибрирует глубоким мурлыканьем, чтобы успокоить нашу омегу, пока мы толкаем её к пределу.

Медленно, очень медленно мой третий палец погружается внутрь рядом с остальными. Айви издает сдавленный крик, который тут же тонет в её собственной ладони. Её тело выгибается дугой, позвоночник натягивается — она растянута шире, чем когда-либо; её ягодицы дрожат и бьются о мою руку. Я замираю, давая ей мгновение, чтобы привыкнуть к такому объему.

— Хорошая девочка, — нежно хвалю я. — Как ты себя чувствуешь?

Она хватает ртом воздух, не в силах говорить.

— Я… я…

— Мне продолжать? — мурлычу я.

Мои пальцы начинают двигаться, сначала неглубоко. Входя и выходя, проворачиваясь и раздвигаясь, чтобы растянуть её еще сильнее. С каждым толчком я проникаю чуть глубже. Её внутренние стенки то сжимаются, то расслабляются вокруг меня волнами, пока тело сражается, пытаясь вместить это вторжение.

Она всхлипывает, и этот звук глохнет в груди Виски. Её бедра дергаются, зажатые между желанием податься навстречу пальцам и попыткой сбежать от этого ошеломляющего чувства. Я плотнее прижимаю ладонь к её позвоночнику, удерживая её.

— Смирно, — негромко командую я. — Дай мне позаботиться о тебе.

Под ней Виски стонет. Его член дергается в её киске, отделенный от моих исследующих пальцев лишь тончайшей преградой плоти. Жар его ствола просачивается сквозь стенки Айви. Мой член пульсирует, изнывая от желания оказаться внутри неё рядом с ним. Но еще не время. Она не готова. Я должен быть осторожен и методичен. Сейчас речь не о моем удовольствии. Речь о том, чтобы увидеть, сколько она сможет выдержать.

Доказывая, что я могу быть достоин её доверия.

Я сгибаю пальцы, нащупывая ту самую точку, от которой она увидит звезды. Когда я нахожу её, всё её тело каменеет, и она издает животный крик, лишь частично приглушенный рукой.

— Вот так, — мурлычу я, лаская этот чувствительный узел нервов с другой стороны. — Хорошая девочка. Тебе приятно?

Она неистово кивает, её огненные волосы разметались диким хаосом по груди Виски. Я продолжаю свою работу, чередуя растягивание и стимуляцию той точки, которая заставляет её дрожать и стонать.

Виски вскидывается под ней, явно из последних сил борясь за самоконтроль. Я предупреждающе рычу на него, но понимаю его отчаяние. Зрелище Айви, извивающейся между нами, так красиво принимающей нас обоих… это почти чересчур даже для меня. Я не хочу ничего больше, кроме как зарыться в неё, почувствовать, как она обхватывает мой член.

Но я подавляю этот порыв. Всё должно быть идеально.

Я сосредотачиваюсь на задаче, на изысканной тесноте, сжимающей мои пальцы. На том, как тело Айви уступает мне, раскрываясь под моими расчетливыми прикосновениями. На тихих, отчаянных всхлипах и скулении, которые она издает при каждом толчке и повороте моих пальцев.

— Такая храбрая, хорошая девочка, — бормочу я, запечатлевая нежный поцелуй у основания её позвоночника.

Она всхлипывает от похвалы, её внутренние стенки сжимаются вокруг моих пальцев. Я чувствую, как бешено бьется её пульс, как сердце грохочет под моей ладонью, лежащей на её спине. Каждый дюйм её тела трепещет, зажатый между удовольствием и болью, между желанием получить больше и чувством сокрушительной полноты.

Я ввожу четвертый палец рядом с остальными, растягивая её до невозможного предела. Дополнительный объем вырывает у неё еще один резкий крик, и её мышцы сводит сильнее, чем когда-либо.

— Тсс, — успокаиваю я, поглаживая её бедро свободной рукой. — Дыши глубже. Боль пройдет.

Она судорожно кивает, её дыхание становится коротким и резким, переходя в гипервентиляцию. Я вижу напряжение в каждой линии её тела, вижу, как она борется с инстинктом отстраниться. Борется с желанием попросить меня остановиться. Какая сила. Какая решимость. Моя прекрасная, яростная маленькая омега.

Я замираю, давая ей время привыкнуть. Под ней Виски стонет и рычит, его бедра непроизвольно дергаются вверх. Это движение снова встряхивает Айви, когда она сидит на его массивном теле, вгоняя мои пальцы еще глубже. Она стонет — звук высокий и отчаянный.

— Полегче, — рычу я на Виски. — Контролируй себя.

Он яростно огрызается, но затихает. Его руки сжимают талию Айви, пальцы впиваются в мягкую кожу достаточно сильно, чтобы оставить синяки. Это зрелище посылает во мне вспышку собственнического азарта. Я тоже хочу пометить её, оставить свой отпечаток на её идеальной коже. Но не сейчас. Сначала я должен убедиться, что она готова.

Я снова начинаю двигать пальцами, медленно выходя и снова входя. Каждый толчок становится глубже и плавнее, пока её анус не принимает все четыре моих пальца и половину ладони. Это максимум, что может войти. Тело Айви сдается мне, принимая вторжение с растущей жаждой. Её болезненные всхлипы превращаются в глубокие, тягучие стоны.

От мысли о том, что я почувствую, когда наконец окажусь внутри неё рядом с ним, у меня идет кругом голова.

— Вот так, — шепчу я, не в силах скрыть удовлетворение в голосе. — Ты так красиво раскрываешься для нас.

Она подается назад навстречу моей руке, ища большего, несмотря на то, что ей как минимум дискомфортно. Это движение вгоняет Виски глубже в её киску, вырывая у него сдавленный стон. Его член дергается у моих пальцев, когда он качает бедрами, и я наказываю его за движение без разрешения, упираясь костяшками в его головку и сильно надавливая.

Он дергается и шипит сквозь стиснутые зубы. Но останавливается.

Я удваиваю усилия, намереваясь растянуть её так тщательно, как только возможно. Мои пальцы двигаются в ровном ритме: толчки и провороты, разведения и сжатия. Я составляю карту каждого её дюйма, занося в память каждую реакцию, каждую точку, вызывающую вскрик. Вспышку дрожи во всем её теле, когда я задеваю зубами изгиб её ягодицы.

Каждый отклик задокументирован, проанализирован и подшит в архив для будущего использования.

— П-пожалуйста, — скулит Айви, её голос сорван и полон отчаяния. — Мне нужно… я не могу…

— Что тебе нужно, малышка? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. Я хочу услышать это от неё. Мне нужно, чтобы она об этом умоляла.

Она извивается, притираясь задом к моей руке.

— Пожалуйста. Сцепитесь со мной…

Я медленно вынимаю пальцы, смакуя зрелище: растянутое отверстие Айви трепещет и остается приоткрытым после всей той тренировки, которой я её подверг. Первобытный голод вспыхивает во мне при этом виде. Она готова.

Пристроившись позади неё, я прижимаю головку своего члена к её входу. Айви всхлипывает, её тело напрягается в предвкушении. С ровным давлением я начинаю погружаться внутрь. Тугое кольцо мышц сначала сопротивляется, затем расслабляется. Моя головка проскальзывает сквозь барьер, и Айви издает хриплый вопль, приглушенный грудью Виски; её спина резко выгибается.

— Тсс, — успокаиваю я, поглаживая её бедро. — Ты отлично справляешься. Просто расслабься.

Дюйм за мучительным дюймом я продвигаюсь глубже. Жар и давление превосходны, это не похоже ни на что, что я чувствовал раньше. Внутренние стенки Айви сжимаются и трепещут вокруг меня, пока её тело борется за то, чтобы вместить мой объем. Она тяжело дышит, балансируя на грани гипервентиляции, и содрогается всякий раз, когда я продвигаюсь хотя бы на долю дюйма. Под ней Виски стонет — без сомнения, он чувствует каждое подергивание и пульсацию через тонкую преграду, разделяющую нас.

— Блядь, — хрипит он, его бедра непроизвольно дергаются вверх. — Так тесно…

Я предупреждающе рычу на него, впиваясь пальцами в бедра Айви, чтобы удержать её на месте, когда движения Виски встряхивают её.

— Не двигайся, — цежу я. Он стонет так, будто я его убиваю.

Я продолжаю медленное погружение, смакуя каждый всхлип и вздох, слетающий с губ Айви. Её руки скребут по коже Виски, оставляя красные борозды, но всё, что она может — это извиваться, пока её бедра бьются в сильной дрожи.

Когда я полностью вхожу в неё, и мой узел настойчиво упирается в её растянутый вход, я замираю. Даю ей привыкнуть. Даю привыкнуть себе. Бархатистый жар, обхвативший мой член; то, как я чувствую пульсацию ствола Виски рядом со своим; трепет её маленького тела, зажатого между нами… это ошеломляет. Мне требуется вся моя воля, чтобы не сорваться и не позволить первобытным инстинктам взять верх.

— Какая хорошая девочка, — шепчу я, наклоняясь, чтобы поцеловать её между лопаток. — Ты принимаешь нас так красиво. Что ты чувствуешь?

Айви издает прерывистый вдох.

— Полноту, — выдавливает она, задыхаясь. — Такую полноту. Это… это больно, но…

— Но…? — подталкиваю я, едва заметно качнув бедрами. Она стонет — звук низкий и отчаянный.

— Но приятно. Так приятно. Пожалуйста… еще…

Кто я такой, чтобы отказывать в столь вежливой просьбе?

Я начинаю двигаться, медленно выходя и снова входя. Каждый толчок становится глубже, плавнее. Болезненные всхлипы Айви постепенно переходят в глубокие стоны. Под ней Виски рычит, вскидываясь навстречу моим толчкам.

— Помни, — задыхаюсь я, пытаясь сохранить холодный тон. — Мы должны сцепиться одновременно, иначе ничего не выйдет. Жди моего сигнала.

Виски рычит в знак согласия, его руки крепче сжимают талию Айви. Я подстраиваюсь под его ритм, наши члены скользят друг об друга сквозь тонкий барьер внутренних стенок Айви. Трение сводит с ума.

Айви отчаянно извивается между нами. Я тянусь рукой под неё, чтобы начать растирать её клитор. С этого ракурса я чувствую, как твердый член Виски сильно давит на моё предплечье при каждом толчке, выпирая сквозь её припухший живот и прижимая мою руку к его телу. Давление на его член слишком велико, чтобы он мог сохранять неподвижность, и он начинает вбиваться в неё с новой силой.

На мгновение я пугаюсь, что он навредит ей, но наша храбрая девочка лишь сильнее притирается к нам сдавленным скулением.

— Вот так, — рычу я ей в ухо. — Покажи, какая ты хорошая девочка.

Она вскрикивает, её спина резко выгибается. Это движение вгоняет меня глубже, мой узел настойчиво давит на её растянутый вход. Еще не время. Не раньше, чем Виски тоже будет готов.

Я увеличиваю темп, неумолимо вбиваясь в неё. Виски отвечает мне толчком на толчок, наши движения становятся лихорадочными в погоне за разрядкой. Приглушенные крики Айви подстегивают нас.

— Почти, — хрипит Виски, его голос натянут. — Блядь, я почти…

— Еще нет, — огрызаюсь я, хотя сам уже балансирую на краю. — Жди сигнала.

Спираль ошеломляющего экстаза, расцветающая в моем нутре, закручивается всё туже. Пот стекает по позвоночнику, пока я борюсь с инстинктами, полный решимости сделать всё идеально. Доказать, что я достоин доверия нашей омеги.

Внутренние стенки Айви смыкаются вокруг нас, когда её накрывает очередной оргазм. Это давление становится почти невыносимым. Я стискиваю зубы, цепляясь за последние ошметки контроля. Она окончательно теряет связь с миром, и я знаю — скоро её мышцы снова напрягутся.

— Сейчас! — рычу я, и мои бедра вбиваются вперед с сокрушительной силой. — Сцепляйся сейчас!

Виски ревет, его бедра вскидываются, пока его узел разбухает. Я толкаюсь вперед в то же мгновение, чувствуя, как расширяется мой собственный узел. На долю секунды сердце замирает от страха, что ничего не выйдет. Что мы просчитались и заперли себя снаружи. Или, что еще хуже, покалечили её.

Затем Айви вскрикивает в грудь Виски, её тело напрягается между нами, и оба наших узла одновременно проскальзывают внутрь. Тесный жар полностью поглощает нас; мы замираем, вкачивая струю за струей в её дрожащее тело.

Перед глазами взрываются звезды, и я падаю вперед, придавливая Айви к Виски, пока отголоски оргазма сотрясают моё тело. Где-то вдалеке я слышу гортанные стоны Виски, сливающиеся с прерывистыми всхлипами Айви.

Мы лежим так — клубок потных конечностей и тяжело вздымающихся грудных клеток, пока наши узлы продолжают пульсировать. Я чувствую каждое подергивание члена Виски через стенки Айви, чувствую бешеный ритм её пульса там, где мы соединены.

— Блядь, — выдыхает Виски под Айви. — Это было…

— Согласен, — бормочу я, пытаясь отдышаться.

Мой разум пытается осознать интенсивность того, что мы только что пережили. Прекрасная теснота тела Айви, то, как она рассыпалась на части между нами, звуки, которые она издавала… Это было за пределами всего, что я мог спланировать или вообразить.

Мой узел всё еще пульсирует внутри неё в такт с узлом Виски, вкачивая последние капли в её и без того переполненные каналы. Её плоть трепещет и сжимается вокруг нас в послевкусии экстаза, вызывая низкий стон в моем горле.

Мы скованы вместе, втроем, самым первобытным и интимным способом. Эта мысль вызывает у меня неожиданный всплеск собственничества. Моя. Наша.

Но мы не можем оставаться в этой позе. Айви раздавлена между нами, её маленькое тело кажется совсем крошечным на фоне наших фигур. Я слышу её затрудненное дыхание, чувствую быстрые вздохи её груди, прижатой к моей.

— Нам нужно сдвинуться, — хрипло говорю я. — Перевернемся на бок. Осторожно.

Виски ворчит в знак согласия. С мучительной осторожностью я начинаю смещаться, увлекая Айви за собой. Она всхлипывает от движения, её тело напрягается. Я успокаивающе глажу её по спине, шепча слова поддержки.

— Тише, малышка. Мы держим тебя.

Виски следует за нашим движением, тоже перекатываясь на бок. Процесс неуклюжий и сложный, тем более что мы оба всё еще сцеплены внутри неё. Но в конце концов нам удается устроиться поудобнее.

Мы оказываемся лицом друг к другу, и Айви зажата между нами. Её голова покоится на бицепсе Виски, её спина прижата к моей груди. Жар её кожи обжигает даже сквозь слои рубашек. Моя рука лежит на её талии, ладонь накрывает низ её живота. С этого ракурса выпуклость её живота под моей рукой кажется еще более заметной. Она полна нашей спермы, растянута до абсолютного предела всеми возможными способами. Я ловлю себя на том, что лениво рисую круги на её коже.

— Ты в порядке, дикарка? — грубовато спрашивает Виски. Айви издает тихий звук — что-то среднее между всхлипом и стоном.

— М-хм, — выдавливает она, явно не способная на внятную речь. Впрочем, я бы и не услышал её из-за звона в собственных ушах.

Я запечатлеваю нежный поцелуй на её затылке, глубоко вдыхая её запах. Её аромат одурманивает: сладость жимолости, смешанная с нашими мускусными запахами альф. От этой смеси голова идет кругом еще сильнее.

— Ты была великолепна, — шепчу я ей в шею. — Такая хорошая девочка для нас.

Она вздрагивает от похвалы, и её внутренние стенки сжимаются вокруг моего узла. Это ощущение вызывает у меня резкий шипящий вдох — гиперчувствительность на грани пытки. Виски вторит мне этим звуком, его бедра снова дергаются, вызывая болезненный крик у Айви.

— Блядь, прости, — бормочет Виски ей в волосы, поглаживая, чтобы успокоить.

Но рев, донесшийся от входа в пещеру, заставляет нас замереть на месте. Этот конкретный крик не был приглушен. Вовсе.

Глава 12

АЙВИ

Извинение Виски обрывается, когда по пещере разносится рев. Этот звук бьет по барабанным перепонкам — дикий, надрывный. В тусклом свете я замечаю массивную фигуру Призрака, несущуюся на нас; его голубые глаза горят безумным, убийственным намерением.

Неужели я кричала так громко? О, черт.

Руки Виски защитно смыкаются вокруг меня, но прежде чем Призрак успевает до нас добраться, его перехватывает вспышка белых волос. Валек врезается Призраку в бок, и они оба с грохотом влетают в скалистую стену. Движения Валека неуверенны, его координация всё еще нарушена из-за препаратов, оставшихся в крови. Но это хаотичное покачивание, как у пьяного матроса, играет ему на руку, пока альфы сцепляются в схватке.

Затем огромные руки Призрака смыкаются на горле Валека.

— О нет, только не шея, — хрипит Валек. Он со всей силы впечатывает свой лоб в лоб Призрака, оглушая разъяренного альфу ровно настолько, чтобы Тэйн успел обхватить торс Призрака сзади, фиксируя его руки.

Даже когда двое альф удерживают его, Призрак вырывается, хватает Тэйна за волосы и с ревом впечатывает его лицом в стену пещеры.

— Что за хрень?! — рычит надо мной Виски, его хватка усиливается. — Как они услышали это, но не слышали всё остальное?

Напряженный смех Валека эхом разносится по пещере; он хватает Призрака за руку, тщетно пытаясь оттащить его от Тэйна.

— О, мы слышали всё, ты, бесчувственный олух, — его акцент становится гуще от напряжения. — Каждый восхитительный стон, каждый отчаянный всхлип… — Он делает паузу, оборачиваясь прямо к Виски. — И всё ваше дерьмо. Но, похоже, наш любимый бешеный зверь принял на свой счет тот последний крик. — Его серебряные глаза впиваются в мои, а губы кривятся в понимающей ухмылке. — Полагаю, потому что было очевидно: на этот раз наша омега не кончала.

Жар заливает мои щеки от его слов, но я сохраняю бесстрастное выражение лица. Я не доставлю ему удовольствия увидеть мою реакцию. Впрочем, это не важно, так как мгновение спустя кулак Призрака встречается с лицом Валека и отправляет его в полет.

— Айви, скажи ему, что ты в порядке, пока он кого-нибудь не убил нахрен! — рявкает Тэйн, вскакивая на ноги. Кровь течет из его носа там, где Призрак разбил ему лицо о стену.

— Я… я в порядке! — кричу я, но голос звучит слишком хрипло после того, как Чума и Виски основательно меня «использовали». Призрак, кажется, не слышит меня, снова бросаясь на Валека.

Валек едва успел прийти в себя после предыдущего удара, но всё же умудряется блокировать следующий выпад Призрака рукой.

— Громче, маленькая омега!

— Призрак! — я пытаюсь вырваться из рук Виски, хотя всё еще поймана в ловушку их обоих, игнорируя его протестующее ворчание. — Перестань! Я в порядке!

На этот раз мой голос отчетливо звучит в пещере, но Призрак, кажется, вообще меня не слышит. Его рычание отражается от стен, когда он с безумной силой избивает Валека. Сердце колотится о ребра, паника сжимает горло. Это не похоже на его обычные вспышки. В этих диких голубых глазах нет узнавания, нет и намека на того нежного альфу, которого я узнала. Только слепая, животная ярость.

— Призрак, пожалуйста! — кричу я, и мой голос срывается. — Это я! Со мной всё хорошо!

Но он не отвечает. Его массивный кулак врезается в челюсть Валека, отбрасывая белоголового альфу назад к стене. Прежде чем Валек успевает восстановиться, Призракснова оказывается сверху.

Тэйн еще раз валит Призрака сзади; мышцы на его руках напрягаются до предела, когда он пытается оттащить его от Валека.

— Отставить! — ревет он, но Призрак просто изворачивается в захвате Тэйна, хватает его за горло и с очередным ревом впечатывает в землю.

— Блядь, — кряхтит Виски, его руки снова обвиваются вокруг моей талии, когда он пытается изменить наше положение. Я морщусь, когда его узел сдвигается внутри меня. — Мы должны что-то сделать.

Руки Чумы действуют мягко, но настойчиво, наклоняя меня вперед.

— Не двигайся, — бормочет он. — Я попробую выйти.

Я прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть, когда он начинает медленно выходить; его узел тянет за мой растянутый вход. Он спал быстрее, чем обычно — вероятно, из-за огромной дозы адреналина, которую мы все сейчас получаем, — но не до конца. Я заставляю себя дышать. У нас нет времени на нежность.

Не тогда, когда Призрак разносит пещеру в щепки. С последним влажным хлопком Чума освобождается.

Он не теряет ни секунды. Он бросается через пещеру, подхватывая свой брошенный пояс. Его руки двигаются с хирургической точностью: он достает шприц и срывает колпачок зубами.

— Держите его! — кричит он Тэйну и Валеку, который умудрился пошатываясь подняться на ноги.

— А ты думал, мы тут что, вальс танцуем? — заплетающимся языком огрызается Валек. Они набрасываются на Призрака, пытаясь укротить его мечущиеся конечности. Это всё равно что пытаться скрутить льва. Призрак ревет, и от этого звука с потолка пещеры сыплется пыль.

Чума делает выпад, вонзая иглу в шею Призрака и вжимая поршень. На мгновение ничего не происходит. Затем движения Призрака начинают замедляться, а его рычание превращается в невнятный ропот. Но он не падает. Напротив, седативное, кажется, только больше сбивает его с толку. Он шатается, мотая головой из стороны в сторону, пытаясь сфокусировать взгляд. Его кулак слепо выбрасывается вперед, попадая Валеку по ребрам с тошнотворным хрустом.

— Блядь! — хрипит Валек, сгибаясь пополам. — Это лучшее, на что ты способен, Док?

Лицо Чумы сурово, он готовит второй шприц.

— Это должно было свалить слона. Его метаболизм просто зашкаливает. Впечатляюще, но…

— Завязывай со своими научными бреднями, всем насрать! — рявкает Валек, вытирая кровь с лица и слизывая её, прежде чем снова броситься в драку.

Я борюсь с хваткой Виски, отчаяние скребет горло.

— Пусти меня к нему, — умоляю я. — Может, я смогу его успокоить.

— Ни за что, блядь, — рычит Виски, сильнее сжимая объятия.

Но глядя на то, как Призрак снова наносит удар, задевая Тэйна по челюсти, я понимаю: варианты заканчиваются. Если мы не успокоим его сейчас, кто-нибудь погибнет. От этой мысли в жилах стынет лед. Я не могу этого допустить.

Я качаю бедрами, ахая от того, как узел Виски тянет мой вход. Это больно — глубокая ноющая боль, отдающаяся во всем нутре, но я стискиваю зубы и тужусь.

— Айви, прекрати, — шипит Виски, вцепляясь в мою талию. — Ты себе навредишь.

Я игнорирую его, концентрируясь на дыхании, пока медленно стаскиваю себя с него. Кажется, будто меня разрывают на части, но я не останавливаюсь. Не могу. Когда мне наконец удается соскользнуть с узла Виски, внезапная пустота ошарашивает. Я спотыкаюсь, пытаясь устоять на дрожащих ногах. Сперма течет по моим бедрам, пропитывая чужие рубашки, но я почти не замечаю этого.

