Республика счастья [Ито Огава] (fb2) читать онлайн

Ито Огава Республика счастья

2024

キラキラ共和国

小川糸

Перевел с японского Дмитрий Коваленин

Дизайн обложки: Flora Waycott

手紙:董谷恵子(カヤタ二ケイコ)

(Иероглифы: Keiko Kayatani)

© 2017 Ito Ogawa

All rights reserved.

Original Japanese edition published by Gentosha Inc., Tokyo.

Russian language translation rights arranged with Gentosha Inc. through The English Agency (Japan) Ltd.

© Коваленин Д. В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2024

* * *

1. Данго́ с полынью^[1]

Бывают в жизни моменты, когда буквально все переворачивается с ног на голову.

Через год после того, как Мицуро́-сан взвалил меня на закорки, нас записали в единый семейный реестр. С момента нашего знакомства он успел превратиться для меня из абстрактного папы малышки Кю́пи в конкретного господина Морикагэ́, а теперь уже прочно угнездился в моем сердце как Мицуро-сан. Всякий раз, шепча это имя, я поражаюсь, как идеально подходит ему это мягко цокающее, будто разламываешь пчелиные соты, имя ― «медовый мальчик»^[2]… Может, родители, увидев новорожденного сыночка, решили хотя бы начальным иероглифом «подсластить» ему дальнейшую жизнь?

Хотя вслух называть его так я пока еще слишком стесняюсь. И зову, как и прежде, по фамилии — Морика́гэ-сан. Он, со своей стороны, продолжает обращаться ко мне По́ппо-сан или По́ппо-тян, а то и просто по имени — Ха́токо-сан или Ха́токо-тян. Только когда выпьет, из него может вывалиться что-нибудь вроде Хато-пон или Хато-пи.

Но даже такой человек, как Мицуро-сан, тоже бывает разным — по ситуации и настроению. И дистанция между нами иногда сокращается, а иногда, наоборот, увеличивается.

Оставив за спиной храм Хатима́на^[3], мы шагаем по тропе Данкадзура в сторону моря.

Мицуро-сан идет со мной рядом, но таращиться на него в упор неприлично, поэтому я разглядываю его профиль украдкой, и он ничего не замечает.

С сегодняшнего дня этот человек — мой муж. В качестве мужа Мицуро-сан выглядит еще достойнее, чем прежде. А нос его прекрасен, как детская горка в парке, что проплывает слева от нас.

Хотя можно даже не сомневаться: если бы в один прекрасный день Кюпи-тян^[4] не выпалила слово «свидание!», наши отношения с Мицуро-сан никогда не сложились бы. Ведь даже не год назад, а и всего за каких-то три месяца до женитьбы я и представить себе не могла, что стану чьей-то женой! Малышка Кюпи связала наши судьбы, за что ей огромное спасибо.

В который раз подумав об этом, я с благодарностью сжимаю ее ладошку — покрепче, но так, чтоб не больно.

Но какая же тьма народу стекается к храму Хатимана! В такой толпе даже обычная семья из трех человек не может идти взявшись за руки. Каждую секунду нужно следить, чтобы Кюпи-тян и Мицуро-сан не отстали и не заблудились. Как прямо сейчас, поднимаясь по этой древней дороге к храму, так и вообще на жизненном пути.

— И все-таки она уже потеряла свой изначальный смысл, тебе не кажется? — говорю я мужу, лавируя в плотной толпе.

— Кто потерял?

— Тропа Данкадзура.

Тропу Данкадзура проложил сам великий сёгун Минамо́то-но Ёрито́мо — ради своей супруги, беременной принцессы Маса́ко. Здорово же он любил ее, если соорудил такую длиннющую дорогу к храму, чтобы его благоверная родила без помех!^[5]

Во время последних ремонтных работ все старые сакуры из аллеи пересадили, освободив место молодым хрупким деревьям. А саму тропу забетонировали, и знаменитая дорога к храму теперь напоминала самый обычный бульвар.

— Хотя, конечно, теперь можно не бояться луж после дождя… — добавляю я справедливости ради.

Но Мицуро-сан продолжал шагать с таким задумчивым видом, будто пытался заглянуть куда-нибудь в послезавтра.

К счастью, эти ремонтные работы были выполнены уже после смерти моей Наставницы. Даже не сомневаюсь: один лишь вид забетонированной аллеи, лишившейся своих пышных сакуровых крон, привел бы ее в такую ярость, что она тут же разразилась бы письмом протеста самому мэру. Все-таки тропа Дан-кадзура занимала в ее сердце особое место.

С самого детства Наставница строго-настрого запрещала мне спускаться по Данкадзуре к морю. О том, чтобы повернуться задом к святилищу Хатимана, и речи быть не могло. Вот так и вышло, что к морю задом я гуляла всю свою жизнь до сих пор, но передом не поворачивалась ни разу.

Впрочем, сегодня эта дорожка ― еще и тропа моей девичьей инициации, так что я надеюсь, что грозный Хатиман простит меня, если вдруг такое случится. Да и сама эта заповедь — обращаться к храму только лицом — была навязана мне Наставницей; а раз ее самой уже нет, то и запрет ее больше не действует!

Но эта мысль осенила меня уже после того, как в моей жизни появились Мицуро-сан и Кюпи-тян. Конечно, я не стала бы утверждать, что Наставница наложила на меня заклятье, но в паутину, что она для меня сплела, я угодила надолго. И только этим двоим удалось меня оттуда освободить.

― Мы ведь можем сделать крюк и забежать в кондитерскую? — предлагает, обернувшись, Мицуро-сан.

— Конечно…

— Тогда мне веселую булочку! ― восклицает вдруг радостно Кюпи-тян, хотя уже совсем клевала носом. Сегодня у нее большой день — она пошла в школу. Целый ворох непривычных впечатлений, похоже, здорово ее утомил. Да и сама я в качестве мамы ощущаю себя первоклашкой…

― Кто хочет хлеба, который смеется? — призывно вопрошаю я. Затем мы втроем кричим дружным хором: «Я!» — и машем руками над головой. Именно так мы называем булочки со сладкой бобовой пастой из фасоли адзуки и с кремовым смайликом, которые выпекают в «Аллее Парадайз».

— Но сейчас мы идем ужинать в «Зебру», — напомнила я. ― Так что веселая булочка будет на завтрашний полдник, хорошо?

Кюпи-тян надулась, выпятив нижнюю губу, и стала похожа на обиженного гномика. Хотя всего за год — с тех пор, как мы познакомились, — этот гномик уже подрос на целую голову!

На городской рынок, конечно, нужно ходить с утра, и чем раньше, тем лучше. А теперь, ближе к вечеру, овощей на прилавках уже почти не осталось. Мицуро-сан куда-то пропал, и я уже забеспокоилась, но тут он вернулся, неся в руке огромную головку чеснока. Похоже, для многих он был здесь своим, то и дело с кем-то здоровался и раскланивался. Наконец мы добрались до кондитерской и купили аж три веселых булочки.

— Они совсем горячие! — пропищала Кюпи, с блаженной улыбкой прижимая к щеке бумажный пакет.

Я думала, что «Зебра» от рынка недалеко, но ошиблась. Довольно долго мы петляли по тротуарам — таким узеньким, что шагать пришлось, растянувшись цепочкой, как утиное семейство, с Кюпи посередине.

О «Зебре» Мицуро-сан узнал от знакомой мамы из детского садика Кюпи-тян. Благодаря своей мягкости и жизнерадостности он хорошо вписался в круг тамошних мам. Даже я, прожившая в Камакуре почти всю жизнь, не слыхала о таком ресторанчике по соседству с храмом Анкокурон!

— Добрый вечер! — улыбнулась мне очень стильного вида мадам, когда я робко открыла дверь. Немного смущаясь, я представилась:

— Мы бронировали столик на фамилию Морикагэ…

Да, с сегодняшнего дня я больше не Хатоко Амэмия. Теперь я — Хатоко Морикагэ. Мысль о том, что Кюпи-тян и Мицуро-сан приняли меня в свою команду, одновременно и радует, и смущает. К своей новой фамилии я еще не привыкла, но поскольку «дождик» (а́мэ) из первого иероглифа моей фамилии только что превратился в «лес» (мо́ри), то и «голубка» (ха́то) в моем имени должна быть довольна…^[6]

Столик мы заказали на самый ранний вечер и оказались единственными клиентами. Кюпи-тян села рядом со мной, а Мицуро-сан — напротив. Шеф-повар на кухне — очевидно, супруг мадам — выглядел так, словно ему по плечу любые деликатесы на свете.

— Из пива у них «премиум»… — сказала я, просматривая меню. — А также местное, камакурское, аж двух сортов!

Мицуро-сан на пару секунд задумался, а затем решительным тоном предложил:

— Сегодня праздник! Может, выпьем шампанского?

О финансовом положении моего супруга я пока ничего не знаю. Есть ли у него сбережения? Сколько он тратит в месяц на жизнь? Но с учетом его семейных обстоятельств я, конечно, не думаю, что он может тратить деньги попусту… Сомнение, видимо, отразилось у меня на лице, потому что он тут же добавил:

— Да все в порядке. Сегодня же такой особенный день!

Он смотрит на меня глазами, похожими на отполированный камень. С приближением сорокалетия в его шевелюре мелькает все больше седых волосков.

— Действительно.

День и правда очень особенный. Кюпи пошла в первый класс, а я вышла замуж за ее папу. Сегодня родилась новая семья Морикагэ, и теперь мы будем шагать по жизни вместе. Как не отметить достойно эту историческую дату?

