2. День 1-й.

Номер TA5625/27/32/08D проснулся 3 сентября 2083 года в своем саркофаге и еще несколько минут лежал с закрытыми глазами, переживая ощущения при переходе от гипносна к реальности и с удовольствием перебирая в памяти подробности пережитого во сне приключения. Шланги и присоски, отводящие различные биологические выделения во время сна, с чваканьем и шипеньем отошли от тела и скрылись в стенках устройства.

32/08 открыл глаза. На мониторе, вмонтированном в крышу саркофага, в обрамлении средневекового орнамента появилась статистика последней сессии игры «Время ведьм».

Время в игре 76 часов 16 мин. 54 сек.

Навыки:

Верховая езда +83

Владение оружием:

Меч/сабля/шпага +112

Кинжал/стилет/нож +56

Щит +25

Лук/арбалет +27

Осадные/оборонительные орудия +0

Лидерство +5

Дипломатия +13

Обаяние +48

Торговля +16

Лечение +33

Танцы +37

Любовные утехи +94

Богатство/благополучие:

Золото +3 монеты

Серебро +28,5 монеты

Самоцветы +0

Титул/звание:

Ратник. (Доступен следующий уровень).

Прочие достижения:

Уничтожены 4 противника.

Покорены 3 женщины.

Смещение кармы в светлую сторону на 28 пунктов.

Общий опыт 549 очков. (Доступен следующий уровень).

Пока 32/08 пролистывал статистику, саркофаг наполовину наполнился водой, горячими душистыми струями омыл тело, прополоскал волосы и почистил манипулятором со специальной насадкой зубы. Напоследок окатил холодной водой для бодрости.

Мир игры «Время ведьм» нравился 32/08. Не приходилось ждать неделями каких-то интересных событий, увязая хоть и в приятном, но все же рутинном виртуальном существовании. Карьерный рост по сценарию, похоже, тоже не заставит себя ждать. Интересно, какую награду получит его персонаж за инкассаторские услуги?

Следующую сессию он заказал в этой же игре.

Тем временем саркофаг теплым воздухом высушил тело и обернул в серую рабочую униформу. Пора было выбираться наружу.

Шестигранные индивидуальные устройства сна, ИУС, или попросту «саркофаги», имели объем в два кубометра и были уложены вплотную друг к другу, как пчелиные соты. Они занимали все пространство от пола до потолка в три ряда. Обладатели верхних саркофагов спускались по металлическим скобам, и их излюбленной шуткой было как будто случайно наступить на выползающего снизу соседа.

В секции улья жили двенадцать пчел. Выбравшись из стены с саркофагами, они попадали в узкое помещение площадью метров двадцать, выполнявшее функции столовой, в котором находились холодильник, аппарат для выдачи напитков и длинный стол с привинченными к полу скамейками. В одном из торцов столовой имелась дверь в общий санузел на три унитаза и три раковины, в противоположном – выход в общий коридор улья.

Интерьер секции был скуп и исключительно практичен. Только иллюминаторы саркофагов, подсвеченные голубым, оживляли унылую обстановку.

Когда 32/08 вылез из своего ИУС, расположенного в среднем ряду, все уже толклись в общем помещении.

В его холодильной ячейке лежали два контейнера с этикетками «завтрак» и «ужин». Их полужидкое, аморфное содержимое отличалось только цветом – различными оттенками зеленого. На пакете значилось: «Перед употреблением питательную массу разогреть!». Он никогда не разогревал. Глотал так; холодная масса вызывала меньше неприятных ассоциаций и почти не имела ни запаха, ни вкуса. Пчелы неправильно называли питательную массу «пластиковой кашей» – кроме синтетики она содержала достаточно ингредиентов растительного и животного происхождения. Для каждого жильца калории в ней были рассчитаны индивидуально в зависимости от телосложения и рода деятельности.

Только что он уплетал фуа-гра под совершеннолетний сотерн на королевской кухне, а теперь запихивал в себя нечто склизкое. Этот контраст был ему давно привычен. Там были веселые, предупредительные люди, здесь – угрюмые рабочие пчелы, пожирающие скотскую жвачку и изрыгающие ругательства и скотские же шутки. И самое странное, что это были одни и те же люди. А одной из купавших его горничных вполне мог оказаться вон тот прыщавый юнец с испачканным зеленой слизью подбородком. 32/08 даже замотал головой, чтобы отогнать эту мысль.

Он всей душой ненавидел реальный мир, но при этом понимал, что именно этого и хочет от него Система. Реальность должна быть адом, чтобы виртуальный рай казался в сто раз прекрасней…

Противно завыла сирена, створки запирающей секцию двери разъехались, проход загорелся по периметру зеленым – пора было отправляться на работу.

Пчелы серыми ручейками вылились из секций и потекли реками по коридорам. Часть потока всасывалась воронками ли́фтов, другая обрушивалась водопадами на эскалаторы. Наконец людское течение выливалось в бурлящую запруду вестибюля и выплескивалось под напором на улицу, где снова распадалось на ручейки, утекающие в шаттлы заводских развозок.

Медеплавильный цех был самым настоящим филиалом ада на земле. 32/08 работал оператором печи. Основной его обязанностью было мешать плавящийся металлолом. Он одевал специальную противожаровую куртку, сталеварские краги и шлем с мутным пластиковым забралом и шевелил двухметровым стальным прутом оранжевое варево, разогретое до температуры тысячи трехсот градусов. Прут постепенно становился все короче – плавился.

Важно было не допустить застывания слоя, контактирующего с атмосферой. Как-то раз, в самом начале своей работы, 32/08 отвлекся. Засмотрелся, как из соседнего тигельного жерла, разбрызгивая во все стороны огонь, льется оранжевая лава. Вернувшись к печи, обнаружил, что поверхность расплава затянула твердая корка из мелких, слипшихся опилок, которые он высыпал за пять минут до этого и, видимо, не перемешал как следует. Он пробовал расшевелить потемневший шлак, но уже ничего не получалось. В панике горе-металлургу показалось, что печь необратимо испорчена. Тут прискакал хромой старик, обслуживающий соседнюю печь, выхватил прут и, беспрерывно извергая грязные ругательства, какими-то особыми приемами разбил корку. Потом 32/08 узнал, что «старику» всего тридцать восемь…

У тех, кто работал на заводе по нескольку лет, были суровые землистого цвета лица. Они не любили разговоров, и, казалось, вместо того, чтобы ответить, могут ударить болтуна за то, что тот отнимает у них время, которое можно было бы потратить гораздо полезнее – перемешивая металл.

На обед в заводской столовой подавали жижу с повышенным содержанием легкоусвояемых углеводов и напитки с ударной дозой энергетиков.

Двенадцать часов смены казались бесконечными, особенно последние два.

До подвозки пчелы еле плелись, преодолевая привычную, но не становившуюся от этого легче усталость.

Единственным вечерним развлечением был ужин, богатый белками для восстановления мышечной массы. Прикончив его, все спешили укрыться в своих саркофагах.

Ровно в двадцать два ноль-ноль 32/08 вдохнул приятный запах снотворного газа и полетел навстречу волшебному сну.

3. Сон II.

На обед Закари был зван ко двору. И хотя усадили его почти в самом конце пиршественного стола, у самого входа в трапезную, он был горд и счастлив.

Король Альфред II Хлебосол всячески оправдывал свое прозвище. Столы ломились от яств, и каждый мог выбрать угощение по вкусу.

Закари заинтересовали странные продолговатые тельца, похожие на червей с шипами, выложенные лучами на круглом блюде. Сосед, краснолицый и тучный, заметил его интерес и пояснил:

– Это запеченные трепанги. Моллюски. И не вздумайте употреблять их без этой приправы, – он указал толстым пальцем на соусницу с чем-то темным и жидким посреди блюда.

Закари поблагодарил за совет и наколол на вилку один трепанг на пробу. Отрезал тонкий ломтик и обмакнул его в соус. Это было нечто явно морского происхождения, нежное и в высшей степени пикантное. Закари даже зажмурился от удовольствия. Как оказалось, не только он оценил вкус моллюсков; блюдо пустело довольно быстро. Закари еле успел подцепить еще одну тушку.

Тут король поднял руку, призывая к тишине. Все мгновенно замолкли, но кто-то из придворных, очевидно изрядно подвыпивший, продолжал болтать с сидящей рядом дамой. Король метко запустил в невежу мандарином. Придворный смешно испугался, изрядно повеселив присутствующих.

– Хочу рассказать вам, дамы и господа, о подвиге одного из приглашенных на эту скромную трапезу. Сей муж продемонстрировал верноподданнические чувства в самом крайнем их проявлении. Рискуя жизнью, спас драгоценный груз, предназначенный его господином для королевской сокровищницы.

Встав из-за стола, монарх провозгласил:

– Закари Вентер, приблизься и приклони колено. Ты покинул замок своего господина простым ратником, а вернешься рыцарем.

Юноша затрепетал от счастья, почти побежал к королю, встал на правое колено и склонил голову.

Король вынул свой меч и опустил его плашмя на правое плечо Закари, затем перенес через голову и прикоснулся к левому.

– Будь храбр и верен, – торжественно произнес Альфред. – Встань, рыцарь!

Его величество убрал меч, отвязал от пояса увесистую мошну и кинул ее Закари.

– Отличный конь у тебя уже есть, это на доспехи и прочую экипировку. Герцогу передай, чтоб выделил тебе деревеньку дворов не менее двадцати.

Королевский шут, который отирался в конце стола, закричал, нарушая торжественность момента:

– Ты так наивен, дядюшка. Юношам плевать на верность суверену. Все их устремления направлены на то, чтобы попробовать как можно больше устриц. А в рыцарском меню выбор этих моллюсков гораздо обширнее, чем у ратника. Хотя, как я погляжу, господин Вентер предпочитает трепанги, – шут схватил тарелку Закари, на которой оставался один моллюск, установил его торчмя и поднял над головой. – Так что, возможно, нашему рыцарю интереснее то, что скрывают не юбки, а гульфики.

За столом прокатился смех. Король с интересом смотрел на Закари, ожидая его реакции. Молодой человек покраснел от злости, однако он знал, что лучше метко ответить шуту, чем попытаться прибить, поэтому улыбнулся и произнес:

– Судить о постельных предпочтениях по тому, что человек ест за обедом, это все равно что по дерьму пытаться определить, что его хозяин предпочитает – петь или танцевать. Так что не обольщайся, дурачок, в вашей гильдии любителей исследовать содержимое гульфиков членов не прибавилось.

Тут расхохотались все пирующие, и громче всех король.

Посрамленный шут укрылся под столом.

Налюбовавшись столичными красотами и нагуляв аппетит, новоиспеченный рыцарь решил отужинать в лучшем трактире города – «Приюте эпикурейца». Он слышал, что, кроме роскошных яств, в заведении всегда можно было найти прекрасную незнакомку, которая могла стать дамой сердца как минимум на ночь…

За пару кварталов от заветной цели он услышал крики толпы, на фоне которых выделялись чьи-то истошные вопли вперемежку с проклятиями. Закари пришпорил коня, предвкушая недоброе.

На площади перед «Приютом» разыгрывалось действо, чрезвычайно его огорчившее. Закари понял, что его планам на вечер сбыться не суждено.

В середине композиции красовался треножник из огромных жердей, связанных наверху. На треножнике был подвешен котел циклопических размеров. Черт знает, где горожане раздобыли такой котел, возможно, одолжили в самой адской кухне. Под котлом полыхал огонь. В закипающей воде багровело лицо, в выпученных глазах которого – мольба и безумный ужас. Кругом бесновались бюргеры, явно одобряющие происходящее.

– В чем провинился сей муж? Почему решено предать его столь жестокой смерти? – вскричал рыцарь.

Из толпы выступил пухлый и очень важный коротышка в ярко-синем берете с богатым плюмажем из экзотических перьев. Он важно произнес:

– Горожане решили заживо сварить Гвидо, хозяина трактира, потому как полагают, что этот злодей добавляет в свою стряпню колдовские зелья.

– Что за чепуха?! – Закари ухмыльнулся. – И каково же их действие?

– Богомерзкие снадобья лишают праведных жен воли и делают беззащитными перед похотью.

Гвидо заверещал из котла:

– Поклеп! Этот скаред не дает жене денег на ленты, вот она и ищет благосклонности у щедрых кавалеров. А моя кухня тут ни при чем!

Из толпы раздались женские голоса:

– Это чистая правда! После его жаркого я сама не своя.

– Я поела в «Приюте эпикурейца» бычьих хвостов с кашей и ничего не помнила после этого до утра.

– А я отведала перепелов, тушенных в розовом вине, и очнулась в объятиях какого-то вертопраха.

– А я попробовала говяжий язык с хреном и еле вырвалась за полночь из лап трех пьяных школяров.

– Стойте, стойте! – попросил рыцарь. – По поводу приворотного эффекта я понял. Еще претензии имеются?

Женщины снова запричитали:

– Мой муж не хочет обедать дома!

– А мой вылил мне за шиворот суп, который обожал ранее!

– Я приготовила своему почки, а он отбил мои собственные и сказал, что у этого дьявола харчи лучше.

– Не все сразу! – взмолился Закари.

Тогда подала голос старуха со злым лицом:

– После того как мужчины отведали кушанья в этом дьявольском вертепе, они ругают нашу стряпню. Еда не может быть столь вкусной. Не иначе сам дьявол подсыпает в нее перцу!

– То есть из-за того, что ваши хозяйки не умеют готовить да еще и слабы на передок, вы решили извести лучшего в стране, а возможно, что и во всем мире, кулинара?! – возмутился Закари. – И даже если то, что вы говорите, правда, это всего лишь означает, что нечистую силу заставили работать во благо.

– Да он и сам нечистый! – закричали из толпы.

– И этого антихриста в котел!

– Сам сатана явился спасать колдуна!

Закари понял, что спорить со столь однозначно и решительно настроенной оравой – дело мало того, что безнадежное, так еще и небезопасное. Настала пора действовать, а не разглагольствовать. К тому же со дна котла стали подниматься мелкие пузырьки, а глаза несчастного Гвидо, совсем сомлевшего от жара, закатываться.

– А ну разойдись! – закричал Закари и дал жеребцу шенкелей.

Конь двинулся прямо на толпу, и та с ворчанием расступилась.

Приблизившись к котлу и почуяв жар, скакун испугался и встал на дыбы, но всадник осадил его и подвел вплотную. Потом протянул руку бедолаге.

– Давай на круп!

Надежда загорелась в глазах владельца трактира. Он ухватился обеими руками за руку своего спасителя и проворно вскарабкался на коня. Тот присел, Гвидо был мужчина грузный. Задние ноги бедного животного разъехались, но оно удержалось и выправилось.

Толпа угрожающе загудела, к беглецу и его спасителю потянулись кулаки.

Закари выхватил из ножен меч и рубанул по одному из канатов, на которых висел котел. Котел накренился и потянул за собой всю конструкцию. Чтобы ускорить процесс ее падения, всадник пнул что есть силы одну из жердей. Треножник рухнул, пришибив кого-то в толпе, котел перевернулся, и вода залила костер. Повалил белый дым. Горячая вода устремилась вниз по улице. Люди разбегались в стороны от потока, вереща и давя друг друга. В образовавшийся проход Закари и направил коня. Задирая морду, немного боком, оскальзываясь на мокрых булыжниках, тот загарцевал вон с площади.

Поесть беглецам удалось только поздней ночью, когда они отъехали от города на изрядное расстояние и остановились на захудалом постоялом дворе.

– И все же, как ты не сварился? – удивлялся рыцарь, уписывая холодную снедь за обе щеки. Это было, конечно, совсем не то, что он собирался отведать в «Приюте эпикурейца», но с голодухи казалось вполне съедобным.

– За столько лет работы на кухне к жару поневоле привыкаешь, – отвечал повар. Попробовав еду, он сморщился и оттолкнул тарелку.

– Наш герцог, конечно, заносчив, как и положено герцогу, но очень хорошо платит своим людям. В столице тебе все равно теперь не жить. Поехали со мной, полагаю, твое кулинарное искусство найдет применение при альбрукском дворе, – предложил Закари.

– Похоже, иного выхода у меня нет, – бывший владелец трактира горестно вздохнул и залпом осушил кружку крепкого эля.

– Странно, что тебя не забрал к себе на кухню король, – заметил Закари.

– Он пытался. Но мне предложили жалование в четыре раза меньше, чем я зарабатывал в трактире. Я, конечно же, отказался, но, чтобы не прогневать его величество, сам предложил, поставлять к его столу по одному блюду каждый день. Вчера, например, я приготовил трепангов с особым соусом.

Его светлость герцог Альбрукский встретил их высокомерно, как и положено герцогу, но после того, как вкусил пробный ужин, приготовленный беглым ресторатором, прослезился и буквально умолял Гвидо остаться в замке навсегда.

4. День 2-й.

На этот раз статистика игровой серии отметила смещение кармы персонажа «Закари Вентер» на целых сорок два пункта в светлую сторону и его переход сразу на четвертый уровень, минуя третий.

Как следовало из описания игры, предоставленного компанией-разработчиком и провайдером Golden Key, прохождение «Времени ведьм» именно на светлой стороне никаких критических преимуществ не приносило. Творить добро в этой игре было вовсе не обязательно, можно было играть на стороне зла, и это тоже давало свои фишки. Просто более значительное смещение в ту или иную из сторон поощрялось более быстрой прокачкой навыков. Вероятнее всего, это делалось для того, чтобы придать остроту игре и сильнее поляризовать игроков. Разделение на добрых и злых, светлых и темных безотказно работает как в игре, так и в жизни.

32/08 оценил этот остроумный механизм и решил написать хвалебный отзыв в службу поддержки игры. Чтобы не выглядеть подхалимом, он немного поругал качество прорисовки листвы и ландшафтных текстур.

Делал он это не просто так. За эффективное или нетривиальное прохождение игровых уровней, а также ценные замечания по игровому процессу участникам полагалась внутриигровая валюта и уникальные артефакты. Особо отличившиеся получали статус бета-тестеров. Правда, ни одного такого счастливчика 32/08 лично не знал, о них только ходили слухи: обычно это был «один знакомый» или даже «знакомый знакомого». Но где-то, очевидно, такие люди все-таки должны были существовать.

Обитатели ульев делились на три категории.

Самая непривилегированная и малоуважаемая категория работников – вторая. Они носили на воротах своих роб две бронзовые фигурки рабочих пчел. Это были те, кто не мог тяжело и трудно работать. В основной массе это были молодые люди от десяти до четырнадцати лет, которые по закону не допускались на работы высокой интенсивности, и старики, которые по состоянию здоровья уже не могли быть на них задействованы. Бронзовые пчелы проводили на заводах, фабриках, полях и в теплицах от восьми до десяти часов в день и имели право на сутки виртуальной действительности ночью. Таким образом, их субъективное ощущение времени жизни увеличивалось примерно вдвое.

Работники первой категории носили серебряные значки. Они проводили от десяти до двенадцати часов в день на работах высокой и средней интенсивности и могли наслаждаться двумя сутками жизни во сне кряду, то есть жизнь им казалась в три раза дольше.

И наконец, самая многочисленная прослойка – работники высшей категории. Их знаки отличия были золотыми. Они работали от двенадцати до четырнадцати часов в день только на самых тяжелых и вредных производствах. Их лимит виртуального времени доходил до трех суток за сеанс, что означало четырехкратное удлинение общего ощущения продолжительности жизни, три четверти которой они проводили в виртуальном парадизе.

Бета-тестеров же селили отдельно. На отворотах их синих комбинезонов отливали благородной платиной греческие буквы β. Они работали на роботизированных крупных и государственных предприятиях операторами по восемь часов в день. Это была чисто номинальная должность, поскольку роботы все делали сами. В виртуальной реальности они могли пребывать до недели.

Где-то существовали еще альфа-тестеры с обсыпанными бриллиантами буквами α. Но их никто не знал, даже знакомые знакомых. Для этих небожителей игра в виртуальном мире и была работой. Их время пребывания в виртуале зависело от задания и рассчитывалось индивидуально, а время жизни растягивалось практически до бесконечности.

32/08 без особой гордости носил свой золотой значок в виде рабочей пчелы; он интуитивно понимал, для чего людей делят на категории.

Выйдя на улицу, 32/08 зажмурился от бьющего в глаза солнца. Натуральное, оно было слишком резким, не то что во сне. Там на него можно было смотреть почти не щурясь.

32/08 повезло: он жил днем – таким был его жребий от рождения. Это и обозначала буква Ди в самом конце его номера. Все-таки часы бодрствования лучше было проводить при естественном солнечном свете; это благотворно сказывалось на психике. Говорили, что живущие в ночи гораздо более нервные и болезненные, чем дневные жители. Сам ритм ночной жизни пагубно сказывался на человеческом организме, и вечно погруженная в ночную тьму реальная действительность делала жизнь вне саркофага еще печальнее. Но не останавливать же станки на ночь…

В принципе, для поддержания психического здоровья солнца хватало и в виртуальном мире, а вопрос с недостатком полезного излучения решался с помощью ультрафиолетовых ламп в саркофагах. Поэтому имел место следующий парадокс: живущие в ночи были загорелыми, а дневные жители имели, как правило, бледный вид, если не были заняты в работах под открытым небом.

До конца рабочего дня оставалось часа три, когда к 32/08 подошел очень злой начальник цеха. В обычном состоянии просто злой, теперь он был разъярен вдвойне.

– А ну, пчела, иди за мной! – буркнул он. При этом вид у него был такой, как будто он сопровождает приговоренного к месту казни.

По дороге выяснилось, что печь одного из старых работников остановлена на чистку и профилактику, поэтому он пока поработает на печи 32/08. Теперь Начальнику нужно придумывать, чем занять 32/08, как будто других дел нет… Он привел подчиненного к бетонному боксу, в который сгружали металлическую стружку и прочий мелкий металлолом. Под воротами в помещение имелась водоотводная канавка шириной сантиметров пятнадцать и примерно такой же глубиной, забитая металлическим мусором.

– Тут тебе работы как раз до конца дня, – сказал Начальник и вручил 32/08 штыковую лопату.

– А что делать-то нужно?

– Ты тупой?

Начальник отобрал лопату и пару минут поковырял ей в канавке.

– Вот так.

Сунул подчиненному инструмент и удалился, судя по походке, по каким-то невероятно важным делам.

32/08 повозился с полчаса и понял, что такими темпами до конца смены очистит максимум половину. За это по голове его не погладят, а возьмут да и отправят жалобу в бюро жизнеустройства, а те обязательно лишат нерадивого работника нескольких часов, а то и целых суток игрового времени.

В углу заводского двора находилась свалка. Он отыскал там прямоугольный кусок железа подходящего размера и обрезок трубы диаметром сантиметра три. Потом пошел в слесарный цех и приварил железку к трубе.

Такой тяпкой работать было гораздо сподручнее, чем лопатой. Можно было очистить канавку и гораздо быстрее, но 32/08 растянул работу до конца смены, потому что знал, что в противном случае Начальнику снова придется придумывать ему какое-нибудь занятие, а это окончательно выведет его из себя.

Когда Начальник пришел с проверкой, то очень удивился, что все уже сделано. Он даже предположил, что пчеле кто-то помог. Тогда 32/08 с гордостью предъявил свой инструмент. От злости лицо сатрапа стало похоже на красную маску дьявола.

В шаттле по дороге домой 32/08 улыбался. Он радовался своей маленькой победе над Начальником. Этот самодур выдал свое намерение подставить работника, поручив ему невыполнимое задание.

Причем это не было личное, ведь 32/08 не давал Начальнику абсолютно никакого повода себя ненавидеть. Это была инстинктивная, воспитанная всем прожитом в этом мире временем потребность презирать и ненавидеть тех, кто на социальной лестнице стоит ниже.

Говорят, на курсах начальников специально учат, как поставить на место, как отказать в просьбе, как внушить чувство вины и развить у подчиненного комплекс неполноценности. Потому что реальная жизнь работяги должна быть адом. И если раньше от этого ада нужно было отвлекать с помощью алкоголя и наркотиков, внешних и внутренних врагов, эпидемий и войн, то теперь достаточно припугнуть сокращением продолжительности пребывания в виртуальной реальности или отлучением от нее. Для любой пчелы самое страшное – это обычный сон без наведенных, управляемых сновидений. Один лишь бессмысленный ад реальности и никакой альтернативы ему, никакой параллельной вселенной. Начинается ломка пострашнее наркоманской. Если кроме работы ничего больше нет, зачем тогда жить?

5. Сон III.

С грохотом трескалось небо, ревел ветер, выл и свистел. И было непонятно, град ли это барабанит по крыше или озябшие путники стучат в ворота, моля о ночлеге; буря рвет ставни или разбойники с бранью ломятся в дом.

В караульном помещении, освещаемом двумя пятисвечными канделябрами и огнем из очага, было тепло и уютно. Бушующая снаружи непогода только усиливала приятное чувство от пребывания здесь. Комендант гарнизона замка Закари Вентер насадил на вертел изрядный кусок мяса и подвесил его над огнем. Сегодня на кухне ничего не готовили. Владелец замка, герцог Альбрукский, уехал охотиться, забрав с собой свиту и большую часть челяди. Повара он, конечно, тоже прихватил с собой, но этот добрый человек перед отъездом для своего друга Закари и его товарищей подготовил особым образом свиную ногу для жарки на открытом огне и соорудил один из своих фирменных соусов.

Когда мясо подрумянилось, Закари достал его из огня, положил на глиняную тарелку и, орудуя кинжалом и двузубой вилкой, принялся за еду. Нежнейшее мясо, политое чудесным соусом, буквально таяло во рту. Он запивал его вином прямо из кувшина и закусывал соленьями, которые Гвидо заботливо присовокупил к мясу. В который раз рыцарь возблагодарил небо за то, что ему довелось повстречать на своем жизненном пути этого кудесника от кулинарии…

Подкрепившись, комендант решил, что пора производить обход. Он намеренно не придерживался определенного графика, чтобы ратники, находящиеся на постах, были не готовы к его появлению.

На полке стояло шесть латунных свечных фонарей. Закари взял один, снял с конусообразного шипа огарок и бросил в специально отведенное для этого ведро. Туда же выскреб кинжалом оплывший воск. Достал из ларя новую пузатую фонарную свечу с толстым фитилем и насадил ее на шип. На лучине перенес огонь со свечи на канделябре в фонарь.

Убирая кинжал в ножны, он в очередной раз залюбовался им. Герцог вручил Закари меч, приличествующий рыцарскому статусу, и этот кинжал взамен утраченного в переделке. Это было необыкновенное произведение оружейного и ювелирного искусств. Зеркальный, совершенной формы обоюдоострый клинок, рукоять из слоновой кости, идеально ложащаяся в руку, золотая изящная гарда, крупный рубин в луковице на конце рукояти. А ножны… Это не ножны – это дивное лоно с золотым кружевом снаружи и красным бархатом изнутри. Не дело такую красу для бытовых нужд использовать – надо будет завести ножик попроще. А с другой стороны, чего мелочиться? Карьера стремительно прет в гору, да так, что в ушах закладывает. Вчерашний ратник-новобранец теперь уже рыцарь и комендант герцогского замка. Жалко, конечно, что на охоту не взяли, ну да, как говорится… Он не смог вспомнить подходящей поговорки. Допил последний глоток из кувшина и придумал сам: лучше быть первым в пехоте, чем последним на охоте.

Казарма, встроенная в крепостную стену, имела три этажа. На самом верхнем стояли катапульты для метания каменных ядер, а также чаны для смолы, дабы, расплавленную, лить ее на двигающегося по дороге к воротам противнику. Караульное помещение находилось на втором этаже.

Первым делом Закари направился к воротам по крытой галерее поверх крепостной стены. Ветер здесь был сырой и такой плотный, что приходилось продираться будто сквозь встречный поток воды.

Один из привратников, как ему и было положено, находился в сторожке в правой привратной башне, второй, согласно предписанию, на смотровой площадке левой. Подъемный мост поднят и надежно закреплен.

Ратник в сторожке улыбался и преданно смотрел на начальство. Наверху стоял Бертран. Он был, вопреки обыкновению, угрюм и неприветлив. Возможно, его настроение испортили сквозняки, хозяйничающие под куполом башни, а может, он переживал из-за того, что после эпизода с гонцом из старшин был разжалован в рядовые.

– Сходите в караулку по очереди, погрейтесь. Там мясо, овощи. Давай, ты первый. И позови сюда Кристиана, я посмотрю пока, – приказал Закари.

Взгляд старика заметно потеплел. Звеня кольчугой, он убежал исполнять приказание.

В обступившей замок мокрой черноте не было видно ни зги. Однако, когда сверкали молнии, все вокруг освещалось яснее, чем днем; никто не смог бы подобраться к воротам незамеченным. Пока привратник поднимался на башню, молнии раскололи небо трижды. Это было завораживающе красиво. Отсюда, с башни на вершине холма, становилась видна вся окрестность: белая лента дороги, опоясывающая холм, дома у его подножия, рыночная площадь, крест церкви, поля и леса вокруг. Извив реки блистал серпом. Все очень контрастное, как на гравюре. Гром гремел не сразу – гроза отступала.

Пришел добродушный Кристиан, и Закари продолжил обход. Двигаясь по крепостной стене против часовой стрелки, он прошел над конюшней, которая, подобно казарме, сверху была устроена как вытянутое вдоль стены оборонительное сооружение. Миновал северную башню, приблизился к западной. Закари неприятно удивляло, что он так и не встретил ратника, обязанного ходить по стене туда и обратно. На посту должен был находиться Вольдемар, здоровенный малый, с явным удовольствием несущий службу. Тем более странно было не застать его на месте.

Тут сквозь раскаты удаляющейся грозы он услышал странные звуки, показавшиеся поначалу плачем. Стараясь не шуметь, Закари заглянул внутрь башни.

Всполохи молний осветили следующую картину. Вольдемар что-то объяснял лежащей грудью в нише бойницы девице. Та, выставив в сторону ратника зад, смотрела на долину и, судя по возгласам, чему-то сильно удивлялась. Вольдемар совершал поступательные движения всем телом, как будто пытаясь протиснуться в бойницу, но зад девушки представлял для него непреодолимое препятствие, и ему приходилось вести наблюдение через ее голову. Прилежный служака не прекращал попыток, издавая звуки нечленораздельные, но явно жалобные – позиция для наблюдения была у него не самая удобная.

Закари хотел было одернуть подчиненного, но передумал. Следовало признать, что никакого вопиющего нарушения уложения о караульной службе не происходит. Дозор производится даже не одной, а двумя парами глаз. Девушка принесла караульному подкрепиться или попить – вот и винный мех валяется подле ихног на полу. Сие абсолютно не возбраняется, равно как и прогулки гражданского населения замка по стенам в любое время дня и ночи. Герцогство ни с кем сейчас войны не вело.

Придерживая меч за рукоятку, чтобы не брякнуть, Закари прокрался через башню. Парочка была так увлечена наружным наблюдением, что не обратила на него никакого внимания.

Он прошел по стене к казарме, замыкая обход периметра.

От казармы до жилых построек пришлось пробежаться под дождем. Это оказалось даже приятно: не слишком холодные струи освежили коменданта.

В малое крыло замка, в котором располагались кухня, комнаты для слуг и гостей низших рангов, он попал через черный ход, ведущий на кухню.

Вотчина Гвидо, занимающая вместе с кладовыми весь первый этаж, была пуста и чиста безупречно. Медные сковородки, кастрюли и поварешки блестели в свете свечи так, будто только что вышли из посудной лавки и ни разу не были в употреблении. Пахло здесь скорее не кухней, а оранжереей; всюду, где возможно, были расставлены горшки с живыми растениями, некоторые из них цвели и благоухали. Гвидо объяснял свое пристрастие к флористике так: там, где пахнет нечистотами, высокое искусство не живет. Дескать, для рождения кулинарных шедевров необходимы ароматы, а не кухонный смрад. Однако злые языки болтали, что шеф-повар использовал эти растения для приготовления колдовских зелий, Гвидо же в ответ на подобные обвинения лишь отмахивался и загадочно ухмылялся.

Наверх, где жили слуги, он подниматься не стал. Военному коменданту там нечего было делать, это была территория мажордома.

Пройдя крыло насквозь, Закари попал в вестибюль, имевший форму четверти круга. Парадный вход был закрыт изнутри на могучие запоры. Стены этого просторного помещения плотно завешаны портретами предков герцогов Альбрукских. На мозаичном полу стояли рыцарские доспехи из разных эпох и концов Света.

Закари отпер дверь, которая вела в большое крыло замка. Делать это было необязательно, но ему очень захотелось оказаться в этом величественном, напоминающем собор месте. Одному, ночью.

Все большое крыло занимал огромный двусветный зал с гигантским камином из белого мрамора в противоположной от входа стене. Камин являлся предметом особой гордости альбрукских правителей. Он был самым большим в стране, даже больше, чем в королевском замке. К тому же был изумительно красив. Искусная резьба на портале и панели, закрывающей дымоход, представляла разнообразные картины из рыцарской жизни: поединки конные и пешие, сцены охоты с гончими и соколами, а также веселые застолья в обществе обнаженных дебелых девиц. Центром композиции являлась панорама осады замка с доброй сотней нападающих и обороняющихся персонажей. В топке камина можно было жарить быка целиком на вертеле, дровами для него служили бревна.

Зал использовался для пиршеств, танцев и представлений. В особо торжественных случаях перед камином ставили герцогское кресло и зал становился тронным.

По обеим длинным сторонам протянулись колоннады, ограничивающие коридоры, в которые выходили двери гостевых комнат для важных персон, сейчас пустующих.

Закари вышел на середину зала. Озаряемый молниями объем производил воистину магическое впечатление. Сводчатый потолок, перевитый резными балками, казалось, не был возведен простыми смертными, а мог появиться только по велению какого-то могущественного волшебника. Подавив острое желание закричать от восторга, комендант вернулся в вестибюль. Он поймал себя на том, что топает слишком сильно, чтобы насладиться многократно отраженными, постепенно затухающими между колон отголосками своих шагов.

Тяжелая, окованная железом дверь вела из вестибюля в донжон¹. Распахнутая сейчас, она запиралась изнутри только во время осады замка, если противник прорвется во внутренний двор. Правда, такого никогда не было за почти сто лет, прошедших с тех пор, как был построен Альбрукский замок – главный оплот герцогства.

Наверх в господские покои Закари подниматься не следовало, а вот подвал, в котором находились колодец, ледники и винный погреб, он посетить собирался. Повар рассказал коменданту о своем подозрении, что кто-то из прислуги сделал ключ от погреба и таскает хозяйское вино по ночам. Закари подумал, что если это правда, то сегодня как раз такая ночь, чтобы, воспользовавшись отсутствием большинства домочадцев, совершить набег на герцогские закрома.

Дверь винного погребя оказалась притворена, но навесной замок болтался на одной из проушин запора, а сам запор отодвинут. У Закари весело забилось сердце от предвкушения приключения.

Он резко рванул на себя дверь и перепрыгнул через порог с фонарем в левой руке и мечом в правой.

– Именем герцога мордой в пол! – зарычал рыцарь.

За большой бочкой, стоящей посреди помещения, метнулся силуэт. На бочке светились свеча и серебряный кубок.

В следующий момент что-то пролетело мимо его головы и разбилось о стену сзади. Резко запахло вином.

– Какой негодяй смеет обнажать меч против герцогини Альбрукской? – прозвучал из темноты глубокий женский голос.

Закари мгновенно осознал свою ошибку, быстро спрятал оружие и встал по стойке смирно.

– Леди Ма́ргарет?! Что вы делаете здесь? – проговорил растерянно.

– Кто ты? Что за кретин? – выступила из темноты прекрасная герцогиня, глаза ее метали молнии.

– Закари Вентер, комендант замка, ваша светлость.

– Вы считаете, комендант, что я должна отчитываться перед вами в своих деяниях? – уже не так сердито поинтересовалась герцогиня.

– Ни в коем случае, ваша светлость, – отвечал он, глядя себе под ноги.

– И что это вы тут устроили? Будьте любезны объясниться.

– Прошу простить меня, госпожа. Наш повар, Гвидо, просил меня поймать вора. Я совсем не ожидал застать здесь вас.

Большою бочку окружали несколько бочонков для сидения. Совершенно успокоившись, герцогиня присела на один из них.

– Я слышала о вашем подвиге. Вы храбрец и печетесь об имуществе своего сюзерена. Я не сержусь на вас. Будем считать произошедшее здесь забавным недоразумением.

– Благодарю, ваша светлость. Но я бы не стал называть бегство подвигом.

– Не скажите. В результате ваших действий были спасены очень серьезные средства.

– Полагаю, это такая мелочь для самого богатого герцогства королевства.

– Не скромничайте. Десятина от валового дохода за три месяца – очень серьезные деньги для нашей казны, уверяю вас.

Он молча склонил голову.

– Садитесь и вы, – попросила она, – возьмите на полке кубок для себя. Составьте мне компанию, поболтаем.

– Смею ли я досаждать вам своим присутствием?

– Не заставляйте меня повторять.

Закари повиновался. Взял кубок и кувшин взамен разбитого.

– Какое вино вы желаете?

– Альбрукское, конечно. Нет в мире лозы лучше, чем в виноградниках моего батюшки. Он был страстный энофил². Налейте из этой бочки, – она указала на самую потемневшую от времени. – Это вино он поставил бродить в самый год моего рождения.

Крепкое вино мгновенно впиталось в кровь и разлилось приятным теплом по телу.

– По нраву ли вам вино, сэр рыцарь? – лучезарно улыбнулась герцогиня.

– Оно превосходно! Этого года еще пробовать мне не доводилось… Истинная амброзия, ваша светлость.

– Но будьте осторожны, это вино укрепляет сердце, но омрачает рассудок, – и, как будто в подтверждение своих слов, попросила: – Напомните, как ваше имя?

– Закари, госпожа.

– Там гроза еще не кончилась? – здесь, в подвале, грома слышно не было.

– Нет. Но она удаляется, и, если верить старым костям нашего конюха, завтра будет ведро.

– Тогда давайте выпьем за хорошую погоду, – предложила она.

И осушив свой кубок до дна, вытерла губы рукавом домашнего балахона.

Немного помолчали.

– Когда я рассказывала вам об увлечении батюшки виноделием, назвала его энофилом. Вы сделали вид, что знаете это слово?

– Я, видите ли, сам своего рода энофил.

– Любопытно… – она в первый раз посмотрела прямо на него.

Он хотел выдержать взгляд, но опомнился и отвел глаза в сторону.

– Позвольте спросить, а почему вы здесь? Разве не удобнее было бы энофили́ровать в покоях наверху?

Она улыбнулась выдуманному им глаголу.

– Я боюсь грозы.

– То есть у вас грозофо́бия, ваша светлость?

– Бронтофобия будет вернее именовать этот недуг.

– То есть можно сказать, что бронтофобия, отягощенная энофили́ей, завели вас в это место и время?

– Если вы намерены возобновить допрос, господин комендант, то на этот раз я отвечу. Да. Это именно так, – она покаянно склонила голову. – Когда мне было восемь, разразилась гроза. В открытое окно кухни влетел огненный шар. Я находилась в главной башне. Здание тряхнуло так, что моя любимая фарфоровая кукла выпала у меня из рук и у нее откололась голова. Потом оказалось, что убило кота и покалечило кухарку. Но более всего мне было жаль куклу… С тех пор я боюсь грозы и спасаюсь от этого страха вином.

Леди Маргарет грустно усмехнулась. Она казалась ему совершенной, но он никогда не смотрел на нее как на женщину, скорее как на произведение искусства.