Я делаю один неустойчивый шаг вперед. Затем другой. Ноги кажутся ватными, каждое движение посылает искры боли через моё окончательно разбитое тело. Но я заставляю себя идти.

— Айви, не надо! — кричит Виски мне в спину, в его голосе паника; он лихорадочно вскакивает на ноги.

Я не оборачиваюсь, мои глаза прикованы к массивной фигуре Призрака. Он тяжело дышит и рычит, его грудь вздымается рывками, пока он бьется в руках трех других альф. Пар вырывается сквозь его острые оскаленные зубы в холодном воздухе пещеры, словно дым из пасти дракона.

— Хватит, — кричу я остальным, мой голос теперь звучит тверже. — Дайте мне попробовать.

Прежде чем кто-то успевает меня остановить, я сокращаю дистанцию. Его дикие глаза впиваются в меня, ноздри раздуваются, когда он ловит мой запах. Но сердце замирает от страха: вдруг он меня совсем не узнает? Я делаю еще один осторожный шаг, выставив руки вперед в успокаивающем жесте.

— Всё хорошо, — шепчу я. — Я в безопасности.

Призрак снова рычит, бросаясь вперед против сдерживающей хватки Тэйна и Валека. Его массивные мышцы напрягаются, сухожилия проступают отчетливыми жгутами — он пытается вырваться, чтобы добраться до меня. В тусклом свете на его коже блестят пот и кровь.

— Айви, отойди! — орет Тэйн, вцепившись в бицепс Призрака.

Я не слушаю. Еще шаг ближе.

— Пожалуйста, — шепчу я, медленно протягивая руку. — Вернись ко мне.

Мои пальцы касаются его шрамированной челюсти — легко, как перышко. Он вздрагивает от контакта и замирает, его грудь ходит ходуном. Эти пронзительные голубые глаза сверлят мои.

— Это я, — бормочу я, обхватив его лицо обеими ладонями. — Я здесь. Со мной всё в порядке.

Я прижимаюсь ближе, игнорируя предупреждающее рычание других альф. Мои большие пальцы поглаживают его скулы, прослеживая приподнятые края шрамов, идущих от его острых зубов. Он дрожит под моими руками, разрываясь между желанием поддаться ласке и инстинктом отпрянуть.

— Вот так, — нежно подбадриваю я. — Возвращайся.

Не разрывая зрительного контакта, я медленно опускаюсь к нему на колени, оседлав его бедра. Я позволяю рукам блуждать, изучая рельеф его широкой груди, мускулистого живота. Постепенно его рваное дыхание замедляется, подстраиваясь под ритм моих поглаживаний. Я всё еще чувствую ярость, кипящую под кожей, но она больше не грозит поглотить его целиком.

— Вот ты где, — шепчу я, запечатлевая мягкий поцелуй на его лбу. В его горле зарождается тихий рык, едва слышный за хриплым дыханием. Но он есть. Первый признак узнавания, пробивающийся сквозь пелену бешенства.

Я продолжаю своё нежное исследование, спускаясь руками ниже. По кубикам пресса, к выступающим тазовым костям. Он уже наполовину возбужден от остатков адреналина и моего бедра, прижатого к бугру в его штанах.

Когда мои пальцы касаются пояса его штанов, он замирает окончательно. Кажется, даже его дыхание остановилось — он ждет, что я сделаю дальше. Я медлю.

— Можно?.. — тихо спрашиваю я. Он просто смотрит на меня этими пронзительными голубыми глазами.

Медленно, очень медленно я веду рукой ниже. Он вздрагивает, когда я касаюсь его естества через ткань; резкий, рычащий выдох вырывается у него, пока он дрожит под моей рукой, а дыхание становится коротким и рваным. Его бедра слегка подаются вверх, ища более плотного контакта.

Я обхватываю его ладонью прямо через штаны. Он такой огромный, ткань натянута до предела. Глухой рокот зарождается в его груди, когда я начинаю ласкать его. Это еще не рычание, но уже и не мурлыканье. Что-то среднее, вибрирующее через всё мое тело там, где мы прижаты друг к другу.

— Вот так, — нежно подбадриваю я. — Позволь мне позаботиться о тебе.

Он вскидывается навстречу моей руке, жаждая трения. Я чувствую, как он становится тверже с каждой секундой, пульсируя под ладонью. Его дыхание становится всё более тяжелым.

Я наклоняюсь, осыпая мягкими поцелуями его челюсть. Прохожусь по шрамам на щеках. Поднимаюсь к ушной раковине. Он изо всех сил пытается сохранить контроль, пытается не навредить мне. Я должна показать ему, что всё в порядке. Что я не боюсь.

Дрожащими пальцами я тяну за пояс его штанов. Рычание Призрака усиливается, звук отдается эхом по всей пещере. Но я не отстраняюсь. Я уже чувствую разницу между его яростью и его голодом. Вместо этого я прижимаюсь теснее, утыкаясь носом в его шею, пока стаскиваю ткань ниже.

— Тсс, — шепчу я, касаясь губами его кожи.

Его член вырывается на свободу, уже твердый и влажный. Я обхватываю его рукой, поражаясь тому, какой он горячий. Невероятно большой. Я начинаю медленно, осторожно ласкать его. Он хрипло дышит, грудь под моими руками ходит ходуном. Напряжение в каждой мышце очевидно. Как и то, с каким трудом он борется с инстинктом наброситься на альф, которые его удерживают. Одно неверное движение — и может случиться что угодно.

— Что ты делаешь? — настороженно рычит Тэйн. Призрак издает новый оскал на звук его голоса и резко поворачивается в сторону Тэйна, его острые зубы блестят, как кинжалы.

Мне нужно отвлечь его, пока он снова не сорвался.

Без колебаний я соскальзываю ниже, устраиваясь между его мускулистыми бедрами. Его рык вибрирует во мне, когда я обхватываю основание его члена. Я наклоняюсь и провожу языком по всей длине, прослеживая выступающие вены. Его вкус взрывается во рту — мускусный, первобытный.

Я вскидываю взгляд и вижу, как Тэйн и Валек с трудом удерживают руки Призрака. Чума замер рядом со вторым шприцем наготове. Но горящие голубые глаза Призрака теперь прикованы только ко мне, когда я беру головку его члена в рот.

Растяжение ощутимое. Он такой огромный, что челюсть начинает ныть, пока я пытаюсь вместить его объем. Но я полна решимости отвлечь его. Вернуть его к самому себе. Я втягиваю щеки и сильно сосу, вызывая сдавленный рык из самой глубины его груди.

— Вот так, — бормочет Чума откуда-то сверху. — Держи его внимание.

Рычание Призрака снова приобретает агрессивные нотки. Я бросаю на Чуму уничтожающий взгляд, и он замолкает.

Я стараюсь игнорировать остальных, концентрируясь исключительно на Призраке. На том, как его мышцы подергиваются под моими руками. На соленом вкусе предэякулята. Я продвигаюсь по его стволу дюйм за мучительным дюймом, расслабляя горло, чтобы принять его глубже, и хватаюсь за его бедра для опоры.

Призрак борется с хваткой Тэйна и Валека, его бедра дергаются вверх. На мгновение я пугаюсь, что подавлюсь, но тут появляется Виски — его огромные ладони прижимают бедра Призрака к земле.

Призрак яростно рычит на Виски, но звук обрывается сдавленным стоном, когда я сглатываю, принимая его в себя. Его член пульсирует на моем языке; я двигаю головой, заглатывая его чуть глубже с каждым разом. Слюна скапливается во рту, стекает по подбородку, пока я борюсь с его размерами.

Я слегка отстраняюсь, и его член выскальзывает из моего рта с непристойным влажным хлопком.

— Ты такой молодец, — хвалю я его охрипшим голосом. — Такой хороший альфа для меня.

Я снова ныряю вниз. На этот раз мне удается заглотить его до самого края узла; он упирается мне в заднюю стенку горла. Призрак издает звук, которого я никогда раньше не слышала — что-то среднее между ревом и стоном.

Я сосредотачиваюсь на тяжести его плоти на моем языке. На том, как его пульс участился под моими пальцами у основания, под самым разбухшим узлом. Я двигаю головой быстрее, втягивая щеки, стараясь высосать его до последней капли.

Он близко. Совсем близко.

Сдавленный рев рвется из груди Призрака, когда его голвка снова ударяется в мое горло. Мне приходится бороться с собой, чтобы не задохнуться от той невероятной толщины, которой он набивает мой рот. Всё его тело каменеет, каждая мышца застывает в напряжении, пока он балансирует на самом краю.

Моя вторая рука вцепляется в его мощное бедро, пока я двигаю головой всё быстрее, принимая его до самого предела своих возможностей. Из-за напряжения в уголках глаз покалывают слезы, но я не останавливаюсь. Не остановлюсь, пока не почувствую, что действительно начинаю задыхаться.

Я немного отстраняюсь, позволяя лишь головке покоиться на моем языке. Мои глаза прикованы к его глазам, пока я очерчиваю языком чувствительный вверх. Дрожь пробегает по его массивному телу, глаза закатываются, и он бессильно оседает в руках других альф.

Моя ладонь крепче обхватывает основание его ствола — пальцы могут лишь частично обхватить такой объем. Я чувствую, как его узел начинает разбухать, горячий и настойчивый под моей кожей. Я никак не смогу позволить ему сцепиться с моим ртом — разве что ценой вывиха челюсти. Но это не значит, что я не могу вылизывать края его узла, вырывая у него новые сдавленные рыки.

Я смотрю на него снизу вверх: его голова откинута назад, обнажая шрамированное горло. Пот блестит на коже в тусклом свете, подчеркивая каждый шрам и вздувшуюся вену. Он выглядит как дикий бог, едва втиснутый в человеческую форму.

Движение боковым зрением привлекает мое внимание. Я перевожу взгляд в сторону, не сбавляя ритма. Валек прислонился к стене пещеры, его серебряный взор прикован к нам. Одной рукой он держит Призрака за плечо, но другая…

Жар заливает мои щеки, когда я понимаю, что вижу. Вторая рука Валека сжимает его собственный член, и он двигает ей в такт моим движениям. Его привычная ухмылка исчезла, сменившись выражением такого неприкрытого голода, что мое собственное нутро отзывается пульсацией.

Хорошо. Это максимум того, что он получит сегодня после всего, через что он нас заставил пройти.

Язык Валека проходится по губам, пока он наблюдает, как я заглатываю Призрака глубже.

— Красиво, — мурлычет он. — Какая хорошая маленькая омега, а? Так хорошо принимаешь нашего дикого зверя…

Призрак рычит на звук голоса Валека, его тело напрягается. Я отпускаю бедро Призрака ровно на столько, чтобы показать Валеку средний палец, а затем снова хватаюсь за плоть, впиваясь ногтями сквозь ткань штанов, чтобы вернуть внимание Призрака на себя.

— Вот так, — подбадривает Валек, его собственное дыхание становится рваным. — Покажи ему, на что способен этот хорошенький ротик.

Как бы сильно он меня ни бесил, мне приходится сжать бедра, чтобы унять нарастающую ноющую жажду между ног. Фокус. Мне нужно сосредоточиться на Призраке.

Я принимаю его глубже, расслабляя горло настолько, насколько это возможно. Член альфы пульсирует на моем языке. Он так близко. Готов сорваться.

— Посмотри на неё, — бормочет Валек. Его рука движется по нему самому всё быстрее. — Бьюсь об заклад, она бы дала нам всем по очереди, если бы мы вежливо попросили.

Призрак ревет, бросаясь в сторону Валека. Тэйну удается удержать его; он бросает на Валека предупреждающий испепеляющий взгляд.

— Заткнись нахрен, пока я не позволил ему вырвать тебе глотку, — рычит он.

Валек лишь смеется — звук темный и жадный.

— Не говори мне, что ты сам об этом не думаешь. О том, чтобы взять её одновременно.

Жар прошивает меня от его слов. Образы вспыхивают в мозгу: сплетение тел, спутанные конечности, голодное рычание и мои собственные отчаянные крики. Я пытаюсь отогнать их, но они задерживаются на краю сознания.

Я втягиваю щеки, всасывая его сильнее, пока рука работает на его стволе всё быстрее. Бедра Призрака вскидываются, вгоняя член глубже. Я снова кашляю, но не отстраняюсь.

— Блядь, — хрипит Виски.

Самый дикий, самый первобытный рев за всё время рвется из горла Призрака. Его член пульсирует на моем языке, когда он рушится в бездну экстаза. Горячие струи спермы заливают мой рот — её так много, что я едва успеваю сглатывать.

Но я не останавливаюсь. Я продолжаю сосать, помогая ему пережить разрядку. Призрак извивается подо мной, пойманный между восторгом и перенасыщением. Я продолжаю работать, чувствуя, как его массивная фигура дрожит под моими руками. Слышу сорванные звуки, срывающиеся с его губ. Чувствую его вкус на своем языке.

Постепенно его движения замедляются. Напряжение уходит из мышц, последние отголоски оргазма угасают. Я осторожно отстраняюсь, позволяя его обмякшему члену выскользнуть изо рта. Соленая сперма стекает по подбородку; я вытираю её тыльной стороной ладони и поднимаю взгляд, встречаясь с глазами Призрака.

Его голубые глаза теперь ясные, ярость полностью исчезла. И он смотрит на меня так, будто я — само воплощение луны и звезд.

Я тянусь к нему, обхватывая его шрамированное лицо ладонями. Его кожа лихорадочно горячая. Он приникает к моим рукам, и в его груди зарождается низкий рокот.

— Вот ты и вернулся, — шепчу я, поглаживая большими пальцами его челюсть.

Он ластится к моим рукам, его веки подрагивают и закрываются. Остальные всё еще держат его, мышцы напряжены, они готовы скрутить его в любой момент. Но я чувствую, как с каждой секундой из него уходит жажда борьбы.

— Всё в порядке, — тихо говорю я им. — Теперь можете его отпустить.

Тэйн и Валек обмениваются настороженными взглядами, но медленно разжимают руки. Виски убирает ладони с его бедер. На мгновение все затаили дыхание, ожидая, не вернется ли дикое бешенство.

— Айви, — осторожно произносит Чума. — Тебе стоит отойти. На всякий случай…

Я обрываю его взглядом.

— Он не причинит мне вреда.

Чтобы доказать свою правоту, я наклоняюсь и нежно целую Призрака в лоб. Он издает дрожащий выдох, и его руки поднимаются, чтобы обнять меня. Он держит меня осторожно, так осторожно, словно боится, что я рассыплюсь, если он сожмет чуть сильнее.

Руки Призрака смыкаются на моей спине, когда я прижимаюсь лбом к его лбу, вдыхая его знакомый запах. Напряжение окончательно покидает его огромное тело, а рычание смягчается до довольного мурлыканья.

Момент прерывает низкое мурлыканье.

— Ну что ж, это было незабываемое зрелище, — растягивая слова, произносит Валек; его акцент звучит гуще, чем когда-либо. Я настороженно оглядываюсь и вижу, что он развалился у стены пещеры с совершенно порочным видом. Его серебряные глаза темным блеском скользят между мной и Призраком. — Должен сказать, маленькая омега, у тебя настоящий талант к укрощению зверей.

Жар заливает мои щеки, но я отказываюсь доставлять ему удовольствие своей реакцией. Вместо этого я сосредотачиваюсь на Призраке, проверяя, окончательно ли он пришел в себя. Его голубые глаза теперь ясные, в них читается смесь затаившегося голода и робкого смущения, которое выглядит совершенно неуместно на фоне его устрашающей внешности. Мне это нравится. Я люблю его. Такого. Я радостно утыкаюсь носом в его шею.

Взгляд Валека перемещается на Тэйна, который стоит в нескольких футах, напряженный как струна. Медленная, порочная ухмылка расплывается на лице Валека.

— Кстати о зверях, нуждающихся в укрощении… наш прославленный лидер выглядит немного… взвинченным, не так ли?

Челюсть Тэйна сжимается, пальцы сцепляются в кулаки. Не говоря ни слова, он разворачивается на каблуках и уходит вглубь пещеры, скрываясь в тенях. Но не раньше, чем я успеваю заметить внушительный бугор, обтянутый тканью его штанов.

— Должно быть, это неловко, — хмыкает Виски. — Бедный ублюдок — единственный, кто не получил разрядки.

Я бросаю на него гневный взгляд, но в нем нет настоящей злости. Он просто ведет себя как задница, как обычно. Даже приятно, что в динамику стаи возвращается какая-то нормальность.

— Я всё ему возмещу, когда мы вернемся домой, — отвечаю я.

Виски слегка ухмыляется, его медово-карие глаза светлеют.

— Домой, да? Значит, ты всё-таки не сбежала, дикарка?

Груз всего, что произошло с тех пор, как Валек похитил меня, наваливается на плечи тяжелым одеялом. Мой взгляд перемещается на Валека, сужаясь, когда я вижу его самодовольное лицо. Гнев вспыхивает в груди — жаркий и яркий. Я заставляю себя отвернуться от него и снова смотрю на Виски.

— Я сделала это не нарочно, — бормочу я, и мой голос звучит грубее, чем я планировала. — Всё… сложно.

Виски хмурится.

— Сложно — это как? Всё, что мы знаем, это то, что этот козел смылся вместе с тобой, неся какую-то туманную херню о том, что дает тебе выбор.

— Вообще-то я всё еще здесь стою, — заплетающимся языком вставляет Валек.

— Не напоминай мне, — ворчу я, прислоняясь к широкой груди Призрака. Его руки инстинктивно сжимаются вокруг меня, и я черпаю утешение в его надежном присутствии. — Мне просто нужно разложить кучу дерьма по полочкам, ясно?

— Разложить? — допытывается Виски. — Что разложить?

— В голове! — рявкаю я. Глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться. — Слушай, мне просто… мне нужно время, чтобы всё это переварить.

Виски открывает рот, явно собираясь требовать ответов, но Чума обрывает его, прочистив горло.

— До Шато долгий путь, — говорит он своим клиническим тоном, который резко контрастирует с наэлектризованной атмосферой. — Нам стоит выдвигаться скорее, если мы хотим успеть до того, как метель окончательно завалит горную тропу.

Слова Чумы повисают в воздухе, напоминая нам о суровой реальности, ждущей за пределами нашего маленького пещерного убежища. Я вздыхаю, прижимаясь теснее к Призраку. Часть меня хочет остаться здесь навсегда, в его сильных руках, в окружении моей стаи. Но Чума прав. Мы не можем прятаться здесь вечно.

— Хорошо, — шепчу я, нехотя отстраняясь от Призрака. Его руки удерживают меня еще мгновение, прежде чем отпустить. Потеря его тепла заставляет меня вздрогнуть.

Когда я встаю, ноги подкашиваются. Ноющая боль между бедрами — жесткое напоминание о том, что мы только что делали. Призрак мгновенно оказывается на ногах, поддерживая меня своими огромными, грубыми и нежными руками. Я благодарно опираюсь на него.

Остальные начинают собираться, забирая то немногое, что у нас есть. Чума упаковывает свои украденные медикаменты, Виски и Тэйн проверяют оружие. Тэйн ведет себя так, будто он на грани травмы — словно увидел нечто такое, что развидеть уже невозможно. Да уж. Я определенно заглажу перед ним вину.

Я делаю пробный шаг, морщась от ломоты, разливающейся по всему телу. Призрак тихо рычит, явно обеспокоенный моим дискомфортом. Прежде чем я успеваю его успокоить, он подхватывает меня на руки, будто я ничего не вешу.

— Призрак… — начинаю я протестовать, но он заставляет меня замолчать, ласково ткнувшись носом в щеку. Разве я могу с этим спорить?

Я расслабляюсь, прислонив голову к его широкому плечу. Его знакомый запах кожи и лесного дождя окутывает меня, как кокон. И, если быть честной, босиком я бы далеко не ушла. Особенно после того, что со мной сотворили Виски и Чума.

— Все готовы? — грубо окликает Тэйн. Все отвечают хором ворчания и кивков. Последний раз оглядев пещеру, ставшую нашим приютом, мы выходим в морозный воздух раннего утра.

Глава 13

ТЭЙН

Какого

Хуя

Глава 14

АЙВИ

Холодный, пронизывающий до костей воздух пробирается сквозь чужие рубашки, что я надела, несмотря на тепло Призрака. Я теснее прижимаюсь к его широкой груди, благодарная за укрытие его мощных рук, пока он несёт меня через глубокий снег. Каждый его шаг уходит почти по колено в белую гладь, обманчиво скрывающую опасности.

— Смотри под ноги, — окликает Тэйн сзади, его голос заглушает порывистый ветер. — Снег может прятать всякую дрянь.

Словно подтверждая его слова, Виски внезапно срывается вперёд с коротким выкриком и по пояс проваливается в скрытую расщелину. Валек, всё ещё не вполне пришедший в себя после наркотиков, натыкается на него с глухим выдохом брани. На миг сердце замирает — ещё чуть-чуть, и они оба могли бы скатиться по склону.

Но Тэйн бросается вперёд, хватает Виски за плечо и с рывком вытаскивает его. Оба тяжело дышат, снег налипает на их волосы и голые плечи.

— Твою… — Виски встряхивается, словно пёс. — Ещё чуть-чуть — и конец. — Он бросает на Валеки мрачный взгляд. — Наверняка специально подставился. Скотина.

— В этот раз — нет, — бормочет Валек.

Руки Призрака крепче обхватывают меня. Его грудь вибрирует низким рыком, пары вырываются из-под острых зубов в морозном воздухе. Я задерживаю ладонь на его руке, успокаивая. Последнее, что нам сейчас нужно, — чтобы он снова потерял контроль.

К счастью, это помогает.

Мы движемся дальше, ветер усиливается с каждым шагом. Он завывает между скрюченными деревьями, их ветви стонут под тяжестью снега и льда. Огромные сосульки свисают отовсюду, сверкая, словно хрустальные кинжалы в бледном утреннем свете. Один порыв — и они рухнут нам на головы.

Красота вокруг неоспорима, но это холодная, беспощадная красота. Та, что убивает, стоит лишь ослабить внимание.

Я теряю счёт времени. Перед глазами — бесконечная белизна, иногда нарушаемая тёмным пятном ствола или скалы. Мы идём, и мои мысли кружат вокруг недавнего. Выбора, что дал мне Валек. Осознания: я выбрала эту стаю альф — как бы это ни было глупо. Или правильно.

Резкий треск вырывает меня из мыслей. Мы все останавливаемся, насторожённо прислушиваясь.

— Лавина? — шепчет Виски.

Тэйн качает головой, взгляд его скользит по склону выше.

— Нет, это…

Следующий треск режет воздух, затем раздаётся зловещий стон древесины. Мы не успеваем даже вдохнуть — заснеженные ветви огромной сосны обрушиваются вниз, всего в нескольких шагах от Валеки, осыпая нас снегом и щепками.

— Быстро! — рявкает Тэйн.

Мы бросаемся вперёд. Призрак мчится огромными шагами, его тело заслоняет меня от падающих ветвей. Я вцепляюсь в него, сердце стучит в висках, пока остальные уворачиваются от смертоносного дождя.

Наконец мы оказываемся на открытом участке. Все останавливаются, переводя дыхание. На щеке Валека — глубокая царапина, кровь стекает по бледной коже, ярким пятном на фоне белизны.