И вот наконец взрослые поднимают фужеры с шампанским, а Кюпи-тян — свой стакан с мультифруктовым сквошем.

— Первый раз в первый класс! По-здра-вля-ем! Кампай!^[7] — хором, растягивая слова, прокричали мы с Мицуро.

В ответ малышка завопила куда громче нас:

— Папа-сан и Поппо-тян!^[8] Поздравляю с бракосочетанием!

Вот уж не ожидала, что она прокричит такое на весь зал! Я испуганно огляделась. Ресторан по-прежнему пустовал, но шеф-повар на кухне и хозяйка за стойкой захлопали в ладоши, улыбаясь до ушей, — будто заранее знали, что именно мы отмечаем.

— Большое спасибо!

Все еще с бокалами в руках, мы с Мицуро поблагодарили их, смущенно втянув головы в плечи.

А затем я обратилась к своим мужу и падчерице:

— Спасибо, что приняли меня в свою команду! Знаю, мне нужно еще многому научиться… Но прошу любить и жаловать!

Могла ли я подумать, что первый школьный день Кюпи-тян увенчается таким шоу! Но видеть, как шеф с хозяйкой аплодируют нам, было приятно, и радость оттого, что я вышла за Мицуро, переполняла меня точно пузырьками шампанского, пока не превратилась в слезы.

Увидев, что я плачу, Мицуро-сан протянул мне носовой платок и сказал:

— Ну, давай скорее! Шампанское выдыхается!

Моя вечная проблема. В трудные моменты у меня никогда нет с собой носового платка. На сей раз платок Мицуро благоухал не соусом карри, а им же самим.

— Кампай! — закричала Кюпи-тян, не в силах больше ждать. Слишком большим и тяжелым был стаканище в ее ручонке. Наполненный сквошем из сезонных фруктов, он походил на сосуд, полный драгоценных камней. Я наконец тоже пригубила шампанского и осторожно позволила пузырькам пощекотать мое горло.

— Здесь, говорят, что ни закажешь — пальчики оближешь! — объявил Мицуро-сан, открывая меню. — Есть китайская кухня, а есть итальянская. Пусть каждый выберет чего душа пожелает!

Алкоголь он переносит не очень хорошо, но свой бокал уже уполовинил.

Я изучила меню. От вкусностей, там перечисленных, и правда разбегались глаза. Когда мадам подошла принять наш заказ, Мицуро-сан определился первым:

— Салат «Зебра», шумаи со свининой и сардины в масле по-домашнему!

— Паста карбонара! — решительно пискнула Кюпи-тян.

После долгих метаний и колебаний наконец решилась и я:

— Жаркое из креветок с клубнями стрелолиста в листьях салата. На гарнир — рис с овощами и крабами… Да! И на закуску — три шумая!

Все это я прощебетала так радостно, будто минуту назад и не проливала никаких слез. Что тут скажешь? Только познакомившись с папой и дочкой Морикагэ, я научилась получать настоящее удовольствие от еды. То есть, конечно, мне всегда нравилось что-нибудь вкусное. Но даже у самого изысканного деликатеса вкус будет различаться в зависимости оттого, едим ли мы его молча, в одиночку или же весело болтаем с ближними. Вкуснее всего ― за столом с теми, кого мы любим: с такими мгновениями счастья и душевного комфорта не сравнится ничто на свете.

— Завтра мы должны объявить людям о нашей женитьбе, — сказала я, допивая свой первый бокал.

— А я буду вам помогать! — вызвалась Кюпи-тян.

— Ого… Кюпи-тян? Ты что, правда сказала о себе «я»?! — Я озадаченно оглянулась на мужа: — До вчерашнего дня она говорила о себе только в третьем лице — Кюпи-тян и никак иначе!

Мицуро-сан тоже оторопел.

— Может, люди начинают говорить о себе «я», как только приходят в школу?

Было ли так же со мной? Этого я не помнила. Может, в какой-то период детства я тоже называла себя по имени — Хато или по прозвищу — Поппо? Будь Наставница жива, наверное, рассказала бы. Но теперь это, увы, невозможно.

Вспомнив о ней, я прошептала:

«Я вышла замуж, ты представляешь? И заодно стала мамой…»

И мне почудилось, будто с небес тут же прилетело в ответ ее неуловимое:

«Ах вот как?»

Будь Наставница жива, что бы она подумала о Мицуро? Думаю, такой человек, как Мицуро-сан, завоевал бы даже ее суровое одобрение без особого труда.

Готовили в «Зебре» и правда выше всяких похвал. Что ни попробуй ― вкусно так, что не оторваться. Блюда эти были далеки как от домашней кухни, так и от экспериментов модного шефа, стремящегося поразить привередливых посетителей. То были универсальные вкусы, которые нравятся всем, от малышей и до стариков. Почти всю свою порцию карбонары Кюпи-тян умяла в один присест.

— В меня больше не лезет!

— Кажется, с заказами мы сегодня перестарались.

— Ничего. Что не сможем съесть — нам завернут с собой!

К рису с крабами в пузатом горшочке я притронуться даже не успела.

Возможно, если бы Мицуро-сан жил один, я бы так и не вышла за него. Но с ним была малышка Кюпи, и это решило все.

Я хотела стать частью ее семьи. А Кюпи-тян — сильнее, чем кто-либо на свете, — хотела, чтобы я вышла замуж за ее папу.

— Потихоньку-полегоньку… — пробормотала я. Кажется, из-за шампанского язык мой чуть заплетался. Но голова оставалась ясной.

— Потихоньку? — переспросила Кюпи. Даже в свои шесть лет она понимала, что я хочу сообщить ей кое-что очень важное. И ждала ответа, не сводя с меня глаз. — Полегоньку?

— Ну да. Мы с тобой будем превращаться в маму с дочкой постепенно и аккуратно. Если будем слишком торопиться, обе быстро выдохнемся и устанем друг от друга. А перестараемся — испортим жизнь и тебе, и мне…

С тех пор как мы с ее папой решили пожениться, я думала об этом с утра до вечера каждый день.

Наставница моя, что уж там говорить, старалась слишком упорно. Чтобы стать Наставницей в полном смысле слова, она так настойчиво стремилась уменьшить между нами дистанцию, что доставляла мне немало боли. Поэтому теперь я решила не стараться вообще. Становиться для Кюпи-тян матерью любой ценой я не собираюсь. Просто, если когда-нибудь мы с нею сблизимся настолько, что однажды назовем друг друга мамой и дочкой, о лучшем и мечтать нельзя.

Оставлять шедевры от шефа недоеденными я не хотела — и отчаянно пыталась найти в желудке еще немного места для сардин. Своей легкой горчинкой они напоминали мне вкус весеннего моря.

— Этим летом мы все будем купаться в море!

И позовем с собой госпожу Барбару, добавила я про себя. Сообщить своей закадычной соседке о нашей женитьбе я пока не успела.

Конечно, я понимаю, что жизнь в браке не сахар.

Можно не сомневаться: нас ждет огромная куча трудностей, которые придется преодолеть. Возможно, однажды я и пожалею о том, что вышла замуж. Но не могу поклясться, что не впаду в депрессию из-за того, что Кюпи-тян заявит, что ненавидит меня, или после того, как проплачу всю ночь, поссорившись с Мицуро.

Но все-таки я верю, что сегодняшний день даст мне силы все это преодолеть. И даже этот жизнерадостный сквош из всех фруктов, какие только приходят на ум, — очередное тому подтверждение.

― Ну что? Здесь становится людно. Да и Кюпи уже носом клюет. Может, пойдем потихоньку? — предложил Мицуро, вернувшись из туалета.

Мы начали собираться. На тарелках еще оставалось немного еды, но большую часть деликатесов мы все-таки съели.

— Спасибо за угощение… — прошептала я, закрыв глаза и сложив перед носом ладони. Кюпи-тян, состроив благообразную мордашку, тут же скопировала меня один в один. Как же она изменилась всего за год! Подобно тому как тянутся к небу деревья и травы, она тоже растет и распускается у нас на глазах.

— Мицуро-сан? — окликнула я, как только мы вышли на улицу. Видимо, из-за выпитого шампанского на меня вдруг напало озорство. Впервые в жизни я обратилась к нему по имени и тихонько пристроила свою ладошку в его руке.

Вечер выдался просто чудесным. Легкий бриз ласкал кожу так нежно, будто зализывал старые раны. В обычной суете я нечасто выбиралась на побережье, и снова увидеться с морем было особенно здорово.

Выйдя из автобуса перед храмом Камакура-гу, мы отправились объявить о нашем браке принцу Моринаге, в честь которого и построено это святилище^[9]. Обычно, проходя мимо этого храма, я просто останавливаюсь под воротами тории и кланяюсь в сторону алтаря. Но в тот вечер мы поднялись по древним ступеням и, выстроившись в ряд перед алтарем, дружно бросили по монетке в ящик для пожертвований. Потом каждый, ухватившись за толстый соломенный канат, дважды позвонил в колокольчик и дважды хлопнул в ладоши перед носом. Поклонившись Верному Принцу на прощание, мы медленно спустились по лестнице обратно к дороге.

― Спокойной ночи! — попрощалась я с ними под воротами тории. Папа с дочкой пошли направо, а я налево.