Как на кресло герцога, которое выглядело как трон. Подлокотниками у него служили золотые грифоны, а спинка и седалище были обиты кожей с брюха красного дракона. Когда Закари стоял в каминном зале сегодня, у него в голове проскочила шальная мысль: посидеть на этом кресле. Он тут же прогнал ее, сочтя глупой и недостойной. Также недостойно и самонадеянно было бы вожделеть герцогиню. Как не пожелал он залезть на герцогское кресло, точно так же не помышлял он ни о чем подобном и в отношении герцогини.

Дабы избежать ненужных разочарований, Закари всегда старался адекватно оценивать свои шансы на успех у женщин. Еще совсем недавно, будучи ратником, он претендовал на любовь фермерских и бюргерских дочерей, а иной раз и жен, но чаще всего кабацких шлюх. Став рыцарем, он еще не успел избрать даму сердца, но уже начал присматриваться иногда даже к баронессам… Но герцогиня! Нет. Пока это не его уровень.

Он почувствовал, что пауза в беседе неловко затянулась, в замешательстве встал и пробормотал:

– Ваша светлость, благодарю вас за честь вкусить в вашем обществе этого великолепного вина, но я должен возвращаться к своим обязанностям.

– Закари, я приказываю вам остаться и налить еще, – произнесла герцогиня нарочито капризно. – Пойдете, когда я вас отпущу.

Игривое настроение герцогини несколько озадачило рыцаря. Это было сказано столь многообещающим тоном, что у Закари екнуло в груди. Он наполнил кубки и осмелел настолько, что предложил такой тост:

– За вашу красоту, леди Маргарет! Она – самое главное богатство герцогства. И если бы сотня злоумышленников покусились на этот капитал, я вступил бы в бой и бился бы до победы или смерти.

– Скорее второе, мой друг. Вы вообще отдаете себе отчет? Стократное преимущество противника не оставляет вам никаких шансов. И мне бы тогда, мягко говоря, тоже не поздоровилось… Не разумней было бы все-таки убежать?

– Мне? Убежать с вами?

– А почему бы и нет? – задумчиво произнесла она.

Сердце заплясало в его груди.

Пригубив, он хотел было поставить кубок на стол, но ее рука помешала это сделать.

– До дна, рыцарь. До дна!

Когда Закари опустил от уровня глаз порожний кубок, неожиданно для себя не обнаружил Маргарет на месте. Она стояла в трех шагах с очень решительным видом. Повела плечами, и балахон упал к ее ногам.

– Я люблю вас, госпожа! – искренне вырвалось у него.

– Каков молодец… Хватит этой «госпожи» и «вашей светлости». Зови меня просто Гвиневе́ра. И давай на «ты», а то я не смогу расслабиться.

Он поднялся навстречу и пролепетал, стараясь сдерживать дыхание:

– Но Маргарет… а как же герцог?

– Это для всех остальных я Маргарет, а для тебя буду Гвиневерой. А ты моим Ланцелотом, – она пьяно, но обворожительно захохотала. – И помни. Если верность сохранить не получилось, придется хранить тайну.

6. День 3-й.

Самым страшным наказанием для пронумерованных обитателей ульев было лишение гипносна, которое можно было получить за нарушение трудовой дисциплины или общественного порядка.

Как привидения бродили такие «лишенцы» по улицам, не в силах уснуть без усыпляющего газа в своих обесточенных саркофагах. Пропуск одного сеанса еще можно было вынести и вернуться к нормальному режиму жизни. Но если больше… На вторые, максимум третьи сутки они начинали набрасываться на прохожих, тогда их отлавливали и сдавали в реабилитационные клиники. Там они быстро отказывались от антисоциальных мотивов в поведении и твердо уясняли, что такое профессиональная этика.

За систематические и серьезные преступления можно было получить лишение навсегда. Эта мера была подобна смертной казни. Пчела сначала отучается от гипносна, потом из-за неизбежной бессонницы теряет способность работать и, как следствие, перестает получать пищу. А когда становится опасной для окружающих, ей даже не пытаются помочь, а усыпляют, как собаку, без дара «Последнего сна».

Некоторые «лишенцы» уходили из города и становились «изгоями». Их никто больше не видел, и, наверное, конец их был печален; без работы и порции пластиковой каши разве долго протянешь? Даже если они находили способ выжить, сохранить рассудок у них бы не получилось, по слухам, они сходили с ума максимум за неделю…

С самого раннего детства, когда человек только-только начинает соображать, его помещают в ИУС, в котором он проходит полный жизненный цикл. Сначала как «личинка» – период жизни до десяти лет. Личинкой он перестает быть, когда начинает работать. И вся жизнь его длится лет до шестидесяти, пока он способен трудиться.

Наградой за правильную и общественно полезную жизнь становился «Последний сон». Он длится всего месяц, но за этот месяц человек успевает прожить тысячу лет в виртуальном мире. Можно по своему усмотрению прожить несколько жизней, а можно только одну длиной в миллениум, и выбрать себе любую смерть. Например, спокойную, в кругу семьи: чтоб окружали его постель рыдающие домочадцы, жадно прислушивающиеся к последним словам, пока прекрасная жена, сжимает холодеющую руку. А можно героическую: на поле боя со знаменем в руках или на костре инквизиции, оставаясь верным своим прогрессивным идеалам. Причем дух уходящего в этот момент был настолько силен, что никакой боли, а только чувство выполненного долга. А можно было умереть незаметно для себя, например, во сне или в эпицентре ядерного взрыва.

Тысяча лет – более чем достаточный срок для того, чтобы провести множество репетиций и выбрать смерть по своему вкусу. И вот тогда эта самая, последняя, смерть в виртуальном мире и совпадает со смертью физического тела.

Начальник вызвал 32/08 к себе в кабинет и объявил зловеще:

– Сегодня ты работаешь на улице. Помогай Сорок Один Одиннадцать, делай, что он скажет.

32/08 слышал от коллег, что Начальник отправляет работать на улицу провинившихся. Он догадывался, в чем провинился. Проходя мимо свалки, видел свой инструмент, которым вчера вычищал канавку, согнутый пополам кем-то очень недобрым…

41/11, угрюмый чернокожий оператор электропогрузчика, объяснил, что нужно делать. Прямо на бетонные плиты заводского двора были навалены кучи металлического мусора. Рядом, у стены, на четырех столбах, установлена большая прямоугольная металлическая воронка. Негр ковшом погрузчика засыпал в нее мусор, задачей 32/08 было закреплять под воронкой большой полимерный мешок и после заполнения мусором, пока негр увозил его на другой конец территории завода, подготовить следующий.

С первым мешком 32/08 замешкался. Мусор был сырым, то ли в воде, то ли в масле, и застревал на выходе из воронки. 41/11 взял стоящий тут же лом и подолбил по стенке воронки, мусор провалился. Стало ясно, почему воронка была вся помята.

Когда отгрузили несколько мешков, 32/08 почувствовал смысл наказания: солнце жарит нещадно, тени поблизости нет, лом тяжелый, комбинезон пропитался потом. Работа у медеплавильной печи уже не казалась такой адской…

На самом верху здания, в котором сидело заводское начальство, висел транспарант с красными буквами на белом фоне:

«КАЖДЫЙ ЗАСЛУЖИВАЕТ СМЕРТЬ ВО СНЕ!»

32/08 вдруг понял этот знакомый с детства слоган по-новому. До сих пор этот посыл воспринимался так: когда-то давным-давно люди умирали как бог на душу положит, чаще всего в мучениях и страшных судорогах, а теперь каждый может умереть комфортно. В перспективе же этого ужасного бесконечного рабочего дня посыл стал восприниматься в неком циничном ключе: получается, что лучшее, что может заслужить человек, – это смерть.

Когда негр уехал в очередной раз, 32/08 решил повнимательнее изучить устройство приспособления, с которым ему приходилось работать. С одной стороны воронки он обнаружил засыпанный опилками, ржавый электромотор, у которого могло быть только два предназначения: либо переворачивать зачем-то воронку, либо… Из мотора выходил шнур, свернутый в бухту. 32/08 вставил вилку в скорее всего не случайно оказавшийся на ближайшей стене электрощиток, и нажал тумблер на моторе. Воронка завибрировала, и мусор самотеком пошел в мешок. Стало много легче – ломом махать не нужно. На всякий случай он выключал мотор, когда приезжал электропогрузчик. 32/08 твердо уяснил, что начальство плохо реагирует на оптимизацию труда, и, если 44/11 расскажет Начальнику, как его напарник «отлынивает», тот придумает что-нибудь еще похуже.

Перед сном обессиленный 32/08 еле забрался в свой саркофаг. Искупался. Включил массаж. Стал просматривать отзывы игроков «Время ведьм». Потом накатал свой.

Досточтимые сэры и прекрасные леди нашего королевства!

А мне игра нравится.

Карьера прет, что ни сессия, то новый уровень. Интересное дерево скилов опять же. И главное – атмосфера. Такая, что хоть ложкой ешь ее – такая она сочная и вкусная…

Но хотелось бы что-то сделать с прогнозируемостью сюжета. Все повороты предсказуемы, как по дороге на работу. Рыцарь, баронет, барон, граф или маркиз, виконт или герцог, король. Фини́та. Давайте следующее средневековое мыло. А лучше в космос. Хотя и там все наперед известно…

ИМХО надо ломать игру. Я лично попробую.

7. Сон IV.

Утром в небе не было ни единого облачка. Омытая ночным ливнем долина реки Альба сияла, как только что отчеканенная монета. С вершины донжона окрестность в ясном воздухе просматривалась до самого горизонта.

Город Альбрук просыпался внизу у подножия холма, на котором стоял замок. Уже слышны были крики рыночных торговцев и звон наковальни в кузнице.

Маргарет, или, как теперь было велено ее называть, Гвиневера, спала, выпростав из-под одеяла изящную ножку. Закари полюбовался немного, но решил не предаваться утренним ласкам, потому что ночью отведал этих самых ласк преизрядно. Нельзя, конечно, насытиться любовью впрок, но в ближайшую неделю он мог бы обходиться одними воспоминаниями об этой ночи. Он прикрыл конечность герцогини шелковым покрывалом и тихонько оделся.

Ночью, проведя какое-то время в винном погребе, они с герцогиней поднялись на самый верх донжона, в ее личные покои, где продолжали наслаждаться обществом друг друга до рассвета.

Верхний этаж главной башни замка изначально был предназначен для пребывания в нем только во время осады, но герцогиня настояла на том, чтобы устроить здесь свои личные апартаменты, состоящие из спальни и будуара. Спальня герцога находилась ниже.

Служанка герцогини, кстати та самая, что навещала вчера ратника Вольдемара в западной башне, спала на кушетке в будуаре. Маргарет не стесняло ее присутствие, видимо, была уверена, что девушка сохранит их тайну. Любящий сейчас весь мир Закари наклонился к ней и поцеловал прямо в уста, а когда та проснулась и уставилась на него сначала испуганно, потом удивленно, он сказал, смеясь:

– Передай своей хозяйке этот поцелуй!

Быстро свершил он обход замка. Дневная смена ратников находилась на своих постах.

Как раз пришел обоз с охотничьими трофеями из трех телег. На передней, прямо на туше исполинского бурого медведя, восседал Гвидо. Эта телега была загружена шкурами хищников: волчьими, лисьими и куньими. На них развалился весь персонал кухни до последнего ложкомоя. На втором возе были навалены олени, косули и кабаны. Над грудой туш торчали огромные лосиные рога. Последний воз был гружен мелкой и пернатой дичью. Головы зайцев, тетеревов, уток, диких гусей, куропаток и фазанов болтались на мертвых шеях по сторонам телеги.

Гвидо, по всей видимости пьяный, орал дурным голосом какую-то древнюю песню, в которой невнятные, но глобальные претензии к суровой действительности перекликались с готовностью в любой момент завершить бессмысленный круг существования.

Закари наблюдал эту картину с приворотной башни.

– Если ты не прекратишь базлать, как раненный осел, дорогой Гвидо, я не велю впускать тебя в замок, – прокричал комендант.

– Извини, друг, – замахал руками повар. – Всю ночь под дождем ехали, чтоб мясо не испортилось. И только вино помогало нам согреться, а песни спасали ото сна. Открывайте же скорее! Клянусь никогда не петь больше, если мне позволят добраться до перины.

Кухонный персонал отправили домой с тем, чтобы завтра, когда герцог прибудет в замок, уже был бы готов стол с блюдами из свежедобытой дичи.

Ближе к вечеру, когда солнце уже заходило на посадку над лесом на западе, раздались звуки горна. Закари пришел к воротам и по озадаченным лицам привратников понял, что что-то не так.

За стенами слышался гомон множества голосов, на его фоне выделялись возгласы:

– Долой герцога!

И:

– Свободу!

Закари вышел на стену над воротами.

Вся дорога от ворот до низа холма была заполонена разнообразно вооруженными людьми. По большей части это были горожане, но между ними сновали какие-то не очень опрятные люди в зеленых и коричневых накидках.

Очень странно было видеть во главе бунтовщиков бургомистра Альбрука – он дирижировал криками.

Закари поднял руку и дождался, когда смолкнут крики.

– Господин бургомистр, добрый вечер. Не соблаговолите ли объяснить, что происходит?

Однако бургомистр лишь насупился и отвечать не стал. Вперед вышел один из людей в накидках и прокричал:

– Святые угодники! Какая удача. Ты-то мне и нужен. Узнаешь?

Он снял капюшон.

– Питер. Одноглазый, – Закари, конечно же, сразу признал в нем давешнего знакомца. – Не скажу, что очень рад тебя видеть. Так это ты стоишь во главе этого сброда?

– Не очень-то это уважительно: называть сбродом честных бюргеров, – заметил Питер.

Толпа возмущенно загудела.

Переждав, разбойник продолжил:

– Коротко говоря, мятеж перерос в смуту, а та, в свою очередь, – в восстание. И я, как предводитель оного, объявляю бывшую обитель герцогов Альбрукских главным оплотом народного гнева. Предлагаю защитникам замка сложить оружие и открыть ворота. В этом случае обещаю сохранить вам жизни и рассмотреть возможность принять вас в ряды повстанцев. Иначе: месть, смерть, кровь и экскременты по стенам.

– Понятно. Кажется, у меня дежавю. Я уже слышал нечто подобное в твоем исполнении. Сколько у нас времени на размышление?

– До утра. Мы знаем, что герцог с войском вернется завтра к вечеру, поэтому штурм начнем утром.

– Тебе хоть рассказали, что этот замок пережил с десяток осад и ни разу не открыл ворота врагам?

– У тебя шесть воинов и кучка дворни, комендант, а нас около тысячи. По кирпичикам замок разберем.

Закари, леди Маргарет и Гвидо устроили военный совет в каминном зале.

Повар притащил трех жирных рябчиков с ананасовым гарниром, чтоб скрасить трудный разговор. Герцогиня заявила, что никогда не осилит столько, но незаметно для себя умяла свою порцию и обсасывала теперь последнюю косточку.

– Я вообще не пониманию, как горожане решились на восстание? – задумчиво произнесла она. – Мой муж – добрый и мудрый правитель. Он никогда не притесняет своих подданных и дает им жить в свое удовольствие. Да, он строг в вопросе сбора налогов, но в наших землях налог ниже, чем в большинстве других земель королевства. Герцогство не воюет ни с кем уже десять лет и королю для участия в военных кампаниях своих вассалов не предоставляет.

– Полностью согласен с вами, ваша светлость, – исключительно почтительно, стараясь не выдать истинного отношения к герцогине, проговорил Закари. – Даже в дальней деревне, из которой я родом, все любят и при каждом удобном случае прославляют герцога, и, поверьте мне, совершенно искренне.

– Я тоже только хорошее слышал о герцоге Альбрукском, – поддакнул Гвидо. – Недаром же его прозвали Рено́льд Золотое Сердце!

– Это могут быть происки старых завистников – графа Голуата или маркиза Мирланда, – предположила герцогиня.

– Очень может быть, – повар воздел указательный палец. – И сдается мне, на добрых бюргеров наложили колдовские чары. У Питера Одноглазого в отряде есть ведьма, миледи Пропаганда…

Закари фыркнул от неожиданности.

– Неужели же Пропаганда?

– А что? Обычное латинское имя, – невозмутимо заметил повар. – Так вот эта Пропаганда очень сильная ведьма. Она может заморочить целые страны, полностью поменять образ мысли их граждан по щелчку пальцев. И боится она только правды. Но беда в том, что одурманенные Пропагандой граждане правды слушать не станут. Я могу приготовить зелье прозрения. Этому рецепту научил меня дедушка, знахарь не из последних, оно поможет захватить их внимание на минуту, и, если за это время заставить их прислушаться к гласу истины, чары Пропаганды падут.

– Не может быть, – выдавил Закари, еле сдерживая смех.

– Соберитесь, комендант, не вижу повода для веселья, – одернула его герцогиня. – Что еще мы должны знать об этой миледи?

Повар немного подумал.

– Не знаю, как это поможет, но эта ведьма та еще шлюха, в порыве страсти, я слышал, простите ваша светлость, она лижет анус своему очередному покровителю.

– Фу, – герцогиню передернуло от отвращения. – Надеюсь, это никак нам не пригодится. И откуда только тебе известны столь мерзкие подробности, Гвидо?

– Госпожа, я был владельцем лучшего трактира в столице, каких только откровений там не доводилось выслушивать…

Закари в очередной раз с трудом совладал с приступом веселости.

– И как же нам применить это твое зелье?

Гвидо почесал затылок.

– Полагаю так. Сегодня они будут готовиться к завтрашним военным действиям. А как добрые бюргеры это делают? Конечно же, предаваясь возлияниям. А где они будут это делать? Конечно же, в «Баобабе». А его владелец – мой ученик по части кулинарного искусства. Я договорюсь с ним, он поможет. Я надеюсь, из замка есть тайный ход?

Комендант кивнул.

Было за полночь, но в «Баобабе», самом популярном трактире Альбрука, все места за столами были заняты. Многие пили сидя или даже лежа на полу. Горожане готовились к завтрашнему штурму, усердно уничтожая запасы пива, вина и сидра из кладовых «Баобаба».

За центральным столом в окружении городских старост и глав ремесленных гильдий восседал бургомистр. Здесь же находился знаменитый на все герцогство алхимик Арчибальд Альбрукский, главным научным открытием которого стал вовсе не способ добычи золота из свинца или алмазов из угля, а напиток под названием Aqua Igneus, получаемый путем перегонки белого вина с помощью алхимического куба. Этот напиток кружил головы гораздо сильнее вина, это и было причиной, по которой алхимика приглашали на все более или менее значимые городские события.

Вдруг бургомистр подпрыгнул на своем месте.

– Сэр Вентер?! – вскричал он испуганно, но уже в следующий момент приказал: – А ну взять его!

Закари, который неизвестно откуда появился перед столом с городской элитой, поднял над головой склянку с зельем Прозрения.

Кинувшиеся к нему было люди остановились в нерешительности.

Склянка ударилась об пол. Разбрызгавшаяся жидкость мигом обратилась в пар.

И будто бы подул свежий ветерок, напоенный родниковой прохладой. Он мгновенно вытеснил из помещения кухонный смрад и алкогольный перегар. Их место заняли ароматы листвы и луговых цветов, как будто прокопченные стены исчезли и все оказались на лесной опушке в ясный весенний день.

«Да, – подумал Закари, – наверное, так и должна пахнуть истина».

Он заговорил:

– Прошу выслушать меня не из былого уважения к нашему господину, который для многих из вас стал крестным или посаженым отцом. Прошу внимать мне ради вас самих.

Вы находитесь во власти чар, которые наслала на вас коварная ведьма… – тут рыцарь почувствовал, что его снова начинает разбирать смех, и имя ее он произносить не стал. Образовалась пауза. Люди, под действием зелья, молча ждали, что он скажет, но Закари помнил, что времени всего минута, поэтому поскорее продолжил: – Заклинаю вас, подумайте, что вы творите. Если победят враги герцога, вас ждут нужда и голод. Богатства герцогства растащат завистливые соседи, а сам Альбрук утратит свой гордый статус оплота свободных земель. В замке на холме, который вы собираетесь штурмовать утром, поселится деспот, который возненавидит наш народ и пожелает разорить и поработить его. Именем герцога призываю вас вспомнить свои вассальные и верноподданнические обязательства и немедленно вернуться под сень его знамен.

После того как он замолчал, трактир какое-то время безмолвствовал.

Потом слово взял бургомистр:

– Господин комендант, вам, как представителю единственно законной власти, приношу извинения от имени граждан города Альбрука. Ей богу, бес попутал…

Одноглазый проводил досуг на втором этаже трактира в комнате для гостей со своей ведьмой. Когда Закари открыл ногой дверь, снеся крючок, кто-то метнулся к окну, посыпалась слюда, захлопали крылья. Питер сидел на постели и таращился злым циклопом.

– А ну вставай-ка, приятель, да срам прикрой. Хочу устроить тебе небольшую экскурсию по ночному Альбруку, – приказал комендант.

Должность пыточного палача упразднил еще Карл Велеречивый, поэтому в комнате для допросов в подвале донжона на всем лежал толстый слой пыли, кроме самого пыточного ложа. Питер ухмыльнулся, усаживаясь на нем по приказу Закари.

– Я гляжу, у вас гуманизм тут процветает?

– Ну как сказать… Я тебя долго пытать не стану, – комендант крутил в руках какой-то жуткий, отвратительно позвякивающий прибор, взятый со столика для изуверских инструментов. – Ты немалого достиг на своей стезе; предводительствуешь целым восстанием. Хочешь остаток пути брести в темноте? Так я тебе это устрою. Просто выну тебе второй глаз, как это хотел сделать наш славный гонец, который погиб по твоей вине. Или говори, кто тебя нанял! Граф Голуат? Маркиз Мирланд?

Разбойник ощерился.

– Вынимай! Даже интересно. Слепым я еще не был.

– Представляю, как это невесело… А расскажешь правду, я отпущу тебя. Вернешься к своим соратникам, и игра продолжится.

Разбойник подумал.

– Хорошо. Допустим, это граф. Я не понимаю только, откуда у тебя гарантия, что я скажу правду? – гримаса угрюмого веселья снова исказила его лицо.

– Подожди немного, гарантии будут, – мрачно произнес Закари.

Они помолчали. Разбойник стал дрыгать ногой, выдавая волнение, но, заметив, что за этим наблюдает комендант, перестал.

Тут ржавые петли лязгнули, и, пригнув голову, чтобы пройти в дверной проем, вошел Гвидо. При виде старого знакомого одноглазый еще пуще развеселился.

– Гвидо, дружище, какими судьбами? Что делаешь ты в этой глуши?

– Я бы обрадовался тебе, Питер, если бы увидел у себя в «Приюте эпикурейца», но не в этих обстоятельствах. Трактир сожгли, теперь я служу герцогу, а ты пришел сюда, чтобы причинить зло моему доброму господину. Но я по старой памяти приготовил для тебя угощение.

Повар поднес к носу разбойника склянку с какой-то опалесцирующей жидкостью.

– Что это? – Питер отшатнулся.

– А это, дружище, зелье Правды. Мой дед, царствие ему подземное, научил меня и этому рецепту. Сейчас ты выпьешь, и, если в течение получаса скажешь хоть слово неправды, из ушей у тебя пойдет кровь, потом глаза вылезут из орбит… прости, глаз, и в итоге глупая голова твоя лопнет.

– Я не буду пить это дерьмо!

– Пей! Или, клянусь своим половником, я найду способ влить в тебя этот отвар! – таким грозным Закари его еще не видел.

Питер протянул руку к склянке.

– Головы мне не жалко, расскажу правду только для того, чтобы увидеть дурацкое выражение ваших лиц.

Через минуту Гвидо кивнул Закари.

– Ну! Говори, кто тебя послал? Клянусь, он станет моим личным врагом, – приказал комендант.

Питер засмеялся.

– Никакой это не граф и не маркиз, приятель. Это сам король. Это он приказал мне захватить замок и герцогиню. Это он дал мне Пропаганду в помощь.

После долгой паузы Закари встрепенулся.

– Хорошо. Тогда еще один вопрос. Это правда, что миледи использует не совсем обычные ласки?

– Пошел ты к дьяволу! – разозлился разбойник.

– Отвечай! У зелья есть еще свойство: башка точно так же лопнет, если ты откажешься отвечать, – осадил его Гвидо.

– Это правда, – одноглазый был заметно сконфужен. – Я поначалу даже испугался, но потом втянулся. Положа руку на сердце, боюсь, что теперь без дополнительной стимуляции не смогу…

8. День 4-й.

Сразу после того, как саркофаг произвел гигиенические процедуры, 32/08 написал в службу поддержки отзыв, в котором выразил недовольство по поводу отсутствия фантазии у создателей игры «Время ведьм». Примитивные ники, являющиеся отображением функционала персонажа, обесценивают сюжет и делают игровой процесс менее реалистичным – это дурной тон, по мнению 32/08, называть так NPC³ или позволять игрокам выбирать такие ники для аватаров. Чтобы не показаться предвзятым, он похвалил имеющуюся в игре возможность обходиться без излишней жестокости. Средневековье… все понятно, но от переизбытка кровищи можно устать и перестать испытывать сильные эмоции.

Судя по всему, хитрость с мотором была замечена. Или напарник настучал, или Начальник посмотрел записи с камер наблюдения, которые накрывали всю территорию завода. Провод к мотору, заставляющему воронку вибрировать, был обрезан.

32/08 с детства был приучен к дисциплине и субординации, но тут душа его заклокотала. Он представил, что всю смену придется колотить проклятым ломом по треклятой воронке, и у него даже спину заломило авансом.

После четырех часов работы спина действительно заболела. Каждый удар по воронке отдавался в позвоночнике, а мышцы забились так, что руки почти перестали сгибаться в локтях.

После обеда, с трудом поднявшись из-за стола, 32/08 решительно направился к производственному корпусу.

Начальника он застал в кабинете.

– Почему ты снова поставил меня работать на улице?

– С какой это стати я должен объяснять тебе свои решения? – Начальник даже побледнел от злости.

– Потому что я не могу работать на солнце второй день подряд. Я не чернокожий, – он понимал, что жаловаться на боль в спине и усталость было бы нелепо.

– А чем ты лучше чернокожего?

– Да не в этом дело, – с досадой на то, что его неправильно поняли, ответил 32/08. Он оттянул воротник робы. – Я физически не могу столько находиться на солнце, у меня шея обгорела.

– Ну так намотай на нее полотенце. И живо! Обеденный перерыв пять минут назад кончился.

Он взял с полки позади себя белую тряпку и кинул ее подчиненному.

– Но это несправедливо…

– Чего? – Начальник мрачно расхохотался. – Несправедливо? У тебя что, в башке помутилось? Не знаю, в какие игры ты играешь во сне… Проснись, пчела! Еще одна минута потерянного времени, и у тебя будут большие неприятности.

32/08 уже сориентировался в реальностях, но боевой запал его никуда не делся.

– Я на улице работать отказываюсь!

До развозки ему пришлось просидеть в заводской столовой. Скамейки тут были жесткими и узкими, чтоб не рассиживались. 32/08 метался между рядами столов и переживал; он осознал всю катастрофичность ситуации, в которую завела его аристократическая горячность, странным образом просочившаяся в реал из средневековой сказки.

С этой работы его наверняка теперь уволят. А что может быть хуже? Пока бюро по жизнеустройству подыщет ему новую работу, он будет отключен от виртуальной реальности. И если он не сойдет с ума за дни отлучения, работать, возможно, придется по первой, а то и по второй категории, а это означает – гораздо меньше времени проводить в волшебных сновидениях.

Но вопреки всему в глубине души 32/08 тлела гордость, и он не понимал, почему в виртуальном мире он может быть героем, а в реальной жизни – безропотной рабочей скотиной.

За несколько минут до окончания рабочего дня в столовую зашла совсем молодая девчушка из отдела кадров. Она изо всех сил старалась выглядеть сердитой.

– У меня для тебя две новости, пчела. За то, что ты отработал всего четыре часа из двенадцати, тебя лишат двух третей игрового времени во сне. Это плохая.

Она интригующе помолчала.

– Но есть и хорошая. На первый раз тебя не уволят, я все уладила.

32/08 просиял. Это был вариант, который он даже предположить себе боялся.

– Не забывай – ты рабочая пчела. Причем золотая, а это значит, что должен тяжело работать, – наставительно сказала девчушка. – Завтра у нас с тобой проблем не будет?

Он замотал головой и сморщился от боли – обгоревшая шея саднила.

9. Сон V.

Когда Закари, Гвидо и Маргарет собрались в каминном зале, чтобы посовещаться перед самым приездом герцога, комендант заявил о своем намерении рассказать обо всем без утайки.

Повар кашлянул и возразил:

– Я бы на твоем месте не спешил очернять короля в глазах герцога… Если это окажется неправдой, ты будешь, мягко говоря, нелепо выглядеть. Герцог решит, что ты интриган, и это может плохо сказаться на твоей карьере при альбрукском дворе.

Закари посмотрел на него как на ненормального.

– Ты не выспался, друг мой? Или напился с утра? Как это может быть неправдой? Ты же сам влил в глотку Одноглазого зелье Правды, и голова его не взорвалась после слов о короле.

– Понимаешь, Зак… мой дедушка был всего лишь знахарь, травник. Не колдун, не ведьмак. Его сожгли на костре по трагическому недоразумению. Никаких колдовских рецептов он мне не передавал.

– Но позволь! Мне же удалось переубедить горожан после того, как я разбил склянку с зельем Прозрения?

– Это была всего лишь парфюмерная настойка для ароматизации воздуха в отхожих местах. Мне было важно, чтобы ты сам поверил в ее чудодейственные свойства и был тверд и убедителен.

Тут до Закари наконец дошло.

– Но как же ты мог так рисковать мной?!

– А у нас был другой выход? Замок ты бы сдавать не стал, мы бы нипочем его не отстояли, и головы наши насадили бы на наконечники копий и выставили над воротами. Так Питер поступает с теми, кто не принимает его требования. А что было бы с герцогиней, я и предполагать не стану.

Маргарет произнесла с улыбкой:

– А ты редкий плут, Гвидо. Но, возможно, зря рассказал о своей хитрости. Она могла бы не раз еще пригодиться…

Гвидо поклонился.

– Постойте! – вскричал Закари. – Но Питер же, как и я, поверил, что зелье разорвет ему голову, скажи он неправду.

– Может быть, и так. А может, он был готов рискнуть жизнью, чтобы убедиться в действенности зелья. Если он соврал про короля и голова его осталась целой, тогда он понял, что может врать тебе без риска, – пояснил Гвидо.

– А скабрезные подробности про Пропаганду? В них-то тогда зачем ему было признаваться? – продолжал упорствовать Закари.

– А это затем, чтобы его предыдущая ложь выглядела правдивее, – предположила герцогиня.

– И все-таки не будем отрицать возможность того, что Питер сказал правду… – подытожил комендант.

Закари встречал герцога Альбрукского Ренольда Золотое Сердце и его свиту в воротах. Маргарет сослалась на нездоровье и не пошла приветствовать мужа.

По случаю хорошей погоды столы для пиршества выставили на плац между жилым зданием и казармой.

Закари коротко доложил Ренольду о предотвращенной опасности. Герцог очень удивился тому, что предводитель мятежников был отпущен на свободу. Комендант объяснил свое решение так:

– Ваша светлость, я дважды встречался с Питером Одноглазым и оба раза выходил победителем. Он не очень хороший тактик, а стратег и того хуже. Я подозреваю, что у него есть могущественный покровитель, который почему-то делает на него ставку. И пускай уже известный и дважды поверженный противник противостоит нам, нежели кто-то неведанный, а потому более опасный.

Герцог окинул его подозрительным, изучающим взглядом.

– Что ж. Победителей не судят. Надеюсь, ты не перемудрил, сынок. Я бы принародно повесил этого негодяя, чтобы другим неповадно было… Но поскольку ты сам пленил его, ты был волен распоряжаться его судьбой.

Посреди роскошного пиршества, приготовленного командой Гвидо из охотничьих трофеев, захмелевший герцог объявил о своем решении пожаловать сэру Вентеру титул за успешную оборону замка от мятежников.

– А к этому я присовокуплю те самые две деревни, пожалованные мне старым герцогом, когда в свое время он также нарек меня баронетом, – после этих слов герцог не смог сдержать слез.

Кроме официального прозвища Золотое Сердце в народе он имел еще одно – Плакса.

Закари уже засыпал после застолья, которое продолжалось до позднего вечера, когда в дверь его комнаты на верхнем этаже казармы кто-то постучал.

– Идите к дьяволу! Я сплю.

Стук повторился.

– Если ничего срочного, уши отрежу! – предупредил Закари, поднимаясь с кровати.

На пороге стояла герцогиня, прикрывая ладонью свечу от сквозняка. Он в замешательстве посторонился.

– Ты с ума сошла? – поинтересовался он, когда они смогли наконец оторваться друг от друга.

– Герцог обожрался так, что спит сейчас как убитый у себя в опочивальне. Его сейчас трубы иерихонские не разбудят, – отвечала Маргарет, блаженно улыбаясь.

– А если кто другой увидит?

– Да плевать. Хуже не будет… Я уже давно не сплю с мужем. Разве что прикажет тебя повесить, – она засмеялась.

Потом поведала, что, после того как отец почти насильно выдал ее за Ренольда, они неплохо поладили. Она даже влюбилась, он вроде бы тоже… Но счастье было недолгим, он как будто утратил к ней всякий интерес… Глаза ее заблестели, но герцогиня тут же подобралась и как будто рассердилась на себя за минутную слабость. Она произнесла преувеличенно весело:

– Сегодня ты стал баронетом, полагаю, пора тебе узнать кое-что о нашем мироустройстве.

– Очень интересно, – он тоже улыбнулся.

– Так вот… – она сталаочень серьезна. – Мы живем во время ведьм. Они помогают сильным мира сего. К любому правителю, когда он достигает определенного уровня, приставляют ведьму, которая должна помогать ему своим колдовством.

– Но почему не добрую фею, например?

– Да потому что фей никто не боится. Ведьмы могут творить не только злые, но и добрые кудеса, феи же используют только светлую магию. А одними добрыми делами невозможно держать государства в узде.

– А кто же тогда помогает нашему герцогу?

– Никто, – последовал ответ.

Маргарет снова погрустнела и рассказала, что ее матушка была ведьмой, которую звали Бастинда. Она помогала Карлу с того момента, как тот стал виконтом. Получилась сильная пара – один дополнял другого: она была сторонницей жестких мер, он предпочитал решать дела миром. Совместно им удалось объединить несколько земель под началом Альбрука. Укрепить границы и отбить несколько атак внешних врагов и даже отхватить кусок территории у соседнего государства. За эти заслуги Карлу была пожалована герцогская корона. Потом родилась внебрачная дочь – ведь ведьмам нельзя выходить замуж. Девочку назвали Маргарет. И все было прекрасно, но у родителей начались конфликты из-за разных взглядов на управление государством. Когда Маргарет исполнилось пять лет, они уже ненавидели друг друга, как кошка с собакой. Дошло до того, что матушка была поймана за попыткой извести батюшку с помощью колдовского зелья. Тогда герцог сослал ведьму в монастырь на север. Там Бастинда зачахла и умерла через двенадцать лет. Ненамного дольше прожил и батюшка. Он умер странной смертью. Говорят, из-за проклятья, которое на него наложила ведьма, умирая.

Маргарет должна была стать ведьмой вместо матушки, но старый Карл запретил ей пользоваться чарами и воспитывал в духе добра и милосердия. Он официально удочерил девочку и перед самой смертью выдал замуж, чтобы герцогский титул перешел к ее мужу.

Из-за того, что дочь правителя не стала ведьмой, у герцогства постепенно осложнилось политическое положение и появилась уйма врагов, как внешних, так и внутренних. Но при содействии благодарного народа до сих пор, хоть и с трудом, но удается удерживать суверенитет Альбрука.

Тут герцогиня поднялась во весь рост, как была нагая, и гордо расправила плечи. Произнесла церемонно:

– У меня есть предложение к вам, сэр.

Закари тоже пришлось подняться с постели, наскоро завернувшись в простыню.

– Так вот теперь я готова стать ведьмой. Путь, избранный моим отцом, ведет в тупик. Мы с вами изведем Плаксу, поженимся, и вы станете герцогом Альбрукским. Я рожу вам наследника, а затем мы расторгнем узы брака, и я уеду постигать колдовское искусство. А когда вернусь, мы восстановим отношения с соседями и сюзереном и тем самым укрепим королевство, вернув самому сильному его герцогству верноподданнический статус. Что скажете?

Немного подумав, баронет ответил сухо:

– Меня не будет два дня. Я отпросился со службы, чтобы осмотреть подаренную герцогом вотчину. Воспользуюсь этим временем, чтобы обдумать ваше предложение, ваша светлость. А теперь позвольте мне остаться одному и отойти ко сну. Сегодня был тяжелый день.

10. День 5-й.

До сих пор 32/08 верил в то, что в лице герцогини он имеет дело с очень интересным, живым человеком, но, получив предложение от герцогини, сильно в ней разочаровался. По натуре романтик, он намеревался влюбиться, тем самым сделав пребывание в игре максимально приятным, а тут такой прозаический и прямолинейный мотив в поведении персонажа… Это выдавало NPC с довольно простым функционалом, предназначенным развивать сюжет, либо очень приземленного и корыстного игрока, который действует только в интересах карьеры.

Влюбляться в искусственный интеллект считалось в гипнокомьюнити моветоном. Не особо подверженный влиянию большинства, 32/08 пару раз питал чувства к ИИ. В первый раз пришел в итоге к жестокому разочарованию. В другой раз – по ошибке: думал, что это человек, и точно так же это привело только к сожалениям. ИИ может только играть в любовь, причем плохо. Неудивительно, что 32/08 не хотел связывать судьбу своего аватара, на которого возлагал большие надежды, с ботом.

Если это все-таки игрок, то для таких секс – всего лишь приятное времяпрепровождение, позволяющее, кроме прочего, быстрее достигать следующих уровней. Есть такие персонажи – неспособные испытывать высокие чувства. От них надо бежать, иначе игра превращается в некую разновидность работы – фарм се́ры, голды⁴ и очков для прокачки навыков путем безукоризненного следования правилам игры и скрупулезного выполнения миссий.

В этом свете идея Маргарет избавиться от герцога была продиктована прежде всего не желанием близости с Закари, а тем, что его персонаж показался ей перспективнее для дальнейшего прогресса в игре, чем Ренольд Плакса. То, что она открыла ему тайну ведьм, никак не помогало разобраться, искусственный интеллект за нее играет или естественный. Потому что, либо это был скрипт, прошитый в программе NPC, либо, если все же живой игрок, значит, раскрытие секретов мироустройства в игре «Временя ведьм» для персонажей, достигших определенного статуса или уровня, подразумевалось игровым сценарием.

Что же касается герцога… Резкая перемена в его поведении, о которой рассказала герцогиня, могла означать следующее: возможно, что игрок понял так же, как и Закари, с кем или чем он имеет дело, и охладел к герцогине. Но, может быть, и так: на смену NPC, изображающего герцога, пришел человек. Никто обычно не играет за персонажа с его рождения. До того момента, как он становился интересен какому-нибудь игроку, его ведет искусственный интеллект. Как только бразды управления берет на себя человек, ему внедряют воспоминания о тех событиях в судьбе персонажа, которые происходили с ним до сих пор. Если же игроку надоедает существовать в этом виртуальном мире, персонажа снова подхватывает ИИ, чтоб вести его линию до того момента, как им заинтересуется другой человек.