— Ну, — говорит он, и на лице снова появляется привычная ухмылка, хоть дыхание всё ещё рваное. — Бодрит. — Он зачерпывает кровь пальцами и слизывает её, как чёртов кот.

Мне хочется врезать ему.

Как он может так себя вести, когда мы едва не погибли? Но напряжение в его серебряных глазах и жёсткая линия плеч выдают правду.

Он напуган не меньше нас.

— Надо двигаться, — произносит Тэйн, снег облепил его тёмные волосы. — Мы слишком на виду.

Никто не спорит.

Мы снова трогаемся, шаги быстрее, чем раньше, хотя усталость тянет каждого к земле. Адреналин рассеялся, оставив после себя изнуряющую слабость.

Хотела бы я идти сама — хоть немного облегчить ношу Призраку.

Но я знаю: босыми ногами по такому снегу — далеко не уйдёшь. Поэтому я стараюсь быть как можно легче, игнорируя тупую тянущую боль между бёдрами после недавнего.

Мы идём, кажется, часами, когда Чума внезапно замирает. Его тело напрягается, словно натянутая струна, а бледно-голубые глаза цепляются за нечто вдали.

Я ловлю его взгляд… и по тому, как меняется его лицо, понимаю: что-то там есть.

Я щурюсь, пытаясь разглядеть то, на что смотрит Чума, сквозь ослепляющий блеск солнца на снегу.

Там, у самого склона, расположился самый красивый поезд, что я когда-либо видела. Его гладкий белый корпус сияет даже отсюда, тянется вдоль горы, будто змея. По бокам — изящные геометрические узоры, вырезанные в металле. На локомотиве — золотистая эмблема: ибис в полёте, вытянутый выгнутой шеей, со сжатым в клюве цветком лотоса. Золото мерцает в мягком утреннем свете, словно живое.

— Что это? — спрашиваю, не в силах скрыть восхищения. Такой поезд кажется сказкой, а не средством передвижения. — Я никогда не видела ничего подобного.

— Может, сможем прокатиться, — ухмыляется Виски, и в его глазах вспыхивает искра надежды.

Чума сжимает челюсть — будто пережёвывает слова, которых не хочет произнести.

— Он идёт в Сурхииру, — выдавливает наконец. — Не в Райнмих.

Виски фыркает:

— Да бля, ясно дело. И сурхиирцы нам башки снесут при виде. Знаю. Но дай человеку помечтать, а?

Глаза Чумы опасно вспыхивают, он поворачивается к Виски, и по выражению его лица можно свернуть молоко.

— Сурхииранцы.

— Вы о чём? — уточняю, переводя взгляд с одного на другого. — Что такое Сурхиира? — название звучит легко, музыкально, совсем не похоже на грубые, резкие имена, привычные мне.

Тэйн тяжело вздыхает и проводит рукой по своим светлым, заледеневшим волосам:

— Независимая страна на юго-востоке. Никто толком не знает, что там творится. Они нейтральны, но только потому, что полностью изолированы.

— Ага, — встревает Виски. — Но они охуенные. Там все — убийцы. Даже омеги. Даже дети.

— Это не имеет смысла, — рявкает Чума. — Кого они тогда убивают?

Виски пожимает плечами:

— Хрен его знает, наверно, у них вечный батл-рояль.

Я хмурюсь, переваривая новое знание. Другая страна? О которой я даже не слышала? Как такое возможно?

Потом вспоминаю, насколько мал был мой мир всё это время.

Неудивительно, что я знаю так мало.

Я теснее прижимаюсь к тёплому телу Призрака, пока мы следуем по извилистой тропе. Белоснежный поезд не уходит из поля зрения — будто дразнит, обещая укрытие. Зубы выбивают дробь, хотя я стараюсь сдержаться.

Виски снова оступается, на этот раз успевает ухватиться за плечо Валека. Серебряные глаза вспыхивают, и Валек резко отталкивает его.

— Ещё раз коснёшься — отрежу пальцы.

— Иди нахуй, — Виски показывает ему средний палец, покрасневший от холода.

В груди Призрака поднимается низкий рык. Я глажу его руку, чтобы успокоить, прежде чем напряжение сорвётся в драку. Его мышцы вздрагивают под ладонью, но он сдерживается.

Ветер усиливается, ледяные иглы впиваются в любую открытую часть кожи. Я прячу лицо в шею Призрака.

— Слишком долго, — бурчит Тэйн сзади. — Нам нужно найти укрытие.

— Да ну нахер, — пыхтит Виски. — Я уже жопы не чувствую.

Обычно Чума вставил бы что-нибудь язвительное, но на этот раз он молчит. Идёт призрачной тенью, не сводя взгляда с далёкого белого поезда. Что-то в его осанке выбивается из привычного.

Будто… тоска?

Тропа сужается, нас вынуждает идти гуськом. Под ногами шуршат сыпучие камни, исчезают в белой бездне внизу. Один неверный шаг — и мы полетим следом.

Мои заимствованная одежда затвердела от холода и хрустит при каждом движении Призрака. Холод пробрался уже до костей — всё ноет. Даже ресницы обледенели.

Я теряюсь в гипнотическом ритме шагов и паре дыхания, что тает в морозном воздухе. Время перестаёт существовать — его заменяет блекнущий зимний свет.

Когда поднимаю голову вновь, щурясь от белизны, сердце падает куда-то в живот: горный проход впереди завален до самого верха — снегом и обломанными деревьями.

— Да это ж пиздец, — рычит Виски, пнув бесполезно баррикаду. — И что теперь?

Молчание. Неуютное, тяжёлое.

Каждый думает об одном и том же — но боится сказать.

— Мы можем взять поезд, — говорит Чума так тихо, что я едва слышу.

Все уставляются на него.

— Ты издеваешься, — рык Тэйна звучит, как раскат. — Сурхиира терпеть не может собак Совета. На каждом поезде — снайперы лучшие во Внешних Пределах и дальше. Нас заметят — нам конец. А уж если подойдём к ним…

Остальные выглядят не менее ошарашенными. Виски открывает рот — наверняка, чтобы выдать поток вопросов, но Чума обрывает его резким жестом.

— Оставайтесь здесь. Я вернусь, — бросает он. Голос странно напряжён.

И, ничего больше не объясняя, разворачивается и начинает пробираться по глубокому снегу — прямо к сияющему белому поезду.

— Он совсем рехнулся? — Виски делает шаг, будто намерен рвануть следом. Рука Тэйна на его плече удерживает. — Бро, он же сдохнет там!

— Дай ему уйти, — говорит Тэйн, хотя его взгляд не отрывается от удаляющейся фигуры Чумы. — Что-то тут не так.

Я киваю, не в силах избавиться от тревожного предчувствия, осевшего в животе. — Я никогда не видела его таким, — произношу я сквозь стучащие зубы.

Призрак тихо рокочет, его руки крепче сжимают меня. Я поднимаю взгляд и вижу, что его пронзительные голубые глаза прикованы к месту, где Чума исчез в вихре снега. В его взоре читается настороженность, которая только усиливает мою собственную тревогу.

— Никогда не видели его каким? Странным? — спрашивает Виски, оглядываясь на меня и снова пиная снег, будто наказывая его. — Вы что, всё это время под корягой жили? Этот парень долбанутый на всю голову под всем этим своим пафосным лоском.

— Удивлен, что ты знаешь такое слово, — сухо замечает Тэйн. Виски фыркает. — От тебя научился.

Мы ждем в напряженном молчании, пока тянутся минуты. Ветер усиливается, швыряя ледяные кристаллы мне в лицо. Я зарываюсь глубже в объятия Призрака, а остальные прижимаются к нам со всех сторон, чтобы согреть меня, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.

Кроме Валека. Он просто немелодично напевает себе под нос, кажется, совершенно не заботясь ни о растущем напряжении, ни о снеге, скапливающемся в его волосах и на голых плечах. Наконец Виски не выдерживает.

— Да в жопу это всё! — рычит он, выходя из круга и начиная мерить шагами снег, как зверь в клетке; его голый торс стал ярко-красным от ледяного ветра. От него исходит такой жар, что он буквально дымится. — Его слишком долго нет. А что если эти Шиттариане или как там этих ублюдков зовут, решили взять его в плен? Мы должны пойти за ним.

— И что именно сделать? — возражает Тэйн, хотя я вижу беспокойство в морщинках на его лице. — Ворваться туда с пушками наголо? Отличный способ нас всех прикончить.

— И что, мы просто будем сидеть тут, засунув пальцы в задницы? — огрызается Виски. — Хреново геройствуешь, босс. То, что у тебя сегодня был худший день в жизни, не значит, что остальные должны страдать.

Глаза Тэйна сужаются.

— Ты это о чем, блядь?

Виски пожимает широкими плечами.

— Ну, не знаю, чувак, я бы не хотел прижимать к земле своего гребаного брата, пока моя пара сосет ему, чтобы он успокоился.

Призрак опасно рычит.

— У тебя есть брат? — спрашиваю я, удивленная.

— Ну, вообще-то нет, но у меня есть воображение.

Кулак Тэйна дергается, будто он вот-вот проломит голову Виски, но тут движение на краю зрения привлекает мое внимание. Я прищуриваюсь сквозь падающий снег, и сердце подпрыгивает, когда из белой пелены появляется знакомая фигура.

— Он вернулся, — зову я, и облегчение захлестывает меня. Остальные оборачиваются как один, наблюдая, как Чума пробирается к нам. Его привычная грациозная походка затруднена глубоким снегом, но в его шаге чувствуется решимость, которой не было раньше. Когда он подходит ближе, я ищу в его лице хоть какую-то подсказку о том, что произошло за время его отсутствия.

Но его выражение лица по-прежнему нечитаемо, а бледно-голубые глаза ничего не выдают.

— Ну? — требует Тэйн, как только Чума оказывается в пределах слышимости. — Что случилось?

Чума твердо встречает взгляд нашего лидера.

— Мы можем сесть на поезд, — отрезает он. На мгновение воцаряется тишина. Слышен только вой ветра и мягкий хруст снега под сапогами Чумы, когда он останавливается перед нами.

Затем Виски взрывается.

— И это всё?! — ревет он, дико жестикулируя. — Ты исчезаешь хрен знает на сколько, возвращаешься с таким видом, будто призрака увидел, и всё, что ты можешь сказать — это «мы можем сесть»? Какого хрена? Мне надоели твои гребаные загадки.

Глаза Чумы опасно сужаются.

— Я добыл нам выход. Разве не это важно?

— Это хреново далеко от Шато! — орет Виски, вскидывая руки.

— До Шато мы не дойдем пешком — просто сдохнем, — рявкает Чума. — По крайней мере, мы сможем перегруппироваться в Сурхиире.

У Тэйна на лице появляется настороженное выражение, которое мне совсем не нравится.

— Как? — спрашиваю я, не в силах скрыть подозрение в голосе. — Ты говорил, они не хотят иметь с нами дела. Что изменилось?

Желвак ходит на челюсти Чумы, но он не отвечает. Молчание затягивается, становясь всё более неловким с каждой секундой. Наконец Виски нарушает его лающим смехом, в котором нет ни капли веселья.

— О, я понял. Кому ты отсосал, чтобы нас пустили на этот пафосный поезд? Должно быть, это был паршивый опыт…

Чума двигается так быстро, что я почти не успеваю заметить. В одну секунду он стоял неподвижно как статуя, а в следующую уже держит Виски за горло, впечатывая его в заснеженный валун. Глаза огромного альфы округляются от шока, когда Чума наклоняется к нему вплотную, и его голос звучит как низкое, опасное рычание:

— Заткни. Своё. Поганое. Хлебало.

Виски, надо отдать ему должное, не отступает. Он встречает яростный взгляд Чумы своим собственным, и на душераздирающий миг я уверена, что альфы сейчас сцепятся. Снова.

Но тут появляется Тэйн, буквально вклиниваясь между ними.

— Хватит, — отрезает он голосом, полным веса власти. — Оба, отставить. Сейчас же.

Медленно, неохотно Чума разжимает пальцы на горле Виски. Тот растирает краснеющие следы, в его груди рокочет низкое рычание. Но ни один из них не делает попытки продолжить стычку.

— Если вы закончили мериться членами, — говорит Тэйн тоном, сочащимся сарказмом, — то у нас есть поезд, на который надо успеть. Если только вы не предпочитаете замерзнуть здесь насмерть.

Напоминание о нашем отчаянном положении, кажется, возвращает всех в реальность. Виски бормочет что-то под нос, что я не могу разобрать, но уверена, что это связано с чьим-то достоинством. Он встает в строй, когда Тэйн ведет нас к далекому поезду. Чума идет в нескольких шагах позади, его поза застывшая, взгляд устремлен прямо перед собой — будто мы идем прямиком на эшафот.

Это странное напряжение пугает. Но какой у нас выбор?

Ветер нещадно хлещет меня по лицу, пока мы бредем сквозь снег по колено к сияющему белому поезду. Даже в руках Призрака кусачий холод просачивается сквозь слои одежды, висящей на моем теле.

По мере того как мы приближаемся к поезду, я замечаю людей, снующих по платформе. Глаза расширяются, когда я разглядываю их внешность. Высокие скулы и орлиные носы придают им аристократичный вид. Нижние половины лиц у всех закрыты: мужчины носят белые шарфы, женщины — звенящие вуали из бусин. Их одежда — море ослепительно-белого цвета с мерцающими золотыми акцентами, ловящими солнечный свет. Парящие шелковые мантии и приталенные костюмы движутся с неземной грацией. Полупрозрачные головные покрывала женщин едва удерживают их одинаково густые, блестящие чёрные волосы, ниспадающие волнами.

Они выглядят странно чуждыми на фоне этого безмолвного мёртвого пейзажа. Когда мы подходим ближе, несколько человек оборачиваются, изучая нас настороженными взглядами.

Вперёд выходит высокая женщина — её пышная фигура грациозно обтянута роскошными шелковыми одеждами. Золотистая вуаль мягко покачивается при каждом её шаге.

— Добро пожаловать, странники, — говорит она мелодичным голосом, окидывая нас взглядом. Она пахнет альфой, но в её стойке и тоне нет ни тени агрессии.

Её взгляд задерживается на Чуме дольше, чем на остальных — карие глаза остаются непроницаемыми, потом переводятся на Призрака. Он прижимает меня к себе чуть крепче с мягким рычанием, утыкаясь лицом в мои волосы, скрывая изуродованную челюсть. Это привлекает внимание женщины — её глаза чуть морщатся в уголках, словно она улыбается.

— И омега, — мягко добавляет она.

Тэйн напрягается рядом со мной, его челюсть сжимается. Я удивлённо смотрю на него — с чего бы так реагировать на обычное приветствие? — но он делает шаг вперёд и отдаёт ей короткий, резкий поклон.

— Благодарим, — произносит он окаменевшим голосом.

— Пожалуйста, поднимайтесь на борт, — женщина жестом указывает на сверкающий вход в поезд. — Мы подготовили специальный вагон для вашего удобства.

Признаюсь, звучит довольно заманчиво.

Тэйн коротко кивает и подаёт знак следовать за ним. От него исходит такая волна напряжения, что её почти можно потрогать руками — и остальные выглядят не намного спокойнее.

Особенно Чума.

Роскошь, накатывающая на меня, как только мы переступаем порог вагона, ошеломляет. Всё сияет и сверкает, словно мы попали в другой мир. Кремово-золотой ковёр под ногами столь мягкий, что тяжёлые ботинки альф тонут в нём, будто в снегу. Сквозные узоры из цветов переплетаются с геометрическими орнаментами; нити мерцают в свете отполированных латунных ламп, равномерно расположенных вдоль стен.

Пальцы так и чешутся провести по перламутровым инкрустациям на панелях из тёмного дерева — они тянутся, словно замёрзшие ручьи, выгибаясь в причудливых линиях. Эти узоры рассказывают истории: птицы в полёте, цветущие лозы, и, кажется, древние письмена на незнакомом языке. Тонкие занавеси на окнах едва колышутся, их края украшены крошечными золотыми бусинами, которые тихо звенят, касаясь друг друга. В воздухе льётся мягкая фортепианная мелодия — звучитбудто из ниоткуда.

Запах жасмина и сандала окутывает, сладкий, томный. Между креслами, обитыми кремовым шёлком, расставлены изящные столики с филигранными ножками из латуни; на каждом — серебряные подносы с печеньем, круассанами, крошечными бутербродами и фарфоровыми чашками. От запаха свежей тёплой еды у меня непроизвольно сводит живот.

Красиво.

Слишком красиво.

А самые прекрасные вещи часто скрывают уродливейшие тайны.

Я прижимаюсь к груди Призрака, и он отвечает настороженным ворчанием. Его сердце бьётся прямо у моего уха — тяжело, уверенно.

Я не одна чувствую себя чужой здесь.

Нас ведут по коридору, уставленному дверями в частные купе, каждый проём украшен ещё более тонкой резьбой. Наш проводник останавливается у особенно нарядной двери в конце вагона.

— Ваше купе, — говорит она с лёгким поклоном. — Прошу, устраивайтесь. Мы отправляемся скоро.

Виски сопит.

— Только бы не «отправляемся» в том смысле, где потом нас хоронят, — бормочет он, когда дверь за женщиной закрывается.

Тэйн моментально разворачивается к Чуме.

— Что, чёрт возьми, происходит? — шипит он. — Как ты это устроил?

Лицо Чумы — холодная маска без единой эмоции.

— Не забивай голову.

— Чушь, — рычит Виски. — Выкладывай, Док. Что ты от нас скрываешь?

Я наблюдаю за обменом реплик с нарастающей тревогой. Привычная клиническая отстранённость Чумы сменилась чем-то… холоднее. Жестче. Он избегает наших взглядов, подходит к окну и складывает руки на груди, будто закрываясь от всех.

— Это не важно, — произносит он ровно. — Мы здесь. Мы в безопасности. Разве этого недостаточно?

— Нет, ни хрена не достаточно, — шипит Тэйн. — Не когда ты ведёшь себя подозрительно, как чёртов призрак. Что ты им пообещал?

Плечи Чумы напрягаются, но он даже не поворачивается.

— То, что мы можем себе позволить отдать.

По позвоночнику пробегает холодок. Что это значит? Что он мог предложить, чтобы им не просто позволили нас принять, а встречали нас как гостей?

Но прежде чем Тэйн успевает надавить, в дверь тихо стучат. Мы все замираем. Через секунду Тэйн открывает.

В купе вплывает бета — молодая, в струящемся белом платье, толкая перед собой резную латунную тележку с накрытыми серебряными блюдами. Запах пряностей и свежего хлеба наполняет помещение — у меня опять сводит живот.

— Угощения для вашего путешествия, — говорит она мягко, запинаясь, когда взгляд цепляется за Призрака. Он ворчит, и я прищуриваюсь на неё. — И… тёплая одежда для вашей омеги.

Она наклоняется под тележку и достаёт стопку белой сложенной ткани. Затем поворачивается ко мне, её взгляд задерживается, голова чуть склонена, будто она пытается понять, что я такое. Но это ощущение быстро проходит — она робко улыбается и протягивает мне ткань.

— Спасибо, — тихо бормочу я, принимая её осторожно. Я всё ещё настороже, но напряжение немного спадает, когда я ощущаю тепло материала. Разворачиваю ткань — это роскошный плюшевый халат, толще и мягче всего, что я когда-либо держала в руках.

— Я могу стоять, — говорю я Призраку.

Он нехотя ставит меня на ноги, и я сгибаю пальцы на ногах, чувствуя, как они утопают в кремовом ковре. Он настолько мягкий, что ступни мгновенно согреваются. Я накидываю халат поверх чужой одежды и начинаю раздеваться под ним — он огромен на мне, и мне совсем не хочется оставаться голой перед незнакомкой.

Призрак протягивает руку, забирая у меня одежду, пока бета расставляет блюда на столах. Деревянные бусины её ожерелья тихо постукивают друг о друга при каждом движении. В центре висит позолоченный кулон в форме черепа ибиса с третьим глазом.

Интересно.

Она замечает мой взгляд и снова улыбается, едва кивнув, прижимая кулон к груди — почти благоговейно. Наверное, это не просто украшение. Я не думала, что кто-то всё ещё религиозен, но бусины на нитке разделены узелками — напоминают чётки.

Пока она раскладывает подносы на маленьких столиках и разливает вино из алебастрового кувшина, я не могу не смотреть на неё. Она двигается одновременно плавно и чётко, почти как будто танцует. Золотые бусины на её вуали тихо звенят при каждом шаге.

Когда она заканчивает сервировку, она глубоко кланяется.

— Наслаждайтесь. Мы скоро отправляемся.

И, как появилась, так же бесшумно вышла.

Некоторое время никто не двигается. Богатые запахи, поднимающиеся от блюд, манят, но подозрительность держит нас на месте.

Наконец, Виски хмыкает и тянется за бокалом вина:

— Да пошло оно. Если нас отравят — то у нас проблемы и так похуже. — Он поднимает бокал, глядя на Чуму. — За… чёрт знает что.

— Виски, не… — начинает Тэйн, но поздно: тот уже делает большой глоток.

Мы замираем, наблюдая за ним. Ждём, когда он рухнет замертво. Но спустя пару секунд он просто довольно облизывает губы.

— Охрененно. Острый привкус, будто кардамон. Вино с кардамоном — кто бы мог подумать, но работает.

Его расслабленность постепенно разряжает атмосферу. Валек подходит к столу, приподнимает крышки, обнюхивает.

— Хм. Похоже, у наших хозяев безупречный вкус.

Один за другим и остальные чуть расслабляются. Я опускаюсь в одно из мягких кресел, а Призрак устраивается рядом — моя тень, как всегда. Я всё ещё не могу поверить в роскошь вокруг, когда беру тёплый слоёный круассан с ярко-красным джемом. Я нюхаю его настороженно. Пахнет сладко, фруктово — аромат незнаком. Внутри — мелкие чёрные точки. Я выковыриваю одну, раздавливаю пальцами.

Семечко?

Не доверяю.

Призрак тихо рычит, спрашивая жестами: Голодна?

— Я не беру еду у незнакомцев, — признаюсь с нервным смешком.

Он смотрит на круассан, затем делает знак: дай мне — и добавляет: не смотри.

— На что? — хмурюсь я.

Он касается своей изуродованной челюсти.

Ах…

Он стесняется, как выглядит, когда ест.

Плечи опускаются.

— Призрак, мне всё равно, — шепчу.

Он вновь жестом: Мне не всё равно. Тебе должно быть.

— Ну а мне не всё равно, — упрямо отвечаю я.

Он тяжело выдыхает сквозь нос и ладонью закрывает мои глаза. Я возмущённо шиплю, пытаюсь сбросить руку, но когда он позволяет мне убрать её, от круассана откушен кусок. Он протягивает мне его, слегка покачивая — уговаривая.

— А если яд действует сильнее на меня, потому что я меньше? — бормочу, понюхав снова.

Он покачивает головой — безопасно.

После долгой паузы я откусываю. И едва не стону от удовольствия — тёплый, рассыпчатый, сладкий — растекается по языку, тает.

— Чёрт… даже если яд — оно того стоит, — бурчу себе под нос и откусываю ещё.

Тишина опускается снова; поезд плавно трогается, лёгкая вибрация проходит по полу. Но даже еда не полностью утоляет тревогу, свербящую под кожей.