Хотя, наверное, стоило эту ночь провести вместе с ними. Я много думала об этом. Но завтра будний день! С утра я должна была, как всегда, открывать свой магазинчик «Канцтовары Цубаки», а Мицуро-сан — свою кафешку. Когда-нибудь мы, конечно, собираемся поселиться под одной крышей, но пока еще немного поживем как неразлучные соседи. Просто будем ходить друг к другу в гости как можно чаще…

Дошагав до поворота, я обернулась, чтобы еще раз махнуть им рукой:

— Добрых снов!

Конечно же, они оба этого ждали. В тусклом свете уличного фонаря — так и казалось, вот-вот померкнет, — Мицуро-сан изо всех сил помахал мне в ответ.

* * *

Всю вторую половину субботы я посвятила оповещениям о нашем браке.

Сам текст я обдумала еще с утра, за конторкой «Цубаки», но придать ему читабельную форму было совсем непросто. А все потому, что у меня возникла дурацкая идея распечатать оповещения самостоятельно — с помощью ручного пресса.

В конце прошлого года мой знакомый печатник, закрывая свою типографию из-за отсутствия преемника, подарил мне часть своих литер, которые я и решила теперь опробовать.

Но легче сказать, чем сделать. Никогда не думала, что печатать тексты наборными литерами настолько мудреный процесс. А ведь когда-то люди только так и создавали книги! При мысли об этом мне хочется поклониться до земли всем, кто сыграл хоть какую-то роль в истории книгопечатания. Лично я на их месте не набрала бы и одной страницы. А скорее всего, сломалась бы на первой же строчке. Ей-богу, такая работенка требует терпения как у слона!

Сначала нужно собрать все необходимые литеры. Потом составить из них сочиненный заранее текст. Затем смазать гранки чернилами и, наконец, оттиснуть их на бумаге.

Но поскольку буковки на литерах совсем крошечные, да еще и вывернуты наизнанку в зеркальном отображении, от долгого их разглядывания начинают слезиться глаза, и риск ошибиться нарастает с каждой секундой.

Поначалу я наивно надеялась, что комбинировать буквы хираганы с иероглифами труда не составит^[10]. Как бы не так! Очень скоро я поняла, что в таком режиме отпечатаю свое послание не раньше следующего года…

Отчаявшись, я решила набрать текст только хираганой. А кроме того, сократила все «лишние» слова и ужала текст до предела. Увы! В результате мое оповещение получилось куцым, скучным и совершенно бездушным.

Этому тексту явно не хватало юмора. Но как это исправить, я даже не представляла.

И тут я услышала, как входная дверь с грохотом отъехала в сторону.

— Поппо-тян, уже полдник! Давай поедим! — завопила Кюпи-тян, вихрем врываясь в дом.

Как? Уже? Я и не заметила, как день пролетел! Спохватившись, я отложила гранки и вышла из комнаты ей навстречу.

— У меня опять только «голубиные печеньки»^[11]… Будешь? — предложила я. Кюпи-тян радостно закивала.

Недавно моя соседка, постоянная покупательница канцтоваров, в благодарность за то, что я помогла ее дочери в поисках подработки написать грамотное резюме, подарила мне самый большой набор — сорок восемь «голубок» в одной жестянке! Помню, я начала сокрушаться, как же мне удастся все это съесть, но Кюпи-тян очень решительно пришла мне на помощь. И мы договорились о том, что, как только жестянка опустеет, Кюпи станет хранить в ней свои карандаши.

— Ну вот… угощайся!

И я поставила перед нею чашку, до краев наполненную холодным молоком. С тех пор как Кюпи-тян начала приходить ко мне одна, я всегда храню для нее запас молока в холодильнике. «Голубиные печеньки», смоченные в ледяном молоке, — ее любимое лакомство.

— Дашь куснуть?

Целой печеньки я бы, пожалуй, не осилила, но все же не отказалась бы подсластить язычок.

— Тогда скажи «а-а»! — скомандовала Кюпи-тян, и я застыла в ожидании, как птенец с распахнутым клювом. Она отломила от песочной птички хвостик и положила мне в рот.

Что говорить, эти «голубиные печеньки» и правда тают на языке. Мягкий вкус, ручная лепка. Но всякий раз, когда я вспоминаю, что еще в эпоху Мэйдзи их называли «Хато Сабуро», меня разбирает смех. Хато Сабуро? Ну просто идеальное имя для победительницы в конкурсе романсов энка об отчем доме и добрых старых временах…

— У тебя есть бумага для рисования?

Не успела я и глазом моргнуть, как Кюпи-тян схрумкала всю свою порцию печенья, торопливо смахнула крошки с губ и протянула руки ко мне. Я тут же вспомнила о старых документах, чистых с изнанки, которые храню для черновиков. Подошла к стеллажу, вытащила из стопки одну страничку, вручила ей — и Кюпи-тян немедленно принялась складывать из нее оригами. В итоге у нее получился чудесный самолетик. Правда, летал он неважно. Но, понаблюдав за ее стараниями, я вдруг поймала себя на детском желании сложить такой же.

Понятно, что складывать самолетики из бумаги можно по-разному. Но лично я в детстве привыкла делать их из прямоугольного листа. Загибаешь с углов, затем складываешь лист пополам, потом разворачиваешь, загибаешь нижние углы треугольниками внутрь…

Позабытые навыки возвращались в пальцы не сразу. Но, хотя и запутавшись пару раз, я все же добилась цели.

— Вот! Смотри, у меня какой!

Нос у моего самолетика был заостренным, как клюв у флагмана пассажирских авиалиний.

— Ух ты! Классный! — даже похвалила меня Кюпи-тян.

Осторожным, но резким броском я запустила самолетик в воздух, и тот, чуть петляя, понесся к семейному алтарю. Летал он очень даже неплохо, и Кюпи-тян стала запускать его снова и снова. И вот тут-то, при виде ее радостной мордашки, меня и осенила гениальная мысль.

Наши оповещения о браке нужно распечатать на бумажных самолетиках! И в таком виде рассылать их всем, кому нужно! От этой спасительной мысли я чуть не подпрыгнула на татами.

Разве не забавно однажды обнаружить в своем почтовом ящике бумажный самолетик? Кто-то, наверное, удивится. Кто-то улыбнется. Но если хоть кому-нибудь станет светлее на душе — пускай это будет небольшой, но душевный подарок от нас…

На самом деле за эти полдня я уже не раз пожалела, что связалась с проклятыми литерами. А ведь самая обычная мейл-рассылка избавила бы меня и от денежных трат, и от многочасовой возни! Да и доставила бы наше послание в мгновение ока. Эффективно и экономично. «Разве не глупо так напрягаться неизвестно зачем?» — спрашивала я себя поначалу. Но теперь мне казались глупостью сами эти вопросы.

Оповещение о бракосочетании — уникальный документ всей жизни. Его не рассылают из года в год, как поздравление с Рождеством. И раз уж я отвечаю за репутацию своей писчей конторы, значит, самое время показать людям, на что я способна.

Этой весной мы стали одной семьей. И отправились в путешествие на маленькой лодке втроем.

Пускай же ваши добрые пожелания поддерживают нас в пути!

Я быстро набрала из литер нужные фразы. А поскольку удерживать гранки на весу было нечем, скрепила их вместе малярной лентой и, распластав самолетик на столе, нанесла оттиски на его крылья так, чтобы текст отображался красиво в нужных местах. Для печати я выбрала специальные несмываемые чернила, которые долго сохнут.

Сперва я думала напечатать «мы поженились». Но в такой формулировке это касалось бы только нас с Мицуро и Кюпи-тян оказалась бы ни при чем. Однако наше путешествие начиналось именно втроем, и больше никак. И я заменила фразу на «мы стали семьей».

Когда чернила просохнут, я разберу самолетик и уже по его образцу нашлепаю нужное количество оттисков на бумажных листах. Затем сложу все самолетики один за другим. А чтобы те не разворачивались и не теряли форму при пересылке, каждый скреплю в уголочке степлером.

Слава богу, теперь уже существуют степлеры без скоб. Обычным степлером можно проткнуть себе палец, да и получатель может о скобку пораниться, так что по мере возможности я стараюсь таким не пользоваться.

Потом, решила я, каждый из нас проставит на всех самолетиках свою подпись. И еще нужно добавить наш адрес. Чтобы ни один самолетик не пропал без вести!

Бумагу возьму плотноватую, ярко-желтую, формата А4. Ослепительно-желтую, цвета солнца. Все-таки желтый — это еще и цвет сбывающихся надежд…

Не помню, чтобы я покупала такую бумагу сама. Скорее всего, ее где-то нашла и приберегла про запас Наставница. Листы довольно плотные, в долгом пути не истреплются. Если отправлять их как есть, без конверта, такие самолетики попадают в самую дешевую категорию писем для нестандартного формата. Наклеиваешь на каждый марку в 120 иен да так и бросаешь в почтовый ящик.

Я заглянула в коробку с марками, унаследованную от Наставницы. И обнаружила там большой запас марок по 130 иен. С гравюрами Утагавы Хиросигэ из серии «Пятьдесят три станции дороги Токайдо» — набор, когда-то выпускавшийся ежегодно к Международной неделе письма^[12]. Цветовые оттенки моря и тортам просто неподражаемы. Лучших марок для извещения о грядущем путешествии, наверное, и придумать нельзя.

И хотя стоили они на 10 иен дороже, чем я рассчитывала, что ж. Пускай это будет моим поклоном почтовой службе, которой я так успешно пользовалась весь год.

Сосредоточившись на работе, я не заметила, как прошел день. А завтра воскресенье, у «Канцтоваров Цубаки» выходной. Так что сегодняшнюю ночь я по негласной договоренности проведу у Мицуро.