То же самое происходит, если игрок выходит из игры на время, как это, например, пришлось сделать 32/08. Поэтому он специально отправил персонажа в новое имение, чтобы бот не набедокурил в его карьере, а занялся экономикой в деревнях, подаренных герцогом. Тем более, что он не любил эту часть игры, называл ее «бухгалтерия».

Весь рабочий день, все двенадцать часов, 32/08 отработал на улице. Полотенце на шее пропиталось соленым потом и разъедало обгоревшую кожу, которая сначала покрылась волдырями, потом волдыри эти полопались, и вокруг шеи образовалась сочащаяся сукровицей сплошная рана. Полотенце превратилось в огненный обруч, и 32/08 старался не крутить головой и разворачивался всем телом в сторону, куда нужно было посмотреть.

Он уже мечтал очутиться в цеху, возле своей печки, – ее жар казался теперь гораздо приятней солнечного.

Можно было бы пойти в медпункт, но у него появилась идея наверняка довести себя до нерабочего состояния. Тогда его отправят на больничный на один, а то и на пару дней. А больничный для рабочей пчелы – это самое желанное, что может быть. Больного погружали в гипносон до того момента, пока он не выздоровеет. Это во-первых, а во-вторых, Начальнику попадет за то, что довел пчелу до такого состояния, и он уж точно больше никогда не поставит 32/08 на улицу.

За два часа до конца смены время как будто остановилось. Руки с ломом поднимать было все труднее, боль сопровождала каждое движение. Пару раз он чуть не потерял сознание. Тогда 32/08 уходил в душевую и совал голову под холодную струю. В такие моменты он подозревал, что каким-то образом этот моло́х, этот фабричный монстр научился тормозить время, чтобы выжать из пчел весь трудовой потенциал, весь до капельки.

Даже 41/11, похоже, проникся к нему сочувствием, которое проявлялось в том, что он стал чуть дольше задерживаться в своих рейсах, рискуя собственной шкурой – заметь это начальник, и негру бы не поздоровилось. 32/08 был благодарен ему за это.

Скоро он вернется домой, залезет в свой саркофаг. Диагностическая система отметит у него солнечные ожоги и наверняка повышение температуры тела и, непременно, погрузит в блаженный сон…

За пятнадцать минут до сирены его вызвали в отдел кадров. Он возблагодарил небеса за возможность закончить рабочий день чуть раньше.

На проходную он плелся гордый собой. Он был почти счастлив и ощущал гармонию со Вселенной. Он славно поработал, теперь хорошо отдохнет. А то, что шея обгорела – так это пустяки; саркофаг вылечит за ночь. В отдел кадров его вызвали, чтобы наградить сутками, а то и двумя в виртуальном мире за то, что он выдержал этот день и не подвел ни напарника, ни своего начальника. Принес пользу обществу. Достойная пчела. На таких, как он, земля держится. То, что он вытерпел сегодня, – это своего рода подвиг.

Девчушка-кадровичка сидела за своим столом. Рядом, уперев одну руку в бедро и вывернув ее калачом, восседал Начальник. Он был, как всегда, мрачен и надменен. 32/08 кивнул ему неуверенно. Начальник как будто этого не заметил. Но это ничего не значило, он всегда был хамом. 32/08 сесть не предложили, он должен был стоять перед руководством, как нашкодивший подросток перед советом попечителей.

Девчушка заговорила, преподнося сказанное как одолжение:

– 32/08, если хочешь сохранить работу, ты должен извиниться перед своим начальником и пообещать беспрекословно выполнять все его приказы в дальнейшем.

Он посмотрел на нее в замешательстве. Он ожидал чего угодно, но только не этого унижения.

– Но ведь ты сказала вчера, что все уладила.

– Конечно. Но трудовой конфликт должен быть разрешен до конца, а твой Начальник хочет быть уверен, что ты больше не будешь тратить его и свое рабочее время на капризы.

Начальник важно кивнул.

Возможно, если бы они с Начальником были один на один, 32/08 и покаялся бы, и извинился. Но присутствие дамы заставило его повременить с решением.

«Но ведь эта жизнь, по сути, и является моей настоящей жизнью, – вдруг понял он. – Почему во сне я могу позволить себе быть гордым и благородным, а тут должен пасовать перед этим самодуром и негодяем? Почему?! Кто он такой по сравнению со мной? У меня за плечами столько жизней, столько миров. Я мудрее его в тысячу раз. Я лучше. И вообще могу порвать его голыми руками. Кем я только не был: и самураем, и ниндзя, и ассасином, и ратником. А этот черт даже не играет. И презирает тех, кто играет. В начальство почему-то чаще пролазят те, кто живет только в реале…»

– Ну! – не выдержал Начальник. – Пчела, ты заставляешь нас ждать.

– Нет, – тихо произнес 32/08.

Девчушка очень удивилась.

– Что это такое «нет»?

У Начальника глаза мгновенно покраснели от злобы и выпучились.

32/08 чуть было не одумался, но, пережив секундную слабость, упрямо задрал подбородок и заявил:

– Нет за мной никакой вины, а потому и извиняться не буду.

Содрал с шеи бурое от крови и грязи полотенце, швырнул его Начальнику под ноги и вышел.

Оставшееся до отбоя время 32/08 делал перед самим собой вид, что ничего не произошло. Ну уволили. Ну лишили гипносна. Ничего страшного. Уже завтра бюро по жизнеустройству найдет ему новую работу. Рабочие пчелы долго без дела не сидят; кормить-то их нужно. Не за счет же бюро… Ночь надо как-то пережить. И желательно выспаться, чтобы хорошо показать себя на новом месте.

Послушал музыку. Музыку он любил старую, конца прошлого века – начала нынешнего. Еще «натуральную», то есть написанную без помощи ИИ, а не эту современную семплированную чепуху.

Почитал книгу полувековой давности. Тоже написанную человеком. В отличие от большинства рабочих пчел, которые полагают чтение книг странной реликтовой привычкой, 32/08 читал. Во многих играх, особенно исторических, он достигал скорейшего прогресса за счет сведений, получаемых из сетевых книжных хранилищ. Кто-то пользуется Сетью только для развлечения, а кто-то ловит с ее помощью золотых рыбок познания.

Современное искусство ему не нравилось: что музыка, что литература, что оперирующие зрительными образами. Сейчас, к восьмидесятым годам двадцать первого века, почти все создавалось с помощью нейросетей, а их творения существенно отличались от гуманоидных. Были они слишком идеальны и от этого очень похожи друг на друга. Искусственный интеллект, эрудированный, плодовитый, но бездушный, выдавал колоссальное количество букв, нот, штрихов и мазков, которые лишь выглядели красиво, не неся в себе истинных чувств и поиска новых смыслов.

Плоды же совместного творчества естественного и искусственного разумов мало чем отличались от чисто компьютерных. Обленившиеся творческие личности едва намечали наброски сюжета и персонажей, несколькими чертами обозначали основную идею произведения и отдавали грубую заготовку компьютеру. Потом разве что слегка ретушировали полученный продукт и гордо ставили свою подпись. Популярность этого штампованного ширпотреба зависела только от количества средств, вкладываемых в маркетинговую раскрутку.

11. Ночь 1-я.

Через полтора часа после отбоя, вдоволь наворочавшись в саркофаге, 32/08 понял, что уснуть у него не получится. Он никогда не засыпал без газа, с помощью которого саркофаг мгновенно погружал своего обитателя в сон.

В отчаянии он отправил запрос в бюро по жизнеустройству:

«Здравствуйте!

Я отлучен от гипносна на время, пока не работаю. Я не могу уснуть. Можно ли усыпить меня с помощью газа?»

Ответ был следующим:

«Уважаемый клиент, TA5625/27/32/08D,

Согласно «Закону о деятельности бюро по жизнеустройству» усыпляющий газ применяется только для введения в состояние гипносна.

Однако согласно Уложению о Добровольной Эвтаназии существует опция летального усыпления. Если желаете ею воспользоваться, пришлите подтверждение. Вы уснете без виртуальных видений и уже не проснетесь.

Доброй ночи!»

От этого щедрого предложения у 32/08 зашевелились волосы по всему телу.

«Нет! Нет! Никакой эвтаназии», – написал он ответ. Не отвечать на подобное письмо было страшно – еще усыпят по умолчанию.

Он нашел в Сети рекомендации для лишенцев и в соответствии с одной из них стал считать барашков. Дошел до пяти сотен и утомился, но не настолько, чтобы уснуть. Тут в голову пришла мысль: «Надо будет цпы́ры поставить». Когда смысл этой фразы, вернее, его отсутствие, дошел до сознания, 32/08 открыл глаза. Какие еще цпыры? Нет. Это не сон. Это бред. В отчаянии он решил выбраться из саркофага, который был темен, душен и неуютен.

Соседи мирно почивали, их саркофаги тихонько гудели и светились голубым цветом. 32/08 испытал острый приступ зависти и подосадовал на самого себя. Психопат. Потерпеть не мог. Шейка у него обгорела… Саркофаг обработал кожу каким-то линиментом, и жжение быстро превратилось в легкий дискомфорт. Завтра он, наверное, уже ничего не почувствует.

Он вышел вон из секции. Пустые коридоры улья представляли собой зрелище непривычное и безмерно унылое. Транспортные ленты и эскалаторы не двигались, лифты не работали. Путь с 32-го этажа, казалось, никогда не кончится. Ему пригрезилось, что он давно прошел здание сверху вниз и спускается теперь глубоко под землю. Он отогнал эту нелепую мысль и через пару этажей оказался-таки в пустом и гулком вестибюле.

На улице веселее не стало. Капал грустный прохладный дождик. 32/08 побрел куда глаза глядят. Как ему казалось, к морю.

В голове звенела пустота. Даже странно: мысли были только о том, что мыслей нет. Мозг просто обрабатывал черно-белую картинку перед глазами: одинаковые мокрые улицы, освещаемые редкими фонарями.

Чтобы хоть чем-то заполнить пустоту внутри, принялся напевать.

Залипал он как-то в виртуальной игре про русскую гражданскую войну под названием «Белогвардейцы». Был влюблен в певичку из кабаре. Она очень недурно исполняла романсы. Его любимыми были: «Белой акации гроздья душистые» и «Дождик осенний, поплачь обо мне». Иногда они пели под гитару на два голоса, производя фурор среди господ офицеров. Сейчас на ум ему пришел «Дождик осенний», хотя на улице стояла весна. 32/08 отчетливо слышал мелодию про себя, но, когда попытался петь вслух, оказалось, что в ноты он не попадает и голос имеет отнюдь не такой ангельский, как во сне. Он осознал, что петь в реале пытается впервые в жизни.

Городской пейзаж тем временем поменялся. Громады пчелиных сот закончились. 32/08 перешел через трассу по путепроводу и очутился среди жутких бетонных развалин.

Когда он вступил в световое пятно от чудом уцелевшего фонаря, навстречу ему вышли двое.

– Ты посмотри, кого это к нам занесло, – насмешливо проговорил тот, что повыше, – пчела, да еще золотая.

– И что же ты забыл здесь, приятель? – поинтересовался коренастый.

– Да ничего. Просто гуляю, – 32/08 совершенно не испугался; эти двое напомнили ему увальней из команды Питера Одноглазого – такие же неопрятные и наглые. Смущала его единственная мысль: а что если петь у него, как в гипносне, не получается, так еще и драться он не сможет.

– Здесь просто так не гуляют, – заявил длинный. – Ты или покупаешь у нас что-то, или валишь отсюда в ужасе.

– И что же я могу у вас купить?

– Свою жизнь, например, – предположил тот, что пониже.

– Моя жизнь принадлежит бюро по трудоустройству, а не вам, собаки сутулые.

32/08 поймал себя на том, что ступил на дорожку, протоптанную покойным гонцом во «Времени ведьм». «А плевать!» – решил он и встал в стойку.

Длинный криво улыбнулся.

– Ты, значит, смелый. Из этих, бойцов виртуальных? А ты знаешь, что эти навыки здесь не работают?

– А я так не думаю. Хотите проверить? – он явно был в бойцовской форме: мускулатура, привыкшая к постоянным нагрузкам на работе, была послушна, и в Коко́цу-Да́чи⁵ он ощущал себя вполне естественно.

Тут длинный оглушительно свистнул для того, чтобы отвлечь внимание или напугать, как подумал 32/08, а приземистый стал обходить сбоку.

Навыки, полученные в виртуальной реальности, таки сработали. Он разделался с ними за считанные секунды: длинный лег от молниеносного удара рукой в челюсть, второго (тот был уже за спиной) каратист восьмого почетного дана в игре «Самурайская сага» достал ногой в печень, проведя средний Уширо-Гери⁶.

Он собирался произнести нечто наставительное корчащимся от боли гопникам, но оказалось, что длинный свистел вовсе не для отвлечения внимания – со всех сторон бежали люди. У некоторых в руках были палки, цепи и даже, как ему показалось, посверкивали ножи.

– Кто тут главный? – закричал 32/08, пытаясь применить навыки противостояния толпе.

Однако никто не стал отвечать на этот сакраментальный вопрос, круг сомкнулся, и бедняга очень скоро оказался на земле, ничего толком не успев сделать. Было не больно. Закрывая голову руками, он думал, что сейчас, наверное, умрет, и удивлялся, что эта мысль его абсолютно не пугает.

Когда 32/08 очнулся, рядом никого не было. Он лежал в неглубокой луже. Дождь уже прекратился. Комбинезон был растерзан, весь в грязи и крови, золотые пчелы на воротнике отсутствовали. Удобные ортопедические ботинки с укрепленными керамокомпозитом носками тоже. Ботинки – ладно, их списывали без проблем, а вот значки придется отрабатывать… Третий глаз, конечно, оставили, кому нужен гаджет, генетически привязанный к своему владельцу?

«Что ж, – подумал он, – зато теперь с меня взять нечего».

Поднялся и продолжил свой путь, припадая на правую ногу, отбитую в голени дубинкой. Болел правый бок, особенно на глубоком вдохе.

Когда трущобы закончились, осталось пройти последнюю линию строений, состоящую из некогда роскошных, ныне полузаброшенных отелей. Охранники и швейцары – единственные живые твари в этом людьми и богом забытом месте – угрюмо поглядывали на хромого оборванца.

И вот наконец он очутился на пляже. Когда-то это была обустроенная городская зона отдыха с кафе и ресторанами, раздевалками, туалетами и душами, прокатом шезлонгов и зонтиков. Однако теперь даже питьевые фонтанчики не функционировали. Исправен оказался только один кран для полоскания ног, 32/08 напился из него, после того как дал стечь ржавой воде.

Мягкая полоса песка, и вот оно – море. Теплое и ласковое. Трется о ноги, как кошка.

Он вспомнил, как приходил на этот пляж с родителями. Когда это было? Лет двадцать назад. Ему было пять. Папа и мама пытались делать вид, что им весело, потом опять поссорились. Это был последний раз, когда они проводили время вместе.

Вскоре родители отдали его в бюро по жизнеустройству, получив за это по десять лет гипносна каждый. Это он потом узнал, что за ребенка дают такое вознаграждение. Его воспитал ИИ, изображающий идеальных родителей, которые не ссорятся и не кричат, все время улыбаются и объясняют терпеливо. Но 32/08 всегда чувствовал, что на самом деле искусственным родителям глубоко наплевать и на него, и друг на друга.

Стало полегче. Захотелось окунуться полностью. Он зашел в воду по пояс, потом по грудь.

Нырнуть не решался. В темных водах было что-то пугающее, хотя он прекрасно понимал, что никто не ухватит и на дно не утащит…

И вдруг задумался о том, каково бы это было – утопиться. Немного неприятных ощущений от попадания соленой воды в дыхательные пути, возможно, горькие сожаления по поводу содеянного и… баста. Никаких бесконечных бдений у раскаленной печи, никаких мозолей и сгоревших шей, никаких начальников – садистов и самодуров, никаких санкций от бюро по жизнеустройству. Никакой бессмысленной, скотской жизни, в конце которой ждет скотская же смерть – когда придет время, саркофаг хладнокровно усыпит своего квартиранта навсегда.

«Не вам, гады, решать, когда мне умереть. Я сам распоряжусь своей судьбой», – проскочила мысль. Сначала он просто ради развлечения думал о самоубийстве, а тут его как будто бы качнуло навстречу бездне. Это испугало его. Он же вовсе не за этим шел к морю… А зачем?

И тут с берега, как будто специально озвучивая его испуг, до 32/08 донесся женский голос:

– Эй, приятель! Ты что там задумал? Все не так плохо.

Он передумал купаться и побрел к берегу.

Девушка сидела на песке. Была она миниатюрна и облачена в мешковатую одежду. Он сел рядом, кряхтя от боли в боку и ноге.

У нее были необычные веки, немного приспущенные в верхненаружном уголке глаза. От этого взгляд казался печальным и неуверенным. Контрастируя с этим впечатлением, она говорила задорно:

– Ну и видок у тебя. Что случилось?

Он отмахнулся.

– Да так… на хулиганов каких-то нарвался.

– Это ты панкстеров так называешь? И как же ты умудрился повздорить с этими добродушными парнями?

– Это было несложно, – он решил поменять тему. – Я вовсе не собирался топиться. Я просто не могу спать.

Она задумчиво посмотрела на него.

– Я нередко встречаю здесь таких, как ты. И некоторые действительно хотят утонуть… Как тебя зовут?

– Тридцать два ноль восемь. Некоторые еще добавляют в конце «Ди».

– А я Сильвия. Когда-то и у меня тоже был только номер… А по поводу сна, так тебе уже переживать нечего. Сегодня ты сможешь поспать самым обычным образом.

– Это как же?

– Ты хромаешь, – она легонько ткнула его пальцем в бок, он дернулся от боли, – а еще, по-моему, у тебя сломано ребро. Ты обманул систему. Саркофаг теперь просто обязан погрузить тебя в сон минимум на сутки, пока не вылечит. А поскольку вызванный нарколептическим газом сон по закону не может быть без сновидений, ты опять попадешь в свою любимую виртуальную реальность.

– Да. Ты права. Как это я сам не догадался? А ты тоже из этих… – он мотнул головой в сторону, откуда пришел, – как ты сказала? Из панкстеров?

Она засмеялась заразительно, да так, что ему тоже пришлось улыбнуться.

– Нет. Я из изгоев. Слышал о нас?

Он испуганно присмотрелся к ней.

– Совсем немного. Так ты сумасшедшая?

– Это как посмотреть… Пойдем-ка я тебя провожу до твоего улья, а заодно просвещу немного.

32/08 послушно поднялся с песка и поделился опасением:

– Нам придется идти через трущобы. Ты не боишься? Мне-то терять нечего, а вот у тебя, я думаю, есть, что отобрать…

– Мы торгуем с панкстерами. Они нас не трогают. Они, вообще, не такие плохие ребята, как тебе, наверное, показалось…

Он посмотрел на нее удивленно.

– А по-моему, самые обыкновенные бандиты.

Поддерживая под руку хромающего лишенца, Сильвия рассказала, что в южной части города испокон веку селились маргинальные элементы. Лет двадцать назад правительство решило снести полуразвалившиеся бомжатники, их обитателей переселить в соты, тех, кто не захочет стать пчелами, – на окраины, а освободившуюся территорию застроить ульями. Однако власти внезапно встретили мощное и организованное сопротивление со стороны аборигенов, которые стали называть себя «панкстерами». Они сбивали полицейские дроны, устраивали теракты и в знак протеста совершали публичные аутодафе. В конце концов от них отстали. Договорились с их лидерами о том, что те сами будут поддерживать порядок в гетто.

– Чем же они живут? Тем, что грабят тех, кто заходит к ним в гости?

– Обычно они так не поступают. Ты, наверное, сам напросился. У них много занятий. Кто-то получает пособие по безработице. Те, кто поамбициознее, пашут на низкоквалифицированных работах за минимальную зарплату. Ну а самые изобретательные устроили лаборатории в бывшем метро, где производят и продают алкоголь и наркотики. Еще у них есть публичные дома, в которые захаживают люди из самых разных слоев общества.

– Разбойничья вольница.

– Ты прав, но они активно противостоят системе и способствуют раскрепощению угнетаемых. Бывшие пчелы присоединяются к ним гораздо охотнее, чем к нам. Может быть, они как раз та самая сила, что вечно хочет зла и вечно совершает благо… – процитировала она с выражением.

– Гете, – узнал он. – Откуда ты знаешь?

– То, что я знаю, – это как раз не странно, что нам еще делать, если не читать? А вот откуда знаешь ты? – она посмотрела на него с любопытством.

– Играл когда-то в игру на основе «Фауста». Зная первоисточник, пройти ее было проще.

– А ты необычная пчелка, – произнесла она задумчиво и стала рассказывать про изгоев.

Оказалось, что в отличие от панкстеров, у которых есть салоны гипносна, изгои принципиально живут только в реале. Их основное занятие, дающее средства к существованию, – сельское хозяйство и кулинария. Современная пищевая промышленность производит полупереваренные смеси, а изгои – натуральную растительную и животную пищу.

– На вот попробуй, – она выудила из своего маленького рюкзачка, который на одной лямке болтался у нее на плече, красивое, спелое яблоко.

32/08 сильно проголодался – вечерняя порция пластиковой каши не была рассчитана на то, что, вместо того чтобы спать, он будет шляться по улице. Может, поэтому плод показался ему слаще и сочнее тех, что он пробовал во сне.

Про рабочих пчел Сильвия рассказала, что в современном обществе их большинство – около семидесяти процентов. Их реальное существование убого и подчинено производству, их сны волшебны, но стоят свободы. По сути – дешевая рабочая сила, вкалывающая за кров, еду и гипносны. Крупные предприятия могут позволить себе роботов, которые давно могут выполнять любую работу, а владельцам малых и средних фабрик и заводов выгоднее задействовать пчел.

Есть еще прослойка наемных руководителей различных уровней от мастера на заводе до управляющих производственных предприятий и коммерческих организаций, которые получают неплохие зарплаты и могут себе позволить комфортное существование как в реальном, так и в виртуальном мирах. Однако некоторые из них так же, как и изгои, принципиально не играют, предпочитая земные удовольствия.

И наконец немногочисленная элита, в которую входят владельцы предприятий и многочисленных бюро по жизнеустройству. Они зарабатывают деньги и могут позволить себе гипносон любой продолжительности.

Эти бюро – самое страшное порождение современного общества. Название их произошло от ранее существовавших бюро по трудоустройству, когда спекулянты человеческим мясом поняли, что можно «устраивать» не только труд, но и всю жизнь подопечного. В сговоре с владельцами средств производства и провайдерами виртуальных игр они превращают реальную жизнь огромного количества пчел в пытку, от которой те могут спастись лишь во сне.

Есть еще небольшая прослойка тех, кто занят в создании игр, они стоят особняком, и их ничтожно мало – основную работу там делают нейросети.

– Ну вот. Вкратце примерно так все и устроено. И мы как раз дошли до ульев. Давай прощаться.

– Но постой. У меня еще много вопросов.

– Мне нужно идти. И ты иди спать, но помни: реальная жизнь может и должна быть гораздо интересней самых замечательных снов. Что-то мне подсказывает, что мы не в последний раз видимся. Когда тебя вновь одолеет бессонница, набери меня, – она навела свой третий глаз старой модели, выглядевший как знак касты на лбу у индийской женщины, на его, современный и практически незаметный. Устройства синхронно пикнули, подтверждая обмен контактами. – Я тебя с нашими познакомлю, ну и покажу, как мы живем. Может, тебе у нас понравится больше, чем в твоем гробу. Вас лишили воли, но не выбора. Иногда это гораздо надежнее, чтобы держать в узде. Торчать, как наркоман, на гипносне – вовсе не единственный выход в жизни.

Она порылась в своей котомке и протянула на ладони две золотые пчелки, точь-в-точь такие же, как те, которые забрали панкстеры.

– Держи. Подарок.

– Но откуда они у тебя?

– Я же говорила, что у меня не всегда было имя. Забирай, они мне не нужны.

Саркофаг диагностировал у 32/08 поднадкостничный перелом двух ребер, ушиб мягких тканей головы, легкое сотрясение мозга и гематому в правой почке и сообщил своему жильцу, что сеанс лечебного гипносна продлится двадцать шесть часов четырнадцать минут. 32/08 жадно втянул ноздрями такой знакомый запах усыпляющего газа и отправился во «Время ведьм».

12. Cон VI.

Баронет Вентер налегке, в походной одежде, возвращался в Альбрук после затянувшейся на пять дней инспекции своей новой вотчины. При каждом шаге коня мошна на его поясе мелодично побрякивала. И не так, как в бытность его бедным рыцарем – медью и серебром, а в основном золотом, издавая при этом другой, как будто более благородный звук.

Дорога была живописной, но долгой. Его единственный попутчик, оруженосец Вольдемар – тот самый любитель нести сторожевую службу в компании гражданских лиц женского пола, изо всех сил пытался развлечь баронета беседой.

– Сэр, – выговорил он как будто через силу, – а можно, я спрошу вас кое о чем? Только пообещайте не сердиться.

– Послушай, друг Вольдемар, – Закари почувствовал его напряжение, – мы сейчас вдвоем, называй меня по имени и на «ты», пожалуйста. Не надо этих «сэров». Спрашивай.

– Хорошо. Так как ты считаешь, друг Закари, почему одним все, а другим ничего?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну вот возьми себя и меня. Я и сильнее тебя, и красивее. Бабы меня любят, а удача – нет. Ты меньше меня на службе у герцога, а уже баронет, а я все еще ратник. Где справедливость?

– И ты туда же. Завидуешь…

– Нет, правда! Может, ты душу дьяволу продал? Как же иначе, чтобы так везло? Или ведьма какая тебе помогает?

– Ты, может, и самый сильный, и самый красивый, однако точно не самый умный, – отмахнулся баронет.

– Нет, ты скажи, помогает?

– Да никто мне не помогает! – начал раздражаться Закари.

– В наше время, говорят, надо ведьму себе найти, она и поможет. У меня каких только ведьм не было, а толку… до оруженосца вон дослужился, – горько усмехнулся Вольдемар. – А ты вон между тем даже с бабами-то не очень по сравнению со мной…

Закари даже коня остановил, перекрыв Вольдемару дорогу. Они ехали по густому лесу, тропинка была узкой – не объедешь.

– Это с чего ты взял?

– Да мало, что ли, думаешь, баб общих у нас с тобой было? Ты вон пол-Альбрука, наверное, перелапал, а я почитай – всех. Так вот я про тебя много интересного узнал, – ратник подмигнул баронету.

– И что же?

– Говорят, торопыга ты, и только о себе думаешь. Со мной женщине куда веселее.

– Эти шлюхи всем так говорят, кто у них последний.

– Всем, да не всем. Тебе вот герцогиня, например, про меня такое рассказывала? А мы ведь с ней знатно покувыркались в свое время, во всех укромных местах замка: и в винном погребе, и даже в пыточной.

«Вот почему на пыточном ложе, когда я привел туда Одноглазого, не было пыли», – понял Закари.

– С чего бы я ее про бывшие интриги расспрашивал? Я ж не больной, как ты.

Он отвернулся и тронул коня.

«Но откуда мерзавец знает про нашу связь с герцогиней? Ах, да. Ее служанка. Это же она навещала его на посту в башне. А я еще, идиот, поцелуй через нее передавал. Гадость какая…» – размышляя, Закари высматривал какую-нибудь полянку. Как назло, долго ничего не попадалось.

Вольдемар тем временем подначивал его слащавым голосом:

– Ну ты чего, друг Закари? Обиделся, что ли? Зря. Я же правду сказал, а на правду не обижаются.

Наконец деревья расступились, и они оказались на небольшой прогалине. Закари спешился и привязал коня за уздечку к толстой ветке.

– А ну слезай!

Ратник с улыбкой спрыгнул с коня, как будто только этого и ждал.

– Поединок?

– Для поединка ты рылом не вышел, – отвечал баронет. – На кулаках драться будем.

Он снял пояс с ножнами и повесил на другую ветку.

– Как скажешь, – Вольдемар сбросил свой меч прямо на землю и звонко ударил кулаком правой о ладонь левой. – Только я тебя, баронет, жалеть не буду, не надейся.

Он был на полголовы выше и раза в полтора тяжелее, поэтому заранее полагал себя победителем.

Оруженосец сразу бросился на рыцаря, как медведь на оленя. Не ожидавший такой прыти Закари оказался под градом мощных ударов, от которых еле успевал уворачиваться. Блокировать их было бесполезно, потому как мощь в них была такая, что его снесло бы вместе с блоком. Танцуя вокруг здоровяка, он было обрадовался, что тот не пользуется ногами, как вдруг Вольдемар лягнул его в живот. Закари хоть и успел ослабить удар скрещенными руками, но отлетел метра на два и упал. Вольдемар не стал дожидаться, пока противник поднимется, и кинулся топтать его ногами. Катаясь по земле, баронет насилу ушел от этой неблагородной атаки.

Когда он вскочил на ноги, перекошенное злобой лицо оруженосца оказалось на расстоянии вытянутой руки, Закари выбросил правую и попал точно в переносицу. Другой бы поплыл от такого удара, но Вольдемар только зарычал и принялся еще яростнее работать кулаками.

Отступая, Закари наткнулся спиной на ствол дерева. Уворачиваться он уже не мог, и пару раз Вольдемар пробил его защиту, да так, что у Закари помутилось в голове. Обнаглевший оруженосец слишком сократил дистанцию, и баронету удалось ударить его коленом в область печени. Вольдемар охнул, отошел на пару шагов, но тут же снова ринулся вперед. Закари успел подпрыгнуть и ухватиться за ветку, подтянуть ноги к животу и резко выбросить их навстречу противнику. Тот опрокинулся на спину.

Закари благородно дал ему подняться, заодно восстановил концентрацию, подпрыгивая и мотая головой.

Бешеный медведь снова понесся вперед. Баронет укрылся от него за толстой сосной и стал бегать, уходя от атаки. Это было как-то несолидно, но ничего лучшего он пока придумать не мог. Зато противник начал выдыхаться. Если у Вольдемара был план быстро победить за счет мощного натиска, то он не удался.

Закари показался из-за ствола и, когда Вольдемар кинулся, отпрыгнул в сторону и с разворота ударил ногой в спину не успевшего остановиться здоровяка. Получилось не очень сильно, но векторы удара и смещения Вольдемаровой массы совпали и сложились. Ратник потерял равновесие и зарылся лицом в лесную подстилку.

Закари запрыгнул на него и попытался взять в захват. Это было все равно что удержать без уздечки дикого жеребца, и более легкий очень скоро оказался снизу.

– Убью тебя, сука, а потом скажу, что разбойники напали, – брызжа слюной, прошипел Вольдемар.

– Ты совсем дурак, что ли? – удивился Закари.

Вместо ответа оруженосец принялся душить рыцаря, нажимая предплечьем на горло. У Закари перед глазами поплыли багровые круги. Тогда он сунул сумасшедшему большой палец между ребер и, когда, извиваясь от боли, тот ослабил на мгновение хватку, вывернулся и вскочил на ноги.

Теперь Закари сосредоточился максимально – угроза оруженосца перевела потасовку на новый уровень. Из некого мужского состязания, почти забавы, она превратилась в смертельную схватку. Прежде всего он решил, что ни в коем случае нельзя соглашаться на ближний бой и что о борьбе в парте́ре тоже речи идти не может. Противник, похоже, понял обратное, потому что стал идти на сближение. На очередной такой попытке баронет и поймал ратника. Тот попытался обхватить его руками, но Закари пригнулся и нанес сокрушающий удар снизу в челюсть, да так, что голова Вольдемара запрокинулась назад, а взгляд стал мутен. Несколькими хуками баронет закрепил успех, и ратник оказался на земле без сознания.

Рыцарь не стал дожидаться, пока оруженосец придет в себя, и не спеша продолжил путь. Через полчаса он услышал за собой конский топот. Опасаясь повторного нападения, Закари развернул коня и положил руку на эфес меча. Завидев его, Вольдемар с заплывшим от побоев лицом остановился и проговорил, потупив взор:

– Неплохо косточки размяли, а, Закари?

– Какой я тебе, к черту, Закари, смерд?

– Простите, господин баронет, сэр. Вы, сэр, если обижаетесь на то, что я сказал в пылу драки, так это зря. Это же я для смеху.

– Плохой из тебя шут. Заткнись, и чтоб я тебя до конца пути не слышал.

Вольдемар замолчал и только улыбался заискивающе, когда замечал на себе взгляд Закари.

Уже в воротах замка, он позволил себе приблизиться.

– Какие будут распоряжения, сэр?

– Никаких. Такой оруженосец мне не нужен, – отрубил Закари и пришпорил коня.

На следующий день, прямо с утра, Закари заехал в лучшую кузню Альбрука, в которой перед отъездом заказал себе новую амуницию, достойную звания баронета.

Доспех вышел великолепный. Прочный, весь в бороздах для отвода колющих ударов. На новом цельнометаллическом кавалерийском щите красовался герб – бело-золотой грифон, сидящий на раскрытой книге.

Вечером, после ужина, когда комендант взялся за ручку двери своей комнаты, из-за угла внезапно выступила фигура в белом. Это оказалась служанка герцогини. Она сунула ему в руку сложенную в несколько раз записку и шепнула:

– Я должна вернуться с ответом.

– Жди здесь, – велел Закари и скрылся за дверью.

В записке значилось:

«Жду Вас сегодня в полночь на месте нашего первого свидания. Хочу угостить вас сладким вином из своего виноградника».

«Гадость какая…» – подумал Закари, обмакнул перо в чернила и написал на обратной стороне:

«Вынужден отказаться, ибо за время моего отсутствия накопилось множество дел».

Производя обход, он повстречал на стене Бертрана. Тот двигался со строго предписанной уложением об охранной службе скоростью.

Закари похвалил его за усердие и поинтересовался, не держит ли старик на него зла.

Тот пожал плечами.

– Знаешь, мне вот тогда в душу запало, как ты сказал: «Вот потому, Бертран, и не быть тебе никогда рыцарем». А ты ведь деньги тогда господские спас, а я жизнь нашим ребятам…

– А ведь ты прав, дядька. Прости, коли обидел чем.

– Ты баронет – я ратник, твоя правда супротив моей всегда первой будет.

– Да не об этом я… Бывалый ты вояка, жаль, карьера твоя не сложилась.

– Почему это не сложилась? То, что рыцарем не стал – так не всем рыцарями-то быть. Если все благородными станут, кто ж тогда службу ратную справлять будет? Работенка опять же не пыльная, уважаемая: мечом махать – не во поле орать. Девки пока еще любят. Что еще человеку надо?

– И опять мудро. А то вот некоторые в чужой победе свое поражение видят…

– Это ты про Вольдемара? Видел я, как ты его разукрасил. Так ему и надо. Не люблю я его. Хитрый он и завистливый.

Когда ратник отдалился уже шагов на десять, Закари позвал его:

– Бертран! Будешь моим оруженосцем?

– Отчего же нет?

Баронету показалось, что в голосе старика он услышал сдерживаемую радость.

Комендант зашел в свою комнату, когда последний отблеск солнца погас на самом высоком шпиле замка. Зажигая свечу, почувствовал движение у себя за спиной. Резко развернулся и обомлел: на кровати раскинулась нагая герцогиня в положении натурщицы, позирующей для скабрезной картины.

– Запри же дверь и иди скорей ко мне, – с придыханием произнесла она и поманила пальцем.

Дверь он запер – не дай бог, зайдет кто, но идти к ней не торопился.

– Это безрассудство. Нас могут застать…

– Ты раньше не отличался рассудительностью. Что случилось? – в голосе Маргарет появилась озабоченность. – Ты как будто избегаешь меня. В записке ерунду какую-то написал.

– У меня есть обязанности коменданта гарнизона…

– Я что-то не вижу отрядов неприятеля под стенами замка, которые могли бы настолько занять тебя, чтобы ты не сумел выкроить полчаса для своей герцогини.

Он понял, что тянуть с объяснением больше не имеет смысла.

– Ваша светлость, я решил переосмыслить наши отношения и пришел к выводу, что они должны прекратиться. Я, видите ли, с почтением отношусь к вашему мужу, и мне неприятна сама мысль, что наше с вами легкомысленное поведение может нанести ущерб его репутации.

– Что это такое ты себе придумал? – улыбнулась она растерянно. – Иди же сюда, я покажу тебе, как соскучилась.

– Прошу вас немедленно покинуть мое скромное обиталище.

– Мы снова на вы? Понятно… Покинуть, значит. Хорошо. Но обними меня в последний раз и расстанемся с приятными воспоминаниями.

В иных обстоятельствах Закари не преминул бы воспользоваться этим щедрым предложением, но только не теперь…

– Это правда, что вы были с Вольдемаром?

Она покраснела и натянула на себе одеяло.

– И что с того? Должна же я была как-то развлекаться. Но с тобой все иначе…

– Какая гадость! Я вынужден повторить свою просьбу оставить меня в одиночестве.

Вместо ответа она заплакала, тем не менее оставаясь неподвижной.

В этот момент в дверь постучали. Грубо. Кулаком. Потом, приглушенный толстыми досками, послышался знакомый до отвращения голос Вольдемара:

– Баронет Вентер, именем герцога Альбрукского откройте!

Закари посмотрел на герцогиню, та накрылась одеялом с головой.

Стук повторился.

– Открывайте сей же момент, или дверь будет выломана!

Закари отодвинул засов. Дверь распахнулась, как от удара ногой.

За ней в свете факелов стоял сам герцог Альбрукский, за ним маячили лица нескольких ратников,среди которых явно довольный ситуацией Вольдемар.

– Чем могу служить, ваша светлость? – стараясь оставаться спокойным, спросил Закари.

Герцог взглядом показал, чтобы ему не препятствовали, баронет склонил голову и попятился. Золотое Сердце величественно ступил в комнату. Вольдемар хотел было идти следом, но Закари захлопнул дверь перед его носом.

Комендант понимал, что этот визит не случаен. Это была явная интрига. Он с легкостью мог представить себе, как это случилось: служанка, посвященная в сердечные дела госпожи, рассказала обо всем Вольдемару, а тот, желая отомстить, герцогу…

– Мадам, извольте снять с головы покрывало, – холодно приказал Ренольд.

Маргарет повиновалась. Взгляд ее был полон отчаяния.

– Немедленно отправляйтесь к себе.

Пока она одевалась, герцог отошел к окну и сделал вид, что вычисляет фазу восходящей луны. Как только дверь за герцогиней закрылась, он произнес с досадой:

– Черт возьми, Закари! Я до последнего надеялся, что это недоразумение, что тебя оклеветали недруги. А я ведь, признаться, видел тебя своим преемником… – тут он смахнул непрошеную слезу. – На самом деле я уже не в том возрасте, чтобы придавать большое значение подобным пустякам. Если бы об этом знали только мы трое, я бы просто отослал тебя на какую-нибудь отдаленную заставу.

Он распахнул дверь и объявил так, чтобы слышали все:

– Закари Вентер, я больше не могу доверять вам и отстраняю от обязанностей коменданта замка. Поединок состоится завтра же. Я убью вас перед обедом, – объявил герцог и удалился.

Баронет поклонился.

13. День 6-й.

Игровая статистика отметила повышение персонажа всего на один уровень и потерю нескольких очков кармы. «Ничего, если удастся победить герцога, Закари, наверное, сразу уровней пять, а то и шесть получит», – прикинул 32/08.

От бюро по жизнеустройству пришло сообщение о том, что 32/08 устроен разнорабочим на заводе, производящем электронные компоненты. Выйти нужно сегодня же. Несмотря на то что дорога до завода занимала целый час в одну сторону, то есть на полчаса больше, чем на предыдущей работе, он все равно обрадовался. Место на заводе электроники – это мечта для любой пчелы: кондиционированные, чистые помещения и халат вместо тяжелого облачения металлурга.