— Одно скажу, — бурчит Виски. — Эти ребята чертовски стильные.

Чума фыркает, не отрывая взгляда от окна.

Валек вполголоса хмыкает, отпивая ярко-рубиновый напиток. Рука у него подрагивает — наркотики ещё не вышли из его организма, но взгляд стал яснее, чем утром.

— Несомненно.

Виски сверлит его взглядом.

— А ты какого хрена мнения тут раздаёшь? Ты вне стаи.

Губы Валека тянутся в ленивую ухмылку.

— Вне? Вот как. Интересно. Айви, разве не тебе решать?

Я моргаю, не ожидая этого.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… — Валек улыбается шире. — Стоит тебе сказать слово — мы идём охотиться, ложимся спать, меняем планы — ты командуешь этой стаей сломанных игрушек куда сильнее, чем наш громила.

Я просто смотрю на него, слова застревают в горле.

— Эй, — вмешивается Виски. — Я громила. Если уж на то пошло.

— Нет, ты просто придурок, — отрезает Валек.

У Виски дёргается рука — ещё секунда, и он врежет Валеку. Все смотрят на меня.

Они ждут, что скажу я.

— Разберёмся позже, — бурчу, чувствуя, как странно тяжелеет воздух. — Я сама не знаю, что думаю. И не узнаю ещё какое-то время. Ладно?

Валек открывает рот, но дверь раздвигается снова.

На этот раз входит мужчина.

Огромный. Плечи распирают белоснежный костюм, нижняя часть лица скрыта тонкой вышитой вуалью-шарфом, по краям темнеет борода. Но, в отличие от предшественницы, от него веет властью — той, что заставляет всех нас мгновенно напрячься.

Он слегка склоняет голову.

— Надеюсь, всё вам понравилось? — голос певучий, с мягким акцентом. Звучит почти аристократично — не так, как ожидаешь от альфы, способной одним ударом перемолоть кости.

Тэйн расправляет плечи.

— Да. Благодарим. Мы ценим гостеприимство.

Мужчина кивает.

— Прекрасно. Через шесть часов мы будем в Сурхиире.

Виски ёрзает на сиденье, хмурит брови. Я почти вижу, как шестерёнки крутятся у него в голове.

О нет. Я знаю этот взгляд.

Сейчас он что-то скажет. А зная Виски — это может быть всё что угодно: от гениального до катастрофически тупого.

— У меня вопрос, — произносит он, прорезая голосом тяжёлую тишину.

Все напрягаются. Челюсть Тэйна сжимается так, что я боюсь — он сейчас расколет зуб. Пальцы Чумы белеют на изящной чайной чашке. Руки Призрака чуть двигаются, будто он готовится к бою.

Я задерживаю дыхание, ожидая, что сорвётся с языка Виски.

Пожалуйста. Хоть раз в жизни — подумай, прежде чем…

— Почему вы позволяете нам ехать в Сурхииру? — спрашивает Виски неожиданно спокойным тоном. — Не в обиду, но маленькая птичка сказала мне, что попасть туда, мм… мягко говоря, нелегко.

Я моргаю в удивлении.

Это… хороший вопрос.

Я оглядываю остальных — такое же изумление на их лицах. Кроме Чумы — у него лицо, как всегда, непроницаемо, но плечи напряжены чуть больше, чем минуту назад.

Мужчина в белом костюме долго смотрит на Виски, его светлые глаза за вуалью не мигают. Тишина тянется, становится вязкой, неуютной. И когда я уже почти открываю рот, чтобы её разорвать — его взгляд смещается.

На Чуму.

Дыхание застревает в горле. В этом молчаливом обмене взглядами есть что-то… тревожное. Мужчина смотрит так, будто знает.

Чума встречает его взгляд, ставит чашку на стол. Указательный палец едва дёргается.

— Он вам не сказал? — спрашивает мужчина.

Сердце начинает биться быстрее.

О чём он должен был нам сказать? Что он знает?

Я смотрю на Чуму, молча умоляя — объясни, скажи хоть что-нибудь, развей это липкое беспокойство. Но он отворачивается к окну.

— О чём не сказал? — рычит Виски, спокойствие улетучивается. Он почти вскакивает, мышцы натянуты, как перед прыжком. — Что, блядь, происходит?

Мужчина в белом не отвечает. Лишь секунду смотрит на Виски, затем бесшумно разворачивается и выходит. Дверь скользит и закрывается — мягкий щелчок звучит, как выстрел.

На мгновение никто не двигается. Никто не говорит. Мы словно застыли, пытаясь понять — что это было. Что это значит.

А потом ад разрывает тишину.

— Да что за нахр…? — ревёт Виски, вскакивая на ноги и нависая над Чумой. — Что ты от нас скрываешь? Во что ты нас втянул?

Чума не дёргается. Даже не моргает. Он просто поднимает глаза — холодно, ровно.

— Я же сказал, — отвечает он, и в голосе едва заметная дрожь — и я уверена, дрожит не от Виски. — Вам не о чем беспокоиться.

— Хуйня! — рычит Виски. Его кулак ударяет по столу — фарфор звенит, едва не лопаясь. — Этот криповый ублюдок только что очень ясно дал понять, что нам стоит волноваться!

— Виски! — рявкает Тэйн, тоже поднимаясь.

Я чувствую, как Призрак напрягается рядом, низкий рычащий звук вибрирует в его груди. Но я не могу просто сидеть и смотреть, как всё разваливается. Нам нужны ответы.

— Чума, — тихо говорю я, удерживая голос от дрожи. — Пожалуйста. Что бы ни происходило — мы имеем право знать. Мы стая. Мы должны доверять друг другу.

Что-то мелькает в его глазах.

Боль? Вина?

Я не успеваю уловить это чувство исчезает слишком быстро. Он открывает рот, но закрывает снова — будто борется с самим собой.

— Вы не поймёте, — наконец произносит он едва слышно.

— Попробуй, — рычит Тэйн, его массивная фигура дрожит от сдержанного напряжения. — Потому что сейчас я понимаю одно: ты заключил какую-то сделку, не спросив никого из нас. Сделку, которая ведёт нас в сердце страны, которая… насколько нам известно… веками держит всех чужаков на прицеле и казнит, если кто-то рискнёт приблизиться.

Чума медленно выдыхает, снова отворачиваясь к окну — будто нас нет.

Тишина становится тяжёлой, как снег перед обвалом. Я чувствую, как терпение остальных истончается. Если Чума не заговорит скоро — я боюсь, что это кончится кровью.

— Это был единственный способ, — наконец произносит Чума, его голос едва слышен. — Единственный способ сохранить нам жизнь. Сохранить ей жизнь.

У меня в груди что-то болезненно сжимается.

— О чём ты говоришь? — спрашиваю я, голос дрожит, как бы я ни пыталась удержать его ровным. — Что ты сделал, Чума?

— Айви права. Хватит говорить загадками, — рычит Тэйн, нависая над столом, ладони уперты в полированное дерево. — Что. Ты. Сделал?

Но Чума не смотрит на Тэйна. Он смотрит на меня. По-настоящему смотрит.

— Ничего плохого, — тихо отвечает он. — Не для вас, во всяком случае.

Он делает паузу, уголки губ едва трогаются призрачной улыбкой, когда он удерживает мой взгляд.

— Ты можешь доверять мне хотя бы в этом, разве нет?

Его вопрос словно застывает в воздухе. Я чувствую взгляды остальных на себе — все ждут, что скажу я. Воздух в вагоне такой густой от напряжения, что им можно захлебнуться.

Тэйн низко рычит, мышцы на его челюсти ходят, словно он сдерживается, чтобы не схватить Чуму за горло и вытрясти из него ответы.

Я продолжаю смотреть в глаза Чуме, пытаясь вычитать в них хоть намёк на обман. Его обычно непроницаемая маска на глазах осыпается, обнажая что-то уязвимое. В его взгляде есть отчаяние. Молчаливая просьба — поверь.

— Да, — говорю я тихо, сама удивляясь своему голосу. — Доверяю.

Слова повисают, как хлопья снега — медленно, тяжело.

Я буквально ощущаю, как остальные замирают от удивления. Руки Призрака вокруг меня напрягаются, в груди поднимается рык-вопрос. Но я не отвожу взгляд от Чумы — и вижу, как облегчение на миг вспыхивает в его глазах, прежде чем он вновь натягивает на себя ровную, холодную маску.

— Айви, да что за хрень? — выдает Виски, заикаясь от возмущения. — Он явно что-то скрывает! Как ты можешь…

— Потому что должна, — перебиваю я, голос уже твёрже. Я обвожу всех взглядом. Своих альф. — Мы должны. Мы стая. Если мы не доверяем друг другу — что у нас вообще остаётся?

Тэйн выпрямляется, скрещивает руки на груди и сверлит Чуму взглядом.

— Доверие — дорога с двусторонним движением, — рычит он. — Если ты хочешь, чтобы мы шли за тобой вслепую, скажи хоть что-то в ответ.

Я вижу, как внутри Чумы что-то борется. Он приоткрывает рот — закрывает. Пальцы нервно постукивают по столу, будто считают удары сердца — тикающий метроном тревоги, которого я раньше у него не видела.

— У меня… есть связи в Сурхиире, — выдыхает он наконец, тихо. — И это всё, что я готов пока сказать.

Я жду, что Тэйн снова взорвётся — но, к моему удивлению, он лишь коротко кивает. Это не доверие — но первая ступень, на которую можно встать, чтобы идти дальше.

Виски краснеет до кончиков ушей, размахивая руками:

— И это ты не мог сказать раньше?! — взрывается он. — «Связи» звучит куда менее грёбанно-зловеще, чем всё твоё молчаливое дерьмо!

Я вздрагиваю от громкого голоса, и низкий рык Призрака поднимается у меня под ребрами — предупреждение Виски говорить тише. Мы хоть и в отдельном вагоне, но кто знает, есть ли тут слежка?

Серебристые глаза Валека блестят.

— Вот это да, — тянет он. — Связи в Сурхиире. Примечательно. Учитывая, что у сурхиирцев само слово «связи» отсутствует в природе.

Результат мгновенный.

Три голоса рявкают в унисон:

— Никто тебя не спрашивал!

Я не могу сдержать короткого смешка, который прорывается сквозь напряжение, словно солнечный луч сквозь снежные тучи.

Абсурдность момента — трое альф, впервые за долгое время едины хотя бы в раздражении Валеком — и это на секунду разряжает атмосферу.

Валек лишь ухмыляется своей лисьей улыбкой и медленно делает глоток вина.

— Просто наблюдение, — мурлычет он. — Не стоит закручивать себе яйца узлом.

— Я тебе узел на шею завяжу, если не заткнёшься, — рычит Виски, делая шаг вперёд.

— Хватит, — обрывает Тэйн. В голосе усталость, почти без жара — как у родителя, замученного школотой. Он сжимает переносицу, будто прогоняя мигрень. — Все на нервах. Но драться между собой — последнее, что нам сейчас нужно.

— Да, — киваю я, благодарная за его холодный разум. — Мы должны держаться вместе. Сейчас — больше, чем когда-либо.

Мои слова прокатываются по вагону, и я вижу, как они действуют.

Плечи Виски опускаются, он тяжело плюхается обратно в кресло. Пальцы Чумы останавливаются — никаких нервных стуков. Руки Призрака расплетаются вокруг меня чуть свободнее — не отпуская, но и не сжимая до боли.

Тишина вновь ложится на нас — натянутая, но уже не удушающая.

Я смотрю на них — на этих сломанных, красивых мужчин, которые стали моей стаей — и чувствую, как тяжёлый узел в груди медленно ослабляется.

Они смотрят на меня.

Ждут.

Я втягиваю воздух, собирая силы:

— Послушайте. Да, мы не знаем, что нас ждёт. Да, Чума что-то скрывает. Но он дал нам путь, когда другого пути не было. И сделал это, чтобы мы выжили.

Глаза Чумы едва заметно расширяются.

Я продолжаю, пока никто не успел перебить:

— Я не говорю, что нужно выключить осторожность. Но, может, пока просто… попытаемся доверять? До Сурхииры. А там — решим, что дальше. Всё равно у нас не было выбора. Верно?

Альфы обмениваются взглядами — молчаливый обмен, который я ещё не умею читать.

Наконец, Тэйн кивает.

— Хорошо, — произносит он хрипло. — Поступим по-твоему, Айви. Но… — он переводит тяжёлый взгляд на Чуму, — если всё пойдёт по жопе — отвечать будешь ты.

Чума склоняет голову. Это не согласие — но и не отказ.

Я доедаю круассан и откидываюсь на грудь Призрака. Его руки снова обнимают меня — на этот раз не как щит, а как якорь. Веки тяжелые, мир чуть покачивается вместе с вагоном. Тепло Призрака окутывает меня, нежно укачивает.

Слишком много неизвестности впереди. Слишком много вопросов без ответов.

Но сейчас — я позволяю себе выдохнуть.

Глава 15

ТЭЙН

Мягкое покачивание поезда никак не помогает развязать узел тревоги, стянутый в животе. Я заставляю себя дышать медленно и ровно, в сотый раз осматривая роскошный вагон. Пальцы подрагивают — так и тянутся к оружию, которого при себе нет. Вокруг нас — изысканность и комфорт, но я вижу лишь потенциальные угрозы.

Аромат Айви тянется сквозь воздух — жимолость и мед, вперемешку с тревогой.

Меня почти тянет к ней, как магнитом — накрыть руками, прижать к себе, спрятать от любой опасности, что ждёт впереди.

Каждый инстинкт орёт, что мы идём прямо в ловушку.

Сурхиира.

Название гулко отдаётся в голове, будто похоронный звон. Всё, что я знаю об этой изоляционистской стране, никак не состыкуется с тем, что происходит сейчас. Они не пускают чужаков.

Тем более не приглашают их на безупречно белые поезда с улыбающимися сопровождающими и бесконечными подносами с едой.

Это не складывается.

Ничего не складывается.

Взгляд сам собой возвращается к Чуме, который сидит, словно статуя, у окна, и не отрывает глаз от снежного пейзажа. Его слова о «связях» вновь и вновь всплывают в памяти, и с каждым повтором беспокойство лишь растёт. Какие такие связи могут дать пропуск в страну, где нарушителей сносят с дистанции?

Я пытаюсь найти логическое объяснение.

Фантазирую, выстраиваю версии.

Может, Чума когда-то спас кому-то жизнь, ещё до службы — тому, кто до сих пор ему обязан. Может быть, кому-то влиятельному. Может, даже сурхиирцу.

Эта мысль кажется утешительной — но в животе лишь сильнее стягивает.

Если бы всё было настолько просто — почему тайны? Почему уклончивость? Он бы сказал нам, если бы так и было.

Сказал бы… верно?

Я почти уверен, что Айви он бы точно сказал. Они выстроили между собой связь — хрупкую, шаткую, но всё же связь. Он бы не стал держать её в неведении. Она не выглядит напуганной сильнее обычного — но я вижу по тому, как она вздрагивает на каждый звук и быстро оглядывается, что внутри она напряжена.

Он бы сказал ей.

Если бы всё было так просто.

Значит, он что-то скрывает.

Я провожу рукой по волосам, раздражённо, будто пытаясь вырвать ответ вместе с прядями, вспоминая хоть что-то существенное о прошлом Чумы. Но чем сильнее пытаюсь собрать факты — тем больше они рассыпаются, словно дым.

Как возможно, что после стольких лет бок о бок, после крови и огня, я знаю о нём почти ничего?

Снова смотрю на него. Он всё так же неподвижен, подбородок напряжён, пальцы отбивают нервный ритм на бедре.

Тик. Тик. Тик.

Нервный тик. Вот это любопытно.

Обычно он — сама холодная точность. Отстранённость.

Но сейчас — нет.

Сейчас он выглядит… будто его преследуют.

Я возвращаюсь мыслями к тому дню, когда Чума впервые стал частью нашего подразделения. Воспоминание — мутное, обрывочное. Помню, как он ловко зашивал раны, удерживая жизнь там, где все уже махнули рукой.

А до того что было? Откуда он?

Пусто. Чёртовая пустота.

Я сжимаю зубы — злость поднимается горячей волной.

Какой же я лидер, если не знаю даже самых простых вещей о своём человеке?

У всех есть тайны. Такова служба. Но это… это другое.

Где он учился? Почему ушёл из медицины в чёрные операции?

Я пытаюсь собрать по кусочкам то, что знаю — но выходит, будто собираю лицо по общей форме, не имея черт.

Будто он чужой, которого я просто давно знаю по имени.

Я смотрю на остальных — интересно, приходит ли им в голову то же самое. Лоб Виски нахмурен — его обычная расслабленность сменилась раздражённым подозрением. Призрак… как всегда непроницаем, но его мышцы напряжены, а в глазах темнеет настороженность, даже когда голова опущена. Все напряжены.

И в этом моя вина.

Я должен был заметить раньше. Должен был давить, спрашивать, копать. Но я расслабился. Позволил себе поверить, что общие раны, общее братство — достаточно.

Глупец.

Чёртов глупец.

Всплывает воспоминание — смазанное, будто выцветшее краской. Годы назад, после особенно кровавой операции. Мы были пьяны дешёвой водкой и победой, растянувшись вокруг костра в каком-то забытом богом лесу. Чума тогда молчал больше обычного, глядя в огонь глазами, в которых жили призраки.

Тогда Виски спросил его прямо, без прелюдий:

— Откуда ты, Док? Чего тебя занесло в это дерьмо?

Чума смотрел на него долго, бледно-голубые глаза были нечитаемы в пляске огня. А потом он улыбнулся. Не своей обычной холодной усмешкой — чем-то более печальным. Более настоящим.

— Иногда, — сказал он тихо, — единственный способ искупить свои грехи — это совершить грехи куда более тяжкие.

Виски тогда разразился хохотом и ляпнул что-то похабное — уже не помню, что именно, — и это спровоцировало очередную драку. Я тогда отмахнулся, был слишком пьян, чтобы заметить вес его слов.

А теперь…

Теперь я думаю — какие грехи он пытался искупить. И какие, возможно, совершил с тех пор.

Поезд слегка вздрагивает, дребезжит тонкий фарфор на столах. Айви вздрагивает на звук и жмётся ближе к Призраку. Я едва удерживаю себя, чтобы не подойти к ней. Приходится давить вспышку ревности.

Есть заботы и покрупнее.

Ведь мы мчимся к потенциально враждебной стране — имея на руках лишь слово Чумы и пропасть тайн.

С каждым заснеженным пиком, остающимся позади, по мере того как мы спускаемся в более ровные земли Внешних Пределов, не отпускает чувство, что мы несёмся к чему-то куда опаснее той бури, что оставили позади.

Я заставляю себя дышать ровно, подавляя желание пройтись взад-вперёд по нашему роскошному… заключению.

Потому что, что это ещё, если не это?

Позолоченная клетка, влекущая нас всё дальше на чужбину с каждым оборотом колёс.

Я должен был давить на Чуму раньше. Должен был требовать ответы в тот же миг, как он вернулся с переговоров. Но тогда мной двигало другое — облегчение. Способ выбраться из той проклятой бури, способ согреть замерзающую до боли в костях Айви — этот факт застилил мне взгляд.

Я позволил себе поверить, что можно положиться на братство. Сразу после того, как один из этих ублюдков нас предал. И он сейчас — в этом поезде вместе с нами.

Какого хрена я вообще думаю?

Будто почувствовав, что я снова о нём думаю, Чума поднимается и бесшумно выходит из вагона. Он, пожалуй, единственный — кроме Призрака, — кто не стал бы бурчать «надо отлить», так что само по себе это ещё не повод для подозрений.

Но времена сейчас далеко не обычные. И он ведёт себя подозрительно, чертовски подозрительно.

Голубой взгляд Призрака встречается с моим — молчаливое понимание, и я лишь киваю. Он встаёт и выходит вслед, чтобы проследить.

Я снова смотрю на Айви. Она осторожно пробует звёздчатый фиолетовый фрукт. Закипающий под кожей инстинкт защиты грозит прорваться. Я хочу развернуть этот чёртов состав и увезти её как можно дальше отсюда.

Но не могу.

Мы уже на этом пути.

И всё, что произойдёт дальше — моя грёбаная вина.

Я так увязаю в своих мыслях, что не сразу замечаю её взгляд. Когда осознаю — моргаю, удивлённый, видя, как Айви изучает меня с тревогой в зелёных глазах.

— Ты в порядке? — спрашивает она тихо.

Мягкость её голоса застигает меня врасплох. Я не привык, чтобы обо мне беспокоились. Тем более наша омега. Первая реакция — отмахнуться, удержать железную маску, отточенную годами. Но что-то в её лице заставляет слова застрять в горле.

— Всё нормально, — выдыхаю наконец, и вкус лжи горчит на языке.

Айви хмурится — очевидно, не верит. Без слов поднимается, собирая огромный халат как плащ, и подходит, садясь рядом. Достаточно близко, чтобы я чувствовал её тепло.

— Но выглядишь ты не очень нормально, — произносит она так тихо, что слышу только я.

Я открываю рот, готовясь снова уйти от ответа, но в её взгляде — искреннее беспокойство.

Когда в последний раз кто-то спрашивал, как я? Когда в последний раз я позволил себе ответить честно?

— Я… — начинаю и спотыкаюсь.

Как словами объяснить шторм сомнений и страха, рвущий грудь? Как признать, что чувствую, будто подвожу их всех?

Подвожу её.

Айви ждёт — молча, терпеливо, её присутствие будто якорь в буре. Она не давит, не требует — просто сидит рядом. И я вдруг понимаю — именно этого мне и не хватало.

Наконец я тяжело выдыхаю:

— Я… беспокоюсь, — признаю хрипло, понижая голос, хоть уверен — остальные слышат каждое слово. — Обо всём этом. Куда мы едем. Во что мы ввязываемся.

Она кивает, и в глазах появляется понимание.

— Ты чувствуешь ответственность, — говорит она. Не спрашивает — утверждает.

— Я и должен быть ответственен, — рычу сквозь зубы, злость прорезает голос. — Я должен быть лидером. Должен держать всех в безопасности. А теперь мы едем чёрт знает куда, потому что я не задал лишних вопросов. Потому что не надавил как надо.

Маленькая ладонь Айви ложится мне на руку. Вспышка тока под кожей — будто кто-то прикоснулся к оголённому нерву.

— Ты не можешь контролировать всё, — говорит она мягко. — Иногда нужно отпускать и верить тем, кто рядом. Даже когда страшно.

Я фыркаю, не в силах скрыть горечь в голосе:

— Да, вот только посмотри, куда нас это привело. Один из наших нас предал. Другой скрывает тайны, которые могут нас всех убить. А я… — слова застревают в горле, будто ком.

Айви наклоняет голову, её голос мягок, но настойчив:

— И ты что?

Я заставляю себя выдохнуть, но признание режет изнутри, будто рваная рана.

— И я не знаю, хватит ли у меня сил защитить вас всех, — шепчу, почти беззвучно. — Кого угодно из вас. Что, если я облажаюсь? Что, если я не смогу…

Пальцы Айви сжимают мою руку, обрывая этот самопожирающий водоворот.

— Эй, — говорит она твёрдо, дожидаясь, пока я встречу её взгляд. — Ты никого не подвёл. Ты вытащил нас из того объекта. Ты не дал нам сдохнуть в шторме. И сейчас ты делаешь всё, что можешь, чтобы нас защитить, даже когда сам не уверен, куда мы идём.