Сначала я, конечно, покажу ему пробный экземпляр нашего оповещения, решила я. И если он согласится, продолжу работу у него дома. Я собрала в ящичек для инструментов все необходимое: только что набранные гранки, а также чернильницу, марки, бумагу, степлер и на всякий случай авторучку, чтобы ставить подписи от руки.

Тут я заметила, что вокруг стало тихо: Кюпи-тян убежала играть с самолетиком во дворе.

— Сейчас к папе пойдем! Готова? — крикнула я ей в открытую дверь. И она, изображая самолетик, ринулась обратно ко мне с широко расставленными руками. В холода, от которых мы еще недавно дрожали с утра до вечера, теперь даже не верилось. Развесистая сакура в садике моей соседки, госпожи Барбары, уже вот-вот зацветет.

И мы отправились к Мицуро, играя по пути в гурико^[13]. Кюпи-тян выигрывала почти на каждом ходе и вскоре оставила меня далеко позади. Но мы все равно продолжали играть, то выкрикивая на ходу очередное «раз, два, три», то испуская возгласы радости или досады.

В моем детстве играть в такие игры не разрешалось. Может, поэтому благодаря Кюпи-тян я с такой радостью наверстывала упущенное?

Совсем заигравшись, мы добирались до нашей цели не десять минут, как обычно, а долгие полчаса. Старенькая двухэтажка, которую снимал Мицуро-сан, громоздилась на склоне холма, на пол пути к морю. В ней же на первом этаже он и держал свою кафешку.

Время нынче для такого бизнеса непростое, за последний год посетителей поубавилось. Если Мицуро-сан и выживает, то лишь благодаря тому, что пожилой домовладелец по старой привычке берет с него смехотворную арендную плату. Но ближе к центру города, где-нибудь в торговых кварталах Комати, он давно бы уже разорился, это как пить дать.

Но я все равно считаю, что наш Мицуро-сан — большой молодец. Хотя бы уже потому, что никогда не унывает и не опускает рук. Несокрушимый оптимист. Такие, как он, выживут даже в джунглях, довольствуясь тем, что найдут под рукой.

Кафе Мицуро еще работало. Увидав мужа за стойкой, я просто подмигнула ему в знак приветствия. Сегодня у него ужинали парочка юных девиц и одинокий мужчина.

По лестнице снаружи мы с Кюпи-тян поднялись на второй этаж, и я отперла дверь ключом, который мне дал Мицуро. Жилище его представляло собой однокомнатную квартирку-студию с мини-кухней, небольшой ванной и крошечным туалетом. По требованию дочери отец установил для них двухъярусную кровать, и Кюпи-тян, конечно же, спит наверху.

Створки семейного алтаря, как я и ожидала, сегодня тоже были закрыты. Сам алтарь, совсем небольшой, стоял, как всегда, на комоде у кровати. Закрыт ли он постоянно? Или Мицуро из деликатности затворяет маленькие дверцы перед моим приходом? Этого я не знала. Но складывать руки перед закрытой святыней было бы странно, и я просто помолилась в душе, извиняясь перед духами дома за вторжение и беспокойство.

Кюпи-тян захотела, чтобы я почитала ей книжку с картинками. Я сняла с полки первый попавшийся томик и начала читать. В той истории водилось множество разных кошек. Сюжет был немного запутанным, и я волновалась, не заскучает ли Кюпи-тян, но она с большим вниманием отслеживала историю по картинкам. К середине рассказа она положила голову мне на плечо. От ее мягкой кожи веяло чем-то теплым и сладким, как от свежайшей лепешки моти^[14].

Ближе к ночи, когда Мицуро закрыл заведение, мы спустились вниз и поужинали втроем.

Весна — сезон сельдевых мальков. Поэтому Мицуро-сан положил нам в тарелки с белым рисом по целой горке мальков, ошпаренных кипятком, и мы уплетали их, запивая супом мисо с омлетом-болтуньей из свежих яиц. Для желающих были пельмени с куриным фаршем, оставшиеся с обеда, но мы с Кюпи одними мальками налопались так, что на остальное уже смотреть не могли.

Еще год назад Кюпи-тян, большая любительница майонеза, уминала с ним даже таких вот мальков. Что говорить, для здоровья ребенка это нехорошо. Тогда мы обсудили это с Мицуро и перешли с магазинного майонеза на свой, домашний.

Приготовить майонез самостоятельно — задача, на первый взгляд, непростая, однако на самом деле ничего сложного тут нет. Просто взбиваешь яичный желток с растительным маслом, капнув туда немного уксуса и добавив щепотку соли, — и дело в шляпе. Именно этим соусом я теперь заполняю баночки и тюбики из-под майонеза, которыми ребенок пользуется за столом. Так мне гораздо спокойнее. Уж, по крайней мере, масло я туда добавляю только оливковое.

Да, с тех пор как я познакомилась с Мицуро, моя повседневная жизнь менялась потихоньку, день ото дня, пока в итоге не перевернулась с ног на голову. Самые большие перемены приключились, конечно, с едой. Если раньше я почти всегда ела где-нибудь вне дома, то теперь начала готовить сама. Даже когда ем одна, частенько ловлю себя на мысли: ну вот, раньше бы уже хватала кошелек да запрыгивала на велосипед, а нынче первым делом открываю холодильник. И, отварив на скорую руку какой-нибудь пасты, уплетаю ее на кухне под разными соусами… До встречи с Кюпи-тян и ее папой такое было просто немыслимо!

С одной стороны, так оно, конечно, экономичнее. Но для меня самое важное в том, что я действительно стала больше думать о здоровье Кюпи-тян. И о том, чтобы кормить малышку здоровой, безопасной едой и хотя бы за это не волноваться.

Конечно, моим кулинарным умениям до совершенства еще далеко. Но всего за год я продвинулась на целый порядок! Как бы там ни было, когда я видела, с какой радостью Кюпи-тян уплетает мою стряпню, меня просто распирало от радости. Да одно лишь созерцание этой сцены могло накормить меня до отвала!

После ужина, убирая со стола, я рассказала Мицуро о своей задумке с бумажными самолетиками. Сама же идея никакой свадьбы не справлять, а просто известить людей как-нибудь поизящнее, принадлежала именно ему.

Сюжет с самолетиками я приберегла напоследок ― немного боялась, что он на это не согласится. Все-таки иногда он бывает до странного консервативен. Бывало, на 99 процентов услышанного отреагирует гибко и одобрительно, но в оставшийся процентик упрется так, что не своротить. Что, если в его голове оповещение о свадьбе должно быть исключительно плоским, белым и прямоугольным? Впрочем, беспокоилась я напрасно.

— Ты у нас профи, тебе и решать! — только и ответил он, ловко вылепливая из остатков риса с мальками аппетитные онигири^[15]. Лепить из остатков ужина онигири, чтобы поджарить на завтрак, — давняя традиция в семье Морикагэ.

На следующее утро мы заглотили жареные онигири с супом мисо и тут же приступили к делу.

Первым делом каждому нужно было везде расписаться.

— Подписываем строго по очереди: сначала Мицуро-сан, потом я, а затем Кюпи-тян! Все запомнили?

Еще с тех пор, как он подписывал наше свидетельство о браке, я начала с удивлением замечать, что жуткий почерк моего мужа никак не вяжется с его почти ангельской безупречностью.

— Папа пишет как курица лапой! — хмурилась то и дело бедная Кюпи-тян.

— Прости, прости! — вскрикивал каждый раз Мицуро, но сколько ни упражнялся, изводя листок за листком, его подпись все равно оставалась корявой.

Впрочем, я понимаю: по одному лишь почерку судить о человеке нельзя. И понять это меня заставила моя встреча с Карен.

В первый же день нашего знакомства Карен призналась мне, что почерк у нее просто ужасный. Но это было не так. Все-таки главное в буквах от руки не то, насколько они стройны или корявы, а то, сколько в них вложено души. Точно так же как кровь разбегается одновременно по множеству вен — если кончику кисти удастся передать через эти буквы чье-то тепло, заботы и чаяния, читающий непременно это почувствует. Я искренне в это верю.

— Каждую буковку сердцем пиши — будут все буквы у нас хороши… — бормотала я мантру Наставницы, выводя в своем имени иероглиф «ребенок»^[16]. Недовольная папой Кюпи-тян, видимо, решила постараться на совесть и раз за разом выводила свое имя любимым каллиграфическим фломастером. К моей огромной радости, ни одна из ее подписей не вышла зеркальной. Отличный результат наших с Кюпи-тян тренировок! Еще перед тем, как Кюпи-тян пошла в школу, я с согласия Мицуро начала заниматься с малышкой чистописанием.

Да, из нее до сих пор выскакивают буквы, написанные наизнанку, но уже гораздо реже, чем раньше. Уж по крайней мере, свое имя она пишет теперь безупречно.

Так стоит ли специально заниматься коррекцией ее почерка? Этот вопрос мы с Мицуро обсуждали очень серьезно. В детстве его переучивали с левши на правшу насильно. Из-за чего, по его же признанию, он до сих пор путает, где лево, где право. И поэтому теперь он предложил спокойно подождать, пока тяга дочери писать наизнанку не выветрится сама.

Но я возразила ему. Да, левши от своей странности страдают только сами, и окружающим их «инаковость» не мешает. Но ведь буквы — это, кроме всего, еще и средство передачи своей воли собеседнику! И если зеркальным почерком передачи не происходит, значит, коррекция нужна прямо сейчас, и как можно скорее… Так считала я. В конце концов Мицуро согласился со мной, и мы с Кюпи-тян занялись исправлением ее почерка всерьез.