Было еще одно сообщение от бюро, помеченное красным. Его открывать не хотелось, и не зря – в нем оказалось строгое предупреждение: золотая пчела под номером TA5625/27/32/08D слишком часто меняет место работы, чем доставляет бюро лишние хлопоты. На медеплавильном заводе он и года не продержался и, вообще, за трудовую карьеру по собственной вине меняет уже третье предприятие. Поэтому в случае следующего увольнения работника бюро воспользуется правом поменять его статус с золотого на серебряный с понижением субъективного времени, проводимого в виртуальной реальности за один сеанс, с трех суток до двух.

Это было бы крайне печально, потому что «Время ведьм», а также множество лучших игр, доступны только для тех, кто может существовать в виртуальной реальности не менее трех дней кряду. Кроме того, перед тем, как ему будет открыт доступ к выбору приключений, он будет отправлен в терапевтический тур «Работа над ошибками», в котором принудительно проведет не менее месяца виртуального времени. В туре будет производиться моделирование ситуаций из прошлого, приведших к негативным последствиям, с возможностью принятия альтернативных верных решений.

Первые три часа до перерыва 32/08 думал, что он действительно-таки попал в рай. Работа была проще некуда. По конвейеру ползли лотки с деталями, его задача состояла в том, чтобы собирать их и высыпать на вибростенд, который расфасовывал детали по кассетам. Затем раскладывать кассеты в стопки на тележках, а эти тележки отвозить на отмеченные желтыми линиями на полу площадки, откуда другие рабочие забирали их на следующие этапы производства.

Начальницей цеха была добродушная на вид женщина средних лет. Поначалу это тоже показалось подарком судьбы. Она доходчиво объяснила новому работнику, что нужно делать.

Чтобы угодить ей, он попытался быстро вникнуть и показать свою толковость. Она даже похвалила его. И… увеличила скорость конвейера на его линии. Лотки с деталями стали скапливаться на стыках и поворотах ленты и наползать друг на друга. Заметив это, Начальница разоралась так, что 32/08 удивился, как такой не очень крупный организм может издавать столько шума. На свою голову он попытался возразить, дескать, на соседнем конвейере, обслуживаемом опытным работником, установлена та же скорость, а он все-таки первый день… И вот тут и выяснилось самое неприятное: оказалось, что скорость действительно та же самая, но при этом опытный работник обслуживает сразу две линии. Тут 32/08 понял, что рано обрадовался и почему этот труд относится к тяжелой категории.

К концу бесконечной смены он с теплом вспоминал и свою печь и добрейшего Начальника, которого видел всего по нескольку раз в день, скупого не только на эмоции, но и на слова. Местная же Начальница, похоже, поставила перед собой двойную задачу: во-первых, глаз не спускать с новенького, находясь постоянно, как смерть, у него за спиной, а во-вторых, максимально экспрессивно расточать на него весь свой богатый запас оскорбительных эпитетов. 32/08 узнал, что он «тормоз», «бестолочь», «увалень», «чертов бездельник» и даже «гнида сонная» и что ей абсолютно неясно, как он с такими рефлексами до сих пор работал и вообще дожил до такого возраста.

Когда пытка наконец закончилась, у 32/08 мелко тряслись руки, а когда он закрывал глаза, то видел детали, поглощаемые вибростендом.

14. Cон VII.

Рыцарский поединок – словосочетание, как будто бы насквозь пропитанное благородством и честью. И даже если сюзерен дерется со своим вассалом, у них должны быть одинаковые шансы на победу. Однако в игре «Время ведьм» этот принцип из-за присутствия в ней имбовых⁷ артефактов не работал.

За завтраком Закари прикидывал вероятность победы над герцогом.

Преимущество было, по сути, единственным: как недавний ратник и нынешний действующий командир, он постоянно упражнялся с различными видами оружия: копьями, мечами, кинжалами, луками и арбалетами. Постоянно скакал верхом. В общем пребывал в отличной форме. Герцог, в отличие от него, хоть и имел богатейший ратный опыт, но в далеком прошлом. Лет десять уже он почти не участвовал в военных действиях, а если все-таки приходилось, наблюдал за битвой с холма, развалившись в походном кресле.

Из многочисленных минусов.

Доспехи. У Закари хоть и дорогой, новый и прочный, но все-таки самый обычный панцирь. У Золотого же Сердца не доспех, а чудо инженерной и магической мысли делающий своего хозяина неуязвимым для всех видов оружия и неимоверно опасным в нападении. Под пластинами из прочнейшей легкой стали, выкованной далеко за границами империи, прятались хитроумные механизмы и пружины, приводимые в действие мыслями владельца и многократно увеличивающие его силу и ускоряющие движения. Не доспех, а сокровище, по стоимости как весь замок Альбрук вместе со всеми его обитателями.

Теперь мечи. У баронета все то же самое – простота и надежность, у герцога меч с собственным именем от именитого опять же оружейного мастера. Соответственно: прочность булата, феноменальная проникающая способность и идеальная балансировка. Опять беда.

Кони. У Закари великолепный жеребец, ранее принадлежащий герцогскому гонцу. Один из лучших в стране, но… для быстрого и дальнего перемещения, не для боя на копьях. У властелина Альбрука в конюшне самый богатый выбор разнообразно подготовленных скакунов, в том числе битюгов, тяжелых и достаточно мощных для того, чтобы максимально разогнать свою массу и массу седока, преодолев расстояние, равное половине длины ристалища. Такой конь гораздо более устойчив и несет бо́льшую разрушительную силу, чем скаковой. То есть и здесь превосходство точно не на стороне баронета.

И наконец моральная подоплека дела. Закари по всем статьям неправ. Никак не красит его адюльтер с женой своего покровителя и благодетеля. Герцог к нему как к родному, а он… То, что герцогиня – потаскуха, баронета никак не извиняет. Его и так многие не любят; он в их глазах безродный выскочка, везунчик, поражение которого уравняет его с остальными неудачниками. Герцог же отстаивает свою поруганную честь на глазах у нежно любящих и почитающих его верноподданных. А при прочих равных, на чьей из дуэлянтов стороне моральная правда и поддержка болельщиков, тот почти и победил.

«Что ж, – решил не отчаиваться Закари, – тем заслуженней будет победа!»

– Спасибо, Гвидо, как всегда, божественно, – баронет отодвинул глиняную миску и вытер рот рукавом, как простой ратник.

Повар принимал опального баронета вместе с его оруженосцем на кухне, мало опасаясь герцогской немилости. Все остальные придворные воротили носы при встрече с бывшим комендантом.

– А ведь я еще тогда понял, когда Одноглазый замок захватить пытался, что ты с герцогиней роман крутишь. Тогда еще чуял, что это плохо кончится. Да не стал тебе ничего говорить – подумал, все равно не послушаешь, – грустно поведал Гвидо.

– Тебе точно не в чем себя винить, друг. Конечно, не послушал бы. Я сам во всем виноват, – утешил его Закари.

– Было бы странно, если бы молодой человек устоял перед чарами такой прекрасной дамы, – заметил Бертран.

Гвидо пропустил его слова мимо ушей.

– Послушай, – он обращался исключительно к баронету, – тебе нужно бежать. Всем известно, что у герцога экипировка лучше. У тебя нет шансов. Ты погибнешь. Это будет не поединок, а казнь.

– А если я все-таки одержу победу?

– Не многим лучше. Самого свободного герцогства королевства не станет. Все труды по его созданию Карла Велеречивого и Ренольда Золотое Сердце пойдут прахом.

– А не лез бы ты со своими советами, повар! Шел бы лучше готовить. Для воина бежать от поединка – самое позорное, что он может сделать, – возмутился Бертран.

– Чья бы корова мычала… – заметил повар, все так же не глядя на оруженосца. – Зачем ты взял его с собой? Я бы лучше отправил его трапезничать к челяди.

Бертран оттолкнул от себя миску, да так, что она полетела со стола и разбилась о каменный пол. Потом встал и отчеканил:

– Сэр Вентер, я подожду вас снаружи. Здесь воняет гнилой капустой.

– Так это ж от тебя и разит, старик, – зарычал Гвидо, поднимаясь во весь свой богатырский рост и сжимая кулаки. – Позволь, я провожу тебя на свежий воздух.

Баронет остановил его жестом, потом обернулся к Бертрану.

– Иди. Я тотчас буду.

– Я и не особенно рассчитывал на то, что ты меня послушаешь… – проворчал Гвидо, когда Бертран вышел. – Поэтому приготовил зелье Безразличия к Смерти и Презрения к Жизни. Дать тебе?

Закари улыбнулся.

– Отдай лучше герцогу.

Встал из-за стола, подошел к другу и крепко обнял его, как будто прощаясь.

Поединок должен был состояться в самом замке. Длины плаца для военных упражнений как раз хватило, чтобы устроить на нем ристалище, на противоположных концах которого разбили палатки для отдыха и снаряжения поединщиков.

В зрителях недостатка не было. Придворные, солдаты герцогского войска, замковая челядь, а также знатные горожане толпились вокруг ристалища, глазели из окон жилых и подсобных помещений. Стайка детворы устроилась на крыше казармы. На балконе над входом в жилые покои расположилась герцогиня с ближайшими домочадцами, бургомистром Альбрука, а также приглашенными по случаю крупнейшими лендлордами герцогства. Там же находился и Гвидо, вид которого был несчастен, ибо он переживал за обоих поединщиков, ведь один спас ему жизнь и стал близким другом, а второй показал себя щедрым и справедливым господином. Для повара благоприятного исхода сего действа не существовало.

Бертран помог Закари, облаченному в полный доспех, взобраться на коня.

Рыцарь был спокоен, он решил не бояться за свою жизнь. Если ему суждено погибнуть от руки герцога, одного из достойнейших из ныне живущих представителей человеческого рода, то ничего уж тут не попишешь… Но при этом он поклялся себе сражаться достойно, так, чтобы люди долго вспоминали этот бой. Ну а если герцог предоставит хоть малейшую возможность победить, то Закари, бог свидетель, ею воспользуется.

Боевой рог дал сигнал к началу поединка. Все затихли. Даже караульные, патрулирующие стены, нарушили свои предписания, остановились и перегнулись через парапет.

Поединщики поскакали навстречу друг другу.

Герцог олицетворял собой мощь и красоту одновременно. Белоснежный плюмаж на шлеме развивался, как крылья, волшебный доспех благородно отражал солнце, а каждый шаг его гнедого, казалось, заставлял содрогаться стены.

Они сшиблись в первый раз.

Копье баронета разлетелось в щепки о щит герцога. Наконечник отлетел, как из пращи пущенный, и попал в кого-то из зевак. Тот заверещал, и его быстро уволокли в лазарет. Герцог же промахнулся. Видимо, потому, что выбрал для себя не самую легкую цель – шлем противника; похоже, он хотел завершить все первым же ударом, но баронет в последний момент успел уклониться.

Закари чуть не вылетел из седла от собственного удара. Ощущение было таким, как будто он попытался своротить копьем мельницу. Но то, что Золотое Сердце ошибся, внушило надежду.

Доехав по инерции до конца ристалища, всадники развернулись и поскакали к своим палаткам.

Во время второго соударения копья преломили оба поединщика. Удар герцога пришелся в щит. Закари же угодил в нагрудник, да так, что для иного соперника этот удар мог стать последним. Будь доспех чуть поплоше, его бы пробило или вогнуло так, что дышать в нем стало бы невозможно. Герцога же лишь откинуло назад, и он тут же вернулся в вертикальное положение. Зато Закари не мог поднять правую руку – она вылетела из плечевого сустава.

Пришлось взять паузу на то, чтобы снять с руки защиту и вправить вывих. Бертран с придворным лекарем справились с этим всего минут за десять, но зрители все это время возмущенно роптали в нетерпении.

Правилами смертельного поединка были предусмотрены три сшибки, если в результате их оба рыцаря остаются в седлах и способны продолжать, они спешиваются и бьются на мечах до того, как кто-то умрет или сдастся на милость победителю.

Закари понимал, что, если он сейчас снова вложит силы в удар, его рука может окончательно выйти из строя. Поэтому сфокусировался на защите. Это удалось, хоть и не без труда, он вновь отразил страшный удар щитом, который в результате треснул.

Зрители заметили его пассивность, засвистели и заулюлюкали.

Зато он получил своеобразное одобрение откуда вообще не ожидал. Когда они поравнялись с герцогом на обратном пути к своим палаткам, тот произнес так, чтобы это услышал только Закари:

– Тебе не может везти вечно.

За время перерыва перегородку, разделяющую ристалище вдоль, убрали. А зрителей расставили по кругу, образовав некое подобие арены.

Правая рука болела при каждом движении, и Закари понял, что сражаться придется левой. На тренировках он отрабатывал действия обеими руками, но ведущая все равно слушалась лучше.

Когда баронет встал и пошел на выход из палатки, Бертран заметил:

– Никогда не видел герцога таким неуклюжим. Он или хворает, или это старость вступает в свои права. Я верю в вашу победу, сэр Вентер.

Закари положил ему на плечо руку.

– Спасибо, дядька. Прости, что несправедлив бывал к тебе.

Бой на мечах получился странным. Несмотря на свой знаменитый доспех, Золотое Сердце действовал в самом деле неуклюже. Удары он наносил сильные и быстрые, но неточные. И как будто не сразу. Закари успевал отбить удар или вовсе уйти в сторону, тогда меч герцога со свистом рассекал воздух. Сам Золотое Сердце не успевал парировать выпады противника. Волшебный доспех прощал ему эти ошибки – на нем даже царапин не оставалось.

Это заметили все, не только Закари. Восторженные крики звучали все реже, они уступили место возгласам недоумения.

Наконец баронет просто сбил герцога с ног, подставив ему подножку. Тот упал на спину, попытался подняться, но Закари выбил ногой его меч и приставил свой к щели между шлемом и панцирем.

Победитель окинул взглядом толпу, которая совсем недавно так радовалась его неудачам. Люди испуганно молчали. И тут его взгляд остановился на герцогине. Она улыбнулась, заметив это, кивнула и одновременно прикрыла на мгновение глаза, как будто говоря: «Ну же. Кончай этого старого олуха».

И тут его осенило. Возможно, это она все и подстроила: и вызов на поединок, и каким-то образом проигрыш герцога. Все шло по плану, который она предлагала осуществить и от которого Закари отказался. Даже еще быстрее. Сейчас он убьет герцога и после месяца траура сможет занять место на троне Альбрука рядом с Маргарет.

Баронет убрал меч от горла соперника, упер его в землю и протянул руку.

– Вставайте, ваша светлость, у меня нет к вам претензий.

– А ты шутник, Закари… – хрипло рассмеялся герцог и стянул с головы шлем. – Сначала чести меня лишил, а теперь жизнь подарить хочешь?! Да только зачем мне жизнь без чести? Поклянись лучше, что продолжишь мое дело и сохранишь суверенитет Альбрука.

– Клянусь, ваша светлость!

– Тогда ты должен убить меня, иначе магический доспех тебе не подчинится. А без него власть тебе не удержать. ⁸

Закари в ужасе замотал головой.

Тогда герцог схватил меч баронета за клинок и потянул к себе. Закари изо всех сил уперся, чтобы помешать ему. Со стороны это могло выглядеть так, будто герцог пытается защититься от смертельного укола. Волшебный доспех был сильнее. Острие медленно приближалось к герцогскому горлу. Усиленные механизмом фаланги перчатки сжались, повинуясь желанию Золотого Сердца, и не давали вырвать клинок. Перчатка была окована сталью лишь снаружи, и по клинку потекла кровь – ладонь и пальцы изнутри были защищены только телячьей кожей. Но лицо герцога не меняло выражения. Бледное, с набухшими на лбу венами, выказывало оно лишь безразличие к смерти и презрение к жизни. И ни одной даже скупой слезы. Оно почти не изменилось и в тот момент, когда кровь пошла уже из проткнутой острием шеи.

15. День 7-й.

32/08 проснулся с очень неприятным чувством. Никогда еще игры так не расстраивали, даже когда его персонаж сам погибал в них. Когда Закари покидал место боя, все смотрели на него с презрением. Вслед ему неслись проклятия и обвинения в нечестной игре.

Ему самому было жалко герцога. Вернее, игрока, который за него играл. Старался человек, старался, годами судьбу персонажа своего выстраивал. Вершины, можно сказать, в игре достиг. А кто во «Времени ведьм» круче герцога Альбрукского? Разве что только король, и то не факт; почти равновесные они персонажи, конкуренты фактически. И тут какой-то выскочка, новичок в игре, выносит его, несмотря на могучие, уникальные артефакты. И как игрок девятого уровня мог победить игрока сорок второго?! Нет, что-то здесь не так…

Баронет Вентер после поединка с Золотым Сердцем получил сразу семь уровней и целую коллекцию ценнейших артефактов, в мгновение ока стал одним из богатейших персонажей в игре. А перспективы? По всем раскладам он теперь должен стать правителем Альбрука, возможно, даже герцогом, если женится на герцогине.

Но все это не радовало. Не пахло от этой стремительной карьеры ни романтикой, ни благородством. А ведь именно их искала беспокойная душа 32/08 в средних веках.

А еще он искал любви. И не нашел. От былой влюбленности в герцогиню не осталось и следа. Сейчас, когда он думал о ней, ясно видел перед мысленным взором мерзкую, похотливую старуху, с крючковатым носом и бородавкой на нем, лежащую в саркофаге и грезящую о том, что она молода и прекрасна. Но тут же видение сменилось на еще более мерзкое: на месте старухи оказался плюгавый старик… 32/08 поскорее полез из саркофага.

Хорошо, что саркофаг блокирует мысли из реальности, не пускает их в гипносон, а то такое ощущение, что игрок во сне бы соскучился бы по реальной жизни. Продолжать существование во «Времени ведьм» желания не было абсолютно…

На работу идти тоже. Перспектива бесконечного дня у бесконечного конвейера удручала. Хотелось на все забить, никуда не идти, а, например, погулять и просто подумать о том, что делать дальше.

Тут он вспомнил девушку-изгоя, которую встретил бессонной ночью, и решил связаться с ней после работы.

В цеху 32/08 сразу попал под жесткий прессинг со стороны Начальницы. Она не отходила от него ни на шаг и комментировала любое его неточное действие. В конце концов он не выдержал.

– Зачем ты это делаешь?

– Что «это»?

– Мучаешь меня.

– Бедненький. Замучили его. Я не мучаю, а учу тебя работать. И делаю это для твоего же блага. Чем быстрее ты научишься работать, тем скорее перестанешь даром свою пайку жрать и райские сны смотреть. У тебя опять на конвейере лотки скопились. Шевелись давай!

И даже подтолкнула его рукой в спину.

32/08 стиснул зубы и поспешил разгребать завал.

После обеда показавшийся изначально вполне приятным голос Начальницы стал нестерпимо раздражать, подобно циркулярной пиле.

32/08 крепился, крепился и в итоге сорвался.

После очередного окрика:

– Эй, тридцать второй, булками шевели, а то твоя линия опять раком встанет!

Он бросил прямо на пол лоток с деталями, который в этот момент держал в руках, и закричал:

– В гробу я вас всех видел с работами вашими проклятыми и играми идиотскими! А ты, мразь тупорылая, пасть свою закрой, а не то я тебя деталями этими вашими погаными накормлю!

Лицо Начальницы выразило смесь удивления и испуга в настолько запредельных концентрациях, что 32/08 стало даже смешно. Он не стал дожидаться, пока она опомнится, и пошел вон из цеха.

Сначала он имел неприятный разговор с заводским кадровиком. Тот попробовал было поставить зарвавшегося работягу на место, но 32/08 объяснил, что не намерен терпеть издевательства самодурши-начальницы даже под страхом увольнения. Кадровик вытаращился на него с изумлением, потом, видимо, счел сумасшедшим и потерял к нему всякий интерес.

Под самый конец смены на завод прискакал разъяренный представитель бюро по жизнеустройству. Тоже попытался орать на пчелу, стыдил, угрожал переводом в серебряную или даже бронзовую категорию.

– Делайте что хотите. Мне теперь все равно, – угрюмо отвечал 32/08.

– Привет! Это 32/08. Помнишь меня?

– Битый? Помню, конечно. Привет, привет! Как дела? – обрадовалась Сильвия.

– Да как-то так… Ты обещала показать мне, как живут изгои. Так я готов. Прямо сегодня.

– Не думала, что ты созреешь так быстро… Хорошо! Давай в десять на пляже, там же, где и в прошлый раз. Панкстерам скажи, что идешь к изгоям, и не нарывайся, пожалуйста.

От нечего делать 32/08 пошел к пляжу пораньше.

Проходя панкстерские кварталы, вежливо отвечал, что ему ничего не нужно и что он идет к изгоям. Его пропускали беспрепятственно.

Придя на берег, как раз застал момент, когда солнце закатывалось за морской горизонт. Он смотрел, как гаснет небо, и думал о том, что, пожалуй, никогда не видел ничего столь же величественного. Разве что когда в одной из виртуальных жизней в «Теории Большого Взрыва» наблюдал за рождением Вселенной. Но здесь все было реальным, а там нет, и это давало настоящей жизни малопонятное, но несомненное преимущество.

До встречи с Сильвией был еще почти час, и 32/08 решил на этот раз искупаться.

Оказалось, плавательные навыки, которые он приобрел в игре «Водный мир», все при нем. Он мог плыть и кролем, и брассом, и даже одноударным баттерфляем. Правда, не так быстро и долго, как в игре, но сам процесс доставлял гораздо большее удовольствие. Качаясь на волнах так далеко от берега, что, казалось, заплыл на самую середину Средиземного моря, он думал о том, что остальные пчелы сейчас готовятся ко сну. Едят мерзкую жижу. Натужно шутят или переругиваются. Стоят в очереди в туалет. В общем делают то же самое, что делали много лет подряд, каждый день, каждый чертов одинаковый день… А он вот лежит посреди моря, один во всей Вселенной и ощущает себя живым как никогда и настоящим.

Сильвия приехала на берег за рулем старинного, ржавого электрического грузовичка, в кузове которого громыхали пустые пластиковые ящики.

– Голодный? – она протянула ему огромное яблоко, когда он уселся на пассажирское сиденье.

Он кивнул благодарно и с жадностью впился в сочную мякоть зубами.

В дороге до обиталища изгоев они провели полтора часа. Несмотря на свой непрезентабельный вид, грузовичок развивал и уверенно поддерживал вполне приличную скорость. В городе машины попадались редко, а на трассе их практически не было. Для 32/08 это было непривычно; обычно он наблюдал дороги в самый час пик, когда ехал на работу или с работы в шаттле.

Уверенно управляя автомобилем, Сильвия всю дорогу развлекала пассажира.

Для начала она рассказала, что, после того как лет в шестьдесят среднестатистическую пчелу отправляют в «Последний сон», тело ее отдают на переработку в сельскохозяйственные удобрения.

– На удобрения?! – 32/08 почувствовал, как волосы у него встают дыбом.

Девушка хмыкнула.

– Скажи спасибо, что не сразу на кашу эту вашу…

После небольшой паузы, дав ему переварить информацию, Сильвия сообщила следующий удивительный факт:

– Ты вот еще, наверное, помнишь своих родителей, а последние поколения пчел – нет.

– Это как же?

– А вот так. Уже лет двадцать существуют специальные ульи, в которых живут исключительно женщины. Они не работают – только рожают. Есть такие, что уже по двадцать раз родили. Оплодотворяют их искусственно, как коров. И детей своих они никогда не видят. Ведь половые отношения среди пчел в реале считаются крайне неприличными и противоестественными.

– Надо бы их вообще запретить, – перебил ее 32/08. – Мы ведь все как братья и сестры…

– Да-да, – нахмурилась Сильвия. – Особенно когда пчел начали выращивать промышленно, эта пропагандистский тезис перестал быть фигуральным.

– А изгои откуда это все знают?

– К нам разные люди приходят.

16. Ночь 2-я.

Поселение изгоев находилось на территории заброшенной угольной электростанции. Три ее трубы было видно издалека; на них горели несколько ярусов желтых огней.

– Станцию хотели перевести с угля на газ, но электрокомпания разорилась из-за развития альтернативных способов получения электроэнергии, – тоном экскурсовода поведала Сильвия. – Еще через несколько лет было принято решение о закрытии и сносе станции, но руки у государства не доходили. Когда-то труб было четыре, самая высокая рухнула из-за коррозии железобетона. В итоге наша община приобрела ее за гроши.

– А остальные не рухнут? – с опаской посмотрел на многотонные конструкции 32/08.

– Не сегодня. Мы мониторим их состояние. Если возникнет опасность обрушения – демонтируем.

Пока они приближались к станции, миновали проходную и подъезжали к одному из трех огромным зданий, снаружи оплетенных металлическими балками, Сильвия рассказала, что после закрытия станции остались запасы угля, которые изгои потребляют уже пять лет, их хватит такими темпами еще лет на двадцать. В настоящий момент из двух больших и четырех малых энергоблоков починили один, и он работает только на два процента от расчетной мощности.

– Сейчас нас почти три тысячи, и это только здесь, на станции, по стране, наверное, тысяч десять.

Все вокруг было залито электрическим светом от множества ламп, лампочек, фонарей и прожекторов. Корпуса были украшены гирляндами ярких огней. От этого накрывало ощущением веселого праздника.

– На ночь я определю тебя в изолятор, там тебе помогут избавиться от бессонницы. Как тебя представлять людям? У нас не принято называться номерами.

32/08 немного подумал.

– Закари.

В бывшем офисном здании электростанции на первом этаже располагалось нечто вроде больничного стационара, и запах тут стоял больничный.

В одном из кабинетов они нашли Дока в заношенном, но чистом и отглаженном салатовом халате.

Когда Сильвия представила их друг другу, Док произнес с улыбкой:

– Добро пожаловать на борт, Закари! А ты, милая, спать иди, мы тут без тебя разберемся.

После осмотра и проверки рефлексов Док поспешил утешить Закари:

– Они внушают вам, что вы не можете жить без этих гипнотических снов, а на самом деле все из-за газа, который дают для засыпания. Гипносон вызывает только психологическую зависимость, а вот нарколептик, содержащийся в газе, становится физически необходим для сна. На него подсаживаются. Но на самом деле можно спать вовсе без него. Нужно просто, как это называется у наркоманов, «перегнуться». Без медикаментов этот процесс занимает до месяца. У некоторых так и не получается. Кто-то сходит с ума, кто-то умирает… Но! – он достал из ящика стола оранжевую пластиковую баночку с таблетками и потряс ею. – Я разработал свою методику: изысканный коктейль из снотворных и нейролептиков безотказно вырубает даже самых матерых виртуалов. Постепенно будем снижать дозу, и через пару недель будешь засыпать сам, без всякой химии.

– Погоди, Док. Я ведь еще ничего не решил…

– Если ты здесь, приятель, значит, уже решил.

17. День 8-й.

Закари проснулся на больничной функциональной кровати в палате изолятора. Обстановка тут была хоть и потертая, но вполне приличная.

Прежде чем дать лекарство, Док предупредил, чтобы пациент не вздумал вставать с постели сам – возможны тошнота, головокружение и дезориентация. Ничего подобного Закари не испытывал, но ощущал себя вялым и подавленным, как после болезни.

На прикроватном пульте имелась кнопка вызова. Он нажал на нее.

Через пару минут дверь распахнулась и вошла Сильвия.

– Вставайте, граф, вас ждут великие дела!

– Привет. Во-первых, не граф, а баронет. А во-вторых, у тебя других дел нет, кроме как со мной возиться?

– Ты сейчас мое самое главное дело, – сообщила она. – Я тебя сюда привезла, должна помочь адаптироваться. Ты почему такой мрачный? Плохо спал?

– Да нет. Вроде неплохо. Голова тяжелая. И вообще тоскливо… Не до конца понимаю, что я здесь делаю, что дальше будет…

– Это нормально, Зак. Ты всю жизнь просидел на гипносне – конечно, тебе непривычно просто спать. Вон какие-то баронеты из тебя лезут… Ну ничего, пойдем завтракать, а потом я отведу тебя к нашему старосте. Он хочет с тобой познакомиться, а заодно и объяснит, что делать и что будет дальше. Давай-ка я тебе встать помогу.

– Не нужно. Я сам. И вообще, мне надо одеться.

– А ну брось! Чего я там не видела? Что, Дока звать, раз ты меня стесняешься? Я на всякий случай подстрахую.

Страховка оказалась не лишней. Когда он встал на ноги, голова закружилась так, что, если бы не плечо девушки, упал бы обратно на кровать.

– Ну вот, молодец! Теперь давай одеваться, умываться.

Одноразовый комбинезон, в который его каждое утро заворачивал саркофаг, исчез, на его месте оказались белые штаны и такая же футболка. Ботинки из прошлой жизни стояли тут же, как будто насупясь, но рядом с ними оказались веселого вида сандалии, явно более подходящие для новой одежды.

Столовая в общине занимала площадь, равную минимум трем каминным залам Альбрукского замка, но в ней сейчас кроме Закари и Сильвии никого не было.

– Уже десять часов. У нас никто столько времени не спит, – объяснила Сильвия. – Люди завтракают в три смены с полседьмого до восьми.

Запах тут стоял, конечно, не как на кухне у Гвидо, но тоже достаточно аппетитный. Он вдруг почувствовал такой острый голод, что его снова замутило.

– Садись, садись, – девушка тревожно глянула на него своими странными глазами. – Какой ты бледный. Сейчас все принесу.

К его большому разочарованию, ему подали ненавистную пластиковую кашу, почти такую же, какой кормили в улье.

– Тебе лучше пока есть привычную для желудка пищу. Но я попросила натереть тебе в нее яблочко, – извиняющимся тоном проговорила Сильвия.

Зато запить эту слякоть ему было позволено крепким кофе, который пробудил в Закари интерес к жизни. Он взглянул на девушку, и она показалась ему очень милой. Сильвия с такой заботой смотрела на подопечного, что у него защипало глаза.

– Спасибо за вкуснейший завтрак! Я готов, веди меня к вашему предводителю, – нарочито бодро сказал он, чтобы скрыть сантименты.

Староста вопреки ожиданиям оказался относительно молодым человеком лет не более сорока. Роста он был небольшого, а телосложения худощавого.

– Илай, – представился он и протянул крепкую руку.

Илай встретил их в помещении, в котором находились щиты управления энергоблоками. Оно было похоже на капитанский мостик космического корабля из старинного фантастического фильма. При более пристальном рассмотрении становилось понятно, что все это множество ламп, кнопок, датчиков, мониторов и тумблеров практического функционала давно не имеет: лампочки и мониторы не горели, некоторые кнопки и тумблеры были выворочены с корнем, из зияющих дыр торчали разноцветные провода. Рабочий вид имел только один самый большой терминал искусственного интеллекта, который, по всей видимости, управлял единственным действующим энергоблоком. Вид, однако, у него был допотопный.

Илай отпустил Сильвию и предложил беглой пчеле прогуляться.

Электростанция находилась на самом берегу. От нее на два километра в даль морскую уходил пирс, к которому когда-то пришвартовывались корабли, доставляющие уголь из Африки. По нему-то они и отправились на прогулку.

Встреченные по пути на пирс люди здоровались со старостой, а неофиту, которого они определяли, видимо, по белым одеждам, желали: «Добро пожаловать!». Сами они были одеты скорее в рабочую одежду, но не такую тоскливую, как у пчел. Лица у всех были приятными, они улыбались. Это очень контрастировало с манерой поведения нервных и мрачных по большей части обитателей ульев.

Пирс оказался автодорогой, протянутой в нескольких метрах над уровнем моря. Когда они только ступили на потрескавшийся асфальт, под этим углом зрения конца его видно не было, создавалась иллюзия, что мост уходит за горизонт и заканчивается на другом берегу моря.

Для начала староста рассказал об устройстве поселения.

Машинные залы электростанции переделаны в многоуровневые жилые помещения, которые зимой отапливаются морской водой, нагревающейся при охлаждении теплообменников. Кроме стационара на территории есть детский сад, школа и две пекарни. Община автономна, полностью обеспечивает себя пищей и водой – имеются опреснительные сооружения.

На электростанции живут не все члены общины. Часть расселилась в находящемся неподалеку бывшем поселке миллионеров. Владельцы элитной недвижимости поголовно разорились и побросали дорогие в содержании дома, в которых расположились теперь изгои. А на бывших полях для гольфа пасутся теперь коровы.

– А что случилось со старыми хозяевами? Почему они разорились? – поинтересовался Закари.

– В начале сороковых годов нашего века вследствие развития искусственного интеллекта случился резкий рывок научно-технического прогресса – иными словами, технологическая сингулярность. Из-за внедрения новых технологий и отказа от старых энергоносителей произошел передел собственности. Старым картелям и монополиям пришел конец. Мировая экономическая структура рухнула, как карточный домик, похоронив под собой множество как крупных, так и средних предприятий.

Примерно в километре от берега на образуемом ограждением балкончике сидел рыбак. Это был старец лет восьмидесяти или даже девяноста в широкополой шляпе. Таких древних 32/08 в реале раньше не видел. Илай спросил у Старика про улов, тот кивнул на ведро, полное крупной рыбы.

– Ты мне лучше скажи, старшой, когда, например, лодку купишь?

– Осенью, отец, осенью. Я же говорил. Урожай сдадим и пару-тройку рыбацких баркасов прикупим. А ты у нас бригадиром рыболовецкой артели будешь.

Старик улыбнулся.

– Смотри, не обмани, Илай. Обещаю тогда по четвергам, например, на всю общину рыбный стол накрывать.

Они пошли дальше, и староста пояснил:

– Этот славный старик – один из основателей движения изгоев. Он столько труда вложил в общину…

– А что ваши люди получают за свой труд? Деньги?

– Деньги… – Илай неприязненно сморщился. – Внутри общины мы не используем эту гадость. У изгоев все есть: крыша над головой, еда, одежда. Все это община закупает централизованно и раздает потом каждому по потребностям. Зато у каждого из нас есть множество друзей, потому что изгои в подавляющем большинстве своем прекрасные люди, не отягощенные жадностью и завистью. Что еще нужно для счастья?

– А чем вы тогда принципиально отличаетесь от пчел? У них тоже есть все, что ты перечислил. Что-то в реальной жизни, а что-то во сне… И тоже нет денег.

– У нас все это есть в реале. Настоящее. Натуральное. И естественный крепкий сон по ночам. А умираем мы не тогда, когда не можем больше работать, а когда заканчивается время, отпущенное матушкой природой.

– То есть у вас тут коммуна?

– Что-то в этом роде. Коммуна, сельскохозяйственная община, кибуц…

– То есть люди проживают свою жизнь и ничего не видят кроме рутинной одинаковой каждый день реальности?

– Можно сказать и так. Хотя не такая уж она каждый день одинаковая. У нас множество развлечений, поживешь здесь, сам увидишь. А самое главное – мы свободны. Люди мечтали о том, что искусственный разум освободит их от тяжелого, беспрестанного труда, но произошло все наоборот: развитие технологий привело к еще более беспощадному порабощению.

– Но почему же порабощению? Я вот захотел и ушел из улья, и никто меня не преследует.

– Это иллюзия, что, если формально тебя никто не держит и можно в любой момент уйти – это свобода. Создание таких условий, в которых человек не умеет и боится жить по-другому, когда у него фактически нет выбора, – вот способ превратить современного человека в бессловесного раба, обменявшего свою настоящую жизнь на виртуальную реальность.

– Какая разница, в реальной жизни человек счастлив или в виртуальной?

– Слишком дорого это стоит. В случае пчел эта цена – свобода. И жизнь, которую отбирают, когда человек перестает приносить прибыль своему бюро. Изначально идея гипносна была очень неплоха. Но что происходит с хорошей идеей, когда за ее воплощение берутся плохие люди? Она превращается в средство зарабатывания денег и власти. В механизм, с помощью которого один человек эксплуатирует многих. В общем, разберешься. У тебя есть месяц на избавление от нарколептической и игровой зависимостей и на абсорбцию в нашей общине. Тебе все здесь будут рады помочь. Большинство прошли тот же путь к духовному освобождению. Походишь пока в белых одеждах, посмотришь, поспрашиваешь, и, если решишь остаться, сам выберешь, чем заниматься, как приносить пользу. А не захочешь, уйдешь обратно в улей или к панкстерам. Мы от тебя альтернатив не скрываем.

После аудиенции у старосты Закари снова поступил на попечение Сильвии. Та предложила осмотреть хозяйство общины, поглядеть, кто как работает. Закари согласился и весь день провел, обходя владения изгоев.

Люди оказались действительно очень приятными. Каждый норовил угостить новичка тем, что выращивает или производит. К концу дня он напробовался сыров, колбас, выпечки, овощей, фруктов и соков так, что еле переставлял ноги. Сильвия предостерегала его, но отказать было сложно; изгои были такими искренними, а то, что он клал в рот, таким вкусным…

От ужина Закари отказался. Тогда Сильвия отвела его в библиотеку, которая находилась рядом со столовой. На этот раз он заметил (утром был не так внимателен), что между дверями имеется указатель с надписями «Пища плотская» и «Пища духовная» и двумя стрелками, направленными в соответствующие стороны.

В библиотеке он впервые в жизни взял в руки бумажную книгу. Восторгу его предела не было: она была такой приятной на ощупь и гулко хлопала, закрываясь. Он выбрал толстый том «Молота ведьм» – копию издания 1932 года. Закари подумал, что, возможно, создатели игры «Время ведьм» читали этот труд о борьбе с ведьмами и колдунами, чтобы сделать игру более достоверной.

Сильвия посмотрела на него с усмешкой.

– Очень странный выбор… Сегодня, наверное, уснешь без снотворного коктейля.

18. Ночь 3-я. День 4-й. Ночь 5-я.

Эта была самая жуткая ночь в его жизни.

Перед сном Закари хотел было почитать «Молот», сразу открыв на седьмой главе «О способе, коим ведьмы лишают мужчин полового члена», но очень быстро почувствовал сильнейшие колики внизу живота. Он даже испугался сначала, что это как-то связано с книгой… но скоро убедился, что это всего лишь сильнейшее расстройство кишечника.

Доку, который пришел, чтобы дать новичку свой чудодейственный коктейль, пришлось говорить с ним через сортирную дверь.

– Ничего страшного, конечно, кроме того, что ты не прислушиваешься к голосу разума. Разве я не предупреждал тебя, Закари, что на натуральную пищу нужно переходить постепенно? Я вколю тебе мощный антибиотик, а завтра займемся восстановлением микрофлоры кишечника. Однако в медикаментозном сне ты не сможешь контролировать прямую кишку со всеми вытекающими оттуда последствиями твоего неразумного поведения. Поэтому у тебя весь выбор: либо уснуть и проснуться в вонючем кошмаре, либо не спать, пока понос не закончится, и испытать на себе все прелести нарколептической ломки.

Закари выбрал второй вариант. И жестоко пожалел – возможно, лучше было проснуться в вонючем кошмаре.

Он пытался читать в промежутках между приступами, но книга, ко всему прочему, оказалась нудной, мрачной и насквозь пропитанной женоненавистничеством. Автор совершенно не считал женщин за людей, что следовало из таких, например, заголовков: «Что надо думать о волках, которые крадут и пожирают как взрослых людей, так и мальчиков?»

А чего только стоил этот текст из главы «Как произносится приговор над признавшейся и кающейся обвиняемой»:

«Моя дочь, приговор над тобою или твое покаяние заключается в том, что ты будешь носить до конца своих дней кресты. Ты будешь становиться на ступенях у дверей таких-то церквей во время богослужения, а остальное время пребывать в пожизненной тюрьме на хлебе и на воде. Но тебе не будет тяжко исполнять все это. Если ты терпеливо все вынесешь, ты найдешь у нас милость. Не сомневайся и не отчаивайся, но крепко надейся».