Её слова пробивают брешь в тех стенах, что я годами возводил вокруг себя.

Я хочу ей верить.

Хочу увидеть себя её глазами.

Но груз ответственности давит так, что трудно дышать.

— Почему ты так веришь в меня? — спрашиваю я, ненавидя ту уязвимость, что слышу в собственном голосе. — После всего, что случилось?

Её губы трогает едва заметная улыбка:

— Потому что я видела твою силу. — Голос у неё тихий, уверенный. — И не только силу в мышцах, но ту, что нужна, чтобы вести за собой. Делать трудные выборы. Продолжать идти, даже когда всё кажется обречённым.

Я качаю головой — её слова никак не укладываются с тем сомнением, что выгрызает меня изнутри.

— Ты не понимаешь. Я должен был это предвидеть. Должен был знать, что Чума что-то скрывает. Хороший лидер бы…

— Хороший лидер доверяет своей стае, — мягко перебивает Айви. — И учится на своих ошибках. Ты не идеален, Тэйн. Никто из нас не идеален. Но это не значит, что ты плохой лидер.

Её слова ложатся на меня, как мазь, приглушая острые края тревоги.

Я хочу верить.

Хочу увидеть в себе то, что видит она. Но годы привычки — давить эмоции, быть несокрушимым, держать удар один — делают это чертовски сложным.

— Я не знаю, как… — глотаю воздух, едва слышно. — Как вести нас через… всё это.

Айви подвигается ближе, её бедро касается моего. По телу разливается тепло, возвращая меня в настоящий момент.

— Ты не обязан делать это один, — шепчет она. — В этом смысл стаи, верно? Мы поддерживаем друг друга. Идём через дерьмо вместе.

Я только смотрю на неё.

Она улыбается чуть шире:

— Думаю, именно поэтому я терплю всех вас. В стае есть свои плюсы.

Я выдыхаю — дыхание дрожит, её слова бьют сильнее, чем я ожидал.

Как долго я тащил этот груз в одиночку? Как долго убеждал себя, что уязвимость — это слабость?

— Я не привык… к такому, — я делаю жест рукой между нами. — Разговаривать о… чувствах. Сомнениях. Мне всегда вбивали: лидер должен быть сильным. Несокрушимым. Смелым.

Рука Айви находит мою, её маленькие пальцы переплетаются с моими. Простой жест — а внутри меня всё кричит и плавится.

— Храбрость есть только там, где есть страх, — улыбается она. — Иначе это просто безрассудство.

Я смотрю на наши сцепленные руки, будто вижу их впервые.

Как может такое маленькое прикосновение удерживать меня крепче, чем любые доспехи? Сколько лет я был один даже среди тех, кого называл братством?

Мы сидим молча, в тишине, где слышно лишь лёгкое шипение и рокот поезда — и далёкое ворчание Виски с Валеком о том, как называются фаршированные виноградные листья.

И впервые с тех пор, как мы ступили на этот позолоченный поезд, я чувствую себя… чуть менее обречённым.

Чуть. Но я готов принять и это.

— Спасибо, — произношу наконец, голос хрипит. — Что выслушала.

Айви поднимается чуть выше и касается моих губ поцелуем — таким мягким, будто пытается стереть раны.

— Всё будет хорошо, — шепчет она. — Мы всегда выкручивались. И выкрутимся ещё раз.

И как бы глупо это ни звучало…Я верю ей.

Глава 16

ПРИЗРАК

Бреду по слишком идеальному поезду.

Нужно найти Чуму.

Его чистый, холодный запах легко выхватить из клубов ладана и пряностей.

Слишком легко.

Он знает, что я следую за ним.

Должен знать.

Но не пытается уйти или столкнуться лицом к лицу.

Просто продолжает идти по вагону.

Словно меня нет.

Другие — видят.

Их взгляды цепляются за меня, как когти.

Глаза расширяются, лица напрягаются под вуалями и шарфами.

Старик делает жест от сглаза.

Сжимает чётки у горла.

Они шепчутся.

Обо мне.

О нас.

Чужаки.

Чужие.

Чужие.

Опускаю голову.

Иду дальше.

Следую за Чумой.

Золото и белые стены, мягкие ковры — будто издеваются.

Здесь всё такое чистое.

Такое безупречное.

А я — пятно на их чистоте.

Грязь на снегу.

Я не принадлежу этому месту.

Глаза бегают по сторонам, выискивая выходы.

Оцениваю угрозы.

Привычка.

Но мы окружены.

Здесь ничего не безопасно.

Такая красота не бывает без зубов.

Без капкана.

Без цены.

Белый цвет мелькает на краю зрения.

Шарф, забытый на пустом сиденье.

Не думаю.

Просто хватаю его.

Ткань мягкая под моими грубыми пальцами.

Скользит, как вода.

Подношу к лицу.

Вдыхаю.

Чисто.

Без запаха владельца.

Хорошо.

Никто не станет искать.

Осторожно обматываю нижнюю часть лица.

Нужно прикрыть шрамы.

Звериные челюсти.

Не скроет всё.

Но лучше, чем ничего.

Здесь у всех закрыты лица.

Здесь я почти сливаюсь с ними.

Почти.

Нет. Не думай об этом.

Вперёд.

Вперёд.

Миссия.

Найти Чуму.

Выяснить, что за херня происходит.

Запах становится сильнее.

Мы у хвоста поезда.

Дверь на открытую платформу распахнута.

Ветер бьёт ледяными когтями, рвёт одежду.

Он хотел, чтобы его нашли.

Странно.

Отталкиваю дверь.

Позолота скрежещет под моей ладонью.

ГРОМКО.

СЛИШКОМ ГРОМКО.

Чума стоит, опершись о перила.

Его худую фигуру очерчивает серое небо.

Снег вихрем кружит вокруг, цепляется в тёмные волосы.

Он не поворачивается, когда я подхожу.

Смотрит на горы, что остаются позади.

В белёсые, затянутые метелью небеса.

Останавливаюсь в нескольких шагах.

Жду.

Молчу.

Он знает, что я здесь.

Будто я объявил о себе трубным боем.

Но я буду ждать.

Он заговорит, когда будет готов.

Минуты тянутся.

Единственный звук — ровное гудение поезда.

Клак-клак-клак — колёса по рельсам.

Моё дыхание белеет туманом под шарфом.

Наконец Чума говорит:

— Прекрасный день, правда?

Голос тихий. Почти печальный.

Не похож на его обычную холодную клиническую манеру.

Я не отвечаю.

Не нужно.

Он всё равно говорит не мне.

— Думаю, ты задаёшься вопросом, почему я привёл нас сюда, — продолжает он, всё ещё не глядя на меня. — Почему заключил эту сделку. Какие у меня могут быть связи в месте вроде Сурхииры, где никто не входит и никто не выходит.

Я тихо рычу, коротко.

Да.

Очевидно.

Он усмехается — без тени юмора.

— Прости. Но пока я ничего не могу тебе сказать.

Пауза.

Пальцы стучат по перилам.

Так он делает, когда нервничает.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

— Ты хороший слушатель, Призрак. Всегда был таким. Наверное, поэтому мне неважно, что ты идёшь следом. Ты не лезешь не в своё дело. Не требуешь ответов, к которым я ещё не готов.

Я переношу вес и едва слышно переступаю на мягком ковре.

Жду.

Должно быть продолжение.

— Остальные… — Чума запинается, мотает головой. — Они не поймут. Не могут понять. Пока нет. Возможно, никогда. — Он поворачивает голову чуть вбок, и бледно-голубые глаза встречаются с моими. — Но ты… ты знаешь, что значит иметь прошлое, от которого не уйти. Быть чем-то иным, чем все думают.

Челюсть невольно сжимается под тканью.

Он прав.

Но к чему он ведёт?

— Я не тот, кем они меня считают, — тихо произносит Чума, слова почти уносит ветер. — Никогда не был. Личность, которую я создал… это маска. Как и те, что мы носим на лицах.

Не нравится.

Опасно для Айви.

Я делаю шаг.

Нависаю над ним.

Перейди, блядь, к сути.

Чума вздыхает.

Снова смотрит на исчезающие вдали горы.

— Тебе нужно понять: всё, что я сделал, и всё, что делаю сейчас… чтобы защитить стаю. Чтобы защитить её.

В груди что-то дёргается.

Айви.

Тёплая.

В безопасности.

С другими.

Далеко от игры, в которую играет Чума.

Он вцепляется в перила так сильно, что костяшки белеют.

— Я делал ужасные вещи. Такие, за которые невозможно искупить вину. Это мой шанс хоть как-то всё исправить.

Я рычу коротко.

Этого мало.

Но это больше, чем он сказал кому-либо ещё.

Пальцы снова стучат по металлу.

Тук. Тук. Тук.

Будто выбивает шифр, понятный только ему.

— Забавно, — произносит он задумчиво. — Раньше я думал, что ты едва ли человек. Я ошибался. Ты — самый человечный из нас. Единственный Призрак, которому не за что просить прощения.

Это было извинение?

Призраки не извиняются.

Что-то правда не так.

Ветер хлещет по коже.

Снег цепляется за волосы.

Я стою.

Жду.

— И что бы ни случилось, — тихо говорит он. Почти не слышно из-за гула поезда, — я хочу, чтобы ты знал: я рад, что мы все оказались вместе в этом ебаном братстве. Пусть это было грязно, беспорядочно… но это что-то значило. По крайней мере, для меня.

Он снова смотрит на горы.

Они теперь лишь призраки силуэтов вдали.

Минуты проходят.

Мир — тоже.

Он закончил.

Я знаю.

И не знаю, что делать.

Как реагировать.

Я знаю только одно — как молчать.

Но этого оказывается достаточно.

Глава 17

ВАЛЕК

Похоже, никто больше не замечает огромную, мать её, птицу прямо в комнате.

Занятно.

Огромная белая птица расправляет крылья — перья сияют радужным отливом, которого просто не может существовать. Я смотрю, загипнотизированный, как эти невозможные перья проходят сквозь изящные пирожные на столе, заливая их калейдоскопом цветов.

Это красиво. Завораживающе.

Я перевожу взгляд по роскошному вагону — напряжённые плечи, нахмуренные брови моих… спутников? Захватчиков? Честно говоря, я уже не уверен, кем мне считать этот разношёрстный выводок сломанных ублюдков.

Отбрасываю тягучие мысли.

Пока что.

Фокусируюсь на крошечных человечках, которых только что заметил — они ползают по макаронам. Крошечные, размером с муравьёв, их миниатюрные фигурки шустро бегают по цветным, нежнымпирожным. Жаль, что они ссут на макароны (печенье).

А я любил каждый макарон, который когда-либо пробовал, и хотел бы попробовать и эти.

Один из крошечных радужных человечков машет мне.

Я машу в ответ.

— Ты вообще в порядке? — ворчит Виски, срезая мои мысли. — Ты пялишься на эти печеньки так, будто они твою мать оскорбили.

Я отрываюсь от миниатюрного цирка на десертном подносе.

— Я мог бы стать их богом, если бы захотел, — растягиваю я ленивую ухмылку.

Откидываюсь глубже в мягкое кресло и с ленивым удовольствием наблюдаю за шоу. Наркота всё ещё поёт у меня в венах, делая мир приятно размытым, смягчая края реальности.

Но не настолько, чтобы притупить чувства.

Нет.

Для этого я слишком опытен.

Глаза Виски прищуриваются.

— А?

Не сдерживаюсь и у меня вырывается тихий смешок. Если бы только они знали, какие чудеса скрыты прямо под поверхностью их тупого восприятия. Какая яркая ткань реальности разворачивается перед теми, у кого есть глаза чтобы видеть.

Но они все такие… ограниченные. Слепые к истинной природе вещей. Они даже не замечают, что наш дорогой доктор всех нас поимел.

Прямо идеальный шанс свалить к ебеням на закате, и если бы у меня осталась хоть капля инстинкта самосохранения — именно это я бы и сделал.

Мне совершенно незачем тащиться в огороженный кошмар под названием Сурхиира. С нашим везением — Чума либо шпион, либо убийца, либо всё это время был настоящей принцессой и просто искал подходящий момент, чтобы нас сдать.

Он и выглядит соответствующе — острые скулы, красивые глаза, чёрные волосы и высокомерие, сочащееся из каждой поры.

Но, похоже, теперь я на поводке.

Айви успешно надела на меня ошейник, и он так же реален, как металлический, который я снял с её шеи, прежде чем отпустить.

Пока она осторожно откусывает фиолетовый звёздчатый фрукт — подозрительно, потому что она умная хорошая девочка — мой взгляд скользит по её прекрасной голой шее.

И всё-таки она выбрала плен.

Видимо, и я тоже.

Блядь.

Мой взгляд возвращается к большой белой птице.

Она наклоняет голову так, что та оказывается вверх ногами, длинный тонкий клюв раскрывается — и внутри проявляется чёрная, вращающаяся пустота космоса, когда она говорит:

— Гнаться за тенями — значит заходить всё глубже во тьму.

Её голос звучит прямо в моей голове.

— Превосходная мысль, пернатая подруга, — бормочу я, поднимая бокал в тост.

— Какого хера ты несёшь, псих? — требует Виски.

Я медленно поворачиваюсь к нему, смакуя, как мир размывается по краям. Его лицо проясняется, словно через линзу. Бедный, простак Виски. Такой рвущийся драться, ебаться, чувствовать хоть что-то, кроме зияющей пустоты, что приходит, когда ты всего лишь пёс на государевой службе.

— Просто мило беседую с богиней, — отвечаю я, лениво махнув в сторону птицы. — Тебе стоит попробовать. Возможно, расширит горошину, которую ты называешь мозгом.

Взгляд Виски дёргается туда, куда я киваю — в пустоту.

— Там ничего нет, ёбнутый.

— О? — я изображаю удивление, наклоняя голову. — А я-то думал, огромную светящуюся птицу сложно пропустить. Моя ошибка.

У Виски в груди поднимается низкое рычание.

— Клянусь богами, Валек, если ты не прекратишь эту хрень…

— И что ты сделаешь? — перебиваю, мой голос — как лезвие ножа. — Побьёшь меня до полусмерти? Было-проходили. Тебе придётся быть изобретательнее.

— Прекратите оба, — бурчит Айви, раздражённо морщась; её красивые губы чуть фиолетовые от фрукта. — Нам не нужен бой «Пещерный человек против Психопата» до того, как мы вообще туда доберёмся.

— Как пожелаешь, — говорю я любезно, даря Виски свою самую сладкую улыбку.

Челюсть Виски напрягается, его руки сжимаются в кулаки. Но прежде чем он успевает выплюнуть какую-нибудь остроумную реплику, собранную из трёх слов, перекатывающихся в его пустой башке, — в его глазах вспыхивает понимание. Губы изгибаются в ухмылку, наполовину насмешливую, наполовину жалостливую.

У меня дёргается верхняя губа.

Как смеет этот олух жалеть меня.

— Теперь дошло, — говорит он, откидываясь на спинку кресла. — Ты просто слишком много раз башкой приложился.

Смех поднимается из моей груди — тёмный, пустой.

О, если бы он только знал.

Если бы кто-нибудь из них знал правду о том, что скрыто под поверхностью реальности. О чудовищах, что ждут в тени — голодных, терпеливых.

— Нет, — мурлычу я. — Это вы просто слишком слепы, чтобы видеть правду.

В вагоне становится как будто на несколько градусов холоднее. Айви и Тэйн теперь тоже смотрят на нас — внимание притянуто натянутой, электрической тишиной между мной и Виски.

— Правду? — глубоко рычит Тэйн с другого конца купе. — И какую же?

Я поворачиваюсь к нашему дорогому лидеру.

Как низко пал — свалился до того, что теперь идёт по крошкам, которые оставляет человек, которого мы почти не знаем. Человек, ведущий нас прямиком в пасть зверя.

— Правду, — смакую каждое слово, как хорошее вино, — что нам пиздец. Королевский, основательный, без остатка — пиздец.

— Раскроешь тему? — спрашивает Тэйн, голос подозрительно спокойный. Но я вижу, как в его огромном теле скручено напряжение — готов в любую секунду рвануть, драться.

Вот только… это всё, что эти альфы умеют?

Жаль, что у Айви нет вкуса получше. Жаль, что мне придётся терпеть их дерьмо всю оставшуюся жизнь. Хотя, возможно, эта жизнь оборвётся, как только поезд достигнет назначения.

Айви будет в безопасности. В этом я уверен. Сурхиирцы — народ загадочный, но их любовь и благоговение перед омегами — вовсе не тайна. Зная, что она будет обожаема и боготворима, как заслуживает, легче проглатывать мысль о том, что меня, скорее всего, сотрут с лица земли.

Только бы расстрел.

Не хочу висеть.

— Ну? — подталкивает Тэйн, вырывая меня из мыслей.

Я наклоняюсь вперёд, опираясь локтями на колени, пальцы складываются под подбородком.

— Подумайте сами, — говорю. — Мы едем в страну, которая известна жесточайшей секретностью и презрением к чужакам. И всё же вот мы — сидим как почётные гости. И вы правда ни капли ничего не подозреваетe?

Повисшая тишина такая густая, что ей можно забить лёгкие. Я почти слышу, как в их головах начинают вращаться шестерёнки, вижу, как сомнение медленно прорастает в глазах.

Хорошо.

Пусть гниёт.

Пусть растёт.

— Нашёл кто говорить о подозрительности, — рычит Виски, но в его голосе теперь тоже слышится неуверенность. — После всего, что ты провернул, похитив Айви⁠…

— Ах да, — перебиваю я, улыбаясь так остро, что можно порезаться. — Моё великое предательство. Скажи, Виски, ты вообще удосужился спросить нашу маленькую дикарку, что именно случилось между нами? Или тебе комфортнее тонуть в собственных предположениях?

Айви напрягается, зелёные глаза остро сверкают.

— Хватит, — рявкает Тэйн, вставая. Он возвышается над всеми — гора мышц и едва сдерживаемой ярости. Просто огромная грёбаная горилла. — Не сейчас. Нам нужно держаться вместе, а не…

Из меня вырывается короткий, горький смешок.

— О, держаться вместе? Должно быть, ты чувствуешь себя особенно единённым после того, что только что сделал со своим братом.

Слова повисают в воздухе, как граната с выдёрнутой чекой. На мгновение я думаю, что Тэйн реально меня убьёт. Его глаза пылают яростью, которую я не видел со времён поля боя. Но что-то меняется в его взгляде. Злость полностью не исчезает — но рядом возникает другое. Опасно похожее на понимание.

— Ты пытаешься нас рассорить, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Зачем?

Я откидываюсь в кресле, раскинув руки.

— А почему бы и нет? Мы уже трещим по швам. Разбиты. Стая бешеных псов, притворяющихся семьёй. Я просто вслух говорю то, о чём вы все думаете.

Мой взгляд находит Айви, я не отвожу глаз.

— Мы идём в ловушку. Все.

А один из нашей «братии» точно знает, что нас ждёт по ту сторону.

И как по команде поезд начинает замедляться.

За окнами — белые каменные стены и сверкающее, синее до боли озеро, тянущееся на мили.

Мы приехали.

Точка невозврата. Начинается финальный пиздец.

Глава 18

АЙВИ

Поезд слегка вздрагивает, замедляя ход, и меня выдёргивает из тревожных мыслей. Я придвигаюсь ближе к окну, жадно вглядываясь в пейзаж, который постепенно открывается перед нами.

Безупречные белые камни тянутся куда хватает глаз, здания поднимаются, словно башни из слоновой кости, на фоне невероятно синего неба. Архитектура не похожа ни на что знакомое: изящные арки, сияющее стекло, тонкие шпили, будто бросающие вызов гравитации. Каждую поверхность украшает тончайшая золотая филигрань, ловящая солнечный свет и заставляющая весь город мерцать, словно мираж над кристально-чистым озером, раскинувшимся к горизонту.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять: весь город встроен в отвесную скалу, что вздымается прямо у кромки озера. Поэтому тут всё и белое. На не менее безупречном берегу заметны пышные сады, взрывающиеся красками незнакомых мне цветов. Контраст ярких лепестков и белого камня — завораживающий.

— Охренеть… — выдыхает Виски рядом.

Я молча киваю. Не могу отвести взгляд от сверкающего белого города, раскинувшегося перед нами в резком контрасте с жестоким миром, который мы оставили позади. Эти тонкие шпили и изящные арки выглядят так, будто их вытащили из сказки, а не из той суровой реальности, к которой я успела привыкнуть.

Это красиво. Слишком красиво.

Пальцы крепче сжимают мягкую ткань моего заимствованного халата, пока в животе оседает знакомое, неприятное чувство. Ничто настолько идеальное не бывает бесплатным. Я усвоила этот урок — снова и снова.

Дверь купе раздвигается с мягким шипением, и я оборачиваюсь — дверной проём почти полностью заполняет массивная фигура Призрака. Белоснежный шарф скрывает изуродованную нижнюю часть его лица; голубые глаза вспыхивают теплом, когда наши взгляды встречаются — несмотря на напряжение вокруг. Он движется с той текучей, хищной грацией, которая неизменно поражает меня, учитывая его размеры.

— Чума…? — начинаю я, не договорив.

Отвечать не нужно. Чума входит следом, на секунду задерживаясь — он не может встретиться со мной взглядом.

Он выглядит… потерянным.

Сломанным так, как я ещё никогда его не видела.

Сердце болезненно сжимается от вида альфы — моего альфы — в таком явном эмоциональном разладе, даже несмотря на то, как громко в голове начинают звенеть тревожные колокольчики.

Что, чёрт возьми, происходит?

Я следую за ним через вагон — настолько близко, что чувствую исходящее от него тепло. Долгое время мы молчим. Я смотрю на его отражение в стекле, пока он вглядывается в белый город: сжатая челюсть, тени под глазами.

— Красиво, — тихо произношу я.

Губы Чумы изгибаются в горькой усмешке:

— Да.

Я хочу спросить, что он имеет в виду. Хочу потребовать объяснений — что здесь на самом деле творится. Но потерянность в его взгляде останавливает. Какие бы секреты он ни хранил, какой бы груз ни нес… по той напряжённости, что исходит от него волнами, я понимаю — он не готов говорить.

Пока нет.

Вместо этого я нерешительно протягиваю руку и беру его ладонь. Его кожа прохладная и сухая, он вздрагивает от прикосновения. На мгновение мне кажется, что он отдёрнет руку.

Но его пальцы сжимаются вокруг моих — мягко.

Я поднимаю взгляд — и замираю. В его глазах — не льдинки, к которым я привыкла. Они тёплые. Грустные, но тёплые.

— Айви… — выдыхает он хрипло, словно слова ранят его изнутри. — Я…

Он обрывается, не в силах подобрать фразы. Я сжимаю его руку чуть крепче, отдавая столько поддержки, сколько могу.

— Всё нормально, — говорю, хотя не уверена в этом ни на грамм. — Что бы ни происходило, с чем бы ты ни боролся… мы рядом. Я рядом.

Глаза Чумы едва заметно расширяются. Надежда?

Но прежде чем он успевает ответить, голос Тэйна разрезает воздух:

— Нам нужно готовиться. — Голос жесткий, короткий, почти чужой. — Они скоро придут за нами.