Вслед за Мицуро, сразу под его именем, везде подписалась и я. И каждый раз, выписывая очередной иероглиф «голубка», утопала в думах о Наставнице. Она верила, что, раз уж голубям даны крылья, эти птицы доставляют на них людям некое послание, и потому нарекла меня голубкой по жизни. За это я и любила его всегда. Но с такой стороны ощущаю его впервые.

Подписав все оповещения, Мицуро-сан ушел вниз открывать кафе. И всю оставшуюся работу мы с Кюпи-тян, как могли, доделывали уже вдвоем.

Кюпи-тян стала складывала самолетики — с таким энтузиазмом, что они выпархивали из ее пальчиков один за другим.

Но тут мы уперлись в страшный вопрос.

Клеить марки на уже написанные адреса? Или прописывать адреса по уже наклеенным маркам? Поломав голову, мы все же решили, что марки лучше наклеивать в самую последнюю очередь, ведь так оно и правда выглядит гораздо сохраннее. К тому же, если писать поверх марок, любая ошибка кисти потребует возни с отдиранием испорченной марки, а это уже и муторно, и накладно.

И все же Наставница, насколько я помню, всегда надписывала адрес послания поверх уже наклеенных марок. Именно так, считала она, мы выстраиваем наш баланс доверия с адресатом, ведь ошибаться в написании чужого адреса недопустимо.

— Ну? Чем займемся дальше? — спросила я.

— Дальше лучше что-нибудь съесть, — отозвалась Кюпи-тян и рухнула всем телом на столешницу, точно кукла, в которой кончились батарейки.

— Ох… Прости меня!

Я и не заметила, сколько времени пролетело.

— А что бы ты хотела съесть? — уточнила я.

— Хлеба!

— Замечательно. Тогда летим за покупками в «Бергфельд»!

Опустив детское кресло у велосипеда Мицуро, я заставила Кюпи-тян надеть шлем. Кюпи-тян больше не соглашалась болтаться в кресле для малышей, поэтому каждый из нас поехал на своем велосипеде: я на родительском, с пустым сиденьем за спиной, а она — на своем детском.

— Только следи за машинами!

— Ладно!

Напрямик, вдоль автобусного маршрута, добираться быстрее, но все-таки движение там слишком плотное, подумала я. И мы понеслись в объезд, петляя по переулкам мимо храма Эга́ра-Тэндзи́н. При этом я всю дорогу только и оглядывалась назад — проверить, что с Кюпи-тян все в порядке. Случись что с ней ― я этого не переживу. Я слишком волнуюсь за нее, чтобы любоваться цветущей вдоль обочин сакурой.

В колбасной лавке по соседству с гастрономом «Бергфельд» мы купили крем-крокеты с крабами и колбасы с ветчиной, а уже в «Бергфельде» затарились гамбургерами, булками для сэндвичей и крендельками с солью, которые так обожает Мицуро-сан.

Гастроном «Бергфельд» — магазин всех мечтаний моего детства. Наставница старалась не баловать меня сладостями, особенно европейскими. А ромовый ежик «Бергфельда» все юные годы оставался моей недостижимой любовью, далекой и загадочной, — такой, что при одной мысли о нем сразу слюнки текли. Теперь, когда я вспоминаю об этом, меня душат стыд и раскаяние. Но та школьница, которой я была, по дороге домой могла часами простаивать у магазина, уперевшись взглядом в витрину. А точнее — в ромовых ежиков из тертых сухофруктов в шоколаде, которые были там неизменно.

― Поппо-тян! Вон твои ежики!

С тех пор как я рассказала эту историю Кюпи-тян, при каждом нашем визите сюда она тут же прилипает к витрине у входа, проверить, есть там ежики или нет.

А попробовать ромового ежика мне удалось, лишь когда я уже стала взрослой. На вкус он оказался совсем не таким, каким я его себе представляла. Но с привычкой залипать на ромовых ежиков и не покупать больше никаких других мне приходится бороться всю жизнь.

— Сегодня обойдусь! — ответила я. — Мы же полдник готовим, не забывай! Хотя… если захочешь потом пирожное, можем взять парочку!

Не зря ли я так ее балую? — мелькало в моей голове. Или потому и веду себя так, что я ей не мать? Но даже если я буду с малышкой построже, это еще не сделает меня ее матерью! Примера Наставницы мне на всю жизнь хватило.

— Ну, если полдник, тогда и я обойдусь… — вздохнула Кюпи-тян, немного подумав.

Так уж сложилось, что по воскресеньям после обеда мы с Кюпи-тян вместе готовим полдник. И я очень стараюсь кормить ее тем, чего сама в ее годы и попробовать не мечтала.

Когда мы вернулись, я быстро настрогала сэндвичей. Достала из холодильника остатки картофельного салата, нарезала кольцами огурцы, уложила сверху листики салата. Крабовые крокеты были еще горячими, и я подала их как есть. Оставалось поджарить на сковороде колбаски, чтобы каждый мог выбрать по вкусу, что положить на хлеб.

Свою булку для сэндвича я зарядила крабовым крокетом. Из-под его хрустящей корочки уже пробивался белый соус с запахом моря.

— Ну что? Вкуснотища? — уточнила я, переведя дух.

— Пальчики оближешь! — воскликнула Кюпи-тян, с восторгом притопнув пятками по татами. Зарядив между половинками булки жареную колбаску, она уплетала ее как хот-дог.

Разделавшись с полдником, мы принялись наклеивать марки на самолетики. Удобнее, конечно, было бы наклеивать марки в последнюю очередь; но когда надписываешь адрес, учитывая расположение марки на крыле самолетика, выходит гораздо красивее. Главное — не ошибиться в самих адресах, и тогда все получится идеально, решила я, дожевывая свой сэндвич с крокетом.

— Будешь наклеивать марки? — спросила я Кюпи, убирая со стола остатки нашего пиршества.

— Да! — закричала она, радостно махая рукой.

Первую марку я наклеила сама как образец. Подражая мне, Кюпи-тян стала аккуратно брать марку за маркой и класть себе на язык. Клейкая смесь на обратной стороне марок состоит из поливинилового спирта и уксусной кислоты. Говорят, для человека они безвредны. В детстве я обожала лизать марки, так что радость Кюпи-тян мне понятна. Впрочем, теперь, став взрослой, я больше не нахожу их кислинку такой уж приятной. К тому же на этот раз есть о чем беспокоиться. Одно дело — наклеить марку-другую да на том и закончить. Но если счет идет на десятки марок, даже взрослому может не поздоровиться!

— Ты уж не облизывай так сильно! ― запоздало предупредила я. Но Кюпи-тян, похоже, меня не услышала.

В воспитании ребенка очень важно иногда отпускать уздечку, советовал Мицуро-сан. И я решила отпустить. Будь что будет. Как-нибудь переживем…

Но что ни говори, а изобретателям почтовой марки стоит кланяться до земли. Первая в мире почтовая служба с предоплатой за доставку появилась в Англии. До того все почтовые расходы должен был оплачивать получатель. Но почтовые услуги стоили дорого, небогатые адресаты отказывались их получать, и уже доставленные послания приходилось возвращать непрочитанными назад котправителю.

В этих условиях отправители с получателями разработали хитрую систему символов, позволяющую расшифровать сообщение, даже не вскрывая конверта, а просто изучив его за пару секунд на просвет. Например, большой кружок означал: «У меня все хорошо», а жирный крестик: «У меня все плохо», и так далее. Уловив главное, получатель мог уже не тратиться на почтовые расходы.

Разумеется, для почтовой службы все эти хитрости были сущим разорением. И тогда проблемой озаботился англичанин Роуленд Хилл. Человек, которого считают отцом современной почтовой системы, был выходцем из простого народа^[17]. Ему-то и пришла в голову идея взимать предоплату за доставку письма с отправителя. Так в 1840 году в Англии появилась служба почтовой рассылки с использованием марок.

Тогда же в Англии учился молодой японец по имени Маэдзи́ма Хисо́ка. Увидев новую систему в действии, он был так впечатлен, что по возвращении на родину внедрил ее в Японии. Седой японец в смокинге на популярных марках в 1 иену — это он. Благодаря Маэдзиме современная почтовая система Японии зародилась в 4 году эпохи Мэйдзи, то есть в 1871 м, или полтора столетия назад.

— Спасибо вам, мистер Хилл и Маэдзима-сама… Без вас мы бы точно не справились! — бормотала я, наклеивая марку на последний самолетик.

Ну вот. Теперь оставалось надписать имена с адресами, затем отнести все послания на почту — и наши самолетики разлетятся по почтовым ящикам своих адресатов. Я представила эту картину, и мое сердце затрепетало.

* * *

Поздним вечером, когда ветер стих и лепестки сакуры опадали уже безо всяких танцев, в «Канцтовары Цубаки» впорхнула Панти.

— Наконец-то я увидела Леди Бабу! — затараторила она.

— Что-о? Где? — воскликнула я, бросаясь к ней. — Я тоже хочу! Она что, в Камакуре? Живой концерт в «Арене Екохама»?!

Что ни говори, а Леди Гага была кумиром всей моей юности.

— Она шла по Комачи-дори… Но ты меня, кажется, не поняла. Я не про Леди Гагу, а про Леди Бабу! В последнее время ее часто замечали то здесь, то там. Вот теперь и я увидела!

— Леди Бабу?