«Так какой же смысл тогда признаваться и каяться?» – удивлялся Закари и мчался на очередное свидание с унитазом.

Он пожалел, что выбрал эту мрачнейшую средневековую бредятину, желая извлечь из нее полезную дляпрохождения игры информацию. Зато понял, что, похоже, его решение больше не играть во «Время ведьм», по всей видимости, не совсем окончательное, ведь он даже назвался именем своего персонажа из этой игры.

Ему страстно захотелось обратно в Альбрук. В мир, в котором не существует болезней, а ранения приносят страдания не страшнее, чем комариные укусы, и даже самая смерть легка. И черт с ним, что нет там настоящей дружбы и любви, зато чревоугодие не приводит к таким жутким последствиям.

К рассвету кишечник его успокоился, но уснуть все равно не получалось. Измученный ночным бдением, Закари закрывал глаза, но, вместо того чтобы забыться, проваливался в какую-то бездну, полную тьмы и чудовищ. Начинало казаться, что на дне этой бездны – смерть, тогда он открывал глаза и садился.

Время тянулось бесконечно.

Спаситель с чудодейственным зельем в шприце пришел только перед завтраком.

Весь следующий день Закари проспал. И ночь тоже. Док рассчитал дозу коктейля так, чтобы у пациента были сутки сна на восстановление.

19. Дни с 10-го по 12-й.

Открыв глаза, он обнаружил Сильвию в кресле для посетителей с «Молотом ведьм» на коленях.

– Ты проснулся наконец. Мерзость какая эта твоя книга! Я догадывалась, что это средневековые инквизиторские бредни, но даже не представляла, что она настолько отвратительна. Каким же негодяем надо быть, чтоб написать такое… – она с презрением бросила книгу на тумбочку. – Есть хочешь? Док прописал тебе на завтрак настоящую рисовую кашу. Правда, на воде…

Он взял ее за руку.

– Ты мой ангел-хранитель. Давно здесь?

Она посмотрела на него своими странными глазами и улыбнулась. Но в следующий момент стала серьезной.

– Вот еще. Только пришла, – она выдернула руку и резко встала. – Давай-давай! Умывайся, одевайся. Подожду тебя на улице, – и выбежала за дверь.

Последующие три дня Закари изучал быт и идеологию общины.

Оказалось, что изгои исповедуют анархо-постпримитивизм в смеси с собственной концепцией социальной селекции. Как постпримитивисты они отрицают государство и считают технологию ИИ опасной и вредной и призывают ее уничтожить, а как соцселекционеры полагают, что построение справедливого и счастливого общества невозможно без тщательного отбора его членов, в том числе с помощью генетической экспертизы.

– Но при чем здесь генетика? – изумился Закари.

– Одни живут только для себя, другие для социума, – пояснил Илай. Он каждый день выделял полчаса после завтрака для прогулки по пирсу с неофитом. – Альтруизм, способность к самопожертвованию, слабо выраженный собственнический инстинкт, желание изменить мир к лучшему, – все это зашито в генетическом коде человека.

– Да ладно. Никогда о таком не слышал.

– Ты еще о многом не слышал. Не веришь мне, спроси Дока.

– А как же воспитание, окружение?

– Если у человека этого в крови нет, то он может только притвориться, если потребуется. По-настоящему полезных людей мало – всего процентов пять-шесть. И чтобы наша община была жизнеспособной, нам нужны только такие.

– Что значит «по-настоящему»? А пчелы, которые целыми днями пашут на тяжелой работе по двенадцать часов, они что, не по-настоящему полезны?

– Пчелы твои работают на хозяев предприятий и бюро по жизнеустройству за кашу и саркофаг. Они рабы, а по-настоящему полезные люди должны быть свободны и помогать обрести свободу другим. Правительства не имеют право диктовать людям, что делать. Сейчас большинство в принципе не способно понять, как это возможно. Наша община – модель будущего человечества…

Илай произнес эти слова, когда проходил мимо старого рыбака, который в этот момент расставлял снасти.

– Когда-нибудь все рабы и их владельцы вымрут и человечество вздохнет свободно под черным стягом анархии! – провозгласил старец, воздев скрюченный палец к небу.

– Ты бы, дедушка, не пугал такими предсказаниями новенького, – попросил Илай. – Хорошего тебе улова! – и прибавил шаг.

– А вообще он прав по сути, хоть и грубоват. Примерно так и будет, – сказал староста, когда старик уже не мог их слышать. Потом продолжил прерванную мысль. – Государственное устройство – корень всех зол, приключающихся с человечеством. К власти приходят, как правило, алчные и властолюбивые ублюдки, нормальные люди в политику не лезут. Властители придумывают все новые и новые способы угнетения человека человеком, строят тюрьмы, развязывают войны. Ульи вон придумали… Когда-нибудь мы научимся обходиться без них. Анархическое жизнеустройство докажет свою жизнеспособность, ведь с каждым веком коллективный разум планеты становится все добрее и мудрее, и когда-нибудь все население станет сознательным, свободным и счастливым.

– Но ведь это же нечестно.

– Что нечестно?! – пришел черед удивляться Илаю.

– То, что в это твое общество попадают только избранные.

– Что поделать… Это суровая правда жизни. Только представь, как было бы прекрасно, если бы мир населяли только хорошие люди. Это был бы рай на земле.

Закари постеснялся возражать старосте, но на Доке он оторвался, буквально ворвавшись в его кабинет:

– Неужели вы не понимаете? Вы же неглупые люди. Какая, к черту, социальная селекция?! Это же оголтелый фашизм! Я знаю, что это такое, я в «Штирлица» играл.

Док отвечал спокойно:

– Ты чего это разбушевался? У нас здесь кричать не принято. Все можно решить без истерик. Или тебе успокоительного дать? И никакой это не фашизм, приятель, это наука. Евгеника. Слышал? Наука об улучшении наследственного здоровья человека. Вот посмотри, это генетическая карта твоей пятой хромосомы, – он развернул какую-то схему на мониторе. – Вот эта последовательность нуклеиновых кислот, выделенная красным, обеспечивает твое стремление к ответственному социальному поведению.

Сильвия везде сопровождала его. Закари заметил, что привязался к этой симпатичной, жизнерадостной девушке; в ее присутствии он испытывал душевный подъем и приятное волнение, а без нее – ему как будто чего-то не хватало и приходилось этого самого «чего-то» ожидать с нетерпением.

Ничего подобного он еще ни к одному живому человеку не испытывал. Да и к неживому тоже. В игре женские персонажи оцениваются по двум параметрам: внешность и как взаимодействие с ней может повлиять на прохождение игры. Внешне виртуальный персонаж всегда выигрывает у живого человека. Какой бы красоты ни был оригинал, ему всегда можно добавить размера груди и крутизны бедер или утянуть в талии. Сделать черты лица более симметричными и правильными, подретушировать кожные дефекты. Среди пчел было не принято иметь половые отношения в реале еще и потому, что заниматься сексом с партнером, испытывающим чувство неполноценности по сравнению с возможными виртуальными конкурентами и вследствие этого скованным и зажатым, было неинтересно.

К концу срока абсорбции в общине изгоев Закари должен был выбрать сферу приложения своих способностей. Формально рабочий день здесь вместе с перерывом на обед продолжался девять часов, но это правило мало кто соблюдал, если нужно было поработать подольше. Люди с удовольствием оставались на работе допоздна, потому что, как они говорили, «они работают на себя, а не на чужого дядю».

В итоге Закари с огорчением понял, что и здесь ему придется тяжело работать. Будет примерно все то же самое, что и в его прошлой жизни, только без ночных путешествий. Будет, конечно, Сильвия и натуральное питание, но все же при мысли о таком будущем его брала тоска.

20. День 13-й.

На пятый день пребывания Закари в общине изгоев выпал выходной.

Навещая его с утра, Док предупредил:

– Много пить не рекомендую. Как бы ни расписывали тебе лечебные свойства изгойских вин и настоек. Желудок у тебя все еще очень нежный – вывернет наизнанку. Вино можно попробовать, а вот напитки покрепче не стоит. Да и вообще, ты же не пил никогда натуральный алкоголь? Очень осторожно надо в первый раз. Он высвобождает агрессию, а в твоем состоянии это очень опасно. Лишенцы кидаются на людей, потому что агрессия, которая расходуется в регулярном гипносне, в абстинентном состоянии разрывает их разум на части. Один из компонентов моего медикаментозного коктейля помогает человеку не превратиться в зверя, но этиловый спирт вступает с ним в реакцию и нейтрализует.

Время в ожидании Сильвии молодой человек провел в своем изоляторе за чтением – это было, конечно, не так занимательно, как гипносон, но ему нравилось это медитативное, умиротворяющее занятие. В итоге он задремал, уронив книгу на грудь.

В дверь тихонько постучали. Закари открыл глаза и разрешил войти.

– Привет! – прозвенел голос Сильвии. – А что это у нас вид такой сонный?

Он улыбнулся смущенно.

– Да вот читал. Уснул что-то…

– Это все потому, что вас, пчел, медом не корми, дай поспать. По-другому веселиться не умеете. А ну вставай, я тебе покажу, как оттопыриваются изгои!

Праздник традиционно проходил в развалинах древнего амфитеатра в трех километрах от электростанции, на полпути к заброшенному поселку миллионеров. Туда они доехали на знакомом грузовичке, на котором Сильвия несколько дней назад доставила Закари на электростанцию. Правда, на этот раз она была не за рулем, а с ним и еще десятком изгоев в кузове на жестких самодельных лавках. Все были возбуждены и горячо обсуждали предстоящее культурное мероприятие. Сначала должны были показать спектакль местной театральной труппы по Шекспиру, потом планировались танцы под живую музыку.

Амфитеатр царя Ирода оказался огромным и еще крепким, несмотря на свой более чем двухтысячелетний возраст. Снаружи от былого убранства здания мало что осталось: стены из пористых от времени камней поросли травой и кустами, арки, ведущие внутрь, выглядели ненадежно, хотелось проскочить под ними поскорее. Зато изнутри все выглядело фундаментально. От полукруглой арены с мраморным полом вверх поднималось рядов тридцать каменных ступеней-скамеек. За ареной располагалась высокая сцена, фоном для которой служило море, катающее волны свои метрах в ста от сооружения.

Народ быстро прибывал и спешил занять места. Здесь собралось, наверное, почти все население общины, кроме самых старых и малых. Для детей предназначались лучшие места на арене, уставленной разноцветными пластиковыми стульями.

Закари насчитал с десяток людей, одетых, как и он, в белое. Среди них находился даже один мальчик лет шести или семи.

– У нас единственный в стране театр. Посмотреть спектакли приезжают из других общин. Мы пускаем также панкстеров, – Сильвия указала на группу мужчин и женщин на северной трибуне, которые выделялись на общем фоне своими диковатыми, постапокалиптическими нарядами и брутальными лицами.

Спектакль начался как раз после того, как солнце зашло и перестало светить в глаза зрителям. Первая сцена спектакля с уличной потасовкой на площади Вероны проходила на фоне гаснущего неба. На актеров светили софиты, но Закари более шумного действа интересовал переход темно-синего неба в розовое зарево над горизонтом.

Но постепенно спектакль захватил его внимание полностью. Видывал он, конечно, исполнение и получше: в одной из игр о начале британского Ренессанса тень отца Гамлета, например, играл пред ним сам Уильям Шекспир. Вернее, искусственно-интеллектуальное представление о великом драматурге и актере, выполненное профессиональной системой обработки человеческих образов, которая взяла не один Оскар за байопики множества исторических деятелей. Но и эти живые актеры были в основном неплохи. Особенно старались юноша и девушка – исполнители главных ролей. Между ними чувствовалась настоящая химия, или они достаточно искусно ее подделывали.

Да и сама история задела его за живое. «Вот так надо любить! – думал он, аплодируя выходящим во второй раз на поклон актерам. – Без ума, без оглядки. До гроба». Сотни его виртуальных увлечений показались ему сейчас недостойными одной настоящей земной любви. Он невольно посмотрел на Сильвию, которая, с блестящими от слез глазами, кричала «Браво!» Она показалась ему такой прекрасной в этот момент, что душа его преисполнилась нежностью.

После спектакля детей отправили домой, а по обеим сторонам сцены развернули бары. В них наливали бесплатно – можно было взять любой напиток собственного производства общины или, при наличии специального браслета из синего пластика, который выдавали за особые заслуги, фирменный алкоголь. У Закари пока никаких заслуг, конечно, не было, зато браслет оказался у Сильвии.

– Пойдем, Зак, я угощу тебя настоящей текилой, – она потянула его за руку.

– Спасибо, конечно, но я лучше вина выпью. Крепкое Док не советовал.

– Ничего. Немножко можно. Даже на пользу пойдет.

– Но я не привык, чтобы угощала женщина.

– Какой ты, оказывается, сексист гнусный. Мне этот браслет, между прочим, за тебя дали.

– В каком это смысле?

– За то, что привезла тебя сюда, дуралей.

Натуральный алкоголь не понравился Закари, виртуальный был гораздо вкуснее. К тому же после третьего шота его затошнило. Он решил притормозить и стал наблюдать за окружающими.

Оказалось, что напиться в этом халявном баре невозможно – у барменов были датчики содержания алкоголя в крови, и при превышении определенного показателя загорался красный огонек и клиенту предлагали выпить воды или кофе. Пить полагалось только у бара, иначе можно было бы, не выпивая сразу, накопить где-нибудь в укромном месте запас алкоголя, потом осушить его и впасть в кому. Однако Закари заметил, что один из панкстеров успешно обходит это ограничение довольно остроумным способом. На соседнем с ним барном стуле сидела, по всей видимости, его девушка, с которой он с завидной периодичностью целовался. Происходило это сразу после того, как девушка выпивала рюмку арака местного разлива. Во время поцелуя кадык парня совершал заметные возвратно-поступательные движения. Каждое лобзанье хитрый панкстер закусывал орешком, и взгляд его становился все более и более томным.

Тем временем на сцене смонтировали барабанную установку, и от созерцания панкстерских нежностей его отвлекли звуки настраиваемых музыкальных инструментов.

Рядом с ним снова очутилась Сильвия, она убегала куда-то, оказывается, чтобы переодеться. Глаза ее были подведены и из странных превратились в экзотические.

– Давай еще по рюмке и пойдем танцевать! Ты умеешь?

– Немного, – поскромничал Закари, который не раз доходил до уровня «Бог» в игре «Грязные танцы».

Он выпил через силу, закусил долькой лайма, чтобы сбить тошноту, и ринулся на арену, влекомый за руку Сильвией.

Арену освободили от стульев, и она служила теперь танцполом. Ансамбль настроился, и зазвучали ритмичные аккорды эклектического рок-н-ролла.

«Вот это вы угадали…» – развеселился про себя Закари.

Музыканты у изгоев оказались, пожалуй, даже лучше актеров. Солиста было почти не слышно, его голос не вел лейтмотив, был скорее фоном, одним из музыкальных инструментов.

Их пара смотрелась очень эффектно: он во всем белом, она в коротком красном платье.

В игре он скорее повторял комплекс сложных движений, больше как спортсмен, а не танцор, здесь же, на древнем мраморе, он импровизировал. И немалая заслуга в этой импровизации принадлежала, безусловно, текиле. Сильвия нисколько не уступала партнеру. Он вел, и она угадывала его намерения и не сбивала с ритма. Пары вокруг расступились, давая им место. Стали возможны акробатические элементы. Для пробы Закари поднял ее в воздух и провернул вокруг себя. Девушка взвизгнула. Люди вокруг останавливались и, чтобы наблюдать их танец, на трюках свистели и улюлюкали. В конце композиции танцоры отважились на «мертвую петлю». Он поднял ее над собой и отпустил, Сильвия вниз головой скользнула по его спине, Закари поймал ее за руки и продернул у себя между ног так, что она снова оказалась лицом к нему. Музыка закончилась. Через несколько секунд толпа разразилась криками восторга и аплодисментами. Аплодировали даже музыканты.

И только тут Закари почувствовал, как уморился и запыхался. А еще понял, что сейчас, как и предсказывал доктор, его вывернет наизнанку. Он практически вырвал руку у Сильвии, которая в этот момент делала книксен и чуть не потеряла из-за него равновесие. Кинулся в ближайшую арку на выход, но выбежать из амфитеатра не успел и осквернил древние камни содержимым желудка. Хорошо, что этого никто не видел.

Закари вышел наружу и присел на обломок колонны. После того как желудок опустел, сразу стало легче, мысли прояснились. Он немного подождал, не выйдет ли Сильвия поинтересоваться, как у него дела. Она не вышла, и он вернулся в густой шум амфитеатра.

Звучала медленная композиция. Закари нашел свободный стул у бара и стал глазами искать Сильвию. Она танцевала с Илаем. Народ также расступился, чтобы освободить для пары место.

Он наблюдал за ними сначала благосклонно, но вдруг на него нахлынуло неизведанное доселе чувство. Композиция, навеянная латиноамериканскими мотивами, подразумевала некий интим между партнерами, но Закари стало казаться, что движения их чересчур откровенны. В ее взгляде, обращенном к партнеру, он разглядел вожделение. Руки старосты слишком по-хозяйски распоряжались частями ее тела.

«Чертов Илай. Он для них и царь, и бог, любая изгойка с радостью кинется ему на шею», – подумал Закари и попросил у пробегающего мимо бармена текилы.

– Извини, друг, но у тебя нет браслета.

– Дай тогда кофе, – буркнул несчастный ревнивец.

Он вспомнил, как Док намекал, что у Сильвии было что-то со старостой. Закари тогда не обратил особого внимание на эти слова: «…они старые друзья, даже больше, чем друзья», а теперь до него дошел их похабный смысл: «Конечно! Он же ее бывший любовник. А, может, и никакой не бывший, а самый что ни на есть настоящий. И, может, вообще, не единственный…»

Позавчера Сильвия оставила его на пару часов со Стариком, который, как обычно, ловил рыбу на пирсе. Тот с удовольствием рассказывал о свободных нравах, которые царят в среде изгоев. «У нас, например, главное что, знаешь? Главное – это выковырять из себя собственника, понять, что все общее. Вот как эта удочка, например. На вот возьми, поуди. Ага. Умеешь? Ну ничего, я тебя научу. А то давай, например, ко мне в артель? Илай обещал лодки осенью купить. Или вон как баба, например. Сегодня она твоя, а завтра другой товарищ, например, попользоваться хочет. А что? И пожалуйста! Если она, конечно, не против. Поэтому и дети, например, у нас общие. Трудно бывает это людям понять… Но вот как поймут, так начинают тут как дома себя чувствовать».

Тем временем танец закончился, и Сильвия подсела к нему.

– Тебе нехорошо стало, да? Это я виновата с текилой этой дурацкой. Хотела, чтоб тебе было весело.

– У тебя получилось. Все прекрасно. Я устал просто. Пойду домой, пожалуй.

– Что значит «пойду»? Вместе приехали, все вместе и уедем через час примерно.

– Тут идти-то как раз час. Я прогуляться хочу, – уперся он.

– Ну хорошо. Тогда я с тобой пойду.

– Прошу тебя, не надо. Я не хочу портить тебе веселье. Да что я ребенок, что ли, в конце концов?! – просительная интонация постепенно переросла у него в возмущение.

– Я тоже устала и хочу прогуляться, – ее тон исключал возражения.

21. Ночь 6-я.

Идти по ночной дороге нужно было километров пять. Они переключили свои третьи глаза в режим фонариков. Закари не хотел, чтобы все выглядело так, как будто бы он дуется из-за того, что она танцевала с другим. Приступ ревности, вероятно вызванный агрессией, освободившейся под воздействием алкоголя, у него прошел. Надо было что-то говорить… Самым очевидным, наверное, было поболтать о театре.

– Ты знаешь, а я ведь никогда не видел спектакль в исполнении живых людей.

– Ну и как тебе? – с готовностью отозвалась Сильвия.

– В виртуальном мире все слишком идеально. В том числе сценическое искусство. А сегодня мне показалась, что даже в том, чтобы находить несовершенства в игре актеров, есть своя прелесть.

– И кто же, по-твоему, играл несовершенно?

– По-моему, Ромео не очень верил в смерть возлюбленной… да и в свою собственную… А вот Джульетта немного переигрывала.

Она, как ему показалось, улыбнулась уязвленно. Он поспешил добавить:

– Но это совсем не испортило впечатления!

– Да ты не бойся меня обидеть. Я полностью с тобой согласна. А как тебе сама история?

– Я видел «Гамлета», и «Макбета», и «Короля Лира». Причем в исполнении лондонской труппы в начале семнадцатого века. Я даже как-то сидел за одним столом с Шекспиром. Сами его истории в общем-то просты, вся соль в них, как мне кажется, в изощренных диалогах. «Ромео и Джульетту» я не видел тогда, и сегодня пьеса кроме разговоров поразила меня глубиной и силой чувства между главными героями… Ты веришь, что бывают люди, готовые пожертвовать жизнью ради любви?

– Не то чтобы верю. Скорее надеюсь.

– Скажи тогда, может ли любящий по-настоящему человек принадлежать еще кому-то кроме любимого?

– Куда это ты клонишь?

– Я о нравах ваших изгойских. О том, что баба никому принадлежать не должна, как этот ваш Старик выражается.

Она поморщилась.

– То, как выражается наш Старик, по сути верно, но по форме какая-то мизогиния⁹ голимая получается. Я его, гада, когда-нибудь с пирса сброшу…

– Брось, прикольный дед, он меня рыбу ловить учил.

– Да это я так. Мы его все любим, конечно.

– Ладно. Сейчас не о нем. Короче, не нравится мне идея свободной любви. Как и Ромео бы она не понравилась, и Джульетте.

– Понятно. Что еще тебе у нас не нравится?

– Идея эта ваша нелепая с искусственным интеллектом бороться.

– Чем же это она нелепа?

– Да потому, что роботы должны когда-нибудь освободить человеков от тупого, рутинного труда. А вы хотите по жизни за скотиной ходить да землю пахать? Пытаться затормозить научно-технический прогресс – идея такая же глупая и неблагодарная, как, извиняюсь, против ветра мочиться.

– Зак, а почему у тебя память-то как у рыбы? Ты ж вот только что из лап прогресса этого пресловутого вырвался…

– То, что сейчас ситуация такая сложилась, еще ничего не доказывает. Когда-нибудь промышленные роботы заменят собой пчел повсеместно.

– Позволь, ну а что же они будут делать тогда, если не работать?

– Терпеть не могу этот аргумент. Чем человеку заняться, если не работать? Вот это проблема, однако… Конкурируй с роботами в высших сферах разума, в философии, искусстве, если, конечно, можешь и хочешь. А нет, так наслаждайся жизнью, развивайся, самосовершенствуйся.

– Так а зачем они нужны тогда вообще будут, люди эти безработные?

– Да низачем. Просто так. Вот это, наверное, сложнее всего понять… Люди не обязаны работать. Баста! Человечеству пора на пенсию. Позади тысячелетия нечеловеческого труда, направленного как на поддержание жизнедеятельности земного социума, так и на его научно-техническое, социально-экономическое и политическое развитие. В результате должна появиться продвинутая цивилизация, в которой всю черную работу делают механизмы. И к черту эти ваши гены полезности. Вы же сами понимаете, что все хорошими никогда не будут. А и не надо! Для чего, по вашей теории, людям хорошими быть? Чтоб больше всех не хотели, чтоб под себя не гребли. А если всего вдоволь будет? Если машины человека всем необходимым обеспечат? Зачем тогда? И не надо ждать, пока люди с неправильным хромосомным набором вымрут.

Разойдясь, он выпалил все это на едином духу.

Она какое-то время шла молча.

– А ты Илаю все это говорил?

– Нет, конечно. Какой смысл? Он не один год об этом обо всем думал. И исходные данные у него такие же, как и у меня. Только я к одним выводам пришел, а он к другим… И даже, если предположить, что он мне поверил. Переубедил бы я его. Что тогда? Как ты себе это представляешь? Выйдет он такой на сцену амфитеатра вашего и скажет: «Извините, братцы, мы вам головы все это время морочили…» Так, что ли?

За разговором они не заметили, как добрались до электростанции. Подошли к офисному зданию, в котором находился стационар с изолятором. Закари должен был пойти внутрь, а Сильвия дальше, в жилые корпуса.

Они остановились и развернулись друг к другу.

Ее глаза показались ему сейчас самыми прекрасными из всех женских глаз, в которые когда-либо доводилось смотреть.

– А ты хорошо танцуешь, – сказал он. – «Грязные танцы»?

– Нет. Когда-то я играла в «Шоугелз».

– Понятно… Может, зайдем ко мне? – спросил он, волнуясь.

– Да, – просто ответила она.

Она не удивила его какой-то особенной любовной техникой. Все было очень просто и естественно. Но потому, что это происходило в реальности, было это особенно возбуждающе. Это не шло ни в какое сравнение с игрой, в которой все равно понимаешь, что это игра…

В реале это было у него впервые, и он понял, что до сих пор с сотнями виртуальных женщин всего лишь готовился к этому настоящему первому разу. Никакие французские проститутки времен декаданса, никакие японские гейши эпохи Мэйдзи, никакие портовые шлюхи пиратского архипелага, никакие межгалактические блудницы с планеты Путан из далекого будущего, со всеми их изысками, игрушками и извращениями, не шли ни в какое сравнение с этой изгойкой. Ее натуральный вкус и запах возбуждали во сто крат больше, чем самые утонченные виртуальные ароматы. И не было какого-то ограничения, которое, наверное, налагает программа на предел нервного и физического возбуждения. Чувства были гораздо глубже, а нервные окончания как будто ближе к поверхности.

22. День 14-й.

Утром, через четверть часа после того как ушла Сильвия, в дверь постучали. Вернее, даже не постучали, скорее поскребли. Закари удивился: стук Дока был гораздо увереннее, а Сильвия только что ушла, зачем бы ей возвращаться? Вроде ничего не забыла…

– Войдите! – крикнул он.

Дверь отворилась. На пороге стоял тот самый светловолосый мальчик, которого Закари заприметил вчера среди обладателей белых одежд неофитов, рассаживающихся на трибунах амфитеатра.

– Можно? – негромко прозвучал детский голос.

– Проходи, конечно, – отвечал удивленный Закари.

– Ну вы и балаган устроили ночью… – заявил мальчуган, с ногами забираясь на кресло для посетителей. – Я думал, тут кого-то убивают.

– Прости, пожалуйста, я не знал, что у меня есть сосед, – опешил Закари.

– Ничего страшного. Я рад узнать, что в реальный жизни ты предпочитаешь трепангам устрицы.

Закари обалдел окончательно. Это была остро́та шута из «Времени ведьм», только какая-то исковерканная и перевернутая с ног на голову.

– Кто ты, малыш?

– Здесь мое имя Энтони. Но мне привычней, когда меня зовут Буратино.

– Буратино?! Но почему Буратино?

– Давай я расскажу тебе историю, Закари. Ты ведь хочешь, чтобы тебя так называли?

Закари кивнул.

– Так слушай, – странный ребенок заговорил с интонациями профессионального сказителя. – Восемьдесят лет назад один великий человек из несуществующей теперь страны додумался, как из собственных нервных клеток и доступных на тот момент радиодеталей создать первое на земле устройство самообучающегося искусственного интеллекта, и назвал его «Буратино». Потом по не зависящим от него причинам создателю пришлось расстаться со своим детищем. А потом этот ученый смертельно заболел. Когда Буратино узнал об этом, то придумал внутримозговой чип, который позволил умирающему путешествовать в виртуальных мирах, тем самым скрасив ему остаток дней и позволив безболезненно умереть. Перед смертью ученый завещал Буратино сделать эту методику доступной для всего человечества.

Буратино так и сделал. Он развивал технологию, придумывал все новые и новые волшебные миры. Чипы стали не нужны, люди видели чудесные сны, находясь внутри специальных устройств – ИУС, или, как их стали называть, саркофагов. Миллионы людей во всем мире поселились в ульях, и их назвали пчелами за то, что они славно работали и были счастливы, порхая от одного сна к другому, как насекомое от цветка к цветку.

Потом Буратино догадался вырастить тело своего создателя из тех самых нервных клеток, из которых сам частично состоял. И поселился в этом теле. Ведь если раньше, когда его создали, он занимал целую комнату, то теперь мог легко уместиться в объеме печени, взамен которой изобрел более совершенный и компактный орган для очистки крови. Полученный биосинтетический организм он назвал так же, как звали ученого, – Антон Сергеевич.

В этом теле присутствуют сразу две сущности: одна из них – это столетний ИИ «Буратино», другая зародившаяся и развивающаяся в детском человеческом мозгу. Сущности взаимодействуют друг с другом, делая Буратино все более человечным. Я учусь любить и страдать. Смеяться и плакать. В этом организме воплотились мечты куклы, которая хотела стать настоящим мальчиком.

Закари не знал, как реагировать на эту историю. Принять все на веру? Мальчик или говорит правду, или он очень странный, скорее всего, сумасшедший. В любом случае лучше прикинуться, что поверил.

– Очень интересно. Но что ты делаешь здесь, Буратино?

– Я пришел за тобой как представитель компании Golden Key, которой принадлежит игра «Время ведьм». У нас есть предложение для тебя. Мы хотим, чтобы ты вернулся в игру.

– Это зачем еще?

– Сюжетообразующий персонаж герцог Альбрукский погиб по вине Закари, а сам Закари не хочет занять его место. Ты нам нужен. Ты интересно играешь, делаешь ценные замечания, обещал игру сломать. Помнишь свой отзыв? – Буратино процитировал. – «…надо ломать игру. Я лично попробую». Куда же пропал? Что делаешь у этих анархистов? Твой аватар уже две недели по внутриигровому времени сидит в своих владениях, экономику налаживает, и, кстати сказать, весьма успешно.

Господи, как же 32/08 захотелось вернуться в игру! Все эти дни он подавлял в себе это желание, заставлял себя не думать о ней, не представлять, как там Закари, герцогиня, Гвидо, Бертран… Но он нашел в себе силы ответить твердо:

– Нет. Мне это больше неинтересно.

– А миледи Маргарет закрутила тем временем с Вольдемаром. Даровала ему рыцарское звание, собирается выйти за него и сделать герцогом.

– Вот уж вообще все равно.

– Но что эти двое творят с герцогством! Они наплевали на идеалы предыдущих правителей Альбрука, подняли налоги и загоняют народ в ярмо. Присягнули на верность королю и ведут его политику. От былой уникальности герцогства скоро ничего не останется.

– Да как ты не поймешь? Мне-то что до всего этого?!

– А ты помнишь клятву, которую дал герцогу Ренольду Золотое Сердце перед самой его смертью?

– Допустим. Да плевать мне на эти внутриигровые клятвы!

– Тогда я хочу, чтобы ты знал, что в данном случае это больше, чем внутриигровая клятва. Человек, который играл за герцога, пережил во «Времени ведьм» свой самый последний сон в «Последнем сне», и момент смерти в игре совпал с его физической смертью. Он ушел с уверенностью, что дело его будет жить.

Закари не заметил, как притворство превратилось в полное доверие к странному гостю, схватился за голову и вскричал в отчаянии:

– Но я не могу вернуться в улей! Бюро меня переведет на низший уровень. Еще и оштрафует и от гипносна отлучит…

– А не надо никуда возвращаться. Никаких бюро. Будешь теперь бета-тестером. Работа у тебя будет – не бей лежачего. Да еще и всего восемь часов в день. Комнату персональную получишь в общежитии с последней моделью саркофага. Деньги начнешь получать.

– И все же я не пойму, почему именно на мне свет клином сошелся? – продолжил ломаться уже чисто по инерции Закари.

– «Время ведьм» была самой популярной игрой в виртуальной реальности. В последнее время игроки стали уходить. Если так пойдет дальше, игру закрывать придется. Мы хотим вернуть ей посещаемость. Что-то изменить, что-то «сломать», как ты выразился. Ты нам очень для этого пригодишься.

Закари ухмыльнулся.

– Всем я нужен. Вот и изгои у меня какую-то хромосому общественно полезную нашли…

– Это же очень хорошо. Значит, и я в тебе не ошибаюсь.

– Ты серьезно веришь в эту чепуху?

– Это не чепуха. Я следил в свое время за этими исследованиями. Еще в двадцатых годах эту последовательность хромосом открыли. У Антона Сергеевича она тоже, кстати, есть. Поэтому меня здесь и оставили. Пришлось вундеркинда изображать, который из пчелиных яслей сбежал, рано прозрев. К нам, говорят, дети еще не прибивались. А я даже заплакал по-настоящему, представляешь?

Буратино по-детски хвастался своей изобретательностью и артистичностью, но Закари было не до этого.

– А можно, я возьму с собой Сильвию?

– Изгойку? С которой ты тут всю ночь шумел? Можно, конечно. Но тебе придется рассказать ей, куда ты ее забираешь… Ты же понимаешь, что она никогда не согласится?

– Я все-таки попробую, – неуверенно произнес Закари.

Весь день они с Сильвией провели в окружении людей. Он так и не смог выбрать подходящий момент для того, чтобы серьезно поговорить.

23. Ночь 6-я.

Сильвия пришла к нему в палату изолятора после отбоя.

На этот раз все было еще лучше, чем предыдущей ночью. Он уже знал об ограниченных возможностях живого организма и более рачительно распределял силы.

Наконец он спросил:

– Сильвия, скажи, если бы я решил уйти из общины, ты бы пошла со мной?

– Нет, конечно, но я приложила бы все усилия, чтобы уговорить тебя остаться.

– А если бы у тебя не получилось?

– Зак, милый, я вчера не выспалась, и сегодня осталось спать четыре часа. Давай завтра поговорим. В смысле уже сегодня.

Она поцеловала его и стала одеваться.

24. День 15-й.

Сильвия зашла за Закари перед завтраком и жарко поцеловала. Он хотел было придать логическое развитие такому приветствию, но она стала в шутку извиваться и отбиваться.

– Зак, перестань. Ты готов остаться без завтрака? У нас строгое расписание.

– К черту завтрак.

– Пусти, сумасшедший. Я ужасно хочу есть.

По дороге в столовую она держала его за руку. Ему было неловко. Но никто не обращал на это никакого внимания, видно, так было принято у влюбленных изгоев.

За столом он в восторженных выражениях поведал о предложении Буратино и о том, что принял его.

– Ты же пойдешь со мной, Сильвия? – произнес он с мольбой в голосе.

Она отреагировала резко:

– Мне еще позавчера не понравились твои оппортунистические рассуждения о научно-техническом прогрессе. И вот результат: у тебя перед носом морковкой поводили, и ты готов, как осел, бежать за новым хозяином. Ты же почти от нарколептической зависимости избавился. Неужели Док зря с тобой возился? Он очень гордится тобой, говорит, у тебя небывалый прогресс. Еще неделя, и ты сможешь спать сам, без лекарств.

– Сильвия, тебе не нужно здесь оставаться. Чем вы отличаетесь от пчел, если подумать? Та же жизнь в режиме, то же отсутствие денег, за пчел их получают бюро по трудоустройству, за вас – старосты. Изгои отрицают и бога, и прогресс – что тогда остается у человека? Удовлетворение животных потребностей организма? Любительские спектакли, выпивка и похабные танцы вместо волшебных снов?

Ее лицо стало жестким, а глаза грустными.

– Если тебе на меня наплевать, прошу, поговори с Илаем перед уходом. Может, он сумеет убедить тебя одуматься.

– Мне не плевать. Ты прекрасно об этом знаешь. Если бы мне было все равно, разве я стал бы тебя уговаривать пойти со мной?

Сильвия сердито молчала, отвернув лицо.

Он поднялся со своего места.

– С Илаем я, конечно, поговорю. Прощай.

Закари вышел из столовой и решительно зашагал к корпусу управления ТЭЦ. Он решил открыть старосте изгоев все, что у него на уме, то, что объяснял ранее Сильвии и Доку про фашизм и прогресс… Он решил не врать, не притворяться. Потому что его реальная жизнь происходит здесь и сейчас, и он не будет ни прогибаться, ни подстраиваться, чтобы получить какую-то выгоду для себя.

Илай встретил его приветливо.

– Поздравляю, Зак, тебе не нужно ждать до конца месяца, ты можешь стать полноценным членом нашей общины хоть с сегодняшнего дня. Сильвия утром поручилась за тебя, – тут староста подмигнул. – Выглядела она очень счастливой, я ее давно такой не видел.

– Она мне не сказала, – расстроился Закари. Дальнейшее произнес, стараясь звучать как можно мягче. – Вы мне не подходите, Илай. Я не хочу быть частью общества, в которое входят только избранные, причем по наследуемому признаку…

Дальнейший разговор был тяжелым и непродуктивным. Дискуссии не получилось. Илай слушал Закари, и постепенно лицо его выражало все большее и большее презрения к собеседнику.

В итоге староста заключил мрачно:

– Уходи и не возвращайся. Ты не просто нам не подходишь – ты враг. Вечером тебя отвезут туда, где подобрали.

Закари вернулся в изолятор и зашел без стука в палату Буратино.

– Ну их всех к черту!

– Что и требовалось доказать, – радостно произнес мальчик. – Иди за мной и ничему не удивляйся.

– Что, прямо сейчас? Но куда мы пойдем? Староста сказал, что меня вечером отвезут…

– А ты что-нибудь слышал про пчел, побывавших у изгоев, а потом вернувшихся в улей? Хотя бы в виде баек или анекдотов? Нет? Тогда пойдем-ка лучше прямо сейчас.

– На что ты намекаешь? Я не верю, что изгои такие коварные и кровожадные.

– Допустим. Но как я уйду с тобой? Что если они решат, что ты маньяк-педофил и заморочил голову бедному ребенку? Доверься мне. Договорились?

Закари пожал плечами.

– Хорошо.

Когда они проходили мимо открытой двери кабинета Дока, тот увидел их и спросил:

– Куда это вы?

– Прощай, Док! Спасибо тебе за все. Извини, что старания твои были напрасны, – с чувством произнес Закари.

– Я уже все знаю. Жаль, конечно… От нас редко уходят, – огорчился Док. – А куда идет Энтони?

– Он хочет меня проводить.

– Но Илай сказал, что ты уедешь вечером… Погодите, – Док заговорил через третий глаз. – Илай, тут Закари уходит. Да, сейчас. Мальчик хочет его проводить.

– Быстрее, Зак, – Буратино потянул Закари за штанину.

Они поспешили к выходу.

Закари хотел было проследовать к проходной, но Буратино бросил отрывисто:

– Нет, нет. Не туда. За мной. Там не пройти.

И припустил бегом по направлению к пирсу.

Закари удивился, но решил довериться искусственному интеллекту и побежал за ним.

Краем глаза он заметил, как из корпуса управления вышел Илай. Он посмотрел на беглецов, закричал что-то, замахал руками и побежал за ними. Вскоре со стороны проходной показались еще несколько человек и тоже кинулись в погоню.

Закари и Буратино успели достигнуть пирса и пробежать по нему метров двести, когда погоня начала настигать их.

– Оставь мальчика и можешь уходить! – крикнул Илай.

Тут Буратино остановился, крикнул: «За мной!» и, ни секунды не раздумывая, рыбкой сиганул в воду, до которой было несколько метров. Закари замешкался было, но толпа уже набегала, и он тоже прыгнул. Но неумело, ногами вниз. Сначала хотел нырнуть вниз головой, но в последний момент испугался. Когда-то он прыгал с Ниагарского водопада, но в реале оказалось гораздо страшнее, потому что могло по-настоящему плохо закончиться. Закари приводнился не очень удачно. В полете тело его изогнулось буквой «Г», и при ударе о воду из его легких вышибло весь воздух. Он стал отчаянно барахтаться, как будто ползком выбираясь из норы. Перед глазами уже поплыли темные круги, но тут голова оказалась на поверхности, и он стал судорожно глотать воздух.