— Надеюсь, не за нашими головами, — фыркает Виски.

Реальность врезается обратно, и Чума отпускает мою руку. Он отступает на шаг — знакомая маска холодной отстранённости снова падает на его лицо, когда он сверлит Виски взглядом.

Ладонь кажется пустой, там, где была его рука.

Поезд останавливается окончательно, с мягким шипением. На мгновение мы остаёмся недвижимы, обмениваясь настороженными взглядами.

Дверь в купе открывается — снова это мягкое шшш, от которого я вздрагиваю. Входит та же проводница, что встречала нас раньше, её расшитая бисером вуаль чуть колышется.

— Мы прибыли, — произносит она музыкальным, но непривычно жёстким голосом. — Прошу следовать за мной.

Я бросаю взгляд на Чуму, но он смотрит прямо перед собой, лицо — непроницаемо. Остальные альфы смыкаются вокруг меня — и мы следуем за проводницей по узкому коридору вагона.

Мои альфы сомкнули ряды. Справа нависает Призрак, слева — Тэйн, их тела отбрасывают двойную тень. Чума и Виски остаются позади, и даже Валек — всё ещё покачиваясь — выравнивается сбоку, его серебристые глаза уже не такие затуманенные.

Проводница ведёт нас по богато украшенному коридору. Её белые одежды шелестят по ковру, солнечный свет, льющийся из окон, цепляется за золотые бусины на вуали — разноцветные блики танцуют по отполированному дереву.

Когда мы ступаем на платформу, величие Сурхииры перехватывает дыхание. Белый каменный город возвышается перед нами, словно сон наяву, его тонкие шпили пронзают невозможную синеву неба. Мрамор под ногами — чистейший, прожилки золота пульсируют мягким светом, будто сам камень хранит в себе солнечное сияние.

— Держись рядом, — бормочет Тэйн, его рука ложится мне на поясницу, уверенно, по-властному.

Мне и не надо напоминать. Эта красота делает меня только осторожнее.

Слишком идеально. Слишком точно. Слишком похоже на… ловушку.

Мимо скользят люди в белых одеждах, их лица скрыты вуалями и шарфами, что колышутся в тёплом ветре, дующем с озера. Воздух пахнет иначе. Чисто. Сладко. Ничего общего с химической вонью Райнмиха или едким дымом Внешних Пределах.

Призрак тихо рычит рядом, и даже белый шарф не заглушает звук. Я поднимаю взгляд — его голубые глаза прикованы к группе стражей по краю платформы. Их безупречно белые мундиры безукоризненны, но я замечаю: руки лежат на изящных ножнах изогнутых мечей у пояса. Они выглядят церемониально — золото, драгоценные камни — но нутром чувствую: они так же смертоносны, как и прекрасны.

Они, похоже, нас даже не заметили. У меня создаётся впечатление, что понятия опасности здесь почти не существует. Слишком ясно: этот сверкающий город никогда не видел бомбы.

— Сюда, пожалуйста, — говорит наша проводница, указывая на широкую лестницу, что будто парит без опоры над краем платформы. Ступени вырезаны из того же белого камня, но прожилки перламутра пересекают их, ловя свет, словно застывшие молнии.

Плечи Чумы напрягаются, как только мы подходим к лестнице. Что-то в его осанке заставляет внутри меня звенеть тревожные колокольчики.

Он знает это место.

Знает слишком хорошо, если я правильно читаю его.

От этой мысли по спине пробегает холодок, несмотря на тёплый воздух.

— Ты как, Док? — негромко спрашивает Виски. — Видок у тебя бледный.

Чума откровенно его игнорирует.

Виски хмурится. Я вижу — под бравадой и грубостью он беспокоится о нём не меньше моего.

Мы спускаемся по плавающей лестнице плотной формацией, мои альфы движутся с доведённой до автоматизма точностью, заслоняя меня со всех сторон. Озеро простирается под нами, его поверхность настолько гладкая и прозрачная, что кажется отполированным стеклом. Под ним мечутся стайки серебристых рыб, их чешуя вспыхивает, словно монеты на солнце.

— Словно во сне, да? — бормочет Валек, едва держась на ногах.

Впервые — я с ним согласна. Всё вокруг кажется нереальным, будто я шагаю внутри картины, а не по настоящему городу. Даже воздух здесь мерцает магией.

Лестница выводит нас на широкую набережную, извивающуюся вдоль берега озера. Здесь цветут новые сады — совсем не такие, как висячие выше. Нежные деревья с кристальными листьями бросают на путь радужные тени. Цветы, похожие на стеклянные колокольчики, тихо звенят на ветру, и их колоколообразные бутоны выпускают облачка переливчатой пыльцы, танцующей в воздухе, как светлячки.

Перед нами раскинулся мраморный двор, белоснежные шпили тянутся к небу по обе стороны. В противоположном конце двора возвышается дворец, будто бросающий вызов законам природы: сияющие башни и изогнутые арки парят над каскадом бассейнов. Струящаяся вода ловит свет — кажется, будто жидкие алмазы переливаются с уровня на уровень.

Мои босые ступни почти не издают звука по безупречному мрамору, а халат шелестит вокруг щиколоток, пока проводница ведёт нас через раскинувшийся двор к невозможному дворцу. Гулкие шаги альф отзываются эхом между шпилями.

Не покидает ощущение, что нас ведут. Как добычу, которую направляют в ловушку.

Мои глаза бегло изучают всё вокруг, отмечая каждую деталь, каждый возможный путь к бегству. Старые привычки не умирают. Центр Перевоспитания вложил их в меня слишком глубоко — хотя точно не с той целью, что они хотели. Годы выживания отточили мои инстинкты до лезвия.

Орнаментальные арки вдоль двора могли бы дать укрытие, но они слишком открыты. Каскадные бассейны, возможно, ведут к озеру, но вода наверняка мелкая — сломаешь ногу, и всё, путь закрыт. У тонких кристальных извилистых стволов идеальная высота для обзора, но ветви слишком хрупкие — меня не выдержат.

Мой взгляд поднимается к дворцу. Ещё больше невозможных арок и парящих башен, уходящих в безоблачную синеву. Никаких опор. Никакой возможности взобраться по гладким стенам. Единственный путь внутрь — главный вход, к которому мы приближаемся.

Ставлю горлышко бутылки, если я когда-либо такое видела.

Обычно нас загоняют.

Сдерживают.

Запирают.

Грудь Призрака тихо вибрирует — он чувствует моё беспокойство. Привычный запах кожи и сырого лесного ветра помогает заземлиться, но не способен заглушить сигнал тревоги, бьющий в голове.

Мы сейчас войдём в бой, которого не переживём?

Мимо проплывают фигуры в белых одеждах, их лица скрыты вуалями и шарфами, что ловят свет. Они двигаются с такой текучей грацией, что это тревожит — словно не идут, а плывут. Их скрытые лица поворачиваются вслед нам, и я чувствую вес невидимых взглядов.

Судят.

Оценивают.

Просчитывают.

А потом — в их глазах вспыхивает шок, и они поспешно склоняются.

Почему?

Я инстинктивно прижимаюсь ближе к своим альфам, когда мы приближаемся к входу во дворец. Арка из белоснежного камня нависает над нами, золотая филигрань ловит утренний свет. Узоры рассказывают истории, которых я не понимаю: птицы в полёте, распускающиеся цветы, что-то вроде древних письмен — они текут по камню, как застывшая музыка.

Но взгляд приковывают стражи.

Они выстроены вдоль стен на одинаковом расстоянии, недвижимые, словно статуи, в ослепительно белой форме. Изогнутые мечи блестят у их боков, рукояти усыпаны драгоценными камнями, словно пойманными звёздами. Они не двигаются, пока мы проходим мимо, но я чувствую, как их внимание поворачивается, отслеживая каждый наш шаг.

Мозг автоматически начинает считать варианты.

Двадцать стражей, которых я вижу. Скорее всего, ещё больше — в тенях над нами. Все вооружены. Все обучены. Все готовы сорваться в любую секунду.

Мы в западне. И выход только идти вперёд.

Плечи Чумы напряжены, будто стянуты проволокой, пока он идёт рядом со мной. Его привычная маска холодной отрешённости трескается по краям. Он что-то знает.

Что-то о этом месте. Что-то такое, из-за чего он на взводе сильнее, чем я когда-либо видела.

И это делает меня ещё нервнее.

Единственное, что удерживает меня на земле — я ему доверяю.

Не должна, и это злит меня сильнее всего.

Но доверяю.

Один из стражей косится на нас.

В его взгляде вспыхивают удивление, шок и узнавание — всё сразу, как подброшенные искры. По рядам стражей прокатывается шёпот, словно домино падает одно за другим. И в одно мгновение все они кланяются глубоко, их мечи мягко звякают при грациозном движении.

Рядом со мной Виски резко замирает и чуть ли не складывается пополам, кланяясь так стремительно, что я боюсь — сейчас навернётся. Остальные повторяют — даже могучая фигура Тэйна сгибается в знак почтения. К моему удивлению, Призрак тоже склоняется — тяжёлый силуэт будто сгибается под весом невидимого долга, и его ладонь поднимается, придерживая шарф на лице, а голубые глаза метаются между стражами. Я уверена — он их оценивает, один за другим.

Что происходит?

Чума — единственный, кто стоит прямо и неподвижно, словно древний монолит. Его челюсть сжата, взгляд устремлён вперёд. Он ловит мой взгляд — и посылает Виски раздражённый, почти презрительный взгляд, будто показное почтение другого альфы — это позор.

Я не успеваю ничего обдумать, потому что движение у входа во дворец приковывает внимание.

Воздух вырывается из моей груди, когда по двору к нам скользит пожилая омега — её появление заставляет каждую голову в округе подняться.

Она великолепна.

Её белые одежды текут вокруг, словно лунный свет, растаявший в шелке, а тончайшая золотая вышивка будто шевелится сама по себе. Корона из золота и жемчуга покоится на её седых волосах — металл формирует лепестки лотоса и крылья ибиса. Вуаль, расшитая теми же разноцветными камнями, что сверкают на рукояти длинного изогнутого меча у её бедра, мерцает под высокими скулами.

Королева.

Омега — королева.

Грудь сдавливает, сердце взмывает куда-то к горлу, пока Чума выходит вперёд. Королева останавливается, наблюдает за ним — выражение её лица непроницаемо. А Чума опускается на одно колено и склоняет голову, тёмные волосы падают, закрывая взгляд. Движение такое плавное, отработанное — будто память тела захватила управление. Его ладони лежат раскрытыми вверх на бёдрах — жест полный уязвимости.

Беззащитности.

Нет.

Нет.

Он предлагает свою голову.

Подставляет шею под удар.

— Не надо! — крик рвётся у меня из горла, и я срываюсь с места, даже не думая.

— Чума, ты ебаный идиот! — орёт Виски, рвётся вперёд. На миг мне кажется, что он попытается меня удержать — но он обгоняет меня, несётся, будто сорвавшийся с цепи поезд.

Стражи взмывают вперёд, мечи выхвачены.

Виски рычит, заслоняя меня собой, и другие Призраки окружают меня, каждый готов умереть на месте.

Но королева… Она не двигается. Она не тянется к мечу.

Вместо этого она протягивает руку — плавно, невесомо, как вода — и её украшенные драгоценностями пальцы касаются подбородка Чумы. Она поднимает его лицо с такой бережной лаской, что у меня перехватывает дыхание.

Я застываю на полушаге.

Сердце спотыкается, будто падает в пустоту, пока я вижу, как суровость её лица меняется.

Лёгкое изменение — едва заметное смягчение в бледно-голубых глазах.

Мгновение гнева.

А затем…

Тоска.

Любовь.

Всё складывается в головоломку в один оглушающий щелчок, пока она говорит — её мелодичный голос дрожит от эмоций:

— Добро пожаловать домой, принц Хамса.

Глава 19

ЧУМА

Десять лет назад…

Тягучий аромат ночного жасмина окутывает меня, пока я откидываюсь на резной каменный парапет и наблюдаю, как закат окрашивает озеро в золото и багрянец. Здесь, высоко в подвесных садах, легко забыть о грузe долга и ожиданий, вечно давящих на плечи.

Легко притвориться, что я просто Хамса.

А не принц.

Адиир растянулся рядом на мягкой кушетке, его длинные ноги небрежно вытянуты вперёд. Угасающий свет цепляется за золотые нити, вплетённые в его белые одежды, делая его похожим на древнего бога. Он — единственный, кто когда-либо видел дальше моего титула, он видел человека под ним.

— Ты опять хмуришься, — говорит он, толкая меня ступнёй в ногу. — Я почти слышу, как шестерёнки скрипят в твоей чересчур активной голове.

Я фыркаю, отбрасывая его ногу, чтобы он не повторил — и поднимаюсь, прежде чем он успеет дотянуться снова.

— Я не хмурюсь. Я думаю.

— У тебя это одно и то же. — Он садится, и его взгляд — тот самый, пронзительный, будто видящий сквозь все мои тщательно выстроенные стены — снова на мне. — И о чём на этот раз? Опять о тех медицинских текстах, которые тебе читать строго запрещено?

Жар приливает к лицу.

Конечно, он знает.

Адиир всегда знает.

— Я нашёл кое-что интересное в архиве, — признаюсь. — Трактат о полевой хирургии, ещё до войны. Методы… они были революционными. Если адаптировать их, совместить с нашими целительскими практиками⁠…

— Хамса. — В его голосе столько мягкости, что от этого болит грудь. — Ты ведь знаешь, что не можешь.

— Почему нет? — слова вырываются прежде, чем успеваю их удержать, слишком острые от раздражения, пока я снова смотрю на парапет, за которым раскинулись пустынные земли, а дальше, на горизонте, мелькают оранжевые вспышки взрывов и пожаров. — Почему принц не может быть лекарем? Что плохого в желании лечить людей, а не править ими?

Адиир вздыхает, проводя рукой по тёмным волосам. Движение сбивает его шарф, на мгновение открывая линию челюсти, прежде чем он поправляет его обратно.

— В этом нет ничего плохого. Но у тебя есть другие обязанности. Священные обязанности, которые⁠…

— Это чушь, и ты это знаешь. — Я отталкиваюсь от перил, слишком взвинчен, чтобы стоять на месте. — Что может быть святее, чем спасение жизней? Облегчение страданий?

— Твоя мать⁠…

— Моя мать не права. — слова обжигают язык горечью, но я не забираю их назад. И не хочу. — Всё это — изоляция, жёсткие традиции, стены, которыми мы обложились — убивает нас. Мы задыхаемся от собственной безупречности.

Он наблюдает за тем, как я меряю шагами террасу, выражение лица скрыто шарфом, но я знаю взгляд его тёмных глаз — они полны беспокойства.

— Правда? — тихо спрашивает он. — Мы задыхаемся? Или ты?

Я бросаю на него раздражённый взгляд — и знаю, что он прав. Но вместо спора опускаюсь обратно на кушетку, так близко, что наши плечи соприкасаются.

— Я не хочу быть принцем, — шепчу, почти не слышно из-за плеска фонтанов. — Никогда не хотел. Я просто… хочу помогать людям. По-настоящему помогать, не сидеть на троне и не издавать указы с высоты. И я даже не следующий в очереди на корону. Но я и этого не хочу.

Есть и кое-что ещё.

То, что я никогда не признаю вслух.

— Я знаю, — отвечает Адиир мягко, так, как может только он. Единственный, с кем я могу быть честен, кроме одной маленькой вещи, которую я никогда ему не скажу. — Но желание не делает это возможным.

— Почему нет? — я поворачиваюсь к нему, отчаянно пытаясь заставить его понять. — Посмотри, что у нас есть. Лучшие медицинские центры в известном мире, века знаний, спрятанные в архивах, методики, которые могут спасти бесчисленные жизни. И что мы делаем? Запираем всё это за стенами, пока люди там… — я киваю в сторону горящего горизонта — …умирают.

— Законы⁠…

— Законы можно изменить.

— Не эти. — Он перехватывает моё запястье, когда я подаюсь прочь, хватка мягкая, но бескомпромиссная. — Хамса, пожалуйста. Я знаю, что ты хочешь помогать. Это одна из тех вещей, которые я л⁠… — он осекается, откашливается. — Которые делают тебя тем, кто ты есть. Но есть и другие способы служить своему народу.

Я смотрю вниз — туда, где его пальцы обхватывают моё запястье. Мне нужно время, чтобы найти голос.

— А если я не смогу? — шепчу. — А если я не создан для этого?

Большой палец скользит по моему пульсу, и искры пробегают по венам.

Зачем он так делает? Он — альфа. И благородных кровей, к тому же. Альфы не прикасаются к другим альфам без надобности.

Я бы знал.

Я думаю об этом слишком часто.

— Ты учишься таким быть, — продолжает он. — Привыкаешь. Находишь способы помогать — в рамках своей роли.

— Как ты?

Слова слетают прежде, чем я успеваю поймать их зубами. Адиир замирает, его хватка на моём запястье едва, почти незаметно, усиливается — и он заставляет себя ослабить пальцы.

— Это было другое, — тихо отвечает он.

— Другое? — я поворачиваю кисть в его ладони, пока не сплетаю наши пальцы. — Ты хотел быть учёным. Изучать древние тексты, сохранять историю нашего народа. Но твоя семья нуждалась в тебе — в командире Королевской Гвардии, на месте твоего отца.

— И я адаптировался, — его голос шершавый, будто потёртая ткань. — Как и ты адаптируешься.

— Но ты несчастлив.

Он молчит долго — так долго, что воздух успевает стать прохладнее, а на небе загораются первые звёзды, сияя, как крошечные алмазы на темнеющем индиго.

— Счастье не всегда возможно, — произносит он наконец. — Иногда долг должен быть достаточным.

От этой покорности, звучащей в его голосе, внутри что-то ломается.

Не задумываясь, я тянусь к краю его шарфа и цепляю его пальцем, опуская ткань.

Он позволяет — хотя глаза расширяются от неожиданности.

— А если мне не хочется, чтобы этого было достаточно? — шепчу.

Он замирает, его вдох сбивается.

— Хамса⁠…

— А если я хочу большего?

Мы сидим слишком близко, и пространство между нами дрожит от того, что может произойти. Я вижу, как в нём что-то трескается — желание темнеет в его ореховых глазах, делает взгляд тяжёлым.

— Мы не можем, — выдыхает он, но не отстраняется.

— Почему?

— Потому что ты — принц.

— Я не хочу им быть.

Его ладонь поднимается к моему лицу, тёплая, уверенная, большой палец медленно скользит по скуле. Я цепенею от этого прикосновения — хотя сам же снял с него шарф.

А потом он резко тянется вперёд и прижимает свои губы к моим.

Поцелуй — отчаянный, голодный, в нём годы несказанного, спрятанного. Я хватаю его за плечи, притягивая ближе, когда его язык прорывается в мой рот.

Его губы — болезненно мягкие, совсем не такие, какими я представлял в бесконечных украденных взглядах и случайных касаниях. Я таю под ним, пальцы запутываются в тёмных волосах, а он тянет меня ближе. Запах жасмина смешивается с его собственным — тёплым, пряным, выбивающим землю из-под ног.

Мы не должны этого делать.

Не можем.

Но я хотел этого слишком долго.

Тихий рык срывается у меня с губ, когда его зубы прикусывают мою нижнюю.

Этот звук будто срывает стопор внутри него — хватка крепнет, одна ладонь скользит на затылок, другая уверенно ложится на моё бедро.

От этого прикосновения по венам проносится ток.

— Хамса, — выдыхает он мне в губы. То, как он произносит моё имя — хрипло, голодно — заставляет меня дрожать. — Нам нужно остановиться.

Но он не отстраняется.

Вместо этого его губы спускаются к моей челюсти, к шее. Я запрокидываю голову, открывая доступ. Пульс бьётся под его ртом, бешено.

— Почему? — выдыхаю, слишком сбитым дыханием. — Почему мы должны?

Он прикусывает кожу на моей шее, вырывая из меня резкий вдох.

— Потому что ты — принц, — шепчет он на моей коже. — Альфы так не делают. Это был бы скандал, какого королевская семья ещё не видела. Твой отец⁠…

— Мне плевать. — Мои пальцы вцепляются в его плечи, когда он находит особенно чувствительное место. — К чёрту моего отца.

И прямо сейчас мне действительно плевать.

Я должен заботиться.

Но не могу.

Он смеётся низко, темно, близко к уху.

— Вот почему ты такой опасный, — он отстраняется ровно настолько, чтобы наши взгляды встретились, и голод в его глазах перехватывает мне дыхание. — Ты заставляешь меня хотеть невозможного.

Золотой ибис на его броши ловит последний отблеск солнца, привлекая моё внимание.

В глазке проблескивает что-то… неправильное.

Сердце падает.

Линза.

Он записывает это?

Ужас царапает горло изнутри, давит, душит.

— Адиир… — хриплю.

Он замирает, взгляд падает на брошь, следуя моим глазам.

— Ты всегда был наблюдательным, — произносит он тихо, почти разочарованно, проводя пальцем по позолоченному крылу нашей богини.

— Ты предал меня, — шепчу.

Как он мог?

Мы выросли вместе.

Мы были почти братьями.

Он поднимает взгляд — и на миг в его глазах вспыхивает вина, но исчезает так же быстро, как появилась. Уголок губ приподнимается в насмешливой ухмылке.

— Что такое? Ты думал, я на самом деле хотел тебя? — он усмехается мрачно. — Ты, может, и наблюдательный, но всё ещё идиот.

Мои руки двигаются прежде, чем я успеваю подумать. Я хватаю его за горло — находя нужные точки, перекрывая кровь к мозгу. Глаза Адиира расширяются — в шоке, в предательстве… даже сейчас слишком убедительно — пока я сжимаю.

— Зачем? — спрашиваю хрипло, голос рвётся из груди. — Оно того стоило?

Он царапает мои руки, пытается сбить хватку, но у меня больше рычага. Его рот открывается, будто он пытается выдавить хоть слово — но ничего не выходит.

Я чувствую его пульс под пальцами. Чувствую момент, когда его сопротивление начинает ослабевать. Я слишком хорошо знаю, сколько времени умирают таким образом. Точно знаю, что происходит внутри его тела, пока я медленно, методично выдавливаю из него жизнь.

Это знание подступает к горлу желчью.

Он не сводит глаз с моих до самого конца.

И даже когда осознанность тускнеет в его взгляде, ощущение предательства не исчезает. Будто это я предал его.

Когда он наконец обмякает в моих руках, я держу ещё тридцать секунд.

На всякий случай.

Точно так, как учился — изучая хрупкие структуры человеческого горла. Знание, созданное для исцеления, превращённое мной в оружие.

Руки дрожат, когда я опускаю его тело на мягкие подушки. Он выглядит спокойно — будто спит. Будто в любой момент распахнёт глаза и улыбнётся мне, пошутит про моё вечное мрачное настроение, дотронется до руки, когда в этом нет нужды.

Но он не сделает этого.

Я убил его.

Я убил мужчину, которого я…

Нет.

Об этом думать нельзя.

Нужно двигаться.

Бежать.

Я уверен — кто-то смотрит через линзу ибиса.

Скоро узнают всё.

Если я не исчезну прежде.

Слёзы жгут глаза. Я вырываю фальшивую брошь с его одежды, отдирая её. На всякий случай. Хотя это уже не меняет ничего.