— Ну да. Со спины она похожа на Леди Гагу как две капли воды. Но с лица — совсем старушка… Да ты что, не слыхала? Весь город о ней судачит! — Панти с удивлением вытаращилась на меня.

— Прости, но ты же знаешь, я ни с кем не общаюсь… — промямлила я, словно оправдываясь. — Вот была бы настоящая Леди Гага — я бы все отдала, чтоб ее увидеть!

В юности моего воображения хватило лишь на то, чтобы стать обычной гангуро́^[18] — уличной оторвой с искусственным загаром, обесцвеченными волосами и попугайским макияжем. Но на самом деле я просто хотела одеваться как мне нравится, краситься как в голову взбредет — и жить без оглядки на то, как я выгляжу в чужих глазах.

Воплощением этого идеала для меня и была Леди Гага, настоящее имя которой — Стефани Джоан Анджелина Джерманотта.

Панти вытаращилась на меня:

— Так ты фанатка Леди Гаги, Поппо-тян? Никогда бы не подумала!

Конечно, тем, кто знает меня теперешнюю, поверить в такое сложно. Но для меня этот образ остается особенным до сих пор.

Когда я была гангуро и шаталась по улицам, несчастная и потерянная, в моих наушниках постоянно гремели песни Леди Гаги. И даже не понимая, о чем она поет, я ни на секунду не сомневалась, что все эти песни — обо мне. Мои самые ожесточенные споры с Наставницей так или иначе были связаны с Леди Гагой. Сколько раз, когда я слушала ее компакт-диски посреди ночи, Наставница с перекошенным от гнева лицом отбирала у меня плеер!

Так что если бы я действительно могла встретиться с Леди Гагой, я хотела бы непременно, хотя бы в двух словах, передать ей, что ее песни меня спасли.

Но та женщина, что слоняется по Камакуре, никакая не Леди Гага, а местная Леди Баба, которая ей подражает.

— А знаешь, на нее стоит взглянуть! В каком-то смысле она даже круче настоящей…

Но, сколько бы Панти ни настаивала, смотреть на старушенцию, похожую на Леди Гагу со спины, мне было совершенно не интересно.

— Но это же все равно подделка! — неожиданно сухо отрезала я, и Панти тут же сменила тему:

— А кстати! Я получила твой бумажный самолетик. Поздравляю!

— И как? Удивилась? — смущенно спросила я.

— Хотела бы я сказать, что да. Но на самом деле я давно подозревала, что этим кончится. Может, ты и старалась видеться с Мицу тайно. Но уверяю тебя, о ваших встречах знали все вокруг!

Вот как? Что ж… Узнаю родную Камакуру. У стен есть уши, у бумажных перегородок ― глаза, и ни от кого ничего не скроешь.

— Теперь я мать одного ребенка. Прошу любить и жаловать! — объявила я с учтивым поклоном.

— Да уж… Мне будет чему у тебя поучиться! — ответила Панти как-то уж очень многозначительно. Я с удивлением посмотрела на нее.

— Я на третьем месяце, — прошептала она мне на ухо.

— Да ты что?! Поздравляю!

Не сдержавшись, я обняла ее как можно крепче. Возможно, еще и потому, что сегодня она выглядела особенно привлекательно.

Как будет выглядеть ребенок Барона и Панти? Что говорить, ее новость была куда ошеломительнее, нежели наша с Мицуро свадьба.

— Только это пока секрет, хорошо? — Прижав палец к губам, она посмотрела на меня в упор.

— Я никому не скажу! — пообещала я.

Говоря «никому», я прекрасно понимала: в ближайшее время даже Мицуро с Кюпи-тян об этом знать не должны. Все-таки умение хранить чужие тайны — основа основ работы писца. Что-что, а этот навык Наставница вколотила в меня с раннего детства, и он укоренился в самом сердце моего естества.

* * *

К концу «золотой недели»^[19], когда полуденное солнце пригревало особенно ласково, в дверях «Канцтоваров Цубаки» появился посетитель.

— Добрый день! — пропищал чей-то голосок. Так странно, словно звучал откуда-то из желудка.

Я подняла голову. Передо мной стоял маленький мальчик в бейсбольной кепке.

― Позвольте представиться! Меня зовут Така́хико Судзу́ки. Я приехал из Кита-Камакуры, чтобы проконсультироваться у профессионального писца. Вы действительно госпожа Хатоко Амэмия?

Судя по его речи, мальчик оказался явно взрослее, чем выглядел. Детский голосок, похоже, уже начинал ломаться. Лицо его, а также руки и ноги покрывал очень крепкий загар. О том, что зрение у него ни к черту, я догадалась не сразу. Да, бедняга Такахико был практически слепой. Но поняла я это, лишь заметив, как неуверенно, будто что-то ища, он ощупывал край моего стола.

— Садись, пожалуйста… — ответила я, выдвинув для него табурет.

Но тут же застыла. Как он поймет, где стоит табуретка? И как ему лучше помочь? Не хватать же за руку. Еще испугается…

— О, не волнуйтесь! Я двигаюсь на звук вашего голоса.

Казалось, он уловил мои колебания. И говорил очень спокойно.

Он и правда двинулся в моем направлении — медленным шагом меж уставленных товарами стеллажей. И лишь когда подошел к табурету, я помогла ему сесть.

— Большое спасибо.

Это был очень воспитанный мальчик.

— Я принесу чего-нибудь выпить, — сказала я. — Что предпочитаешь — горячее или холодное?

Немного подумав, он уверенным тоном ответил:

— Если можно, просто воды. Я долго шел пешком, и в горле немного пересохло.

Мне все сильнее чудилось, будто я говорю со взрослым.

— А льда положить?

— Пару кубиков, будьте добры.

Я подождала, пока он допьет. И затем спросила:

— Итак… о чем бы ты хотел проконсультироваться?

Он посмотрел мне прямо в глаза:

― Я хочу написать письмо своей маме. Скоро День матери^[20], и я хочу подарить ей гвоздику, а к цветку приложить письмо. Но сам я почти слепой. Для чтения пользуюсь шрифтом Брайля, а когда мне нужно выразить себя, я делаю это устно. Писать не могу. Но в повседневной жизни это меня беспокоит несильно. Просто сейчас я хотел бы посвятить своей маме послание так же, как делают все остальные дети.

С какой любовью его воспитывает мать, было ясно чуть ли не с первого взгляда.

— И что за письмо ты хотел бы ей посвятить? — спросила я.

— Ну… — заколебался он на секунду. — Наверное, поблагодарил бы ее за бенто^[21], которые она готовит для меня каждый день… И еще…

Он замолчал.

— Что же еще? — мягко уточнила я.

Он помолчал. Поерзал на табурете. И наконец ответил:

— Я хотел бы передать ей… как здорово, что она моя мама.

Я чуть не расплакалась. А Такахико покраснел, как вареный рак.

Он счастлив, что она его мать? Обычно такие мысли приходят людям в голову уже на склоне лет. Или после потери родителей. Лично я осознала, что счастлива оттого, что Наставница была моей бабушкой, лишь когда она умерла. А Такахико понимал подобные вещи, будучи совсем ребенком.

— Твоя мама, наверное, очень добрая? Что она за человек? — спросила я. Какое счастье, когда у тебя такой замечательный сын!

— Когда она злится, я ужас как боюсь. Но такое бывает редко. Обычно она добрая. Летом водит меня на речку ловить мальков и жарить барбекю. Но сам факт, что я плохо вижу, вовсе не означает, что она может целовать меня на каждом шагу. Я бы хотел, чтобы она это прекратила…

Такахико сердито надул губы. И стал такой милый, что целовать его и правда можно было до бесконечности.

— А каково это — ничего не видеть? — осторожно спросила я. Почему-то я была уверена, что он поймет меня правильно.

— Дневной свет от ночной темноты я отличаю. Когда я нахожусь на свету, мир становится ярче. Маму это беспокоит: она боится, что, если я пробуду на свету слишком долго, со мной может случиться солнечный или тепловой удар. Но я обожаю находиться на солнце…

Что говорить, в этом мальчике ощущалась такая несокрушимая жизненная сила, словно он и правда был сыном Солнца^[22].

— Такахико! У меня к тебе предложение, — сказала я, решительно выпрямляя спину. Отчего-то я была уверена, что он это видит. Ведь в каком-то смысле ничего не видеть — это все равно что видеть все. И мою фигуру с выпрямленной спиной он так или иначе считывал своим внутренним взором…

— Я могла бы написать письмо за тебя. Но что, если ты напишешь его сам? А я тебе помогу. Что скажешь?

Я была убеждена: в такой ситуации лучшим подарком было бы письмо, написанное его собственной рукой.

— Я? Напишу письмо?

Такого предложения он уж точно не ожидал.

— Конечно, в тех местах, где не сможешь ты, я допишу за тебя как нужно. Но это будет не очень длинное письмо, и если мы немного потренируемся, ты отлично справишься и сам! Ну как?

Немного помолчав, мальчик чуть слышно ответил:

— Хорошо.

В тот же день мы определились с текстом письма. Пожелания у Такахико было два: во-первых, по возможности использовать не только азбуку, но и несложные иероглифы, а во-вторых, писать мелким почерком. По его словам, он умел писать хирагану, но только крупными буквами. А такое письмо напоминает каракули малыша, рассуждал он с высоты своих двенадцати лет. И это было ему неприятно.

Он хотел бы написать ей простыми словами, обычными для своего возраста, но так, чтобы мамино сердце затрепетало от гордости за него. Что говорить, благородство этого маленького джентльмена приводило в трепет даже меня.