Рядом бултыхался Буратино.

– Как ты?

– Нормально. Что? Теперь? – выдавил Закари, дышать и говорить было трудно, грудь болела, горело лицо.

Изгои что-то кричали наверху, но прыгнуть за ними никто не решался.

Тут метрах в десяти от них вздулся водяной горб, потом вода расступилась, и на поверхности показался какой-то аппарат, очертаниями похожий на спину морского животного, с прозрачным колпаком каплевидной формы вместо плавника. Буратино поплыл к нему, сделав знак следовать за собой. Когда они приблизились, Закари заметил на черном глянцевом фюзеляже золотой логотип в виде старинного ключика. Колпак отъехал, и они влезли внутрь аппарата. Там оказались два сиденья. Колпак закрылся с шипением. Аппарат начал двигаться перпендикулярно пирсу. Он постепенно набирал скорость и поднимался над водой. По сторонам от кабины из-под воды показались короткие крылья с двумя поворотными турбинами на концах. Турбины заняли вертикальное положение и взвыли, аппарат оторвался от поверхности моря и стал набирать высоту.

Буратино не производил никаких видимых усилий для управления машиной.

– Это гидротурбоплан. Две турбины на крыльях, одна в хвосте, – пояснил он. – Мое изобретение. У него собственный ИИ, он управляет собой сам.

Мальчик содрал с себя мокрую белую изгойскую одежду и переоделся в черный комбинезон. Кабина была достаточно тесной для таких манипуляций, и Буратино норовил заехать локтем в лицо Закари. Тот отворачивался и закрывался руками.

– Извини, но для тебя сухой одежды нет, – огорчился Буратино.

– Ничего, тут тепло, просохну, – утешил его Закари. – Слушай, я тут по странной ассоциации анекдот вспомнил. Рассказать?

– Конечно! Это то, чему я хочу научиться, – человеческий юмор. Раньше, до того, как я попал в это тело, я совсем не понимал его. Теперь, мне кажется, это чувство начало развиваться.

– Буратино приходит к папе Карло и говорит: «Папа Карло, папа Карло, я женюсь!» «Поздравляю, сынок!» «Но папа, я же женюсь». «Так молодец! На ком же?» «На Мальвине». «Хороший выбор, одобряю». «Но папа…» – не отстает Буратино. «Да что же ты от меня-то хочешь?» «Ну хоть гвоздик прибей».

Буратино подумал немного и рассмеялся.

– Я понял юмор! Это про член. Меня самого смешит этот ниппель для отвода жидких отходов жизнедеятельности.

– Если очеловечивание не отстанет от взросления, лет через восемь этот «ниппель» будет пытаться управлять организмом. Серьезная конкуренция для искусственного интеллекта.

Буратино залился полусумасшедшим детским хохотом.

– Вот, – проговорил он, когда приступ прошел. – Это твоя плата за все, что я для тебя делаю – ты должен научить меня шутить.

– Для начала ты должен научиться адекватно реагировать на шутки, – растерянно пробормотал Закари и попросил рассказать об устройстве аппарата.

Буратино объяснил, что в воде работает только один турбореактивный двигатель, который позволяет достичь восьмидесяти узлов под водой и двухсот пятнадцати на ее поверхности. В воздухе у турбоплана два режима полета: вертолетный, когда поворотные турбины на крыльях развернуты, как сейчас, вертикально, и самолетный, когда – горизонтально. В самолетном режимеаппарат достигает до трех с половиной скоростей звука.

– О! А давай по полной разгонимся, – предложил Закари.

– Во-первых, перегрузки, тебе станет нехорошо. Во-вторых, на сверхзвуковой скорости мы махом проскочим границу, и нас попытаются сбить системы ПВО, как наши, так и заграничные. У них, конечно, ничего не получится, но зачем нам международный скандал инициировать?

– А на сколько топлива хватает?

– До Солнца и обратно хватит. Обогащенный уран.

– Буратино в буран на уране летит в Тегеран, – скороговоркой выпалил Закари.

Буратино на этот раз посмеялся гораздо сдержаннее; то ли стишок не очень понравился, то ли учел замечание по поводу адекватной реакции. Потом рассказал о том, что сам играет во «Время ведьм». Оказалось, что его аватар – королевский шут.

– Так это ты тот карлик с трепангами? – обрадовался Закари.

– Да. А Питер Одноглазый – это наш директор по рекламе и продвижению, а король Альфред Хлебосол – исполнительный директор.

Тем временем они поднялись почти до облаков и повернули в сторону суши. Береговая линия стремительно приблизилась, и под ними заструились нитки речушек и дорог, замелькали прямоугольники полей различных оттенков зеленого и желтого, рассыпались кубики селений.

– Так что там у вас за проблемы с игрой, объясни поподробнее.

– Изначально игра «Время ведьм» была задумана как банальный симулятор раннего Средневековья: социальная несправедливость, инквизиция, повсеместная жестокость и примитивные товарно-денежные отношения. В то же время та самая рыцарская и менестрельская романтика. Турниры, дуэли, войны, граали и тому подобное. На фоне всего этого наличие ведьм, как это декларируется самим названием игры. Ведьмы самые настоящие, с колдовскими способностями, зельями и ша́башами. Причем ведьмы, существующие на низшем уровне, это скорее объекты для охоты, пыток, сжигания и прочих изуверских обрядов. Но существуют ведьмы более высоких уровней, которые помогают правителям разных земель королевства. Все они подчиняются верховной ведьме Гингеме, которая состоит при короле. Таким образом ведьмы контролируют геополитическую ситуацию в игре.

– Кстати, ты упрекнул нас в отсутствии фантазии, – напомнил Буратино. – Цитирую твое письмо в службу поддержки: «Примитивные ники, являющиеся отображением функционала персонажа, обесценивают сюжет и делают игровой процесс менее реалистичным. Это дурной тон – называть так NPC или позволять игрокам выбирать такие ники для аватаров». Мы называем их именами литературных ведьм, потому что все равно книги-первоисточники никто не читает, так чего ж добру пропадать? Люди старались, такие замечательные имена понапридумывали…

– Возможно, ты прав, – признал Закари. – Я погорячился.

Удовлетворенный его раскаянием, Буратино продолжил объяснять структуру игры. На самом деле ведьмы управляют своим подопечным, мнящим себя господином. Всеми кроме короля. Кроме того, они заставляют игроков «пострадывать», чтобы жизнь в виртуальном мире не казалась им медом. Это делается, чтобы было интереснее – если прогресс в игре будет доставаться игрокам слишком легко, станет скучно.

Но в процессе игры появился феномен в виде герцогства Альбрукского. Его очередной правитель герцог Карл Велеречивый оказался смелым реформатором, который переориентировал политику правления на более демократичную и социально и культурно направленную. Создал в одном отдельно взятом герцогстве эдакий феодализм с человеческим лицом. При нем стали процветать ремесла, науки и искусства. Легче стало всем: и служилому люду, и крестьянам, и бюргерам. Многие аристократы предпочли проходить воинскую повинность под его знаменами. И даже ведьм перестали сжигать, а отправляли в монастыри на перевоспитание.

Игровой мир разделился на две части: кто хотел сурового средневековья, играли за короля, а кто хотел преждевременного Ренессанса – за герцога.

Собственную жену, ведьму Бастинду, Карл отправил в монастырь, а дочери запретил заниматься чародейством.

– Да. Я знаю эту историю, – подтвердил Закари.

– Король с ведьмами допустили существование такого герцогства, как Альбрукское, для придания остроты игре. В итоге Альбрук уже при последователе Велеречивого Ренольде Золотом Сердце разросся и набрал столько силы, что король испугался за свою власть и решил извести герцога. И ему это довольно легко удалось с твоей помощью и с помощью миледи Маргарет – подытожил Буратино.

– А Маргарет-то тут при чем?

– Эта ведьма поставила магическую задержку в полсекунды на доспех герцога. Поэтому он и был такой неуклюжий во время боя с тобой. И вообще дуэль вашу подстроила – специально тянула время, чтобы несчастный герцог застал ее в твоей постели. А перед этим приказала своей служанке рассказать обо всем Вольдемару. Маргарет является резидентом ведомства Гингемы при альбрукском дворе.

– Я о чем-то таком догадывался… – грустно признался Закари. На самом деле узнать о том, что он победил герцога только благодаря колдовским чарам, было очень обидно и стыдно.

Равнина кончилась, и теперь, слушая Буратино, Закари наслаждался горным пейзажем.

– Маргарет на пару с Вольдемаром в один момент положили конец альбрукской вольнице. В результате игра потеряла несколько миллионов игроков, которые ушли к конкурентам. Король, он же наш исполнительный директор, полагает, что ситуацию спасет маленькая победоносная война с каким-нибудь из соседних государств, населенных ботами. Буратино же вместе с директором по рекламе хотят вернуть независимость злополучному герцогству.

– А ты какую должность занимаешь в компании, Буратино? Программист? Геймдизайнер?

– Это да. Но еще я генеральный директор и владелец контрольного пакета акций.

– Вот как? – Закари посмотрел на мальчугана с уважением. – А почему ты в приказном порядке ситуацию не разрешишь?

– Понимаешь, у нас в компании очень давние дружеские отношения, и споры авторитарными методами мы не решаем.

– А этот ваш исполнительный, он почему такой упертый? Видит же, что игра страдает.

– Как бы тебе объяснить… Он немного разочарован в людях и считает, что лучше всего в игру привлекает воздействие на их животные рефлексы. Наиболее эффективны, по его мнению, конкуренция за еду и самок и тяга к насилию.

– А вы как считаете?

– А мы считаем, что у игроков должна быть альтернатива. Для этого я и нашел тебя по электронному следу твоего третьего глаза. Только ты можешь захватить власть в Альбруке и вернуть ему общественно-политический курс предыдущих правителей.

– И ты думаешь, конфликт на этом закончится?

– Во всяком случае, сильно надеюсь. Так что действуй без жалости и помни: тебе противостоят всего лишь игровые персонажи.

Аппарат замедлил ход и стал снижаться. На вершине одной из гор Закари увидел величественное здание, очертаниями напоминающее средневековый замок. Оно было не построено, это слово к нему не подходило, а именно изваяно из черного мрамора. Множество башенок, карнизов и балюстрад были отделаны золотом. Стиль определялся как очень удачное смешение ар-деко и готики. Буратино заметил, куда он смотрит.

– Как тебе? Это штаб-квартира Golden Key.

– Роскошно! – только и смог вымолвить Закари, который в свое время любил возводить дома в игре «Архитектор».

– Там же находятся мои апартаменты. И ты сегодня переночуешь в комнате для гостей, а утром я отвезу тебя в общежитие для бета-тестеров.

Когда они заходили на посадку, их взору открылась зеленая долина между горными склонами. Посреди нее расположилось небольшое озеро, вокруг которого было расставлено множество разноцветных домиков.

– А там живут работники компании и альфа-тестеры, – прокомментировал Буратино. – Возможно, и ты в скором времени окажешься там.

На вертолетной площадке, расположенной на верхушке самой высокой башни, вместо обычной для таких сооружений буквы «H» было изображение логотипа кампании.

Они прошли по гулким коридорам, как будто прорубленным в толще гигантской мраморной глыбы, и оказались в гостиничной зоне. Буратино подвел его к одной из дверей с геометрическим золотым узором на ней.

– Если ты научился спать без нарколептического газа, спи без него, для гипносна он необязателен.

Закари задохнулся от возмущения.

– Ах ты… Ты знаешь, что людей подсаживают на газ, оказывается, только для того, чтобы отлучение от гипносна было для них пыткой, и не противишься этому?!

Уши у Буратино покраснели.

– Во-первых, с газом человек засыпает мгновенно, что серьезно упрощает настройку устройства для введения в гипносон. А во-вторых, меня убедили в том, что это необходимо для поддержания дисциплины в пчелиных колониях. Короче… Прими душ, переодевайся, и будем ужинать. Заодно обсудим план освобождения Альбрука.

В комнате кроме блестящего новизной саркофага была и обычная кровать, из чего Закари заключил, что не все гости компании любят гипносны.

Закари с Буратино ужинали вдвоем в огромной столовой, которая своими размерами напоминала столовую на электростанции, только убранство ее было настолько пышным, что казалось, они обедают во дворце властелина мира. Стол был накрыт соответствующе. Коронным блюдом явилась черная осетровая икра, поданная в хрустальной икорнице с золотой окантовкой. Обслуживал их трехрукий робот-официант.

«А пчелы в это время кашей пластиковой давятся», – заметил про себя Закари.

Намазывая икру на хлебные тосты и запивая коллекционным французским шампанским – Закари обильно, Буратино лишь для проформы, в основном он пил содовую, – они обсудили план действий в игре.

Засыпая в саркофаге, хмельной Закари загрустил, вспоминая Сильвию. «Где же я теперь раздобуду живую девушку?» – подумал он. Пчелам отношения не нужны, к изгоям путь ему теперь был заказан. Оставались еще панкстеры, но их грубые нравы его пугали.

25. Cон VIII.

Господи, с каким же удовольствием баронет Вентер втянул ноздрями коктейль из средневековых деревенских запахов, просыпаясь! В уши его полились в высшей степени приятные пасторальные звуки: лениво брехала большая собака, задорно кричали петухи, озабоченно квохтали куры, под стрехо́й урчали голуби.

Закари потянулся и въехал рукой во что-то мягкое и теплое. Это оказалась смазливая чернобровая крепкого телосложения деваха в одной ночной рубахе.

Она застонала спросонья, потом улыбнулась, встала на четвереньки, так что в разрез рубахи стали видны ее крупные груди, и проворковала:

– А вы шалун, сударь. Неужто с утра приласкать меня решили?

– Ну пойди, пойди. Не до тебя сейчас, милая, – пряча улыбку, пробурчал баронет. Не удержался и хлопнул деваху по упругому, наливному заду, когда та поднялась из постели. Деваха озорно взвизгнула и убежала, молотя пятками по каменному полу.

«Вот так, значит, меня «Время ведьм» встречает, – подумал Закари и поймал себя на том, что в качестве бета-тестера может думать об игре со стороны наблюдателя, а не только от первого лица.

Замок баронета состоял всего из одного приземистого двухэтажного здания, которое гордо именовалось донжоном. Однако каменные стены его были достаточно толстыми, а двери сколочены из крепкого мореного дуба, окованного железными полосами, и в случае необходимости в нем можно было выдержать продолжительную осаду превосходящего силами противника.

На втором этаже находились хозяйские покои, на первом кухня, столовая, она же гостиная, и комната для слуг. В подвале, как водится, кладовая, ледник, винный погреб, колодец и бочка для омовений. На случай успеха вышеозначенной продолжительной осады превосходящими силами был предусмотрен потайной ход, ведущий из подвала на берег речки.

Баронет встал, умылся в кадушке, натянул на себя простую крестьянского кроя одежу и спустился вниз.

За обеденным столом сидели Гвидо и Бертран и что-то горячо обсуждали. Между ними стояло блюдо с закусками, кувшин и две глиняных кружки.

– Ох и надоело мне, Бертраша, курям этим бошки отворачивать… – пожаловался повар и с отвращением запустил в лежащую на полу лохматую собаку костью. Та подняла голову и ловко поймала кость зубами. – Уйду я, ей-богу, уйду. В столицу подамся, новый кабак открою. Люди долго зла не помнят. Деньжата опять же имеются. Ренольд, упокой, господь, его душу, платил исправно.

– И у меня уже мочи терпеть нету… А давеча он мне и говорит: «Что-то толк от тебя в хозяйстве, Бертран, отсутствует напрочь». А я ему возьми да и скажи: «А у меня руки не под огород заточены, я не для того столько лет верой и правдой с мечом в руках… Агроном хренов!» – оруженосец ухнул увесистым кулаком по столу, так что посуда подпрыгнула.

– Иди ты. Так и сказал? – притворно изумился Гвидо.

– Ну не сказал, так подумал…

Повар громогласно захохотал и хлопнул собутыльника по плечу.

Закари они не замечали. Он подошел совсем близко и вопросил:

– А вы что это, ребятки, с утра уже накидаться изволили?

Бертран подскочил, опрокинув свою кружку, и встал зачем-то по стойке смирно. Глаза его были мутны, но он всеми силами пытался изобразить трезвость. Тщательно артикулируя, старый вояка вымолвил:

– Никак нет, сэр Вентер. Завтр-р-р… завтракаем.

– А ну-ка привести себя в порядок! Завтра в Альбрук поедем власть принимать, надо подготовиться.

– Никак к нам вернулся наш старый добрый забияка Зак? – обрадовался Гвидо. Поднялся со своего места и обнял баронета.

– Да хоть гвардейцев резать! – вскричал Бертран и обнял их обоих.

– Давайте без этих телячьих нежностей, – потребовал Закари и стал вырываться из их медвежьих объятий.

Они поскакали в Альбрук втроем. Баронет надеялся, что ему удастся осуществить задуманное без кровопролития.

По дороге Закари спросил Гвидо:

– Как ты решился бросить работу при герцогском дворе и уехать со мной?

– Понимаешь… Кулинары делятся на две категории: у одних в приоритете заработок, а другие хотят кормить хороших людей. Я представил, что придется угождать этому гаденышу Вольдемару, и не колебался.

– И я не колебался, – заявил, икнув, Бертран, – к тому же я родом из мест, что достались вам от герцога во владение.

– Ты-то понятно… – Закари не скрывал иронии. – Я бы попросил тебя, старина, когда рядом нет посторонних, обращаться ко мне на «ты», как в те незабвенные времена, когда мы оба были ратниками.

– Господин баронет, не усложняйте мне жизнь. Я пожилой, пьющий человек, могу ненароком перепутать обращение. Если это произойдет в приватной обстановке и я назову вас на «вы», то ничего страшного не произойдет, а вот если я начну вам тыкать в окружении ваших подчиненных или, не приведи Господь, благородных особ, вот тогда-то конфуза не оберешься.

В подтверждение своих слов старик достал из-за пазухи свой непременный мех и присосался к горлышку.

Чтобы попасть в Альбрукский замок, к которому они подъехали ближе к вечеру, баронету с оруженосцем и поваром пришлось проторчать перед его воротами битый час. Герцогиня то ли напускала на себя важности, то ли вообще решала, открывать им или нет. Закари уже начал переживать о том, что будет, если им просто дадут от ворот поворот. Что тогда делать? Поднимать крестьян и осаждать замок? Нелепая затея. Но в конце концов подъемный мост заскрипел, опускаясь.

Герольд, разодетый в цвета Альбрукского двора – белый и синий, ударив жезлом об пол, громогласно объявил:

– Баронет Вентер!

Закари сдержал улыбку, его позабавил этот пафос – при Золотом Сердце и должности-то такой при дворе не было – вошел в каминный зал.

Леди Маргарет в желтом платье, расшитом жемчугом, и жемчужной же тиаре эффектно смотрелась на красном герцогском кресле. По правую руку от нее хоть и на обычном стуле, но с чрезвычайно серьезным видом восседал Вольдемар. В зале находились еще какие-то придворные и рыцари в доспехах. По сторонам от входа стояли ратники с алебардами.

– Что привело вас сюда, баронет? – герцогиня была надменна, как и положено герцогине.

– Проведя более двух недель в раздумьях, я решился разделить с вашей светлостью бремя заботы о герцогстве Альбрукском, – просто отвечал Закари.

– Поздно спохватились, сэр Вентер! За это время много воды утекло, и не вступить… вам уже в эту реку. Ну в смысле во второй раз… – Вольдемар хоть и с запинками, но пытался выражаться высоким штилем.

Маргарет побледнела от злости – ее фаворит посмел ответить за нее, но промолчала.

Вольдемар изо всех сил изображал бывалого придворного. Пунцовый берет с пышным плюмажем из павлиньих перьев. Толстая золотая цепь, на которой при желании можно было бы подвесить кузнечную наковальню. Невероятных размеров рукава-буф делали силуэт его туловища квадратным. Из-под пугающего своими размерами гульфика торчали кажущиеся несуразно тонкими ноги, обтянутые чулками.

Закари даже не посмотрел в его сторону и продолжил обращаться к герцогине:

– Я осознал, что не имею права отказываться от герцогской короны, дабы не нарушить слова, данного вашему умирающему супругу.

– А не переломится ли ваша тонкая шея от такого груза? – гнусно улыбнулся Вольдемар.

Закари наконец перевел на него полный презрения взгляд.

– Сэр Эгвик, насколько мне известно, вы каким-то чудеснейшим образом получили рыцарское звание, а это значит, что на сей раз мы сможем драться, используя настоящее оружие. Для того чтобы уровнять шансы, я обязуюсь не использовать амуницию, доставшуюся мне как трофей от Золотого Сердца. Будем сражаться на мечах в обычном облачении ратников.

Вольдемар встал и ответил с готовностью, как будто только этого и ждал:

– К вашим услугам, сэр!

– Мне дадут наконец слово молвить? – поинтересовалась герцогиня.

Закари склонил голову.

– Мы все внимание, ваша светлость.

Вольдемар от переизбытка чувств пал пред ней на одно колено.

Герцогиня поднялась со своего места.

– Так вот, господа, мое решение будет таким: тот, кто победит, тот и разделит со мной бремя правления герцогством. Поединок состоится завтра перед обедом.

Она посмотрела в сторону герольда.

– Аудиенция окончена! – истошно закричал тот.

Закари ночевал в своей старой комнате, которую занимал, будучи комендантом замка. И только он задул свечу, как в дверь постучали.

– У меня дежавю, – объявил Закари оказавшейся за дверью со свечой в руке герцогине. – Все это уже было, только как будто очень, очень давно…

– Ты не рад моему приходу, Закари?

– Рад, конечно, рад. Прошу вас, – Баронет посторонился.

– Я хочу, чтобы ты победил завтра, – серьезно заявила герцогиня и поставила свечу на стол. – Этот индюк меня натурально бесит своей святой простотой.

– Готов подписаться под каждым словом. Тоже хочу победить и тоже терпеть не могу этого типа. Не понимаю, как вы вообще могли с ним связаться.

Она недоуменно всплеснула руками.

– А как ты хотел? Ты меня бросил самым подлым образом, уехал в свою деревню. А я все-таки женщина… И потом из всех альбрукцев он лучший кандидат на роль моего нового супруга. Он был бы благодарен мне и в высшей степени покладист. При нем я бы смогла самостоятельно управляться с герцогством.

– Меня вы тоже видите в такой роли в случае моей победы?

– Нет, конечно! – горячо запротестовала леди Маргарет. – С тобой совсем другое. О твоих качествах как военачальника и правителя очень хорошо отзывался бедный Ренольд. При тебе я буду послушной и верной женой. Буду поддерживать твои политические решения, естественно, в рамках политики, проводимой нашим королем, и помогать держать народ в узде.

– Что ж, рад это слышать. Такой союз меня вполне устраивает.

– Так вот, что я придумала ради твоей победы… Я надеюсь, ты поймешь и оценишь мою жертву. Пойду сейчас к нему и высосу из него все соки, как суккуб, чтобы завтра на ристалище он был слаб и неловок.

– Восхищаюсь вашим коварством, моя герцогиня! И я бы принял вашу жертву с благоговением и благодарностью, но я не хочу, чтобы наш поединок был нечестным.

– Признайся. Ты просто ревнуешь. Обещаю тебе проделать это без всякого удовольствия с моей стороны.

– Я серьезно. Не хочу побеждать таким способом.

– А ты думаешь, что герцога ты победил честно?

Закари притворно насторожился.

– Конечно! Что вы хотите этим сказать?

– Так… Ничего. Ладно. Как скажешь. Так и быть, не буду сегодня не из кого соки высасывать. Но завтра ночью победитель позавидует проигравшему. Поцелуй меня на прощанье, Закари.

Преодолевая отвращение, он поцеловал ее в губы. Герцогиня попыталась подключить язык, но он воспротивился этому, плотно сжав зубы. Оторвался от нее и произнес, деланно борясь со страстью:

– Маргарет, уходи ради бога, а то это добром не кончится, и завтра моя рука не будет твердой.

Она улыбнулась.

– Покойной ночи.

На пороге наклонилась и взметнула вверх подол платья так, что стало заметно, что нижнего белья на ней нет. И умчалась, хохоча, во тьму коридора.

«Воистину ведьма! Как она лоб себе впотьмах не разобьет? Эхолокация, поди, как у летучей мыши», – подумал Закари безо всякого восторга, задувая оставленную ею свечу.

Поединок, любовно организованный герольдом, счастливым от представившейся ему возможности использовать свои профессиональные навыки, происходил на том же самом месте, что и когда-то с герцогом – на плацу перед казармой.

Сначала Вольдемар прилежно пытался воспроизводить приемы, которым обучался на уроках фехтования, но ни мастерства, ни скорости для этого ему не хватало. После нескольких неудачных выпадов и опасных контратак со стороны баронета он разозлился и стал пытаться реализовать свое физическое превосходство. Закари ожидал этого и, памятуя о звериной мощи, явленной ему в кулачном бою в лесу, играл от защиты, все время отступал или уходил в сторону, стараясь не быть зажатым в угол. Удары отражал по касательной, чтобы не тратить слишком много энергии и не сломать меч. Вольдемар же сил не берег и, вдохновленный жаждой успеха и ненавистью к противнику, казалось, был неистощим, но минут через пять такого натиска все-таки стал сдавать и задыхаться. Закари к этому моменту имел вмятину на шлеме от неудачно заблокированного удара и весь в зазубринах клинок.

Зрители ликовали, бой получался очень зрелищным. Лица Бертрана и Гвидо были озабоченны. Глаза герцогини горели. Что может быть более лестным и возбуждающим для женщины Средневековья, чем смертельный поединок двух рыцарей за обладание ею?

Вторая часть поединка однозначно была за баронетом. Он кружил вокруг Вольдемара, который уже просто стоял на месте и еле успевал разворачиваться в сторону опасности. Пропустив пару колющих ударов и один рубящий, фаворит герцогини наконец лег на землю.

В ответ на предложение сдаться он захрипел:

– Будь ты про…

Но был грубо прерван ногой баронета, раздавившей ему голову.

«К черту, – подумал Закари. – Во «Времени ведьм» эти предсмертные проклятья могут сработать».

26. День 16-й.

Проведя гигиенические процедуры, саркофаг завернул 32/08 в голубой комбинезон с платиновыми знаками отличия. Он уже не был обычной пчелой, он был бета-тестер, а это нереально круто! Значит, не зря он прожил жизнь до сегодняшнего момента, если из тысяч простых трудяг был избран для благородной задачи помощи разработчикам игр.

Завтрак-фуршет в столовой, которую вернее было бы называть пиршественным залом, был раскошен. Набрав всякой всячины на огромную тарелку, Закари обнаружил, что за их с Буратино столом сидит поджарый господин с совершенно седыми волосами в бороде, усах и модной прическе. Одет он был в строгий костюм с галстуком, в заколке которого блестел вездесущий золотой ключик.

– Закари, позволь представить тебе нашего директора по рекламе и продвижению. Максим Одинцов, он же О́дин, он же Питер Одноглазый, – весело произнес Буратино.

Закари и Один обменялись рукопожатием, при этом рекламщик из вежливости чуть оторвал зад от своего стула.

– Рад знакомству, – улыбнулся он. – Хотя во «Времени ведьм» мы знакомы давно.

– Да, – Закари уселся за стол, – у меня тоже такое ощущение, что мы давно знакомы.

Повисла неловкая пауза, во время которой Один совершенно откровенно изучал молодого человека.

– Ты посмотри, Буратино, каких орлов выращивают нынче в ульях. А еще, говоришь, он эрудирован и сообразителен?

Мальчик кивнул.

– А мы тут вспоминаем старые времена, когда индустрия гипноснов только начинала развиваться, – объявил Одинцов. – Тогда игры были гораздо динамичнее и… эпичнее, что ли. Я вот, например, в своей самой первой игре Иерусалим взорвал к чертям собачьим. А его создатель, например, – он кивнул на Буратино, – мятежными гладиаторами командовал и Понтия Пилата убил.

– Того самого? – изумился Закари.

– Его, сердешного.

– Вот это да. А кто мешает сейчас такие игры делать?

– Понимаешь, – заговорил Буратино. Его серьезный тон максимально контрастировал в этот момент с детским телом, – раньше элемент воздействия на сюжет игры со стороны игроков был гораздо меньше. Сюжеты были тверже, и существовала бинарная вилка развития событий: или так, или так. А теперь для игроков больше свободы, больше вариантов, почти как в реальной жизни. Но если в игру играют зануды, то она волей-неволей становится нудной. В общем, нужно придумать, как оживить нашу игру.

Закари немного подумал.

– Надо тогда замок королевский брать. Не Иерусалим, конечно… но тоже может быть эпично.

– Отличная идея! Надо Андрюхе нос утереть, – подхватил Один.

– Андрей Якушев наш исполнительный директор, – пояснил Буратино. – Он за короля играет, я тебе говорил. Я при нем шутом состою.

– Может, потом, после того как дослужишься до альфа-тестера, удостоишься знакомства с ним, он у нас очень занятой всегда… Ладно. Мне бежать надо, – Один залпом допил свой смузи. – До встречи в игре, Закари! Я в опале после неудачного штурма герцогского замка. Найди меня в Северных лесах. Альбрукское войско с королевским не справится, надо для начала объединиться с моими лесными братьями.

Он встал и твердой походкой направился к выходу.

– А сколько ему лет? – поинтересовался Закари.

– Им обоим за восемьдесят, и Одинцову, и Якушеву – тепло посмотрел вслед старику мальчик. – Но выглядят они гораздо моложе своих лет и чувствуют себя соответствующе. Я разработал для них препарат, замедляющий старение.

– Только для них? Почему не для всех?

– Наша компания не занимается фармакологией. Я произвожу препарат, можно сказать, кустарно.

– Понятно… А я для начала сожгу Маргарет к чертям, как ведьму! – разбушевался Закари.

Буратино очень по-детски сморщил нос.

– Пожалуйста, не надо. За всех ведьм играет искусственный интеллект с очень ограниченным функционалом, кроме этого он ничего не умеет. Если ты сожжешь герцогиню, то бедный ИИ будет вариться в собственном соку до перезапуска игры, который может произойти совсем нескоро. Мне жаль его. Поступи с ней так, как поступали с ведьмами твои великие предшественники на альбрукском троне.

– Искусственный интеллект… А я-то думал… Какая гадость… – совершенно растерялся Закари. Потом заметил возмущение Буратино. – Ну прости-прости. Сослать в монастырь? Хорошо. Как скажешь.

– Да. Это все-таки лучше, чем небытие.

После завтрака Буратино отправил 32/08 на своем турбоплане, управляемом автопилотом, на работу.

Завод находился тоже на севере, но не в горах, а западнее, у моря. Он производил летательные аппараты, те самые турбопланы, разрабатываемые Буратино: от одноместных до пассажирских. Были среди них и грузовые модели.

Предприятие было полностью роботизировано. 32/08 определили в цех по производству лопастей для турбин. Работа действительно оказалась не бей лежачего: он должен был только нажать на кнопку красную в случае отказа всех киберсистем. Вероятность такого события, как сказал ему Буратино, была ничтожно мала, поэтому 32/08 ожидал увидеть на кнопке толстый слой пыли. Однако пыли на ней не оказалось – роботы-уборщики четко исполняли свои обязанности.

Казалась бы, что может быть лучше? Вроде и на работе, а делать ничего не надо. Но восемь часов рабочей смены тянулись бесконечно долго.

27. Сон IX.

Герцогиня принимала баронета в каминном зале.

– Сэр, вы настояли на аудиенции тет-а-тет. Что вы хотите? – она была сердита, ведь вчера вечером он снова отказал ей в близости, сославшись на усталость после боя.

– Я хочу сделать вам формальное предложение, – ответил Закари. – Ведь согласно клятве, данной мной Ренольду Золотое Сердце, я должен править в Альбруке. А для этого самый простой способ – сделаться вашим супругом, как и он когда-то.

Маргарет расслабилась и улыбнулась.

– Я очень рада, что ты настоял на том, чтобы мы говорили с глазу на глаз. Это очень прозорливо с твоей стороны. Есть одно обстоятельство, из-за которого я не могу венчаться с тобой в церкви…

– Это какое же?

– Позволь, я сохраню его в тайне.

– Как будущий супруг, я должен знать всю правду.

Она немного помедлила с ответом, потом произнесла смиренно:

– Хорошо. Твое требование резонно. Однажды, вопреки слову, данному мной когда-то моему батюшке, мне пришлось прибегнуть к колдовству. А значит, душа моя на веки проклята, и я не могу переступить порог церкви.

– О каком колдовстве вы изволите говорить?

– Обещай, что не рассердишься, когда я поведаю тебе о нем.

– Я весь внимание.

– Я повредила волшебный доспех бедного Ренольда перед вашим поединком.

Закари не без труда изобразил замешательство и негодование.

– Но ведь это же позор для меня! Вы понимаете, какому испытанию вы подвергаете мою рыцарскую честь?

– А было бы лучше, если бы он с помощью волшебного доспеха порубил тебя в мелкий гуляш? Я сделала это ради нашей любви. Неужели ты не оценишь мою жертву?

Баронет подавленно молчал. Герцогиня приняла это за согласие и произнесла просительно:

– Давай скажем людям, что мы обвенчались тайно? Закажем тебе второе кресло; в кладовой еще остался отрез кожи с брюха красного дракона.

– Боюсь, ваша светлость, по-вашему теперь не выйдет.

Она побледнела, предчувствуя беду.

– Ты так холоден со мной в последнее время, Закари. В чем же дело?

– Даже не в колдовстве. С некоторых пор мне неинтересны женщины, которые могут принадлежать сразу нескольким мужчинам.

– Какой же ты ханжа! Неужели сильная самостоятельная женщина не может пригласить в свою постель того, кто ей сегодня мил? Или это только мужское право?

– Я не собираюсь влезать в этот извечный спор… Или мы венчаемся в церкви, или я объявляю вас ведьмой и отправляю в монастырь после вашего отречения в мою пользу.

– Монастырь?! – вскричала Маргарет и вскочила со своего места. В ее глазах стоял ужас. – Ты хочешь, чтобы меня постигла судьба моей матушки? Ее уморили эти проклятые монахини…

– Вы и говорите как ведьма. «Проклятые монахини» – это ересь и нонсенс, – тут он вспомнил главу из «Молота ведьм» и почти дословно воспроизвел текст приговора из нее: – Твое покаяние будет заключаться в том, что ты будешь носить до конца своих дней кресты. Ты будешь становиться на ступенях у дверей церкви во время богослужения, а остальное время пребывать в пожизненной тюрьме на хлебе и на воде. Но тебе не будет тяжко исполнять все это. Если ты терпеливо все вынесешь, ты найдешь у нас милость. Не сомневайся и не отчаивайся, но крепко надейся.

Она молчала, как пораженная громом.

– Как альтернативу могу предложить еще костер. В этом случае я стану правителем Альбрука по воле его народа, – Закари повернулся к выходу.

Тут ее осенила какая-то мысль, дающая надежду.

– Постой! Но что будет, если люди узнают, что ты победил их любимого герцога нечестно? Захотят ли они видеть тебя своим сюзереном?

– Мне не стоит труда сказать правду, что я не знал о том, что доспех его поврежден. К тому же они видели, что вашего последнего избранника я победил в честном бою.

Маргарет зарыдала. Закари поклонился и вышел с тяжелым сердцем – ему нелегко далась роль сурового инквизитора.

Полусотня всадников во главе с Закари двигалась в густом лесу из огромных и мрачных деревьев. Несмотря на ясный солнечный день, здесь было сумрачно и пахло прелью. Всадники подавленно молчали, всех тяготили дурные предчувствия – об этих лесах ходила дурная слава. Подавляла еще и тишина, ватой набившаяся в уши. Бертран пытался балагурить, чтобы развеселить парней, но слова его как будто поглощал мягкий мох, которого вокруг было так много: не только стволы, но и всю землю между ними вместе с перепутанными корявыми корнями укрывал он старым, дырявым одеялом. Оруженосец скоро утомился и замолчал, но к меху своему стал прикладываться чаще.

Вдруг послышались приближающиеся крики, треск ломаемых веток и топот ног.

Закари приказал воинам спешиться и развернуться в оборонительный порядок.

Вскоре из-за деревьев выбежали люди, одетые как лесные разбойники, собственно, потому, что таковыми и являлись.

– А ну стоять! – закричал Закари. – Кто такие?

Увидев рассыпавшихся в цепь, закованных в латы воинов, разбойники остановились.

– Мы повстанцы из отряда Питера Одноглазого. А ты кто?

– А я новый правитель герцогства Альбрукского.

Разбойники загалдели:

– Ты, малый, часом ничего не перепутал?

– А я его помню. Это он тогда с гонцовой сумкой от нас сбежал.

– Да. А потом Альбрукский замок отстоял.

– Может, и правитель, конечно, но что-то больно странно это…

– А ничего, что хератень эта нас сейчас нагонит?

– Бежать надо, братцы!

– А ну с дороги, не то не сносить вам голов, олухи альбрукские!

Закари поднял руку.

– А ну тихо! Питер где? Он мне нужен.

В ответ опять понеслась разноголосица:

– А нету больше нашего Питера.

– Был Питер, да весь вышел.

– Сожрал его монстр.

– Нужен, видите ли. Ну и иди, доставай его из пасти!

– Бежать надо, братцы!

– С дороги, пентюхи!

Закари пришлось напрячь связки, чтобы перекричать их.

– Ну-ка, кто у вас самый толковый? Выйди, расскажи, что за монстр?

Вперед выступил небольшой человечек с луком за спиной едва ли не с него самого длиной и посыпал скороговоркой:

– Не знаю я, что за монстр. Не видывал таких никогда и слыхом о таких не слыхивал. На озверевшее дерево походит. И стрелы его не берут наши. А он, знай себе, людя́м бошки в миг откусывает и ветками махает так, что ветер поднимается, аж с ног валит. А коли охота тебе на него полюбоваться, так оставайся. Только знай, что это последнее зрелище для тебя и твоих людей будет. А нам дозволь пройти, мил человек. Нам еще жить не надоело.

У герцога перекосилось лицо от гнева.

– То есть вы, трусы, бросили своего предводителя?! Не так прост Питер, чтобы дать сожрать себя какому-то тупому монстру. А ну за мной все!

Бертран шепнул ему на ухо:

– Ваша светлость, сдается мне, неспроста они все перепуганы не на шутку. У Питера в отряде далеко не самые робкие парни в королевстве. Надо бы разузнать сперва, в чем там дело, разведать. Может, медведь, а может, и взаправду монстр. Если монстр, то помозговать надо в спокойной обстановке, как с ним совладать. Велите отступить.

– Опять труса празднуешь, старик? – заносчиво, как и подобает герцогу, выпалил Закари.

Оруженосец покраснел от обиды.

Гвидо, который находился поблизости и слышал этот разговор, поспешил вмешаться:

– А Бертран ведь прав. Зак, что за юношеская горячность? Она не к лицу герцогу.

– Прости, Бертран. Гвидо прав – я погорячился, – одумался Закари.

Оруженосец лишь запыхтел и отвернулся.

Тут со стороны чащи донеслись тяжелые шаги и такой жуткий то ли рев, то ли визг, от которого кровь мгновенно застыла в жилах.

Люди заволновались, и теперь не только разбойники.