Я не могу остаться. Нельзя рисковать.

Я бросаю последний взгляд на тело Адиира, грациозно раскинувшееся на том самом месте, где мы делили столько секретов.

Столько мечтаний.

Всё — ложь, в конце концов.

Закат окрашивает его кожу в золото и багрянец, пока я бегу в сгущающуюся тьму, оставляя позади всё, что знал.

Всё, что любил.

Всё, чем был.

— Добро пожаловать домой, принц Хамса.

Слова моей матери ломают стены, которые я возводил десять лет.

Мрамор под моими коленями будто вращается.

Словно я снова в тех снах, что душили меня после бегства, — просыпаюсь, захлёбываясь, уверенный, что вернулся в висячие сады, с кровью Адиира на руках.

Но это — реальность.

Холодный камень под коленями, шелест шёлка, звон золотых бусин, знакомый запах лотоса и жасмина — всё реально.

Вес её взгляда прижимает меня к земле сильнее любых цепей. Я не могу поднять глаза. Не могу выдержать то, что увижу в её — наших — бледно-голубых глазах. Взгляд, которым она смотрела на меня с гордостью… пока я всё не разрушил.

За спиной — резкий вдох Виски:

— Охуеть…

Стук — наверняка Тэйн двинул ему в бок.

Я зажмуриваюсь, пытаясь задержать дыхание, чтобы мир перестал крениться. Десятилетие выстроенной хладнокровности рушится. Моя маска — та, что прятала всё, что могло выдать меня — кажется тонкой, как бумага.

Стиснув челюсть так, что ноют зубы, я понимаю: здесь я больше не смогу прятаться.

Не в этом месте.

Не в этот момент.

— Встань, сын мой.

Голос моей матери мягче, но в нём всё равно слышится власть.

Её пальцы остаются на моём подбородке — аккуратные, нежные — большой палец скользит по щеке, так же, как когда-то, когда я боялся грома. Этот жест почти ломает меня.

Я заставляю себя подняться — ноги ватные, как после жара. Золотые бусины на её вуали тихо позвякивают, когда она подходит ближе.

Её запах — жасмин и лотос — тянет меня назад к той ночи в садах.

К тому, что я потерял.

К тому, что разрушил.

— Посмотри на меня, Хамса.

Я поднимаю взгляд. И едва не тону в той любви, что всё ещё есть в её глазах — со старыми ранами, но не ослабевшая. Серебро в её тёмных волосах. Тонкие морщины у глаз. Но она всё та же — королева, которую я помню.

Как она может смотреть на меня так?

После всего, что я сделал?

После того, как убежал, как трус, оставив её думать, что…

— Ваше Величество, — голос Тэйна режет воздух.

Звук ботинка по мрамору — он кланяется. — Мы не знали⁠…

— Конечно, вы не знали.

Сталь звенит в голосе матери. Она отпускает мой подбородок, но не отходит.

— Мой сын всегда был… изобретателен в способах скрываться.

Виски роняет:

— Это ещё мягко сказано…

Один из стражей дергается, рука падает к эфесу, но мать лишь поднимает украшенную драгоценными камнями ладонь… и он замирает на месте.

Я заслужил её злость.

Её презрение.

А она смотрит на меня так, будто меня всё ещё можно спасти.

Разве она не знает, что я сделал?

Она должна знать.

Не может быть, чтобы не знала.

— Мама, я⁠…

— Тсс. Поговорим позже. Ещё будет время всё объяснить. А сейчас… — её взгляд скользит к моей стае — моей стае, когда я успел начать думать о них так? — и задерживается на Айви. — Позволь нам достойно поприветствовать тебя и твою стаю.

— Ну, это объясняет весь этот пиздатый поезд, — протягивает Виски. — А я-то думал, нас сейчас пойдут казнить.

— День ещё только начался, — лениво отзывается Валек где-то у меня за спиной.

Айви.

Моя храбрая, упрямая Айви — смотрит на меня с таким чистым облегчением, что у меня сжимается грудь.

В этих морских глазах нет осуждения.

Только принятие.

Она стоит между Призраком и Тэйном, крошечная на фоне их массивных фигур, и всё равно смотрит именно на меня — так, будто видит глубже любых моих масок.

Как всегда.

Даже когда я этого не заслуживаю.

— Я знала, что ты скрываешь что-то хорошее, — говорит Айви. Потом её губы изгибаются в нахальной улыбке: — Но, признаюсь, «секретный принц» — этого варианта у меня в списке не было.

Из моих груди вырывается смех — неожиданный, сорвавшийся прежде, чем я успел его удержать. Звук эхом отражается от мраморных колонн, пугая придворную, которая торопливо кланяется и ускользает прочь.

Звук — чужой. Ржавый.

Когда я в последний раз по-настоящему смеялся?

— Теперь понятно, почему он такая принцесса, — бубнит Виски, но без злобы. В его медово-карих глазах пляшут смешки: — Вся эта пафосная лексика и маниакальная ненависть к микробам — и ко всему, что онсчитает микробами — наконец-то приобретают смысл.

— Несомненно, — губы моей матери под вуалью едва заметно дёргаются, золотые нити вспыхивают в свете. — Хотя он доводит нашу религиозную неприязнь к скверне дальше, чем кто бы то ни было.

Мимо проскальзывает служанка, опустив голову. Шелест белых одежд.

Призрак вздрагивает, отслеживая её движение, плечи напрягаются. Его белый шарф смещается, обнажая вспышку острых зубов, прежде чем он быстро поправляет ткань.

Виски фыркает, возвращая моё внимание:

— Конечно грязь — против твоей грёбаной религии.

Я поморщился:

— Виски⁠…

Но королева — моя мать — лишь переливчато смеётся:

— О, мне он нравится. Тебе стоит оставить его при себе, — говорит она мне и направляется дальше во дворец. Её царственные одежды шуршат по мраморному атриуму, звук тонких бусин звенит в воздухе.

Если бы она только знала правду про них.

Про нас.

Про то, что мы сделали.

Про то, кто мы есть.

Коридоры дворца проплывают мимо размытыми пятнами белого мрамора и золотой филиграни, пока мы следуем за лёгкой походкой моей матери.

Каждый шаг — словно по воде. Звуки глуше, дальше. Шорох тканей, позвякивание бусин, эхо шагов по отполированному камню — всё будто издалека.

Придворные и слуги прижимаются к стенам, глубоко кланяясь.

Шёпот тянется за нами, как тени.

Принц вернулся.

После стольких лет…

Но где он был?

Что с ним случилось?

Это невозможно…

Это не может быть реальностью. Но вес присутствия моей стаи за спиной — неоспорим. Тепло их тел, смешанные запахи — якорь, которого у меня не было раньше. Я стал зависеть от них, выходит. Какой ужас.

— Итак, — тянет Виски слева, голос прорезает туман в моей голове. Его ботинки скребут по полу, он подкрадывается ближе: — Нам теперь как тебя называть? «Ваше Высочество»? «Ваша Милость»? Или это только по праздникам?

Я бросаю на него взгляд, полный ледяного презрения, но он только шире ухмыляется.

— Я выпотрошу тебя во сне, — бормочу, но странным образом привычная пикировка помогает. Делает эту сюрреалистичную ситуацию чуть-чуть ближе к норме.

— Кинк, — фыркает Виски, качнув бровями.

Серебристый смех Валека плывёт откуда-то сзади:

— Похоже, моё прозвище подходит ему ещё лучше, чем я думал. Принцесса Чума. Приятно звучит, не правда ли?

…Да.

Вот это, блядь, не помогает.

Я стискиваю зубы, подавляя желание врезать кому-нибудь из них. Но ловлю взгляд Айви — на её губах лёгкая улыбка. Улыбка для меня, и ни для кого больше. Как же мне хочется понять, что у неё в голове. Даже теперь, спустя всё — она остаётся для меня загадкой.

Но тепло в её глазах…Она верит мне. Даже сейчас. После всего.

Эта мысль болит сильнее, чем давление стен, замыкающихся вокруг.

Группа знатных фигур проплывает мимо, шелестя белыми одеждами. Они кланяются низко, но я ловлю вспышку узнавания в их взглядах. Как смотрят. Одна женщина прикрывает рот рукой, подавляя вздох. Они помнят. Помнят принца, который сбежал в ночь, оставив хаос за собой.

Моя мать ведёт нас глубже, под своды и вдоль фонтанов, которые не изменились за десятилетие моего отсутствия. Те же резные узоры — золото и перламутр. Тот же сладкий дым благовоний в бронзовых кадилах — запах воспоминаний, которых я пытался не помнить.

— Нам многое нужно обсудить, — голос матери — идеально ровный, знакомо безупречный. — Но прежде, вам нужна передышка. Персонал поезда сообщил, что вы выглядели «неважно», и, боюсь, это ещё мягко сказано.

Её взгляд окидывает их критически.

— Не говоря уже о нормальной одежде.

Тэйн бросает взгляд на свою голую грудь — будто только сейчас понимая, что мы все полуголые, давно пожертвовав одеждой, чтобы согреть нашу омегу.

— Эй, мы солдаты, а не королевские особы, — бурчит Виски, скрещивая руки на широкой груди. — У нас были другие заёбы поважнее.

Тэйн пихает его локтем в бок:

— Проявляй уважение, — рычит он.

Но смех моей матери звенит, как серебряные колокольчики:

— О, они мне очень нравятся, Хамса. Они именно те, кто тебе был нужен.

Звук моего настоящего имени — как удар током. Я так давно его не слышал вслух, что почти забыл, как оно звучит. Почти убедил себя, что я и правда просто Чума. Холодный Призрак, которого сам из себя вылепил. Но здесь, в этих белых залах — невыносимо прекрасных и удушающе полных воспоминаний — моя маска трескается.

— Твои покои поддерживали в порядке, — продолжает мать, когда мы подходим к знакомому коридору.

Эти слова бьют, как физическая боль.

— Хотя ты, возможно, предпочтёшь разместиться со своей стаей в гостевом крыле…

— Гостевое крыло, — выпаливаю я.

Слишком быстро.

Слишком резко.

— Что у тебя там в «покоях»? — мгновенно подаётся вперёд Виски, как гончая, взявшая след. Он может быть придурком, но ни одна сука деталь не ускользает от него. — Я хочу посмотреть⁠…

— Нет, — резко отрезаю я.

Слово отзывается эхом от мраморных стен — жёстче, чем я рассчитывал. Несколько слуг вздрагивают. Все смотрят на меня.

— Что ты там прячешь? — настаивает Виски.

Он никогда не может просто заткнуться, да?

— Ничего, — шиплю. — Я просто не хочу, чтобы твои сраные лапы трогали мои вещи.

Виски фыркает:

— Ну ты, блядь, точно хотел⁠…

Я метаю на него такой взгляд, что он захлопывает рот впервые за долгое время. По выражению его лица видно, что он вполне допускает вероятность того, что я расплескаю его кровь по этим белоснежным полурам.

Хорошо.

— Гостевое крыло подойдёт, — мягко заключает королева, будто и не заметила вспышки, и меняет направление. Край её царственных одежд шепчет по полу.

Я иду за ней, не тратя ни секунды, чтобы снова ввязаться в перепалку с Виски.

Я до сих пор не въехал, что, чёрт возьми, у нас происходит — но его присутствие здесь, когда каждый коридор кишит призраками Адиира, — не облегчает мне жизнь.

Особенно учитывая, что подумал бы мой отец. Если он вообще жив. Странно, что мать одна. В нашем обществе омег высоко чтят, и то, что она бывает вдали от короля, не редкость. Но если она знала, что мы приедем…

Где он?

Горькое чувство разрывает грудь, когда я осознаю — мне хочется, чтобы он был жив.

Особенно теперь, когда я знаю, каково это — иметь пару. Тот леденящий ужас при мысли, что с ней что-то может случиться.

Мой отец был не добр и не ласков. Нихуя не идеальный родитель. Но он — её пара. И она любит его несмотря ни на что. Если что-то случилось с ним — это случилось, пока меня не было.

Чёрт.

Мы продолжаем идти, а мысли носятся, как рой ос. Каждый шаг — будто по патоке, ноги свинцовые на безупречном мраморе. Я цепляюсь за звуки позади: за размеренный стук сапог, за тихие босые шаги Айви по камню, за всё, что может отвлечь от тяжести прошлого, давящей на плечи.

Моя стая.

Мысль всё ещё чужая, непривычная, будто надеваю одежду не по размеру. Я не собирался привязываться. Не собирался снова подпускать кого-то близко.

Но вот мы здесь. И вот он я — веду их прямо в сердце того, от чего сбежал.

Глава 20

АЙВИ

Голова идёт кругом, пока мы следуем за королевой через ещё одну череду невозможных, вычурно украшенных арок. Каждое новое откровение о Чуме — о Хамсе — будто новая часть пазла, который я так долго не могла собрать.

Чума — принц.

Принц, мать его.

Гостевое крыло раскрывается перед нами симфонией белого и золотого. Тонкие гобелены колышутся вдоль стен, нити поблёскивают в лучах света, словно жидкий металл. Тёплое сияние латунных фонарей бросает танцующие призмы на затейливые геометрические узоры, вырезанные на потолке.

Всё здесь такое безупречное, такое идеальное.

Нетронутое войной.

Я не знала, что такие места вообще существуют. И, судя по тому, как настороженно оглядываются Тэйн, Виски, Призрак и Валек — напряжённые, готовые к любому повороту, — я здесь не одна такая.

Из ниш, которые я раньше даже не заметила, появляются группы прислужниц — белые одежды шелестят, пока они склоняются в глубоком поклоне. В руках у них стопки одежды, мягче всего, что я когда-либо трогала, и медицинские инструменты, сверкающие хирургической точностью.

— Пожалуйста, — произносит одна из них, голос мягкий, обеспокоенный из-под вуали. — Позвольте нам обработать ваши раны.

Мои альфы переглядываются настороженно. После всего, через что мы прошли, принимать помощь незнакомцев — не то, что даётся нам легко. Но усталость и боль перевешивают паранойю, и один за другим они позволяют себя проводить к мягким кушеткам.

Я наблюдаю, как нежные руки начинают очищать и зашивать многочисленные порезы и рваные раны, которые мы собирали на пути. Прислужницы работают уверенно, плавно, ловко. Одна подходит ко мне с чашей тёплой, пахнущей травами воды и чистыми тканями.

— Можно? — спрашивает она тихо.

Я киваю, хотя каждый инстинкт во мне орёт, чтобы отпрянуть, когда её пальцы касаются моей кожи. Она работает быстро, смывая грязь с моего лица и рук. Чистая вода мутнеет, становится коричневой. Когда она предлагает снять халат, я колеблюсь. Я не люблю быть голой перед чужими.

Но желание наконец-то смыть с себя всё и почувствовать себя чистой сильнее дискомфорта. Я стаскиваю халат и позволяю ей оттирать меня, стараясь не думать слишком много.

Низкое рычание Призрака мгновенно привлекает моё внимание.

Он зажался в углу, огромная фигура сгорблена, несколько прислужниц суетятся поблизости с медицинскими инструментами. Низкий, непрекращающийся гул вибрирует у него в груди.

Не раздумывая, я поднимаюсь и иду к нему.

Его синие глаза тут же находят меня.

— Всё нормально, — шепчу я, опускаясь рядом на скамью. Моя рука ложится ему на руку, под пальцами — тугие канаты напряжённых мышц. — Они просто хотят помочь.

Рычание Призрака становится глубже.

Я медленно глажу его руку, пытаясь передать спокойствие, которого сама едва держусь.

— Пожалуйста, позвольте нам хотя бы осмотреть эту рану, — тихо говорит одна из прислужниц, её вуаль мягко колышется, когда она указывает на глубокий разрез у него на боку.

Я чувствую, как тело Призрака напрягается — будто он готов сорваться и сбежать. Его дыхание сбивается, грудная клетка вздымается резко и часто.

У него флэшбеки? Из-за того, что с ним делали раньше?

— Я рядом, — шепчу, сжимая его руку сильнее.

Он отворачивает лицо, снова рычит — но позволяет прислужнице взглянуть на окровавленную рану. Она издаёт тихий звук тревоги:

— Эта рана требует тщательной очистки и швов.

Она тянется за инструментами, движения осторожные, выверенные.

— Риск инфекции⁠…

Призрак вздрагивает, когда она касается его.

Я не виню его.

Не после того, что я теперь знаю.

— Тсс, — глажу его я, голос почти шёпотом. — Они не такие, как те.

Синие глаза находят мои — полны дикого ужаса, который я знаю: стоит надавить слишком сильно — и он сорвётся в ярость. Но он не отстраняется, пока прислужница осторожно очищает рану мягкой, пахнущей травами тканью. Я чувствую, как он дрожит — удерживая себя в руках.

— Вот так, — мягко произносит прислужница. — Не так уж и страшно, верно?

— Ай! Да чтоб тебя! — раздаётся через всё крыло болезненный вопль Виски — и Призрак сразу поднимает голову, взгляд впивается в него.

— Осторожнее с этими иглами, а? — рычит Виски.

Я оглядываюсь и вижу, как огромный альфа корчится на мягкой кушетке, пока прислужница пытается наложить шов на глубокий разрез на его плече. Его громадная фигура заслоняет её почти полностью, но она как-то сохраняет невозмутимость, несмотря на его дёрганья.

— Если бы вы держались спокойно, почтенный гость, мне было бы намного легче, — произносит она с бесконечным терпением, её вуаль колышется, пока она работает.

— Я держусь спокойно! — ворчит Виски. — Это ты меня протыкаешь специально.

— Да, в этом и смысл швов, — сухо отвечает она. — Возможно, если бы вы меньше разговаривали, нам обоим было бы проще.

Смех Валека раздаётся откуда-то со своего дивана:

— Кажется, она тебя раскусила, олух.

— Заткнись нахрен, — огрызается Виски. — Хотя бы я не вижу хрень всякую.

— Я вижу не «хрень», я вижу птиц, — просто отвечает Валек.

Я едва сдерживаю улыбку, когда Виски пускается в очередной поток изобретательных ругательств. Знакомая перебранка хоть немного разматывает тугой узел тревоги у меня внутри.

Почти… нормально. Настолько нормально, насколько вообще возможно в таком невозможном месте.

Призрак снова напрягается, когда прислужница начинает зашивать рану. Челюсть сжимается под белым шарфом, но он остаётся неподвижным. Я большим пальцем глажу его покрытые шрамами костяшки, давая столько поддержки, сколько могу.

— Мать твою! — взвывает Виски. — Вот ЭТО точно было лишним!

— Примите мои глубочайшие извинения, — невозмутимо отвечает ему прислужница.

Даже у Тэйна уголки губ дрогнули в улыбке, хотя он быстро возвращает себе строгое выражение. Он переносит обработку своих ран с почти нечеловеческим спокойствием — едва морщится, пока прислужница аккуратно промывает глубокий порез над бровью.

Мой взгляд снова уходит к Чуме, который стоит в стороне от всех, глядя в одно из арочных окон. Он не сказал ни слова с тех пор, как мы вошли в гостевое крыло. Вес его тайн висит в воздухе, делая расстояние между нами огромным, несмотря на небольшое помещение.

Королева стоит рядом с ним, и она тоже молчит. Они просто смотрят вдаль вместе, будто уносятся мыслями куда-то за пределы города. Иногда она поглядывает на него снизу вверх — и в её взгляде мелькает призрачная улыбка.

Похоже, казнить его она точно не собирается.

Хорошо.

Мне не придётся становиться убийцей.

Резкий вдох возвращает моё внимание к Призраку. Прислужница, помогавшая ему, застыла, уставившись на место, где шарф чуть сполз и открыл больше его лица, чем он обычно позволяет кому-либо увидеть.

— О, — выдыхает она тихо. — Это должно быть больно. Можно взглянуть?

Тело Призрака каменеет. Он резко мотает головой, поднимает руку и торопливо натягивает шарф обратно.

— Пожалуйста, — мягко настаивает она. — Возможно, мы могли бы помочь.

Его синие глаза находят мои — полны неуверенности и панического напряжения, едва скрытой дикостью. Я крепко сжимаю его руку.

— Всё в порядке, — шепчу.

Он долго смотрит на меня, мышцы под моей ладонью натянуты, как струны. Потом с мучительной медлительностью он поднимает руку и стягивает шарф — избегая встречаться взглядом с прислужницей.

Она не скрывает краткий вздох — но в её лице нет ужаса.

Только глубокое сочувствие, когда она видит всё целиком: обнажённые острые зубы, плоть, перетянутая рубцами, глубокие борозды шрамов.

— Можно? — спрашивает она, едва касаясь воздуха ладонью рядом с его лицом.

Дыхание Призрака сбивается, но он коротко кивает. Пальцы прислужницы скользят по его шрамам с невозможной нежностью, словно изучают карту боли.

— Болит?

Он пожимает плечами, но я чувствую, как он дрожит. Вижу, как он сжимает зубы от одного только лёгкого прикосновения.

Это не только ненависть к тому, что его видят.

Он реально страдает.

Он делает резкие, нервные жесты руками.

Не исправлять. Не трогать. Оставить.

— Он говорит, что не хочет, чтобы кто-либо что-то делал с его лицом, — тихо перевожу я. — И у него… проблемы с препаратами. Вроде анестезии.

Прислужница кивает и убирает руку.

— Если честно, даже без этого мы не смогли бы полностью исправить такие повреждения, — признаётся она. — Есть раны, которые неподвластны никому из нас. Но мы могли бы сгладить рубцы лазером, — добавляет она, поворачиваясь к нему. — Это неинвазивно и поможет с болью. Если вам будет интересно.

Призрак начинает отрицательно мотать головой, но затем замирает. Его жёсткий взгляд скользит ко мне, пока он натягивает шарф обратно. И на долю секунды — совсем чуть-чуть — его глаза смягчаются.

Может быть, — показывает он нехотя.

Я выдыхаю, чувствуя, как отпускает узел в груди. Я полностью люблю Призрака — и мне плевать, как он выглядит. Это никогда не имело значения. И сейчас — тоже нет. Но имеет значение то, что ему больно. Прислужница понимающе кивает.

— Решать не обязательно сейчас. Предложение в силе, когда будете готовы.

Она возвращается к швам на его боку, не настаивая дальше. Я наклоняюсь ближе и прижимаю лоб к его плечу. Его рука тут же обнимает меня — автоматически — и напряжение постепенно уходит из его тела.

То ли от облегчения, что разговор закончен… то ли от того, что я рядом. Скорее всего — и то, и другое.

Ещё один громкий вопль Виски рвёт момент на части:

— Всё! Я сам себе, блядь, всё зашью!

— Как пожелаете, — отвечает его прислужница так же невозмутимо, даже не думая передавать ему иглу. — Но должна предупредить: последний пациент, который попытался, пришил себе пальцы.

Даже грудь Призрака вздрагивает в беззвучном смехе.

Валек ведёт себя на удивление прилично, пока прислужницы осматривают его голову и шею. Кажется, он даже наслаждается вознёй — на его губах играет ленивый оскал, хоть пальцы прислужницы сейчас тыкают прямо в порез на затылке.

Прислужница, проверяющая кожу головы, бросает на него осторожный взгляд:

— С вами всё в порядке? — спрашивает она настороженно, будто не уверена, хочет ли слышать ответ.