В итоге мы решили, что он придет на следующий день и как следует потренируется, прежде чем написать окончательное письмо.

Проводив его, я еще долго стояла на пороге, рассеянно глядя на улицу.

Над самой землей, в лучах солнца, что пробивалось сквозь кроны деревьев, порхала бабочка. Бестолковая и радостная уже оттого, что умеет порхать. Не подозревая о том, что за ней наблюдают, эта красавица танцевала в воздухе, махая полупрозрачными крыльями, и это было прекрасно.

Все ее существо трепетало от счастья и наполненности жизни. Как Такахико. Или как Кюпи-тян. Радуясь своему бытию на всю катушку — просто потому, что они есть.

* * *

Один из стеллажей в «Канцтоварах Цубаки» я отвела для писчей бумаги. Раньше такого уголка в магазинчике не было, но с прошлой весны я выставляю в нем все больше письменных наборов, особенно для взрослых. Конечно, для детей тоже есть несколько симпатичных комплектов, но довольно сдержанного дизайна.

«Как профессиональный писец ты останешься без работы, когда все начнут писать письма своими руками!» — сказала мне однажды мадам Кефир, забежав купить кистевой фломастер для каллиграфии.

Но об этом она, по-моему, беспокоится зря. Лично меня куда больше пугает то, что исчезают почтовые ящики. Которые пропадут окончательно, когда люди перестанут писать друг другу бумажные письма. Точно так же, как исчезли телефонные будки с появлением мобильников.

Какую бумагу для своего письма выбрал бы Такахико? Что-нибудь милое — или совсем простое? Размышляя об этом, я осторожно смахивала пыль с бумажных листов и конвертов.

Антикварный глобус, найденный в старых вещах Наставницы, который я долго держала на палке чисто для красоты, наконец-то исчез: отдала клиенту, который долго его выпрашивал. А на его месте расположила стеклянные перья и пузырьки с чернилами.

Из всех товаров в магазине эти стеклянные перья — самые дорогие. Изготовленные вручную молодым японским стеклодувом, они так совершенны, что при взгляде на них хочется встать по стойке смирно.

— Добрый день!

Такахико является в тот же час, что и накануне. Встав на пороге, он стягивает с головы кепку и отвешивает поклон.

— А это вам! — говорит он и неожиданно протягивает мне веточку азалии с парой пышных бутонов. — Из нашего садика. Я узнаю их по запаху. Какого они цвета?

— Оранжевые. Очень красивые…

— Да? Ну здорово! — радуется он. Определенно, этот мальчик уже почти завоевал мое сердце. Солнце припекает все жарче, и по его вискам стекают капельки пота.

— Большое спасибо… Присаживайся! Сейчас принесу тебе воды со льдом.

Усадив его на табурет, я спешу к холодильнику. А ветку азалии решаю поставить в чашку, чтобы украсить кухню.

— Для начала выберем бумагу! — предлагаю я, как только он выпивает воду.

Еще утром, порывшись в старых запасах, я отобрала с десяток комплектов бумаги с конвертами, более-менее подходящих к нашему случаю. А теперь раскладываю перед Такахико образцы и, пока он ощупывает листок за листком, стараюсь как можно понятнее описать их общий дизайн: картинки, узоры на полях и так далее.

Слушая меня, он гладит кончиками листы, запоминая их размеры и фактуру бумаги на ощупь. Память у мальчика феноменальная: любую новую информацию он усваивает с первых же прикосновений, ничего у меня не переспрашивая.

В итоге он откладывает два варианта, выбрать между которыми уже затрудняется. В одном случае листы шероховатые, с неровными краями и тремя птичками в левом верхнем углу; в другом — бумага немецкая, гладкая, с географической картой на обороте.

Поколебавшись еще немного, он кладет пальцы на немецкий набор. Так задумчиво, словно пытается уловить что-то важное.

— Раньше эта бумага была настоящей картой, не так ли? — уточняет он. — А что именно там изображено?

— Тут какая-то река… и горы, — отвечаю я, приглядевшись.

— Горы?

Не отнимая пальцев от листа, он поднимает голову. Лицо его озаряется таким восторгом, будто он ощупывает настоящую гору.

— Тогда лучше это! — решается он наконец. — Мама обожает горы. Раньше она часто забиралась на какую-нибудь высоту, даже за границей. Но когда я родился, ей стало не до того. Я бы хотел, чтобы она больше путешествовала… К тому же, если птичек на том рисунке всего три, моя младшая сестренка может обидеться.

Он снова касается бумаги с птицами.

— Нас в семье четверо. Было бы четыре птицы — другое дело. Так что… можно я выберу с картой?

— Да, конечно! — отвечаю я, поражаясь, как тщательно он продумывает свой выбор, заботясь о чувствах других людей. Истинный джентльмен!

Чтобы он мог потренироваться как следует, я подбираю бумагу для черновиков — того же размера, что и в немецком комплекте. И усаживаю Такахико за старенький столик, который еще утром вытащила во двор.

— О! Здесь так светло… — бормочет он, выставив перед собой ладошки лодочкой — так, будто пытается зачерпнуть ими солнечный свет. И его случайно брошенные слова вдруг наполняются для меня глубоким смыслом, точно хайку, вдруг сочиненное поэтом на ходу.

Он сидит передо мною с солнцем в ладонях и лучезарной улыбкой на устах — и, похоже, лучше любого зрячего чувствует все, что творится на белом свете.

Писать вслепую его научил отец. Их «банные уроки», рассказывает он, проходили в ванне, куда они с папой залезали вдвоем. Каждый новый знак отец рисовал пальцем у мальчика на спине, а сын должен был воспроизвести то же самое уже на спине родителя. Этот процесс они повторяли снова и снова, пока Такахико не запомнил обе азбуки и самые базовые иероглифы — достаточно, чтобы написать письмо самому. Так что теперь написать письмо своей рукой ему будет не так уж и сложно.

Для начала мы тренируемся вместе: я осторожно направляю его руку своей, и с каждым новым знаком его почерк становится все увереннее. Текст письма он запомнил наизусть еще вчера.

Четвертый черновик он уже пишет самостоятельно. Как и прежде, к концу каждой строки буквы получаются крупнее. Но это единственное, о чем мне приходится напоминать ему, пока он не дописывает текст до конца.

— Ну что? Теперь попробуешь набело? — предлагаю я. Он решительно кивает. Ему важно закончить письмо еще при свете солнца.

Я снова подтачиваю карандаш, чуть скругляю острый кончик серебристого грифеля — и вставляю инструмент в его пальцы.

— Готов?

— Да…

Я легонько касаюсь его плеча. Чуть напрягшись, он делает два больших вдоха. Моя ладонь остается у него на плече. И лишь когда он склоняется над чистым листом, я отнимаю руку, чтобы поправить карандаш в его пальцах.

После каждого тщательно выписанного иероглифа мальчик поднимает голову к солнцу, и глаза его движутся под закрытыми веками, словно по памяти проверяя написанное. Возможно, таким образом он вспоминает, что и как выводили пальцы отца на его спине. Но мне так и чудится, будто в эти секунды он беседует с Богом Солнца на языке, известном лишь им двоим.

Мама!

Спасибо, что каждый день готовишь мне вкусное бенто.

Я очень рад, что ты моя мама.

Надеюсь, теперь ты сможешь подняться на самые разные горы.

Только у меня к тебе просьба.

Через год я пойду в седьмой класс.

Я уже не в там возрасте, чтобы ты осыпала меня поцелуйчиками.

Такахико

Его пальцы откладывают карандаш, плечи медленно расслабляются. Даже самые сложные из иероглифов, которые долго не давались ему в черновиках, в итоге выглядели очень даже неплохо.

— Отличное вышло письмо, Такахико!

Расположение текста на листе и количество букв в каждой строке он продумал очень толково. И даже подпись проставил в точности там, где нужно, — не только с отступом от текста, но и с небольшим пробелом внизу.

— У тебя красивое имя! — говорю я. Он смущенно улыбается. Я сгибаю листок пополам, прячу в конверт.

— Ну вот… держи! ― говорю я и вкладываю письмо в его руку.

— Сколько я вам должен? — спрашивает он, поднимаясь.

Во сколько оценивать такую «работу», я даже не представляю. Скорее уж, я и сама не прочь отблагодарить его как-нибудь.

— Давай ты просто заплатишь за бумагу. Сколько там… один комплект — сто иен? Уступаю за пятьдесят!

— Да что вы?

От радости он замирает, не зная, что сказать.

— Купишь маме самую красивую гвоздику, — добавляю я.

— Огромное вам спасибо! — выпаливает он наконец. И, спохватившись, выуживает из кошелька монетку в пятьдесят иен.

Если бы в дырочку этой монетки он продел красивый шнурок, я бы носила ее на груди как медаль, подумалось мне^[23]. Что ни говори, а такой работой и правда можно гордиться!

* * *

Сама я дарила подарок на День матери только однажды. Когда была такой же первоклашкой, как сейчас Кюпи-тян. На деньги, полученные еще на Новый год от тетушки Сусико́, я купила Наставнице букетик красных гвоздик. Конечно, мне хотелось ее порадовать. Но это обернулось катастрофой.