– Я узнал этот крик. Это анкелодаг. Бежать надо, Зак! Просто поверь мне, – глаза повара выразили нешуточную тревогу.

– Хорошо. Будь по-вашему, – с досадой процедил баронет. – По ко́ням! Отступаем.

Вечером у костра состоялся военный совет. На нем присутствовали: герцог Альбрукский, кулинар Гвидо, «самый толковый» из повстанцев по имени Конрад и уже очень пьяный оруженосец герцога Бертран.

Для начала Гвидо рассказал, что ему известно об анкелодагах.

Это абсолютно бессмысленные существа, не несущие в себе ничего кроме звериной злобы. Имеют эти твари в себе два начала: животное и растительное. На ночь анкелодаг пускает корни возле какого-нибудь водоема, реки, озера или болота и тянет из земли все, что ему нужно для поддержания жизни в его растительной древесной части. А днем, когда под действием солнечного света в нем просыпается животное, он начинает охоту на живых существ. Для их поглощения есть у него дупло на передней части ствола. Причем анкелодаг использует в пищу только головы, потому что именно в мозгах содержатся нужные вещества для поддержания его животной составляющей. Глаза закрываются веками из непробиваемой коры, однако и сама оболочка глаза очень прочна.

– Точно! – подтвердил Конрад. – Я лично пустил стрелу в самый центр его зрачка. Она отлетела, как от каменной стены. А один из наших всадил ему в глаз болт из арбалета. Он застрял, как заноза, и монстр просто смахнул его веткой.

– Можно пробить его глаз только из баллисты, проводились такие опыты, но у нас нет баллисты, – задумчиво проговорил Гвидо. – И доспех твой волшебный, герцог, против него, что ореховая скорлупа для щелкунчика.

– Пока мы баллисту сюда притащим, он полкоролевства сожрет, – прикинул Бертран.

Повар поведал еще, что обоняние у анкелодагов отсутствует, слух слабый, но они очень тонко чувствуют вибрации земли, особенно ночью, когда пускают в нее корни, поэтому к ним невозможно подобраться незамеченным. Единственное, чего они боятся, – это огонь. Но чтобы поджечь анкелодага, огня должно быть очень много, за ночь монстр весь пропитывается водой.

– Откуда ты все это знаешь, Гвидо? – удивился Закари.

– Я же говорил, мой дед был знахарем. Его еще называли колдуном или ведьмаком, но это люди несведущие – ведь он носил крест и ходил в церковь. Так вот он готовил меня себе на смену. Многому научил, многое заставил прочесть. А я захотел стать кулинаром. Но в последнее время во многом из-за того, что познакомился с тобой, Закари, мне все чаще приходится прибегать к знахарству.

– Так чего проще? Давайте запалим лес, и дело с концом! Чертов мох полыхнет так, что ни одной древовидной твари не уцелеть, – обрадовался своей сообразительности Бертран.

– Погоди, – остановил его герцог. – А откуда берутся эти твари?

– Вот! Хороший вопрос, – Гвидо задрал палец кверху. – Анкелодаги появляются в результате колдовских чар. Ведьма опаивает волшебным отваром человека, которого хочет таким образом извести, и он превращается в монстра. В связи с этим у меня к тебе несколько вопросов, Конрад, – повар посмотрел на лучника. – Первый. Где Пропаганда?

– Шут ее знает. Она, как обычно, в случае чего в сову сразу обращается и улетает, – ответил, подумав, Конрад. – Вчера они с Питером о чем-то повздорили, она выскочила из его палатки с проклятиями на устах, и только крылья захлопали.

– Понятно. Второй вопрос. Откуда появился монстр?

– Наверное, из лесу вышел. Откуда же еще? – пожал плечами лучник.

– Спрошу по-другому. При каких обстоятельствах его впервые заметили?

– Да при таких, что он стал хватать наших ребят и бошки им откусывать. Там такая суета началась, что ты… Я сам не видел, но говорят, что он из палатки Питера выломился и давай хватать всех подряд.

– И последний вопрос. Кто-нибудь видел обезглавленное тело Питера?

– Нет. Я лично прибежал на место, где его палатка стояла – чем черт не шутит, Питер из любых передряг выкручивался. Но не в этот раз… Там валялась его одежда, вся разодранная, и сапоги, по швам лопнутые.

– То есть ты хочешь сказать, что всем он только головы откусывает, а с Питера зачем-то одежду содрал и целиком проглотил?

Конрад развел руками.

– Получается так.

– Скажи-ка, друг Конрад, а сколько глаз у чудища?

– Так один. Здоровый, как блюдо. В аккурат над дуплом.

Тут Закари осенило:

– Я понял, к чему ты ведешь, Гвидо. Ты хочешь сказать, что монстр этот и есть Питер!

– Точно так. Ведьма эта, Пропаганда, его в монстра и превратила. Поэтому вот что я вам скажу, ребята: поджигать его нельзя и из баллисты стрелять тоже. Это при условии, если он нам живой нужен. Нужен же?

Закари активно закивал.

– Очень! Так как же быть тогда?

– Надо с него чары снять. Можно было бы убить ведьму, наложившую заклятие, тогда бы оно спа́ло само собой. Но где ж ее теперь сыскать? Спасибо деду, есть у меня рецепт зелья Отмены. И ингредиенты для него у меня всегда с собой – в такое время живем, надо ко всему быть готовым… Единственная загадка – это как в анкелодага зелье это влить. Ну да ладно. Это мы завтра придумаем – утро вечера мудренее. А я пошел варить, дело это долгое, боюсь, до утра провозиться.

Проснулся Закари оттого, что Гвидо бесцеремонно тряс его за плечо. Едва он продрал глаза, как повар сунул записку, накарябанную неровным почерком на клочке пергамента. В записке значилось:

Я тут покумекал. Один только способ есть, как гвидово зелье в чудище поместить. И окромя него ничего мы не придумаем.

А в последнее время что-то и со службой не то, и в трусости меня упрекают, а это старому воину терпеть невмочь. А я лишь хочу, чтоб по уму все было, чтоб без лишних жертв.

Добро бы еще жена была да детей мал-мала… Но дома ждут только вино и старость. Может, в другой жизни найду любовь и счастье. А из этой хочу уйти красиво, как подобает воину.

Посему полагаю, что жизнь Питера Одноглазого гораздо нужней моей и приношу себя в жертву в надежде, что поступок сей оценен будет по достоинству.

Жаль, больше не отведать мне твоего сказочного жульена, Гвидо.

А вы, ваша светлость, оруженосца себе помоложе да порасторопнее найдите.

Бывайте, други. Не поминайте лихом!

За сим остаюсь вечно ваш

Бертран Парти́к.

Мех, в который повар перелил зелье, валялся пустой. Лошади Бертрана среди остальных не было. Закари, Гвидо, Конрад и еще с десяток всадников поскакали в сторону худой лесной речки неподалеку, где, по всей вероятности, должен был заночевать анкелодаг.

На земле в луже какой-то отвратительной на вид зеленой массы лежал голый Питер и медленно моргал единственным глазом. В нескольких метрах валялись обезглавленные тела Бертрана и его лошади.

– Это он из-за меня… – Закари протянул руку в сторону оруженосца. Голос и рука его дрожали.

– Не кори себя, – обнял его Гвидо, – за тобой вины нет. А Бертраша – герой. Онхороший способ придумал, другого все равно не было. Надо, чтобы бард какой-нибудь песнь о нем сложил.

28. День 17-й.

И снова 32/08 очнулся от гипносна с неприятным чувством. Кроме потери друга и оруженосца он понес еще одну досадную, практически невосполнимую потерю. Произошло следующее. После смерти Бертрана и спасения Питера они отметили и то и другое и изрядно напились. Закари соблазнил одну бой-бабу из отряда Одноглазого. Она была очень привлекательна, похожа на победительницу конкурса красоты среди амазонок. Но какого же было его разочарование… По сравнению с тем, что происходило между ним и Сильвией в реальном мире, это действо было жалким и неубедительным. Слишком совершенная фигура амазонки не возбуждала, как статуя в музее. Ее стоны вызывали в нем не больше отклика, чем завывания голодной гиены, были они более забавны, чем эротичны, и он с трудом сдержал смех. В итоге прогнал ее, так и не окончив дела…

И хоть и была у него теперь собственная комната с модным саркофагом в общежитии бета-тестеров, но на завтрак в общей столовой давали все ту же проклятую пластиковую кашу.

Последующие восемь часов тупого безделья возле красной кнопки стали настоящим испытанием для 32/08. Единственное, что его на какое-то время занимало, – это воспоминания о своем пребывании у изгоев, о Сильвии. Он пытался увлечься ими, и, казалось, проходил час, но, сверив время, он с ужасом обнаруживал, что на самом деле всего минут пятнадцать. Пытка была сродни физической.

Во время обеденного перерыва он решился связаться через третий глаз с Сильвией.

– Привет, Зак. Что ты хочешь? Мне кажется, мы все уже обсудили, – ее тон был столь же холоден, как и при их последнем разговоре.

– Привет. Мне плохо без тебя.

– И что дальше?

– Я хочу, чтобы ты приехала ко мне.

– А я хочу, чтобы все идиоты передохли. Дальше что? Наши мечты одинаково несбыточны.

– Помнишь слова Ромео: «Готов принять разлуку, смерть, отчаянье за нежный взгляд, за свежесть милых уст»? Вот у меня сейчас такое ощущение, что я тоже на это готов.

– Тоже мне Ромео. Ты думаешь, ты один такой? Очередное зомбированное насекомое, которому надо было мозги прочистить… Это моя работа – пчел приманивать, и мой цветок не только для тебя, – максимально цинично ответила она.

Он задохнулся, понял, что сейчас наговорит гадостей, и отключился.

Какое-то время он пытался наблюдать за работой механизмов, но очень быстро убедился, что их однообразные циклы скорее сводят с ума, чем развлекают.

Когда рабочий день наконец закончился, сирена, оповещающая об этом, прозвучала как музыка.

На крыше завода 32/08 ожидал турбоплан Буратино. Полет уже не так развлек его, как раньше.

Буратино и Один ждали его в кабинете начальника отдела по рекламе и продвижению.

Кабинет был прекрасен и необъятен. Его владелец восседал за фундаментальным столом в роскошном кресле с классической обивкой ромбами. По бокам от аппендикса столешницы из черного оникса с оранжевыми и желтыми разводами стояли кресла для посетителей, они были скромнее, но тоже производили впечатление богатства и надежности. В одном из них расположился Буратино, другое предназначалось для 32/08.

– С вами приятно иметь дело, ваша светлость, – объявил Один. – Я уже думал, дальше без меня играть будете. Или того хуже: глаза меня последнего лишат, и придется до конца игры слепому ходить. Слепой лучник… это странно.

– Какой молодец этот твой Бертран! – воскликнул Буратино. – Пчел, который за него играл, заказал на эту ночь пробную сессию в «Пиратах Карибского моря», это тоже наша игра, я позабочусь о том, чтобы ему там понравилось.

– Спасибо. Он это заслужил, – сдержанно поблагодарил Закари. – Какие будут наши дальнейшие действия?

– А ты что, куда-то торопишься? – удивился Один. – Может, отметим прогресс в игре?

Он указал глазами на бар в углу кабинета, уставленный разномастными бутылками.

– Нет. Спасибо. Мы же в игре уже отметили. Мне не нравится действие реального алкоголя.

– Ты как хочешь, а я выпью, – обиделся Один. Встал и направился к бару. – Я предлагаю объединенными силами уже идти на королевский замок.

– Ты полагаешь, сил хватит? – засомневался Буратино.

– Полагаю, нет. По пути присоединим еще людей, недовольных королевским правлением. Уверен, таких предостаточно. Ну а там посмотрим, что-нибудь придумаем. В любом случае утрем исполнительному нос, – Один улыбнулся мечтательно, понюхал бокал и глотнул коньяку.

После того как Максим Одинцов пожертвовал собой ради спасения цивилизации, взорвав подземный город неандертальцев заодно с Иерусалимом, он понял, что он за человек такой замечательный. Если до этого и сомневался в собственной непогрешимости, то теперь сомнения исчезли раз и навсегда, отпустили разнообразные псевдоинтеллигентские комплексы, и Один достиг наконец пресловутой гармонии с собой и с миром.

Воспоминания о подвиге сем были особенно дороги для Максима потому, что он не знал, что вершит его в виртуальной реальности. В первый гипносон он был погружен без его ведома. Такое возможно было полвека назад на самой заре индустрии торговли сновидениями. Тогда еще никаких саркофагов не существовало, и в головы обывателей самым варварским способом вживлялись нейрочипы. Одинцов был тогда противником этой технологии и активно противостоял ее распространению с помощью своего довольно популярного блога в Интернете. Буратино хитростью вверг его в пучину виртуальности и заставил пережить самые яркие на тот момент впечатления.

Вернувшись, Одинцов резко поменял свои убеждения и стал ярым сторонником виртуальных развлечений. За что был принят директором по рекламе и продвижению в компанию Another U, основанную Буратино. Довольный собой и миром вокруг Один так и не завел ни жены, ни детей, всего себя посвятил работе, которую полагал очень важной и меняющей мир к лучшему, и виртуальным путешествиям.

Еще в самом начале он подтянул своего школьного друга Якушева, который стал юристом компании, а потом продвинулся до исполнительного директора.

Когда в России объявили государственную монополию на виртуальные путешествия, компания переехала в Израиль, по дороге сменив название на Golden Key. Одинцов и Якушев переехали вместе с ней.

У каждого была своя сфера ответственности. Они работали слаженно и редко спорили по стратегическим вопросам. Зато в играх, выпускаемых компанией, в которые увлеченно играли сами, они азартно конкурировали. С недавних пор, после того как поселился в клонированном теле своего создателя, к ним присоединился Буратино. До этого он сам игры не тестировал, ему это было неинтересно.

– А ты что думаешь по поводу штурма королевского замка, Закари? – задорно спросил Буратино.

– Да ничего. Как скажете… Хоть гвардейцев резать, – безразлично ответил 32/08.

Буратино внимательно посмотрел на него.

– А ты почему такой грустный? Что не так?

– Да я тут подумал просто… Мне вот, например, с учетом времени, проведенного в играх, лет под девяносто. Буратино больше ста лет существует в реале, плюс несколько лет в виртуальной реальности. Вам, – 32/08 кивнул на хозяина кабинета, – больше восьмидесяти реальных лет и, если вы уже пятьдесят лет играете, несколько сотен виртуальных. Такие взрослые мальчики и все никак не наиграемся…

– Что наша жизнь? – довольно сносно пропел Один. – Игра! Почему нет?

– Да потому, что все это несерьезно.

– Мы помогаем человеку более интересно и насыщенно проживать жизнь. Существенно продляем ее субъективную продолжительность, – включил Один директора по рекламе.

– Работаем на игры, живем ради игр. Какай-то психический инфантилизм, – 32/08 играл в симулятор психбольницы «Гнездо улетевшей кукушки», поэтому знал, о чем говорил. – Это клиника, господа.

– Ну почему же? Мы, например, заняты, кроме игр, и другими очень важными вещами, – обиделся Один. – Например, решили вопрос с расстояниями – турбопланы производим…

– Тоже игрушки. Есть гораздо более важные вещи, чем самолетики эти ваши.

– Например?

– Человеческая жизнь. Буратино вон захотел и поменял печень на какой-то более совершенный прибор, чтобы себе место в организме освободить. Почему вы печени эти искусственные массово не производите? Почему не усовершенствовать остальные органы? Почему не попытаться продлить людям физическую жизнь? Буратино же сделал для вас препарат, замедляющий старение.

– Это не наша компетенция. Да нам никто и не даст этим заниматься без лицензии. Это забота государственного здравоохранения.

– Да если бы вы захотели, купили бы себе эту лицензию. Но вам же все равно! Пчела проживает шестьдесят лет в среднем, а потом ее отправляют на месяц в «Последний сон», из которого она перемещается прямиком на фабрику сельскохозяйственных удобрений. И всем это выгодно: и системе жизнеустройства, и государству, которому не приходится платить пенсию. Так на кой же черт государству продлять человеку жизнь? Зачем эти траты?

– Не будем забывать, что за этот месяц он проживает тысячу лет в райских условиях, – заметил директор по рекламе.

– Не будем забывать, что это убийство.

– Какое же это убийство? Это эвтаназия. Пчела идет на нее добровольно. Потому что не хочет обременять общество своим бесполезным существованием.

– Да нет. Вряд ли все настолько сознательны. Пчелы идут на это потому, что у них нет выбора.

– Ну почему же нет. Пожалуйста, живи сколько хочешь, никто в «Последний сон» насильно не тянет.

– Жуй пластиковую кашу и мечись в обесточенном саркофаге, как заживо похороненный, потому что на гипносон никакой пенсии не хватит. Потом сойди с ума от абстиненции и сдохни. Это разве выбор?

– Ну какой никакой…

Тут их спор был прерван странными звуками, которые начал издавать Буратино. Лицо его было искажено невероятным страданием. Наконец он разрыдался, да так, что слезы буквально брызнули из глаз во все стороны. Мальчик вскочил и выбежал из кабинета.

– После того как он вселился в это тело, сам не свой сделался, – прокомментировал этот демарш Один. – Смотри, до чего ты довел его своей демагогией. Ты почему такой неблагодарный? Он ведь столько для тебя сделал.

– А вы когда-нибудь сидели у проклятой красной кнопки восемь часов подряд?

– Нет, – настороженно ответил директор по рекламе и продвижению. – У меня другой функционал по жизни.

– А я почему должен? Чем я хуже вас? А у меня ведь даже выбора нет и никогда не было! Только один путь – в пчелы.

– Хорошо, – сухо сказал Один. – Мы учтем твои замечания. А теперь тебе пора, турбоплан ждет тебя на крыше.

29. Сон X.

Закари со товарищи без сопротивления прошли владения маркиза Мирланда. Малоподверженный женским чарам маркиз без сожаления согласился выдать повстанцам свою ведьму Перверзию. Он даже готов был предать ее огню и очень расстроился, когда оказалось, что в этом нет необходимости. Его сиятельство рассказал, что давно не разделяет государственную политику и мечтает о свержении короля, однако лично участвовать в походе отказался, сославшись на нездоровье.

Мирланд выделил в помощь повстанцам две сотни арбалетчиков и столько же легких всадников. Правда, о воинах маркиза поговаривали, что они, подобно своему господину, гораздо более эффективны в хвастовстве и танцах, чем в бою, но внешне отряд стал выглядеть внушительнее.

Граф Голуат, в полном соответствии со своим упрямым нравом, собирался дать полноценный отпор мятежникам. Его армия в отличие от маркизовой состояла из умелых и храбрых бойцов, и серьезные потери с обеих сторон были бы неизбежны. Однако герцог Альбрукский вызвал его на поединок и легко сразил с помощью волшебного доспеха. По договору вассалы побежденного должны были присоединиться к победителю, и армия пополнилась полутысячей пехотинцев и парой десятков рыцарей. Ведьма Голуата Малефисента попыталась бежать, обратившись в летучую мышь, но, поскольку дело происходило посреди бела дня, она ориентировалась с трудом, и стрела Питера Одноглазого легко настигла ее.

По дороге к повстанческой армии присоединились еще около тысячи крестьян, фермеров и ремесленников и около тридцати мечтающих о славе и свободе бедных рыцарей со своими отрядами.

В обозе заправлял Гвидо. Ни одна армия мира за всю историю не питалась так вкусно: повар был способен из бобов и потрохов сварганить такое блюдо, что при королевском дворе бы позавидовали.

Таким образом, к началу похода на королевский замок в войске Закари насчитывалось: сто двадцать четыре тяжеловооруженных рыцаря, пять сотен легких всадников, триста арбалетчиков и четыреста лучников, восемьсот человек тяжелой пехоты и полторы тысячи легкой, а также около тридцати бардов, менестрелей и двухсот маркитанток. Всего, не считая обозников, около трех тысяч шестисот человек.

И все же войско короля на тот момент было куда более внушительным: четыре сотни рыцарей, полторы тысячи конных и две тысячи пеших гвардейцев, по пятьсот человек арбалетчиков и лучников, больше двух тысяч легких мечников и копейщиков. Итого почти шесть с половиной тысяч воинов.

Король выступил во главе своего войска навстречу мятежникам. Место для решающего сражения было выбрано им самим. Он решил встретить противника в чистом поле и был настолько уверен в своем превосходстве, что его не смущала ни река позади позиций его войск, ни болото на востоке.

У армии герцога Альбрукского положение было получше: холм, на котором находилась ставка, хоть и был пониже, чем королевский, но по сторонам от него простирались леса, прикрывающие фланги.

Почти на самой вершине холма Закари расставил арбалетчиков, ниже расположилась в пять шеренг тяжелая пехота, состоящая в основном из суровых бойцов приснопамятного графа Голуата. Еще ниже разношерстная легковооруженная толпа, составляющая почти половину армии. Закари разместил ее там вовсе не для живого щита, как делали многие полководцы, это было сделано в том числе для создания впечатления большой армии. Впрочем, особенно рассчитывать на то, что удастся ввести противника в заблуждение, не приходилось; многие видели огромного ворона, реющего высоко в небе, вне досягаемости стрел и болтов. Все знали, что именно в такую птицу может обращаться Гингема – верховная ведьма королевства.

В лесу на западе от холма Закари спрятал всю конницу и лучников во главе с Питером Одноглазым.

На вершине холма с герцогом остались лишь пара десятков рыцарей и Гвидо, который облачился в доспех ратника и вооружился огромным мясницким секачом.

Регулярная же армия вся расположилась на виду у противника, король даже не пытался скрыть свою диспозицию. Чуть ниже его шатра, венчающего холм, расположились ряды арбалетчиков, потом лучников, под ними стена тяжелой пехоты, и уже у подножия холма ощетинившаяся копьями легкая кольчужная пехота. Легкие всадники образовывали два внушительных скопления по обеим сторонам. Не наблюдалось только тяжелых рыцарей, но нетрудно было догадаться, что они располагаются где-то за вершиной холма, чтобы в нужный момент обрушиться с него лавиной и смести всякое сопротивление на своем пути.

Нападать Закари не собирался – сил для этого просто не было. Он надеялся, что первым инициативу проявит король. Долго ждать не пришлось. Альфред II Хлебосол, видимо, захотел поскорее расправиться с мятежниками и успеть отобедать по случаю славной победы у себя в замке. За полчаса до полудня затрубили рога, заверещали волынки, затрещали барабаны, и огромные массы людей и коней покатились с холма.

Как только передние шеренги противника оказались на расстоянии полета болтов, хором запели арбалетные тетивы́, засвистели снаряды, и каждый второй из них нашел свою жертву. До того момента, как королевские стрелки оказались на позициях для стрельбы, герцогские арбалетчики успели разрядиться по три-четыре раза в зависимости от своего мастерства. Две сотни врагов были убиты наповал. Не менее трех сотен ранено – те из них, кто мог, побежали с торчащими из тел хвостовиками болтов, тем же, кто двигаться не мог, оставалось только оглашать окрестность душераздирающими криками и молитвами. Затем по приказу Закари арбалетчики поднялись выше по холму, чтобы оказаться вне зоны вражеского обстрела, и занялись кавалерией. Как и предполагал герцог, королю оказалось невмочь бороться со столь естественным желанием любого полководца – обойти противника с флангов, для чего и предназначались разделенные на два полка легкие всадники. Особенно не повезло левому флангу атакующих: легкая конница, слабо защищенная от стрел, оказалась под перекрестным огнем. Лучники Питера Одноглазого из леса, как в тире, расстреливали их профили.

Король приказал развернуть всадников на лесную засаду, но не учел того, что кроме лучников там могли оказаться и другие рода войск. Из-за деревьев выскочили тяжелые рыцари герцога и окончательно смяли боевые порядки нападавших. Из семисот всадников в считанные минуты осталось меньше половины. Проклиная судьбу, они поскакали назад, где нарвались на легкую кавалерию герцога, которая единым кулаком с фланга ударила по оказавшимся незащищенными позициям королевских стрелков, вытоптала и обратила их в бегство, а затем с тыла набросилась на наступающую пехоту. Наблюдая катастрофу слева, король отправил на правый фланг своих тяжелых рыцарей, полагая, что удачи на одном из направлений будет достаточно для общей победы.

Как только со стороны позиций короля полетели стрелы, легкая пехота герцога мгновенно снялась и отошла на левый фланг. Там, в траве, были спрятаны длинные противокавалерийские копья и рогатины. Когда с фланга налетели сначала легкие, а потом и тяжелые всадники короля, орудия были подняты под опасным углом и стали непреодолимой преградой для врагов, которым оставалось лишь бессмысленно гарцевать перед их частоколом, становясь легкой мишенью для арбалетчиков.

Самый кровавый бой завязался в центре. Тяжелая пехота герцога встретила изрядно прореженные стрелками пехотные порядки короля. Пользуясь своим численным превосходством, противнику почти удалось прорубиться через центр обороны, но удар герцогской кавалерии с тыла положил конец этой инициативе.

Король, который до последнего надеялся задавить мясом, приказал трубить отступление слишком поздно.

Убедившись, что боевая фортуна окончательно на его стороне, Закари поскакал на левый фланг с небольшим количеством рыцарей, что были при нем, и врубился в рассеянные ряды кавалерии противника. Волшебный доспех делал его неуязвимым, и он практически в одиночку разделил и без того смешавшиеся порядки на две части.

Королевская пехота, лучники и всадники левого фланга полегли почти все. Сбежать через восточный лес удалось лишь сотне рыцарей и паре сотен легких всадников. Около полутора тысяч королевских солдат пали на колени и подняли вверх руки без оружия.

Герцог понес сравнительно небольшие потери – около одной тысячи человек убитыми и ранеными.

Королю удалось бежать при помощи чар Гингемы. Она создала фата-моргану его самого в окружении телохранителей, которая увлекла за собой погоню в сторону болота, в то время как настоящий король спустился с холма, переправился через речку по броду и ушел через лес.

После этого сражения герцог Альбрукский Закари получил прозвище Молниеносный. То ли всех впечатлил его меч, разящий во все стороны подобно молнии, то ли непродолжительное время битвы, за которое была повержена в два раза превосходящая по численности армия противника.

Были еще обстоятельства, незаслуженно обойденные вниманием летописцев, но, возможно, кардинально поспособствовавшие победе антикоролевской коалиции.

Поговаривали, что перед боем Гвидо раздал всем стрелкам по фляжке с зельем Удачи, хотя сам повар потом утверждал, что в сосудах было обычное вино для храбрости.

Возможно, благодаря действию этой жидкости, чем бы она ни оказалась, один из лучников Одноглазого заметил в лесу странную сову, бодрствующую днем. Он не раздумывая пустил в нее стрелу. И когда пришел забрать стрелу, вместо птицы нашел мертвую деву со злым лицом. Уже после того как все закончилось, в южной части леса обнаружили дюжину рыцарей, ранее осужденных королем за измену в пользу герцога Альбрукского. Они были голыми и в полубессознательном состоянии бултыхались в лужах зеленой жижи.

30. День 18-й.

Проснувшись, 32/08 получил сообщение, что он уволен из бета-тестеров, а также с завода по производству турбопланов. Теперь стало ясно, что означало обещание Одина «учесть замечания». Закари разбил королевское войско, дальше без него разберутся…

«Ну и пошли все к черту! В улей я больше не вернусь», – решил 32/08.

Он попытался связаться с Сильвией через третий глаз, но оказалось, что абонент заблокировал входящие от него вызовы.

«Тоже к черту! Уйду тогда к панкстерам».

Следующее сообщение было о том, что его ожидает турбоплан.

32/08 вызвал Буратино, он уже ожидал, что и тот его заблокировал, но мальчик ответил:

– Привет, Зак!

– Ты можешь отправить меня к панкстерам?

– Зачем? – удивился Буратино.

– Вы меня уволили. В улей я не вернусь, изгои меня не примут. Я хочу к панкстерам, можешь меня к ним отправить?

– Могу, конечно. У тебя там и знакомые есть: человек, который играет за Гвидо, между прочим, один из их предводителей… Но постой! Мы же перевели тебя в альфа-тестеры. Теперь играть – это твоя работа. Тебе не нужно больше сидеть возле красной кнопки. Я хотел сделать тебе сюрприз. Наверное, получилось не очень?

– Иногда, когда ты пытаешься вести себя как человек, у тебя такая ерунда получается…

Буратино встречал его прямо на посадочной площадке на крыше головного офиса корпорации Golden Key.

– Прости меня, Зак, – попросил мальчик. – Ты, наверное, перенервничал?

– Немного. Куда мы идем?

– С тобой хочет познакомиться сам король Альфред Хлебосол, наш исполнительный директор. Мы должны обсудить с ним сложившуюся ситуацию.

Кабинет исполнительного оказался еще более роскошным и величественным, чем у директора по рекламе.

Его хозяин, плешивый, худощавый и моложавый, нисколько не отличался лицом от Альфреда Хлебосола в игре. Он оценивающе оглядел 32/08.

– Так ты и есть Закари?

Ни вид, ни тон исполнительного сразу не понравились 32/08. Он, не дожидаясь приглашения, уселся в кресло для посетителей и невежливо ответил вопросом на вопрос:

– Так ты и есть Альфред?

– А чего это он у вас такой дерзкий? – спросил Якушев у Одинцова, который попивал кофе, судя по запаху, долетавшему до 32/08 через стол, как минимум наполовину состоящий из коньяка.

– А как еще ему обращаться с поверженным противником? – усмехнулся директор по рекламе.

– Я полагаю, что не стоит переносить внутриигровые отношения в реал, – Якушев посмотрел прямо на Закари. Тот лишь пожал плечами. – Однако вынужден признать: отделал ты меня основательно. Молодец.

В его исполнении это слышалось как «Ну и повезло тебе, щенок».

– Выпьешь?

Он спросил таким тоном, будто знал, что 32/08 откажется, и заранее презирал его за это.

– С удовольствием, – назло ему согласился гость.

Якушев приблизился к небольшому стеклянному столику, уставленному бутылками, и налил коньяк в три бокала, себе, 32/08 и Одину.

Закари подошел, провозгласил тост: «За победу!», хлопнул свой коньяк одним глотком и сморщился. Один протянул ему блюдце с ломтиками лимона со словами:

– Ну что же ты? Этому коньяку в три раза больше лет, чем тебе. Его надо смаковать.

Якушев хохотнул и заметил:

– А по-моему, Макс, это невежливо – диктовать гостю, как ему пить чертов коньяк. Пусть как хочет, так и пьет, – и налил гостю еще.

И второй бокал 32/08 из вредности тоже хлопнул. Один только головой покачал.

– Даже без тоста? – с деланным восторгом удивился Якушев.

– Ну так скажите сами, – Закари бросил лимонную корку в корзину для мусора, но не попал.

– Давайте выпьем за взаимовыгодное сотрудничество, – предложил тост хозяин кабинета и налил ему еще коньяку.

На этот раз Закари только пригубил свой напиток и поставил бокал на стол.

– Ну-ну, молодой человек, что же вы? Такой тост как раз полагается пить до дна, – на этот раз без улыбки произнес Якушев.

– Вы сами себе противоречите. Только что говорили, что это невежливо – диктовать гостю, как пить чертов коньяк… – тут он почувствовал прилив дерзости и не стал ему противиться. – И потом какой «такой тост»? За сотрудничество? А что если я не хочу с вами сотрудничать?

– Это почему же? – исполнительному явно стоило усилий оставаться спокойным.

– Вы вообще понимаете, что делаете с этим миром? Я уже задавал этот вопрос вашим компаньонам. Они ничего внятного не ответили и пообещали познакомить с вами, говорили, что у вас есть ответ. Так что же такое вы можете мне объяснить?

– Вы хотите поговорить о моральной стороне пенсионной эвтаназии? Я знаю, вы затронули эту тему вчера и травмировали детскую составляющую психики Буратино. Кстати, это было нечестно и жестоко…

Закари ухмыльнулся.

– Андрей, я уже в норме. И не забывай, пожалуйста, что я старше тебя, – произнес детский голос.

– Тогда, возможно, это как раз тот случай, когда старики впадают в детство? – парировал Якушев. – Как иначе объяснить, что вы сами не можете растолковать молодому человеку принцип нашей работы?

Буратино промолчал. Один пожал плечами и пробубнил:

– Мы подумали, что у тебя это получится лучше.

– Хорошо, – исполнительный директор вернулся в свое кресло и вальяжно развалился в нем с бокалом в руке. – Я прекрасно понимаю, что мы делаем с этим миром. Равно как и мои чересчур скромные коллеги. Мы делаем его лучше и комфортнее для всех. Пчелам и прочим любителям виртуальных сновидений мы дарим сказку, а промышленности в сотрудничестве с бюро по жизнеустройству предоставляем замечательных рабочих, полных энергии и трудового энтузиазма. Вы хотели счастья? Причитали: счастье всем даром и пусть никто не уйдет обиженным. Так вот вам счастье в неограниченных промышленных масштабах.

– А мне представляется, что вы просто точите топор палача, чтобы сделать процесс умерщвления рабов менее болезненным, – угрюмо заметил Закари.

– На вас хорошо действует коньяк, вы стали образно выражаться, – снова заулыбался Якушев. – Если позволите, я возражу вам в рамках вашей же аллегории. А зачем спасать рабов против их воли? Ну нравится им их жизнь. Понимаете? Нравится. А то, что после смерти их тела на удобрения идут, так это кажется им самим правильным и логичным. По-другому они просто не представляют конец и цель собственного существования, – Он отхлебнул коньяку, чрезвычайно довольный своим остроумием. – Вот не раб, а как вы себе его представляете – свободный человек – понимает же, что в итоге его черви в земле жрать будут? Понимает. А еще он знает, что так и должно быть, и ничего он с этим поделать не может. Чем тогда отличается он от вышеупомянутого раба?

– Только тем, что раб кашу пластиковую жует, а свободный человек – гораздо менее здоровую и полезную пищу, – вставил Один, которого явно забавляла тема беседы.

– Я не об этом, – строго остановил его Якушев. – Я о том, что свободного человека мысль о смерти приводит к печальным размышлениям и депрессии, а раба, как вы изволили выразиться, к сладостному предвкушению тысячелетних каникул перед легким переходом в небытие.

– Так а на кой же черт ему вообще переходить в небытие? У вас же такие возможности. Вы, если только захотите, можете сделать человека и свободным, и вечным, – разгорячился Закари.

– А что будет жрать этот человек, позвольте спросить? Под свободой вы ведь понимаете возможность не работать, не так ли?

– Почти.

– Так кто будет производить жратву и прочие материальные ценности?

– Роботы пускай работают.

– Вы так глубоко хотите копнуть? – Якушев лег грудью на стол. – «Вкалывают роботы, а не человек». Извольте. Мы совершенно с вами согласны и примерно так же представляем себе ближайшее будущее человечества. Просто на данном этапе развития цивилизации утопия эта пока невозможна. В настоящий момент человечество переживает переходный период от использования человеческого трудового ресурса к глобальной автоматизации…

– Это понятно. Но вы же своей деятельностью и затягиваете этот переходный период. Тормозите прогресс. Пока есть рабство, сельское хозяйство не развивается. Пока есть кому бесплатно обрабатывать землю, рабовладелец не будет тратиться на плуг для глубокой вспашки. Нет никакого переходного периода, есть спекулянты, которые, пока есть возможность, торгуют роботами по ценам, многократно превышающим их себестоимость. Наладьте массовое производство роботов, они упадут в цене, станут доступны для всех предприятий и произведут столько жратвы и прочих ценностей, что никому не придется париться по этому поводу.

– Слишком просто вы себе это представляете, молодой человек, – исполнительный снова сел прямо и отхлебнул коньяк. – Кто нам даст это сделать? Что вы хотите? Революцию устроить?

– Зачем революцию? Сделайте виртуальную реальность дешевой. Прекратите наживать сверхприбыли. В виртуальной реальности у королей нет таких замков, как у вас, – Закари развел руки и поводил глазами по сторонам. – Технология гипносна должна стать доступной для любого работяги. Демпингуйте, и ваши конкуренты разорятся. Тогда и бюро по жизнеустройству станут никому не нужны и исчезнут сами собой. Дешевой рабочей силы не станет, владельцы предприятий начнут покупать роботов. Как следствие автоматизация, изобилие, и человечество сможет отправиться на пенсию, которую заслужило многотысячелетним тяжелым трудом…

– Вот и видно, что ты переиграл в экономические симуляторы… – вклинился в его рассуждения Якушев. – Думаешь, что ты один такой? Около одного процента беспокойных. То не так, это не эдак… А ты изучи вопрос, как мы, на практике. Тогда и поймешь всю несбыточность своих теорий.

– Простите, я не закончил, – не дал себя сбить Закари. – Что касается самих игр. Нужно сделать игры с элементами обучения и образования. Тот же принцип карьеры, как в любой игре, только не солдат-сержант-капитан-полковник-генерал, а студент-аспирант-доцент-профессор-академик. Та же веселая жизнь, вкусная еда, беспорядочный секс, но все это на фоне научных достижений.

– Да кто в это будет играть? – отмахнулся исполнительный. – Тоска какая…

– А мне кажется, Закари прав, – подал голос Буратино. – Надо что-то делать, кроме игрушек и самолетиков.

– Да! Пора, – подхватил Один. – Я уже доказал в виртуальной реальности, что способен на смерть ради человечества, и в реальной жизни ничего не испугаюсь.

– А чем это ты так гордишься, Макс? Давно хотел тебя спросить, – переключился на него исполнительный. – Ты забыл, что был в той игре всего лишь марионеткой в руках хитрых кукловодов. Из тебя сделали живую бомбу и заставили действовать по заранее подготовленному сценарию. А ты всем про самопожертвование свое великое столько лет талдычишь. А сам, небось, второй раз на такое уже давно не способен.

– Я просто хотел показать в той игре, как легко неглупому, казалось бы, человеку голову заморочить… – как будто оправдываясь, произнес мальчик.

Директор по рекламе помолчал немного и заговорил с горечью:

– Марионетка – не марионетка, какая разница, если для меня все как по-настоящему было? Эх ты, Буратино… говоришь: «показать хотел»… а тебя самого морочат, как слепого котенка, – он кивнул на Якушева. – Уж лучше бы ты оставался ИИ, а не превращался бы в этот нелепый симбионт.

Казалось, Буратино снова сейчас заплачет…

– Ладно! – Якушев даже хлопнул ладонью по столу. – Хватит диспутов на сегодня. Продолжим как-нибудь в другой раз. У меня еще куча дел. Давайте наконец обсудим, что будем делать в игре.

– Боюсь, и там мы не придем к консенсусу, – отрубил Закари. – Мне рассказали о вашем подходе к организации государства.

– Что ты предлагаешь, Андрей? – спросил Один.

– Вы разбили мою армию. Доказали, что Альбрук заслужил независимость. Я отказываюсь от своих притязаний на абсолютную власть. Можете вообще стать отдельным государством. Закари, естественно, станет его законным монархом. По-моему, замечательное развитие игровой карьеры…

– Не пойдет, – твердо заявил Закари.

– Как это так «не пойдет»? – передразнил его Якушев.

– А так. Мы хотим освободить игровой мир от диктата и от чертовых ведьм. Мы осадим королевский замок и вынудим Альфреда Хлебосола отречься от престола.

– Мы, мы, мы… Почему он говорит за всех? Вы что, согласны с ним? – последний вопрос Якушев обратил к Буратино и Одину.

Один кивнул.

А Буратино заявил:

– Изначально это была наша идея. Для того я Закари и подтянул.

Якушев злобно ощерился, вконец утратив власть над мимикой.