— С ним не всё в порядке. Это ужасно, — ворчит другая, ткнувшая палец в рану на его шее. — Его чипировали как собаку. Смотрите: волокна всё ещё вплетены в позвоночник.

Она показывает место второй прислужнице, та склоняется ближе, брови сдвигаются.

— Как… кто способен сделать такое человеку?

— Обычная практика в ебландии, — плавно произносит Валек.

Прислужницы переглядываются с ужасом. Одна торопливо готовит какой-то раствор, другая начинает осторожно вытаскивать вживлённые волокна. Каждый раз, когда она вытягивает очередной фрагмент, плечи Валека напрягаются, а лицо дёргается.

— Неудивительно, что он такой странный, — бормочет вторая. — Химия из повреждённых волокон, скорее всего, его травила.

— И наркотики, — добавляет Валек. — И пару ударов по голове.

— Он всегда странный, — вставляю я. — Но это объясняет, почему он сейчас такой чокнутый? Он ведёт себя ещё более поехавшим, чем обычно — и это, блять, достижение.

— Вполне возможно, — задумчиво отвечает одна из прислужниц. — Но вы говорили, были травмы головы?

— Пару раз, — сухо отвечаю.

Им необязательно знать, кто нанёс первый удар.

Он так старательно пытается держать свою обычно самодовольную маску, но я вижу трещины. Как его серебряные глаза мечутся по комнате, как у загнанного зверя. Как руки слегка дрожат, пока он вцепился в край мягкой скамьи.

Я всё ещё дико зла на него.

Даже зла — мало сказано.

И мне кажется, он не заслуживает никакого утешения после всего, что натворил. После того, как предал стаю. Предал меня. Протащил нас всех через ад. Почти погубил.

Но я всё равно встаю и иду к нему.

Сажусь рядом на скамью и накрываю его руку своей. Насколько это возможно — у Тэйна, Призрака и Виски руки больше, но и у Валека ладони не маленькие, сильные.

Улыбка Валека поворачивается ко мне, и мне приходится усилием воли не взорваться от самодовольного изгиба его губ. Я выигрываю эту битву только потому, что знаю — его мудаческое поведение почти всегда игра.

— Что это такое, маленькая омега? — мурлычет он. — Уже простила меня?

— Нет, — говорю ровно.

Он выглядит так, будто хочет сказать что-то, что заставило бы меня забрать руку… но, к моему удивлению, сдерживается. Похоже, даже Валек способен чему-то научиться.

Виски фыркает с другого конца комнаты:

— Мне, между прочим, тоже пригодилась бы поддержка за руку, знаешь ли. А я, между прочим, никого не похищал и не трахал нам мозги.

— Я потом подержу тебя за руку, — обещаю ему.

— Уже поздно, — ворчит Виски.

— Зрачки всё ещё крайне расширены, — отмечает первая прислужница, возвращая моё внимание к Валеку, поднимая его лицо и освещая глаза фонариком. — Что бы вам ни дали, препарат был очень сильным. Я могу ввести лекарство, чтобы ускорить выведение из организма наркотики, если хотите.

Горло Валика дёргается, он сглатывает.

— Было бы… желательно.

Она готовит инъекцию ловкими движениями, и я замечаю, как Валек намеренно отводит взгляд, когда игла касается кожи. Я слегка сжимаю его руку.

Интересно.

Бесстрашный психопат не любит уколы.

— Вот так, — мягко говорит прислужница. — Эффект начнёт уходить примерно через час. Но возможно, будут неприятные ощущения, когда наркотики начнут выходить из системы.

— Чудесно, — бурчит Валек. — Обожаю хорошую ломку.

Мне не должно быть его жалко.

Не должно, блядь.

Но, наблюдая, как он пытается удержать свою маску, пока эти чужие люди вычищают следы его травм…Ненавидеть его сейчас чуть сложнее, чем час назад. Но прощение он всё равно будет зарабатывать.

Прислужницы заканчивают с Валеком как раз в тот момент, когда королева вновь входит в гостевое крыло. Я даже не заметила, что она уходила. В том, как она двигается, есть что-то от Чумы. От Хамсы. Та же текучесть, словно неземная.

— Как только вы все немного отдохнёте, — её музыкальный голос без труда перекрывает гул комнаты, — я буду счастлива видеть вас на ужине в королевском зале. Сегодня вечером, разумеется, не через минуту.

Живот у меня делает нервный кульбит.

Королевский зал.

Я — дикая омега.

Мне нахрен не место во дворцах.

— Если еда и питьё такие же, как на поезде, — оживляется Виски, — мы ни за что не пропустим.

Глаза королевы теплеют.

— Уверена, вы найдёте наше гостеприимство столь же удовлетворительным, — отвечает она. Потом её взгляд возвращается к сыну, становится ещё мягче. — У нас много разговоров впереди. Но всё подождёт, пока ваша стая восстановится. У нас ведь теперь есть время, не так ли, Хамса?

Он чуть напрягается при звуке настоящего имени. Но склоняет голову.

— Да.

Кончики её пальцев едва касаются его руки, белые одежды шелестят по мрамору. Затем она уходит, и прислужницы следуют за ней, собирая использованные инструменты.

Как только дверь закрывается — все набрасываются на Чуму.

— Братан, мне нужны, блядь, ответы, и нужны сейчас, — Виски размахивает руками. — Ты, оказывается, принц — и ты, блядь, не счёл нужным как-то об этом упомянуть?

— И когда же, по-твоему, я должен был это сделать? — сухо бросает Чума. — Во время перестрелок? На брифингах? За чаем?

— У нас нет, блядь, чая, — выпаливает Виски. — Если ты скучал по чаепитиям, неудивительно, что ты вечно ноешь, что вместо вина приходится пить пиво и воду и….

— Закрой рот, — обрывает Тэйн. Его глубокий голос обретает ту сталь, от которой обычно все замолкают. — Я хочу знать, почему ты сбежал. Что заставило принца бросить всё и присоединиться к банде убийц?

Я внимательно смотрю на Чуму, замечая, как его пальцы барабанят по бедру. Та нервная привычка, которую я уловила раньше. Он гораздо более напряжён, чем обычно.

— Это сложно, — резко отвечает он.

— Упрости, — протягивает Валек, облокотившись на скамью. — Времени у нас — хоть отбавляй.

Глаза Чумы вспыхивают опасно.

— Нет. У нас этого нет. У нас есть несколько часов, чтобы прийти в себя перед ужином с королевой Сурхии. Моей матерью. Советую использовать их с умом.

— Хуйня, — огрызается Виски. — Ты не можешь просто взять, швырнуть на нас такую бомбу — и свалить, как ни в чём не бывало…

— Я могу делать всё, что мне, блядь, угодно, — рявкает Чума.

Температура в комнате будто падает. Я никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном. Никогда не видела эту сторону. Но под ледяной яростью я улавливаю другое.

Страх.

— Чума, — тихо говорю я, привлекая его внимание. Делаю шаг ближе, но он отшатывается, хотя я даже не тянусь к нему. Остальные замирают, слушают. — Мы просто переживаем за тебя.

Его взгляд смягчается едва заметно, когда он смотрит на меня.

— Не стоит, — говорит он, и в голосе появляется что-то тёплое, чего не было мгновение назад. — Я уже говорил. Ты можешь мне доверять.

— Но ты нам — нет, — сухо бросает Тэйн.

— Я доверяю вам свою жизнь, — спокойно отвечает Чума. — Я доверяю вам её жизнью. Но вот это… — он машет рукой, будто обозначая всё вокруг, — это совсем другое.

— Чего ты боишься? — тихо спрашиваю я.

Вопрос будто выбивает его из равновесия. На миг на лице вспыхивает обнажённая, болезненная уязвимость.

А потом стены снова встают.

Толстые. Непробиваемые.

— Отдыхайте, — произносит он, отворачиваясь. — Вам понадобятся силы на вечер.

Вот уж не тревожно — совсем ни капли.

Он уходит по направлению к арке, ведущей в глубину гостевого крыла. Его шаги точные, выверенные, но я замечаю лёгкую дрожь в пальцах, натянутые плечи.

Он на грани паники.

И мне нужно понять — почему.

Глава 21

ЧУМА

Я не могу оставаться в гостевом крыле. Только не тогда, когда все взгляды прикованы ко мне. Не тогда, когда их жгучие вопросы висят в воздухе, словно кинжалы, готовые в любой момент сорваться вниз. И кто может их винить? Я лгал им годами. Черт, я даже сам начал верить в собственное дерьмо.

Я практически забыл, кто я такой на самом деле.

Ноги сами несут меня по знакомым коридорам. Мимо шепчущихся слуг и кланяющихся придворных. Вверх по винтовым лестницам, сквозь позолоченные арки, пока я не достигаю двери, порог которой поклялся больше никогда не переступать.

Мои покои.

Замок щелкает, открываясь от моего прикосновения, узнавая меня даже спустя столько лет. Внутри ничего не изменилось. Те же полы из белого мрамора сияют под моими ботинками. Те же полупрозрачные занавески колышутся на ветру, дующем с открытого балкона. Те же запретные медицинские трактаты стоят на полках — их корешки потрескались и истерлись от бесчисленных ночей тайного изучения.

Они содержали всё в идеальном порядке. Словно гробницу. Словно ждали возвращения призрака.

Аромат жасмина доносится через открытые балконные двери, и внезапно я снова в тех садах. Губы Адиира на моих. Его руки в моих волосах. То, как он смотрел на меня — будто я был чем-то священным, прямо перед тем, как я…

Желчь подступает к горлу.

Я убил своего лучшего друга.

Даже если он пытался заманить меня в ловушку. Даже если он предал всё, что было между нами. Даже если он собирался выдать меня… кому? Я до сих пор не знаю, кто наблюдал через ту линзу. До сих пор не знаю, кто приказал ему записать наш момент слабости.

Был ли это его отец? Он всегда меня ненавидел.

Руки дрожат, когда я беру изящный стеклянный флакон со своего старого рабочего стола. Янтарная жидкость внутри ловит свет, напоминая мне о часах, проведенных здесь за изучением искусства целительства, к которому я не должен был прикасаться. Играя в то, кем я никогда не мог стать.

И посмотрите на меня теперь. Всё-таки целитель. Просто еще одно предательство всего, кем я был рожден.

— Это здесь ты вырос?

Я резко оборачиваюсь, флакон выскальзывает из пальцев. Айви ловит его с невероятной грацией; её глаза цвета океана изучают содержимое, прежде чем она осторожно ставит его обратно на стол. В своем белом сурхиирианском одеянии она выглядит неземной — так, словно принадлежит этому месту больше, чем когда-либо принадлежал я.

— Тебе не следует быть здесь, — хрипло говорю я, но не могу отвести от неё глаз.

— Как и тебе, судя по тому, как тебя трясет.

Мой смех звучит горько.

— Мне вообще нигде не следует быть.

Она подходит ближе, и я борюсь с желанием отступить. Сохранить ту тщательную дистанцию, которую я годами доводил до совершенства. Но я так устал бежать. Так устал прятаться.

— Расскажи мне, — тихо просит она.

— Ты не сможешь понять, — мой голос груб, но моя привычная клиническая отстраненность рушится. — То, что я сделал… кем я был…

— Испытай меня.

Ее голос мягок, но под ним скрывается сталь.

Что-то во мне ломается. Может быть, дело в мягком понимании в её взгляде. Может быть, в тяжести тайн, которые я носил так долго. Или, может, я просто устал бежать.

— Его звали Адиир. — Слова царапают горло, как битое стекло. — Мы выросли вместе. Он был… всем для меня.

Айви опускается на мягкое сиденье у окна, её белое одеяние растекается вокруг неё, как жидкий лунный свет. Она молчит, просто наблюдает за мной теми глазами, которые видят слишком много. Тишина растягивается между нами, как живое существо.

— В Сурхиире альфы не… — я провожу рукой по волосам, взволнованный. — Это не просто не одобряется. Это запрещено. Особенно среди знати. Особенно для принца. — Горький смешок вырывается у меня. — Но я всё равно любил его. Любил с тех пор, как мы были детьми, хотя никогда не смел сказать об этом.

Слова теперь высыпаются наружу, как вода, прорвавшая плотину.

— Он был сыном Командира Королевской Гвардии. Мы росли вместе. Он понимал меня так, как никто другой. Когда я пробирался в архивы, чтобы изучать медицинские тексты, он стоял на страже. Когда я восставал против жестких традиций, которые душили меня, он слушал.

Я меряю шагами свои старые покои, не в силах стоять на месте.

— Я знал, что он не чувствовал того же. Не мог. Но той ночью в саду… — Мои руки сжимаются в кулаки. — Он поцеловал меня. Когда он коснулся меня так, как я мечтал так долго, я забыл обо всём. О каждом правиле, каждой традиции, каждом последствии.

Воспоминание о его губах на моих, его руках в моих волосах посылает новую волну тошноты сквозь меня.

— Но всё это было ложью. В его броши было спрятано записывающее устройство. Он собирался разоблачить меня. Уничтожить всё.

Мой голос падает до шепота.

— Поэтому я уничтожил его первым.

Резкий вздох Айви заставляет меня вздрогнуть. Вот оно. Отвращение. Отторжение.

Но когда я осмеливаюсь взглянуть на нее, в ее глазах лишь понимание.

— Я убил его, — заставляю я себя продолжить. — Раздавил ему горло голыми руками. Теми самыми руками, которые годами учил исцелять, а не калечить. А потом я сбежал. Не мог вынести разочарования матери. Ярости отца. Поэтому я стал кем-то другим. Стал Чумой.

Признание повисает в воздухе между нами, тяжелое от груза вины, копившейся десятилетие. Я больше не могу смотреть на Айви, не могу вынести момента, когда понимание сменится отвращением. Вместо этого я смотрю на сияющий белый город, раскинувшийся под моими старыми покоями.

— Самое страшное? — Мой смех пустой, горький. — Я стал именно тем, кем всегда хотел быть. Целителем. Тем, что было мне запрещено, потому что я родился в этой семье. — Я указываю на роскошную комнату, на свидетельства жизни, которую пытался оставить позади. — Путь был проложен для меня еще до моего первого вздоха, хотя я младший из троих. Запасной для запасного.

Мои пальцы находят корешок одного из старых медицинских трактатов, очерчивая потертую кожу.

— Я тайком проносил их сюда, прятал под кроватью. Изучал при свечах, когда все думали, что я сплю. А теперь… — Еще один надломленный смешок вырывается наружу. — Теперь я именно тот, кем мне никогда не позволяли быть. Просто еще одно предательство в список.

Тишина затягивается. Я жду ее вопросов о моих братьях, о том, почему они не вышли поприветствовать нас. О том, где мой отец. Но вопросов нет. Она просто смотрит на меня.

— Мама ничего не говорила об отце. О короле, — продолжаю я, слова теперь льются свободно. — Или о моих братьях. А я боюсь спросить. Боюсь узнать, если… — Я с трудом сглатываю. — Если что-то случилось, пока меня не было. Если я бросил их, когда был им нужен.

Руки не перестают дрожать. Я сжимаю их в кулаки, ногти впиваются в ладони. — Я всё думаю о том, что мы будем обсуждать после ужина. О том, что она мне скажет. О том, кто всё еще… — Я не могу закончить фразу.

— Тебе не обязательно проходить через это одному, — мягко говорит Айви.

Мягкость в ее голосе почти ломает меня. Я резко поворачиваюсь к ней, внезапно разозлившись. Не на нее — никогда на нее — а на себя. На ситуацию. На всё.

— Ты не понимаешь? — требую я. — Я убийца. Трус. Я убил своего лучшего друга и сбежал от всего вместо того, чтобы встретить последствия. Я предал свою семью, свое положение, всё, кем я должен был быть. А потом стал тем единственным, чем мне было запрещено быть, словно всем назло.

Она поднимается с сиденья у окна, направляясь ко мне с той тихой грацией, которая всегда застает меня врасплох. Я отступаю, пока не упираюсь в свой старый рабочий стол. Склянки гремят позади меня.

— Стой, — предупреждаю я ее. — Не… не пытайся утешить меня. Я этого не заслуживаю. Ничего из этого. Этого второго шанса, который я никогда не заслужил. И особенно я не заслуживаю тебя.

Но она не останавливается. Она тянется к моей руке — руке, запятнанной кровью бесчисленных призраков, — и я отдергиваюсь.

— Эти руки спасали жизни, — твердо говорит она. — Я видела, как ты раз за разом собирал нашу стаю по кускам. Видела, как ты исцелял, а не калечил. Вот кто ты сейчас.

— Ты не знаешь, что я натворил. Жизни, которые я отнял, будучи Призраком…

— Я точно знаю, что ты сделал. — Она перехватывает мою руку, прежде чем я успеваю снова вырваться. — Я видела тебя в худшие и лучшие моменты. Мы все видели. И мы всё еще здесь.

Я смотрю вниз, туда, где ее маленькие пальчики обхватывают мои. Контраст разителен.

— Тебе нужно бежать, — шепчу я. — Всем вам. Пока я снова всё не разрушил. Пока…

— Мы никуда не уйдем. — Она сжимает мою руку. — Прошлое не определяет того, кто ты сейчас. То, что случилось, было трагедией, но ты был молод, напуган и загнан в угол. Он предал тебя первым.

— Это ничего не оправдывает. Я мог бы просто обезвредить…

— Нет, — соглашается она. — Но это объясняет. И с тех пор ты каждый день пытался искупить вину, сражаясь за лучший мир. Защищая, а не разрушая.

Слезы, которые я сдерживал десятилетие, жгут глаза.

— Всё было напрасно, — хрипло говорю я.

— Ты не знал, что Совет коррумпирован, — говорит она, касаясь свободной рукой моего лица. — Ты делал всё, что мог. Этого должно быть достаточно, Хамса.

Звук моего настоящего имени на ее губах что-то разбивает внутри меня. Плотина, которую я строил десять лет, рушится в одно мгновение. Колени подгибаются, и я оседаю на пол, увлекая ее за собой, потому что не могу выпустить ее руку. Не отпущу. Она единственное, что удерживает меня в реальности, пока тщательно выстроенные стены, за которыми я прятался, рушатся.

— Я не заслуживаю прощения, — выдавливаю я, слова вырываются из горла с болью. — Я позволил им думать о любых ужасах, которые только мог породить их разум. Позволил матери скорбеть, не зная, жив я или мертв. Позволил ей гадать, что она сделала не так, когда ошибка была моей. Всегда моей.

Руки Айви обвивают меня, и я должен был бы оттолкнуть ее. Должен сохранить дистанцию, которая помогала мне оставаться в здравом уме все эти годы. Но я не могу. Вместо этого я утыкаюсь лицом ей в шею, вдыхая ее аромат жимолости, пока дрожь сотрясает мое тело.

— И теперь ты здесь, — заканчивает она. — С нами. Со мной.

Мои руки находят ее талию, сжимая слишком сильно, но я, кажется, не в силах разжать пальцы.

— Я всё разрушаю, — предупреждаю я ее. — Это то, что я делаю. То, что я всегда делал. Всё, к чему я прикасаюсь, обращается в пепел.

Она просто смотрит на меня своими аквамариновыми глазами, видя насквозь каждую защиту, что у меня осталась.

— Я не боюсь твоей тьмы, — тихо говорит Айви. — У меня своей хватает.

И именно это ломает сильнее всего.

Мой лоб опускается к её лбу — последние стены внутри меня рассыпаются в пыль.

— Я так устал, — шепчу. — Устал притворяться. Прятаться. Быть тем, кем я не являюсь.

— Тогда перестань, — отвечает она, будто всё так просто.

Будто десятилетие тщательного самоконтроля можно выкинуть как старую одежду. Будто я не рассыплюсь снова, если отпущу хоть на миг.

А может, я уже рассыпался.

Шорох подошв по мрамору заставляет меня напрячься, но я не отстраняюсь от Айви. Слишком обнажён, слишком истощён. Пусть видят. У меня больше нет сил прятаться.

— Ну нихрена себе, — раздаётся грубый голос Виски. — Это было мощно.

Конечно он всё слышал. Конечно пошёл за нами.

Я должен бы разозлиться, выгнать его к чёрту. Но пальцы Айви всё ещё переплетены с моими — и это делает происходящее… не нормальным, но выносимым.

— Чего ты хочешь? — мой голос сиплый, сорванный.

— Хотел убедиться, что ты жив, — бурчит он. — Дикая кошка права. Мы некуда не свалим.

Горький смешок срывается сам:

— Никуда.

Виски фыркает:

— Сидишь тут, ревёшь на полу — и всё равно поправляешь меня. Значит, не сдался до конца. Мы твоя стая, придурок. Смирись.

— Я не плачу. Ты не понимаешь…

— Нет, это ты не понимаешь, — перебивает он. Его мёдовые глаза вспыхивают раздражением, когда я поднимаю взгляд. — Мы тебя любим, дубина. Все. Некоторые… даже больше, чем просто любим.

Я выгибаю бровь:

— Правда?

— Может, столько же, сколько Айви, — осторожно произносит он. — Подойдёт?

Жар заливает лицо.

— Это другое, — проборматываю.

— Почему? Из-за того, что было с тем парнем? — Виски фыркает. — Если ты путаешься — я не Адиир. И выгляжу точно не как «может быть Адиир». Слишком шикарное имя для меня.

Из меня вырывается удивлённый смешок:

— С этим трудно спорить.

Он улыбается — но не той наглой ухмылкой, которую я столько раз мечтал стереть кулаком.

Улыбка настоящая. Потом она смягчается.

— Колт, — говорит он.

Я просто смотрю.

Он… назвал своё имя?

Судя по тому, как Айви тоже таращится на него — она поняла то же.

— Тебя зовут Колт? — уточняет она.

— Ага.

Я моргаю:

— Типа Колтон?

— НЕТ. ПРОСТО КОЛТ.

Айви едва сдерживает смешок.

Лицо у Виски — у Колта — заливается красным:

— Почему все всегда это спрашивают?

— Логично предположить, — замечаю сухо. Тяжесть внутри слегка отступает, когда привычная пикировка возвращает нас к знакомому ритму. — Конечно, твоё имя — Колт. Подходит идеально.

— Хорошее имя для солдата, — кивает Айви.

— Или для упрямого жеребца, — добавляю я.

Он хмыкает, подходя ближе — его тяжёлые ботинки глушатся ковром.

— А твоё, Хамса, подходит тебе: пафосное и заносчивое, — усмехается он. — Если честно, немного разочарован, что ты всё-таки не Эггберт. Я почти привык. Ты же весь такой птичий. Знаешь, как сложно конч… думать о ком-то, когда веришь, что его зовут Эггберт?

О древние боги…Точно Валек. Больше некому.

— Не верю, что ты думал, что… — я обрываюсь и качаю головой. — Хотя нет. Верю.

Айви содрогается от смеха. Смех заразительный — и вскоро смеюсь и я. Второй раз за день. Больше, чем за многие годы.

— Что? — возмущается Колт. — Я серьёзен!

— Ты идиот, — говорю я почти ласково.

Тепло разливается внутри неожиданно. Когда я в последний раз чувствовал себя… лёгким? Без брони? Айви прижимается плечом к моему — её хрупкая фигура будто создана, чтобы быть рядом. От этой мысли в груди что-то болезненно сжимается.

Я не заслуживаю этого спокойствия. Не заслуживаю их обоих.