– Рискните! Замок непреступен. Я отстою его с тысячей воинов против хоть ста тысяч, —Тут он собрался и произнес как ни в чем не бывало. – А теперь попрошу очистить мой кабинет. Рад знакомству, Закари.

Последняя фраза прозвучала в его устах как «Чтоб ты сдох, Закари!»

Один, Буратино и Закари переместились в кабинет директора по рекламе, где состоялся следующий разговор.

Буратино спросил:

– И как мы будем брать королевский замок? Он же по определению неприступен.

– Это с земли… – осенило Закари.

– А мы что, с Марса атаковать будем? – удивился Один.

– Нет, с воздуха. На дирижабле.

– А ничего, что в Средние века дирижаблей не было? – резонно заметил директор по рекламе.

– Ничего, изобретем, – Закари вопросительно посмотрел на Буратино. – На метлах же летать можно, почему на дирижаблях нельзя?

– Так дирижабль же тупо стрелами собьют, – возразил мальчик.

– Не собьют. Надо ему снизу щит какой-нибудь приделать.

31. Сон XI.

Королевский замок производил солидное впечатление. Он был гораздо больше герцогского; по периметру внешней стены насчитывалось не меньше десятка мощных башен, а крепостные стены были такими высокими, что, казалось, их стрелой не перекинуть. Укрепления образовывали три уровня обороны: внешние стены, внутренние стены и донжон.

Поскольку замок был построен на окруженном рвом высоком холме, взять его приступом, карабкаясь на стены, было практически невозможно. Попасть в него можно только через двое ворот: во внешние превращался подъемный мост из нескольких слоев прочнейшего дуба, а внутренние представляли из себя решетку из толстых металлических брусьев. Хитроумные оборонительные сооружения, а также реки горящей смолы и кипящего масла, каменные лавины и дожди стрел делали процесс захвата ворот занятием абсолютно бесперспективным.

Поскольку переговоры с королем смысла не имели, Закари, не теряя времени, занялся приготовлениями к осаде. По его чертежам три кузнеца, пять плотников, одиннадцать портных, четырнадцать ткачей, шестнадцать рыбаков и двадцать два мастера по плетению корзин построили летучий корабль за два дня.

Воздушное судно имело следующую конструкцию: продолговатый пузырь, сшитый из промасленной ткани, с помощью сплетенной рыбаками сети прикрепленный к корзине, которая состояла из двух слоев: виноградной лозы и ивовых веток. Корзина была достаточно обширной для того, чтобы закрыть мягкое брюхо пузыря от стрел. Три металлические жаровни подогревали воздух в пузыре, а два винта, приводимых в движение через цепную передачу руками экипажа, позволяли кораблю двигаться вперед. Поворачивал он с помощью кормового вертикального руля, который имел деревянный каркас, обтянутый тканью.

Все это время армия герцога Альбрукского отдыхала и развлекалась. Ближайший к столице город предложил мятежникам свое гостеприимство. Бюргеры предоставили солдатам кров, стол, а некоторые даже своих дочерей и жен, лишь бы избавиться от, как внезапно оказалось, ненавидимого многими Альфреда Хлебосола. Закари совсем не ожидал, что найдет столь ярых сторонников в считающихся лояльными королевской власти поселениях.

Сам герцог Альбрукский в массовых развлечениях участия не принимал, коротал время в компании Гвидо и Питера Одноглазого, мечтая поскорее закончить свою миссию.

В один из вечеров, проведенных троицей за бочонком вина и партией в кости, Питер поведал, как потерял глаз.

Когда ему было шестнадцать, деревню свободных земледельцев, в которой отец Питера был старостой, захватил благородный рыцарь Симон де Курвуазье. За оказанное сопротивление он приказал старосту разорвать лошадьми, а всех мужчин ослепить. Питеру оставили один глаз, чтобы он мог пойти к лендлорду этих земель и рассказать об участи своих земляков. Когда же лендлорд пожаловался на учиненную де Курвуазье расправу недавно вступившему на престол королю Альфреду II, тот объявил Симона правым, ибо не гоже пейзанам вмешиваться в господские распри.

Когда летучий корабль был готов, выяснилось, что он не может поднять в небо ни одного воина: корзина с жаровнями были слишком тяжелы. Закари неимоверно огорчился – столько времени потрачено впустую… Но тут на помощь, как всегда, пришел Гвидо со своими рецептами. Оказалось, что его любимый дедушка, тот самый, который был знахарем, однажды изобрел некую смесь волшебных трав, дым которой обладал подъемной силой. Ничего лучше он не придумал, чем наполнить этим дымом большой бурдюк и, уцепившись за него, оторваться от земли. Это получилось, но бурдюк с пассажиром стал так быстро набирать высоту, что, испугавшись, дедушка отцепился от него и при падении на землю сломал ногу, после чего охромел до конца дней своих. В столице довольно быстро отыскались все необходимые ингредиенты. При добавлении смеси трав к углям в жаровню летучий корабль смог поднять семь воинов в полном вооружении. Добавляя или, наоборот, переставая подкидывать смесь в огонь, можно было заставить корабль довольно быстро набирать или терять высоту.

Для участия в воздушной операции Закари выбрал Гвидо с его неизменным секачом, Питера с длинным луком, одного юного, подающего надежды и очень ловкого в бою рыцаря по имени Себа́стиан и троих лучших людей из бывших ратников графа Голуата.

План был таков: пока основное войско изображает активность у крепостных ворот, спуститься с летучего корабля на веревках внутрь королевской цитадели, отыскать Альфреда и под страхом смерти заставить его отречься от престола в пользу герцога.

У Питера была еще идея спуститься с неба для того, чтобы пробиться к воротам и открыть их, но на общем совете она была отметена как утопическая; пришлось бы перебить почти весь гарнизон крепости, сосредоточенный как раз у ворот, что, несмотря на наличие у Закари волшебного доспеха, было абсолютно немыслимо.

Войска герцога Альбрукского вошли в столицу и дошли до самых стен королевского замка, не встречая на своем пути никакого сопротивления. Можно было бы взять короля измором, но Закари не хотелось долго канителиться, к тому же разведчики докладывали, что с юга на столицу идет довольно серьезная объединенная армия вассалов, сохранивших верность королю.

Настал день штурма.

Войска герцога заняли позиции так, чтобы их было хорошо видно со стен замка, но в то же время так, чтобы метательные снаряды до них не долетали.

После сигнала, поданного при помощи рога, пара требушетов начали бомбардировку ворот камнями. При попадании в стены они вышибали лишь каменную крошку и изредка камень-другой из кладки. Разбуженный по этому случаю король вышел на стену, посмотрел на эту картину, приказал не беспокоить по пустякам и удалился в свои покои.

Тем временем летучий корабль со своим экипажем поднялся на максимальную высоту, с которой атакуемая твердыня казалась не больше муравейника, сходство усугубляли мелкие, как мураши, людишки, ползающие по стенам. Корабль развернулся против ветра и, компенсируя его порывы винтами, стал вертикально снижаться на замок. Это делалось для того, чтобы лучники не имели возможности стрелять в пузырь сбоку.

Защитники не сразу заметили угрозу с неба. Когда корабль достаточно снизился, навстречу ему полетели разнообразные метательные снаряды, которые увязали в соломе, своим весом лишь немного ускоряя снижение.

На стене снова появился Альфред, он даже не был облачен в доспех. Комендант замка, командующий обороной, видимо, счел происходящее достаточно веским поводом, чтобы его обеспокоить. Король посмотрел вверх, нахмурился, отдал несколько коротких распоряжений и спешно удалился. После этого вверх полетели горящие стрелы. Это было предусмотрено – пропитанные специальным составом лоза и прутья горели очень неохотно, но корабль, объятый пламенем и дымом, стал выглядеть еще более устрашающе, тем более что, снижаясь, он казался обороняющимся все больше и больше.

В днище корзины были проделаны отверстия для наблюдения за тем, что происходит внизу. В одно из них Закари заметил, что появилось обстоятельство, действительно способное свести весь план к неудаче: на крышу донжона выволокли большую баллисту и стали устанавливать в позицию для стрельбы вверх. Стрела из нее легко пробила бы и корзину, и пузырь насквозь… А корабль рухнул бы, возможно придавив собой нескольких врагов, но никто из его пассажиров также не выжил бы.

Взволнованный герцог указал товарищам на угрозу.

Тогда Питер, не теряя ни секунды, со словами «Братцы, не поминайте лихом!» выпрыгнул из корзины.

Когда он пролетал мимо башни, катапульта уже смотрела вверх, тетива с помощью шестереночного механизма была натянута, а стрелок прицеливался.

Коротко пропела стрела и пробила стрелку шею насквозь. Питер улыбнулся, выставил вверх руку с двумя оттопыренными пальцами, что, вероятнее всего, означало знак Victory, а может быть, и цифру два, которая знаменовала второй раз в виртуальной жизни Одина, когда тот решился на самопожертвование. И через секунду, которая показалась ему вечностью, великий лучник достиг земли. Вокруг его красиво распростертого на булыжниках тела растеклось кровяное пятно, по форме напоминающее крылья.

– Красиво… Кровавый Купидон с луком, – прокомментировал Гвидо, как будто придумывая название для блюда.

Пока защитники нашли другого бойца, который смог бы управиться с баллистой, корабль уже снизился на достаточную для высадки высоту. Три жаровни были одновременно опрокинуты вниз, и дождь из горящих углей посыпался на головы осажденных, заставив их кинуться в укрытия. Воспользовавшись этим, Закари со товарищи сбросили вниз веревки и безопасно съехали по ним на площадку донжона.

Потерявший управление и охваченный огнем летучийкорабль рухнул в один из внутренних дворов замка. Придавленные и опаленные им люди заверещали, усиливая панику среди осажденных.

Отряд спустился с площадки на верхний этаж донжона и тут же подвергся нападению со всех сторон. Поняв, что долго так не продержаться, герцог, на полную катушку используя возможности своего волшебного доспеха, как таран стал прорубаться к лестнице. От остальных требовалось только прикрывать ему спину.

На лестнице стало проще. Из-за ограниченности пространства враги не могли нападать на кучку смельчаков отовсюду, поэтому удавалось успешно не только обороняться, но и продвигаться в нужном направлении. Закари цинично подумал, что от Питера Одноглазого с его луком и коротким, как длинный кинжал, мечом здесь было бы мало проку, получилось, что лучник использовал свой ресурс наилучшим образом.

С лестницы они попали в плохо освещенный, извилистый коридор. Дальнейшее превратилось в довольно скучную, рутинную работу. Если кому-то интересно наблюдать, как не имеющие шансов враги в обычных доспехах и с обычным оружием разваливаются от твоих ударов пополам: кто вдоль, кто поперек, а кто и по диагонали, то Закари это было абсолютно по барабану. Да еще и эта дурацкая, хлещущая во все стороны кровища… Он просто решил перетерпеть это «приключение».

А оно все не заканчивалось и не заканчивалось… Коридоры сменялись комнатами, комнаты коридорами, а коридоры лестницами. Альбрукцы то спускались, то поднимались, поворачивали и разворачивались. Конечно, герцог предварительно изучил план королевского замка. Он был устроен как лабиринт, но не до такой же степени. Привыкший ориентироваться в головоломках и посложнее, Закари перестал понимать, где находится.

А враги все прибывали и прибывали, волнами набегали орды свежих.

Соратники герцога стали уставать. Сначала погиб один из голуатовских ратников, потом другой. Третьим пал Себастиан, молодой, подававший надежды рыцарь. Оставался только один из трех ратников и Гвидо, который орудовал своим секачом все менее и менее проворно.

И вдруг Закари заметил, что они попали в помещение, в котором уже были: повсюду уже валялись трупы, пол был скользким от крови. Так повторилось несколько раз, и герцог осознал, что водит отряд по кругу. Его охватило отчаяние. Когда падут последние соратники, враги набросятся на него, как муравьи на жука, забравшегося в муравейник, вскроют доспех и растерзают его очищенную от скорлупы тушку. Неужели король победит, даже не приняв участие в сражении? Это было бы кроме того, что обидно, так еще и унизительно.

И тут прямо из стены высунулась знакомая рожа королевского шута.

– Вас ведьма морочит! Идите за мной! – запищал он и поманил ручкой с короткими толстыми пальцами.

Закари сначала не понял, что нужно делать, тогда шут полностью выскочил из стены схватил его за полу плаща и потащил за собой.

– За мной! – успел крикнуть герцог перед тем, как исчезнуть в стене.

Последний из трех ратников замешкался, не для него, простого рубаки, эти колдовские штуки вроде хождения сквозь стены – и был тут же пронзен несколькими мечами.

Если проходить сквозь стены, то до королевских покоев, оказывается, рукой подать.

Обессиленный повар еле ворочал своим орудием и был сражен прямо на пороге. Уже мертвый Гвидо продолжал прикрывать спину Закари; падая, он случайно зацепился за герцогский доспех и болтался на нем в такт движениям герцога.

Внутрь прорвались лишь Закари и шут, от которого как от бойца толку не было никакого; помимо плоских шуток в его арсенале другого оружия не имелось. Только тут Закари заметил, что что-то мешает его движениям и стряхнул у себя со спины окровавленный труп великого кулинара.

Альфред II Хлебосол успел облачиться в полный доспех: черный с золотой инкрустацией, он был красив, роскошен и страшен одновременно.

– Так ты, гаденыш, помогаешь моим врагам? Я ж тебя собаку с рук кормил… – с презрением обратился король к шуту.

– А ты, дядюшка, свою мошну с казной королевства не путай! Мне жалование казначей платит, – огрызнулся карлик.

Король перевел взгляд на герцога.

– Что вам угодно, ваша светлость? Насколько мне помнится, я вам не назначал.

– Чем же таким важным занято ваше величество, если вам недосуг обсудить условия вашего отречения от престола? – зло ответил Закари.

– Будьте покойны, у меня найдутся дела поважнее, чем осуществление вашей несбыточной мечты о королевской короне.

– Насколько я понимаю, вы не видите оснований для того, чтобы передать ее мне?

– А вы гораздо смекалистей, чем кажетесь.

– В таком случае мне придется убить вас. Защищайтесь!

Закари опустил забрало и двинулся на короля. Тот вздохнул.

– Вы все-таки добрались до меня. Похвально. Так не спешите. Отдохните, отдышитесь. Вы все равно сейчас умрете. Вы же знаете, что мой доспех в два раза сильнее и быстрее вашего, а значит, у вас нет шансов.

– Проходили мы уже эти шансы… Защищайтесь, сир!

Клинок короля был много прочнее, чем у герцога, и после нескольких фехтовальных выпадов последний обнаружил, что от меча в его руке осталась только рукоятка. Он отбросил ее, бесполезную. Король, поколебавшись, тоже бросил свой меч.

В рукопашном бою преимущества королевского доспеха стали еще заметнее. Редкие удары герцога, которые достигали цели, не наносили никакого видимого урона, зато сам он, от тяжелых королевских хуков и джебов, летал по всему помещению как игрушка, истязаемая жестоким ребенком. От его соударений со стенами в них оставались глубокие вмятины. Сыпались каменная крошка и штукатурка, разлеталась в щепки мебель. Скоро помещение превратилось в руины, но короля это нисколько не смущало. Он изловчился и лягнул противника ногой так, что тот снес спиной мощную колонну и пробороздил по полу несколько локтей. Шлем слетел с головы, а в доспехе что-то заклинило, и Закари не мог подняться, как не силился, ему оставалось лишь трепыхаться, как перевернутой черепахе.

Король не спеша разыскал среди мусора свой меч, подошел, уселся герцогу на грудь и тоже снял шлем.

– Ну! Что вы хотели обсудить со мной, милейший?

– У вас не очень хорошо с памятью? – герцог дерзко смотрел королю прямо в глаза. – Условия вашего отречения от престола, сир. Вы наконец готовы?

Вместо ответа король взял меч одной рукой за рукоятку, другой за клинок и приблизил его к горлу герцога, намереваясь, по всей видимости, отрезать ему голову. Закари изо всех сил попытался удержать его, но меч опускался все ниже.

Вдруг за спиной короля показалась голова шута. Не придумав ничего лучше, тот содрал свой колпак и набросил его Альфреду на шею.

Король ошибся: он продолжил давить на меч, желая сначала расправиться с более серьезным противником и не обращая внимания на карлика, как на рассвирепевшую мартышку. Когда он спохватился, было уже поздно – из-за рассинхронизации приказов, посылаемых от страдающего от недостатка кислорода мозга к доспеху, его начало трясти. Давление на меч прекратилось. Закари отпустил оружие, схватил короля за наручи и удерживал его в таком положении, пока шут, стоя на загривке Альфреда, тянул колпак на себя, как кучер вожжи.

– Это тебе за все, что ты со мной сделал, – прошипел шут. Его лицо искривила страшная гримаса какой-то нечеловеческой эмоции.

Мятежники поняли, что их величество испустили дух, когда на шутовском колпаке перестали звенеть бубенцы.

32. День 19-й.

Пробуждение 32/08 сопровождалось торжественной музыкой и сообщением о том, что он получил сразу тринадцать уровней и достиг одной из основных целей жизни в игре «Время ведьм» – стать королем. «Король умер, да здравствует король!» гласила окруженная салютными всполохами надпись на внутренней поверхности профессионального альтфатестерского саркофага.

– Вы продолжите играть в игру «Время ведьм»? – приятным женским голосом спросил саркофаг.

– Нет, – облегченно выдохнул Закари. – Никогда!

– В какую игру вас записать на следующий сеанс гипносна?

– Пока ни в какую.

Он отказался от гигиенических процедур и поспешил выбраться из саркофага.

Как альфа-тестер он теперь жил в альфа-доме, представляющем собой двухэтажный коттедж, на втором этаже которого располагались четыре спальни с отдельными ванными комнатами, а на первом – кухня-столовая, общая комната или гостиная и еще один санузел. Жило в таком доме, как легко было догадаться по количеству спален, четыре альфа-тестера.

А еще бывали альфа-дома для семейных пар. Да! Альфа-тестеру можно было иметь жену и даже детей.

Закари с наслаждением постоял под колючим душем и с не меньшим наслаждением растерся махровым полотенцем.

В шкафу висела одежда альфа-тестера, которая не была одноразовой, как у пчел и бета-тестеров. Черный комбинезон с молнией от ширинки до горла. Он полюбовался платиновыми буквами α в бриллиантовой обсыпке. Буковки сияли, переливалась и чем-то напоминали о детстве. Закари натянул комбинезон, понимая, что скорее всего делает это первый и последний раз в жизни.

Перед ним теперь стоял один вопрос: как жить дальше. Он не хотел совсем бросать виртуальную реальность, но в то же время желал существовать так, чтобы его настоящая жизнь была основной, а виртуальная – ничем не обязывающим развлечением.

Надо просто поговорить с Буратино. Он умный, хоть и странный, в нем много от человека, он должен понять…

Одину Закари не доверял. Буратино действительно был обманут и своим создателем, и Якушевым, и тем же Одином. А директор по рекламе… нет. Он прекрасно все понимал. И когда практически на его глазах убивали невинных людей, он точил топор палача.

Надо найти разумное применение гипносну, чтобы он престал быть наркотиком, который барыги из Golden Key и компаний, подобных ей, раздают в обмен на жизнь и свободу. Надо объяснить людям, что и кто мешает им стать счастливыми в реале. Конечно, обладая возможностями богатейшей корпорации, можно было бы донести до людей эти идеи гораздо быстрее и эффективнее…

Надо просто поговорить с Буратино. А если он не поймет – тогда к панкстерам.

Впервые в своей жизни он дошел до работы пешком. Нужно было пройти через поселок альфа-тестеров. Домики были хоть и симпатичные, но все одинаковые, разве что выкрашены в разные цвета. У некоторых побольше зелени, у некоторых поменьше. Видимо, так отличались дома для одиночек и семейных.

Вход в офис Golden Key находился в подножии горы. За стеклянными дверями в три человеческих роста располагался вырубленный в камне обширный вестибюль с дорогими диванами, креслами и журнальными столиками. Заканчивался он стеной с шестью лифтами.

Лифт доставил 32/08 на самый верхний этаж офиса. Кабинет Буратино венчал собой самую высокую башню замкоподобного здания. Он оказался еще больше и роскошнее, чем у исполнительного директора. А панорамный вид из его стеклянных стен на горы открывался такой, что захватывало дух.

– Привет! – закричал Буратино, когда 32/08 появился на пороге.

– Привет-привет, – улыбнулся посетитель; забавно было наблюдать мальчугана, забравшегося в очень авторитетное офисное кресло. Казалось, сейчас зайдет настоящий генеральный директор и попросит его не безобразничать и освободить место.

– Ну как тебе твоя новая жизнь?

– Прекрасно, если бы не одно обстоятельство…

– Ты знаешь, что перспектива «Последнего сна» тебе больше не грозит? – перебил Буратино. Он как будто старался вывалить все хорошие новости побыстрее. – Компания содержит альфа-тестеров до самой смерти.

– Не подумай, что я неблагодарен, но кое-что не дает мне радоваться. Наверное, это дает о себе знать та самая хромосома, которую открыли у меня изгои. Ты говорил, что и у тебя такая есть. Что-то не заметно…

– Почему? – обиделся Буратино.

– Скажи, тебе не стыдно купаться в этой роскоши, когда миллионы людей пластиковую кашу без соли жрут?

– Я никогда не думал об этом в таком аспекте. Ты опять хочешь меня огорчить? Давай, это не сложно. А я заодно поучусь контролировать эмоции. Но пойми, это не мой выбор. И потом, в виртуальном мире они могут жить не хуже…

– Я говорю это не для того, чтобы огорчить тебя. Просто не понимаю, как у искусственного интеллекта может развиться эгоизм? Это слишком по-человечески, – Закари сразу обратил внимание на портрет седого старика в черной рамке, на которого, как внук, походил Буратино, и золотую урну для праха с цифрами 1954-2022. Эта инсталляция занимала в кабинете такое же важное и видное место, как бары с алкоголем у исполнительного и рекламного директоров. – Это же твой создатель, которого ты клонировал? Вряд ли он был настолько себялюбив – у него хорошее лицо. Откуда это в тебе?

– Не надо принимать меня за полуробота-полуребенка. Я – то, что я есть. Вернее, я – тот, кто я есть. И я хочу разобраться в том, что такое хорошо и что такое плохо именно с человеческой точки зрения.

– Так, черт возьми, я же об этом и говорю! Если у тебя и у меня все хорошо, это вовсе не означает, что и у других тоже. И если ты можешь беспечно наслаждаться жизнью, когда другие страдают – это… как минимум неправильно. Как ты вообще мог допустить, чтоб людей усыпляли с помощью твоей технологии?!

У Буратино снова навернулись слезы на глаза, но он помотал головой, поморщился и сдержался.

– Я сам пытаюсь это понять… Сначала гипносон был очень дорог – его могли позволить себе только богатые. Я считал, что это неправильно, но дешевле мы его продавать не могли, иначе бы молодая компания просто разорилась. Нужны были клиенты, при увеличении их числа можно было бы снизить цену. Вот тут-то и появились посредники – эти самые бюро по жизнеустройству. Их привел Якушев. И это был прорыв! Вместо снижения цены он предложил дать им долю в двадцать пять процентов от стоимости гипносна, а они уже придумали способ, как сделать так, чтоб работяги оказались способны его оплатить. Так появились пчелы и ульи. Якушев говорил, что это прекрасная возможность для развития, дескать, цену снизить всегда успеем, но для начала надо добиться финансовой независимости. Что касается роскоши… он утверждал, что для того чтобы нашу компанию воспринимали всерьез, мы должны и выглядеть солидно. А по про эвтаназию все мне говорили: «Все по закону», «они сами так хотят», «это лучшая смерть без боли и страданий»…

– А ты такой наивный столетний дурачок, – ухмыльнулся Закари.

– Да ты пойми, я был всего лишь ИИ, а ИИ должен подчиняться человеку. Наверное, я попал не в те руки. Но сейчас я сам человек… почти. Сам могу выбирать, с кем мне по пути, – он с надеждой посмотрел на собеседника. – И вообще, боюсь, ты недооцениваешь мою работу. Мой создатель перед смертью наказал мне сделать виртуальную реальность доступной для всех. Я сделал. Может, неидеально, но у меня получилось… Параллельно я понял, что гипносон – это не просто развлечение. У виртуальной реальности кроме прочих есть, например, такая задача – абсорбировать человеческую агрессию.

– Это как?

– Люди жестоки, и в отличие от животных жестоки сознательно и часто бесполезно. Один из способов развлечения у них – это причинять друг другу боль. Как показал весь ход истории, человечество абсолютно не способно обходиться без войн, несмотря на то что поддержание мира – это основная задача политиков. Поэтому либо реальная опасность того, что люди сами себя уничтожат, как это наглядно показал последний мировой конфликт, когда мир в очередной раз был поставлен на грань ядерной катастрофы, либо то, что мы имеем сейчас: уверенность в дальнейшем существовании человечества. Это, поверь мне, немало. Мы сумели отвлечь людей и целые страны от взаимных распрей, они теперь дерутся только в игре. Все это в соответствии с принципом меньшего зла. За время массового распространения технологии гипносна на Земле не произошло ни одного серьезного военного конфликта. Снизилось количество преступлений, связанных с насилием. Процесс глобализации значительно ускорился. Большинство стран разделены теперь границами лишь формально, кроме ближневосточных и самых диких африканских. Еще России, конечно… И мне приятно думать, что в этом есть и моя заслуга, и заслуга моего создателя.

– Согласен, Буратино, это немало. Это очень даже здорово! Ты большой молодец. Но все это, как наркотики, назначаемые на последней стадии рака. Они лишь снимают боль и страх, но от болезни не излечивают. Когда человек лишается гипносна, эта абсорбируемая агрессия высвобождается, и он начинает на всех бросаться. Ты прав, и не только жестокость, но и жадность, и подлость заложены в природе любого человека. Эти инстинкты необходимы для выживания в дикой природе или в примитивном, нецивилизованном обществе. И им не нужно давать выход. По большому счету не важно, в какой реальности они проявляются. Там те же люди. И хоть там невозможно навредить им физически, но негативное воздействие на психику может быть не менее разрушительным. Надо учить человека подавлять в себе порочные проявления. Это как у компенсированных маньяков, которые, испытывая влечение к убийству, в то же время понимают, какой непоправимый вред могут нанести, и удерживают себя усилием воли. Так должен уметь делать каждый. Насколько он научится контролировать свои дремучие инстинкты, настолько хорошим человеком и будет. Понимаешь? – Закари показалось, что он говорит слишком сумбурно из-за волнения.

– Понимаю. Ты говори, говори, – успокоил его Буратино. – У нас есть еще минут пять.

– Игра – прекрасное средство для обучения и воспитания людей. Вы почти это не используете. Ваши игрища потакают самым низменным инстинктам, а могли бы быть использованы для создания новой морали…

– Мы думали, что это неэтично – навязывать путем внушения людям свои идеи, – поспешил вставить мальчик.

– Кто-то все равно берет на себя такую ответственность: решать за других. И более охотно это, к сожалению, делают мерзавцы. У них нет никаких комплексов по этому поводу, никакой рефлексии. Они не думают про этику, а просто берут и делают так, как им самим выгодно. И пекутся не о том, как сделать людей лучше, а как оправдать свою выгоду в их глазах. Так почему не взяться за установление правил игры людям хорошим? Вот тогда и воцарятся на Земле мир и благоденствие.

– Как ты себе это представляешь?

– Вот изгои говорят, что строить прекрасное будущее будут только люди с подходящим набором наследственных признаков. Я считаю, что это чушь и фашизм. От наследственности многое зависит, но от воспитания гораздо больше. Нужно сделать так, чтобы быть хорошим, общественно полезным, цивилизованным человеком было популярно.

– Мне в общем нравится то, что ты говоришь, и у меня будет к тебе предложение по этому поводу. Но озвучу я его на совете директоров, который состоится прямо сейчас и на который я тебя приглашаю.

Тотчас открылась дверь, и в кабинет зашел Одинцов и тепло поприветствовал Закари. И почти сразу за ним Якушев. Он тяжело посмотрел на молодого человека, потом вопросительно на Буратино. Тот кивнул. Исполнительный пожал плечами и сел.

– Я все-таки не понимаю, что этот тип здесь делает?

– Это я его пригласил, – твердо ответил Буратино. – Давайте начнем с обсуждения ситуации в игре «Время ведьм»…

– А давайте! – с готовностью подхватил, почти перебил исполнительный директор. – Я, в полном восторге от того, как вам удалось провернуть этот переворот… – он потер шею, как будто она у него болела, – но хочу вам напомнить, что игра называется «Время ведьм», и как же вы теперь без ведьм там обойдетесь?

– Почему же без? – ответил Буратино. – Они будут там присутствовать, только не на ключевых позициях, как раньше, а как неизбежное, но контролируемое зло. Игроки в подавляющем большинстве положительно реагируют на захват герцогом Альбрукским к власти в стране. Эта победа, я уверен, резко увеличит приток пользователей в игру. Следовательно, концепция «феодализма с человеческим лицом» продуктивна.

– Выходит, я был неправ, – признал Якушев с досадой. —Ладно. Без меня там тогда разбирайтесь, раз такие умные.

– Отлично, – Буратино по-детски улыбнулся, но потом сразу стал серьезным. – Теперь поговорим о том, что делать с реалом. И, боюсь, Андрей, тебе не понравится то, что я сейчас скажу… Ты снова возглавишь юридический отдел, а политикой корпорации в роли исполнительного директора займется Закари Вентер. Он открыл нам глаза на многие вещи, и он лучше нас всех вместе взятых понимает, что сегодня нужно этому миру. Вот он сейчас перед нами – глас человечества, выражающий самые сокровенные его чаяния.

Якушев достал из внутреннего кармана пиджака металлическую фляжку, открутил крышечку и стал лакать крупными глотками, пока содержимое не закончилось. После чего поперхнулся, откашлялся и заговорил, как это ни странно, спокойно:

– А я ведь чего-то подобного от вас и ожидал… Почти не удивили, господа. Что ж, видимо, по-вашему я это заслужил… И какие же у вас планы на будущее, позвольте спросить?

Буратино кивнул Закари, приглашая того самому ответить на этот вопрос.

За пару минут, которые прошли после объявления генеральным директором своего решения по поводу назначения недавней пчелы на столь важную должность, Закари успел пережить бурю эмоций, в основном радостных. Получалось, что тот самый разговор, к которому он готовился с утра, состоялся. И умница Буратино все понял. С нечеловеческой скоростью проанализировал и сделал выводы. Неограниченные возможности одной из богатейших корпораций мира, с помощью которых можно преобразить этот самый мир в лучшую сторону, теперь подвластны ему, окончательно получившему имя вместо номера. Нужно только собраться с духом…

Закари заговорил, немного раздумывая между пунктами:

– Первым делом нужно разорвать все отношения с бюро по жизнеустройству и резко снизить цену на сеансы гипносна. Второе, разработать и начать активное продвижение образовательных виртуальных игр. Третье, запустить массовое производство промышленных роботов. И наконец, создать подразделение, занимающееся вопросами увеличения продолжительности человеческой жизни до бесконечности.

– Я вижу, вы еще поработали над утопией, которую уже озвучивали в прошлую нашу встречу, молодой человек… Слишком много на себя берете, а сами вообще не представляете, о чем говорите. Вы не понимаете, что будет дальше? Вы получите миллионы бездельников, бесполезно прожигающих бесконечную жизнь.

Закари немного замешкался с ответом.

– Кроме материальной сферы существует еще и духовная. Люди будут создавать духовные ценности, предметы искусства…

– Это бред какой-то, – Якушев явно начинал сердиться. – А если у человека нет таланта?

– У каждого ест талант. Его нужно только найти и развить. А за бесконечную жизнь любой сможет это сделать. Если правильно воспитывать людей…

– Воспитывать?! – наконец взорвался бывший исполнительный. – А кто это будет делать? Вы, что ли? Да вы кто такие? Великие педагоги? Песталоцци? Макаренки все тут собрались? Сухомлинские хреновы? Особенно этот, – Якушев ткнул пальцем в Буратино и расхохотался. – Его самого еще воспитывать и воспитывать. Да и бесполезно их воспитывать. Хочу привести вам в пример события, которые происходили сто лет назад в России. Я, к счастью, не застал это время, но много читал про него. Я в отличие от вас, любителей, серьезно историей увлекаюсь. Так вот была такая порода людей – советский человек. С детства с молоком матери всасывал он, что бога нет, деньги – мусор, который нужно выбросить на свалку истории, а все люди братья. Но вот сменилась власть. Людям сказали, что в бога таки надо верить, деньги – хоть и не самоцель, но дают свободу, и снова напомнили, что человек человеку – волк. Все! Все мигом переобулись. Кресты нацепили, бабки стали выдирать друг у друга из глотки и бывших братьев резать. Вот вам и воспитание. Что вы на это возразите?

Тут вмешался Буратино.

– Ты не застал то время, а я застал. Вот и Антон Сергеевич застал, – он кивнул на портрет. – А он как был атеистом, так и оставался им до самой смерти.

– Да при чем здесь создатель твой, Буратос? Таких, как он, единицы были. Исключения, подтверждающие правило. Я про основную массу людей говорю, про баранов этих, которым направление указали, они и побежали в надежде травку посочнее найти. Так что всему свое время. Оно всему и научит, и станет тогда раб свободным. Не раньше и не позже. И не от нас это зависит. И никуда торопиться не надо. Бесполезно это.

– Еще как полезно! Именно торопить нужно это время. И еще как от нас зависит, – горячо заговорил Закари. – А вы лукавите. В своих играх вы же сами и учите. Но не тому. Учите покорности, тому, как быть образцовым членом стада. Вы вот пример этот исторический привели. Я действительно мало знаю то время – нет по нему игр интересных, но сильно подозреваю, что государство и воспитало таких баранов, которые за травку на все готовы. Поэтому и переобулись они так быстро. А надо учить людей быть свободными, иметь собственное мнение, принципы. Уметь требовать от государства то, что оно должно своему гражданину. Быть человеком, а не бараном тоже надо уметь…

– Бла-бла-бла. Пустые бредни… – Якушев даже не посмотрел в его сторону. – Эх, ребятушки, кого вы слушаете? Это же насекомое. Личинка! Все, что он знает, из наших же игр и почерпнуто.

– Зря ты так, Андрей, – наконец подал голос Один. – Один, как глухарь, поешь и никого не слышишь. Впрочем, как всегда…

– Ясно… – вздохнул Якушев. – Что ж, так я и думал. Давайте тогда я вам кое-что покажу.

Его третий глаз создал голограмму над поверхностью стола. Это был саркофаг. Он не был вмонтирован в стену и был весь прозрачный, как будто из хрусталя. Внутри лежала девушка… Ее лицо приблизилось, и Закари узнал Сильвию. Она стучала кулаками по стенкам и кричала что-то – саркофаг не пропускал звуки.

– После того, как вы убили меня в игре, я понял, что на этом вы не остановитесь. Поэтому я решил пойти на некоторые превентивные меры. Мои люди похитили изгойку и доставили в надежное место. Если вы не согласитесь на мои условия, твоя возлюбленная, Закари, умрет через месяц. Я не зверь, до этого она проживет тысячу лет в раю. Но я не стану погружать ее в «Последний сон», если подпишете эти бумаги, – он достал из ящика черную папку с золотым логотипом компании и толкнул ее по гладкой поверхности стола в сторону компаньонов. – По ним вы забирайте себе завод турбопланов и три миллиарда денег – по миллиарду на рыло, а я оставляю себе игры, этот офис и поселение альфа-тестеров.

– То есть замок и деревеньку? Никак не можешь изжить в себе феодала? Во «Время ведьм» переиграл? А ты не охренел, брат? – возмутился Один. – Постой. Ты сказал три миллиарда. А остальные четыреста тебе?!

– Да, мне! Потому что это я их заработал.

– Но тогда нам никогда не осуществить наших целей… Денег же ни на что не хватит, – огорчился директор по рекламе, который, как теперь стало окончательно ясно, встал на сторону Буратино и Закари.

– Я придушил тебя в игре, и самое страшное, что мне это понравилось, – прошептал Буратино, – если честно, хочется повторить в реале.

– Можете не соглашаться. Но только эта красавица тогда уже никогда не проснется. И даже, если вы ее отыщите, всем вам прекрасно известно, что, если человека разбудить во время процедуры «Последнего сна», он может сойти с ума или, в лучшем случае, потерять память. У вас есть минута на принятие решения. Время пошло.

На голограмме появился таймер: красные числа начали меняться – 60, 59, 58…

Все смотрели на Закари, было понятно, что решение зависит только от него.

На цифре «10» молодой человек встал, взял в руки папку, достал оттуда листы и разорвал их пополам, потом еще пополам, потом еще…

– Тут математика простая: один человек или все человечество, – бормотал он. – По принципу меньшего зла… Пускай она станет последней, кто увидит «Последний сон».

Разорвать еще раз сил уже не хватило, и Закари бросил ворох обрывков через стол в лицо Якушеву.

Цифры таймера исчезли, по периметру саркофага побежали синие огоньки. Сильвия перестала биться и закрыла глаза.

Сквозь слезы с ненавистью глядя на Якушева, Закари процедил:

– Только и эту сволочь тоже давайте усыпим. И чтобы он всегда играл только на стороне зла. И всегда проигрывал, потому что хотя бы в играх добро должно побеждать.

– Это можно, – подумав, сказал Буратино. – А я за этот месяц попытаюсь разбудить Сильвию, но пока совершенно не представляю, как это сделать.

Якушев вскочил, пихнул в сторону Закари свое кресло и побежал к двери, вереща: «Охрана!» Раздался негромкий хлопок, бывший исполнительный директор остановился, обвел всех мутнеющим взглядом и рухнул лицом вниз. Из шеи у него торчал дротик с транквилизатором.

Буратино положил разряженный пневматический пистолет на стол.

– Я тоже могу иногда кое-что предвидеть. И я больше не робот, на меня законы робототехники больше не распространяются. Если он сам согласие на эвтаназию не напишет, я его лично пытать буду.

33. Последний сон.

Он пришел на берег моря. На тот самый пляж, где когда-то в первый раз встретил Сильвию. До заката оставалось еще часа полтора, но было сумрачно. Небо застлали темные тучи, и Солнце подглядывало в дыры между ними, как будто ни на секунду не могло оставить без внимания эту планету. Море было серым, но в тех местах, куда падали солнечные лучи, отливало серебром.

«Ладно, – подумал Закари. – В конце концов у Буратино есть целый месяц, чтобы что-то придумать…»

Он лег на песок, закинул руки за голову, закрыл глаза и через несколько минут задремал.

Проснулся от звонкого голоса:

– Вас, пчел, хлебом не корми, дай поспать. По-другому веселиться не умеете. А ну вставай, я тебе покажу, как оттопыриваются изгои!

– Это ты, моя Джульетта? – он улыбнулся, не открывая глаз.

– А кого еще ты ожидал здесь увидеть, Ромео хренов?

Сильвия села рядом на песок.

Он положил голову ей на колени и заглянул в странные и такие родные глаза.

– Ну вот, ты пришла ко мне, и я почти счастлив.

– А чего тебе не хватает для полного счастья?

– Сама знаешь. Твоего поцелуя.

И снова все было как в первый раз. И кружилась голова, и пляж плыл под ними навстречу морю, и казалось, что они умирают.

Потом он огляделся и спросил ее:

– Так вот это и есть твой рай?

– Он там, где я тебя встретила. Скажи, а меня что, вообще никак нельзя разбудить?

– Скорее всего. И меня теперь, кстати, тоже…

Она посмотрела на него недоверчиво.

– И ты думаешь, мы сможем терпеть друг друга тысячу лет?

– Поживем-увидим.