Пристально посмотрев на цветы, что я протянула ей, Наставница сухо объявила:

— А я предпочитаю японские гвоздики. Миниатюрные и изящные. Надэсико́^[24] — вот что нужно дарить на День матери! А не эти голландские лопухи, которые всучивают наивным покупателям флористы со своими оранжереями…

Резким движением она вернула мне букет, даже не развернув его. И добавила:

— Ступай и верни это продавцу! Нечего тратить деньги на эти жалкие сорняки, которые к утру все равно завянут…

Я проревела весь остаток дня. Заливаясь слезами, добрела до ближайшей цветочной лавки и сквозь рыдания объяснила продавцу, что случилось. Хвала богам, тот вошел в мое положение и выкупил мой «подарок». Но даже теперь, когда я прохожу мимо его витрины, горькое воспоминание разъедает меня изнутри.

Откуда мне было знать, что в тот день Наставница тайком проследила за мной? И даже написала об этом своей подруге Сидзуко, жившей в Италии. В том письме она горько раскаивалась, что так со мной обошлась. Похоже, она никак не ожидала от меня такого подарка. И отказалась от моих цветов, да еще так резко, чтобы хоть как-то замаскировать свое удивление, хотя на самом деле страшно ему обрадовалась.

Вот как вышло, что я дарила ей гвоздики только раз в жизни. Но с тех пор на каждый День матери мы обе вели себя так, словно этого праздника не существует.

Наверное, потому я и не умела праздновать этот день. Когда все вокруг только и повторяют: «День матери, День матери», я ощущаю себя как рыба, вынутая из воды. Ведь если в такой день тебе некому дарить гвоздики, ты не имеешь права на существование…

Хотя на самом деле День матери — очень хороший праздник. И понять это мне помог Такахико.

У каждого человека есть мама. У меня, у Кюпи-тян, у Такахико. Кто-то ни разу в жизни не видел свою. Кто-то видел, но уже и не помнит. А кто-то и помнит, да не видится. Но в тот самый миг, когда мы впервые кричим, выбравшись на белый свет, у каждого человека есть мать — это данность. Неоспоримая и неотменимая.

* * *

Всю «золотую неделю» я крутилась как белка в колесе. Вообще-то, в эти самые долгие выходные вся Камакура каждый год традиционно вкалывает себя не помня. Но почему-то именно этой весной туристов съехалось столько, что не продохнуть. И даже в «Канцтоварах Цубаки», где обычно зеваешь от скуки в ожидании клиента, поток покупателей не иссякал до позднего вечера.

С одной стороны, конечно, меня это радовало. Но с каждым новым днем в голове все тревожнее звучал вопрос: а что, если этот клиентский ураган не утихнет уже никогда? Мы с Мицуро, каждый на своей работе, зашивались так, что не успевали видеться, только перед сном каждый вечер долго болтали по телефону. И хотя жили мы друг от друга совсем недалеко, отношения наши все больше казались любовью на расстоянии.

И лишь в последний вечер «золотой недели», уже перед самым закрытием, в «Цубаки» вдруг заглянула моя «закадычная соседка» госпожа Барбара. Определенно, аборигены Камакуры готовились вернуться к рабочим будням, и туристическая лихорадка, охватившая город, наконец-то сходила на нет.

За эти несколько дней я обслужила столько покупателей, что от постоянной улыбки болели щеки. Чтобы привести в порядок голову, я отошла в подсобку заварить себе сладкого чаю с лимоном, когда услышала за дверью игривый голос госпожи Барбары:

— Поппо-тян? Ты здесь?

— Да-да! Уже иду! ― отозвалась я. Долила в заварник кипятку на вторую чашку и, расставив все чайные приборы на подносе, поспешила с ним обратно за конторку, у которой меня уже дожидалась госпожа Барбара в мягком воздушном платье.

— Давненько не виделись! — с улыбкой сказала она.

И это было правдой: в последний раз мы встречались еще зимой, когда в особенно холодный день отправились в квартал Оомати поесть пшеничной лапши кисимэн. Сразу после этого я совсем закрутилась, готовясь к замужеству, а госпожа Барбара, по своему обыкновению, спряталась подальше от мира у себя дома.

— Прости, что не показывалась так долго.

— Ну что вы! А я-то думала, вы опять уехали путешествовать с вашим бойфрендом…

— Вроде того. Только на этот раз я путешествовала одна.

— Ого… Совсем одна? Как круто! — впечатлилась я.

Плавным жестом она достала из кармана бумажный самолетик.

— А по дороге нашла вот это…

Видимо, самолетик угодил в зону турбулентности, потому что у него было порвано крыло.

— Мои поздравления. Будь счастлива, — мягко сказала госпожа Барбара.

— Спасибо, — ответила я с поклоном. — Буду стараться!

Уж не знаю почему, но именно от госпожи Барбары такое благословение тронуло меня глубже, чем от кого-либо еще.

— Я уверена, что ты справишься, — добавила госпожа Барбара, явно познавшая всю сладость и горечь жизни. И лучший способ ее отблагодарить — это и правда построить счастливую семью с Мицуро и Кюпи-тян.

— Чай заварился!

Наполнив чашку, я подала госпоже Барбаре чаю. И мы, как обычно, поболтали с ней обо всем и ни о чем.

Что говорить, мои семейные узы с Мицуро и Кюпи-тян для меня важнее всего. Но и дружба с госпожой Барбарой ценна, пожалуй, не меньше. Еще и поэтому, даже выйдя замуж, я продолжаю жить в этом старом доме, который мне завещала Наставница.

— Устала небось, Поппо-тян? — спросила госпожа Барбара уже перед самым уходом.

— Пожалуй… Немного, да.

Стоило в этом признаться, как усталость и впрямь навалилась на меня всерьез.

— Ты, наверное, знаешь, французы частенько спрашивают друг друга: «Ça va?» — «Все нормально?» И отвечают, как правило: «Oui!», то есть «Да!»… Но если это на самом деле не так, могут честно ответить «нет». Оно и понятно. Людей, у которых постоянно все в порядке, на свете просто не бывает!

— Конечно, чтобы на вопрос «Как дела?» ответить «Все плохо!», нужна определенная смелость. Но, наверное, тому, кто ответит честно, все же становится чуточку легче…

— В любом случае, когда устанешь, самое верное — это поспать! А если терпеть непонятно зачем, так и надорваться недолго. Лично я себя насиловать не собираюсь… Спасибо за чай, дорогая. Я тоже устала, так что пойду домой и завалюсь в постель!

Едва дождавшись ее ухода, из глубины двора тут же подала голос Мамзель. Я пригляделась. Сидя под старой камелией, она выжидательно таращилась на меня. Кличкой Мамзель ее наградил Мицуро. А вообще-то она — бездомная кошка, которая в начале года появилась в нашем квартальчике и время от времени заглядывает сюда.

— Мамзель? Я сейчас!

Сбегав на кухню, я достала из холодильника пару сушеных сардинок и принесла ей. Осторожная Мамзель смотрела на мою протянутую руку не отрываясь, но приблизиться не решалась. Делать нечего — я положила гостинцы у подножия фумидзуки^[25]. Выждав еще немного, Мамзель стремительно, как воин-ниндзя, подскочила к седому камню, схватила одну рыбешку и растворилась в вечерних сумерках.

Можно не сомневаться: весь наш квартальчик одаривает ее самыми разными кличками и потчует самой разной едой. По крайней мере, выглядит она весьма упитанной.

А сюда пришла объявить, что пора закругляться, ибо наступает ночь.

Быстро закрыв магазин, я свернулась калачиком на диване и тут же уснула.

Однажды в субботу, всего через пару дней после знаменитой «восемьдесят восьмой ночи» по старому календарю, как только Кюпи-тян вернулась из школы, мы с ней собрали целый урожай из свежих побегов чая. А все потому, что, оказывается, в нашем садике растут чайные кусты! Но узнала я об этом лишь недавно — из письма Наставницы к своей подруге, Сидзуко-сан. И долго не могла распознать их среди прочих растений.

Которые из них чайные — мне показал Мицуро. Он родился и вырос в горах Сикоку, и познаний о дикой природе у него хоть отбавляй. И, раз уж мы отыскали наши чайные кусты, я предложила заварить чай из только что распустившихся листьев.

— С каждой веточки срываем только по три верхних листика, хорошо?

Вооружившись бамбуковыми ситами, мы стали собирать чай.

За прошедшую зиму бутоны чайных кустов накапливают столько питательных веществ, что именно этот, самый первый, урожай весны считается «чаем вечной молодости». Хотя до сих пор я почему-то была уверена, что любой чай продают в магазинах и больше его толком нигде не достать.

Вот только эти самые первые листики очень быстро вырастают. И срывать их в таком новорожденном состоянии очень жалко. Все равно что отбирать у родителя его младенцев! А лепестки бутонов, как и мягкие листики под ними, так нежно просвечивают на солнце — и так радуются, что появились на свет!

Но именно этих младенчиков мы с Кюпи-тян и собрали — всех до единого. Будь я их чайная мама, я бы точно усохла от горя. Поэтому в глубине души, срывая листик за листиком, я каждый раз благодарила бедные кусты и просила у них прощения.

А Кюпи-тян, которая обожает детские стишки, распевала ту самую песенку о сборе чая. В школе ее обычно заучивают вместе с танцем, повторяющим движения фермера. И малышка даже показала мне, как правильно двигаться. Но, сколько я ни старалась, запомнить слова, да еще в движении, у меня не получалось, хоть тресни, так что я запомнила только первые пару строк.

— Ну что? На этом закончим?

Оба наших бамбуковых сита уже наполнились нежными листиками до краев.

Вернувшись на кухню, я изучила инструкции по завариванию чая, которыми Наставница завершала свое письмо.

Точно так же как я знать не знала, что у меня за окном растут чайные кусты, мне и мысли не приходило, что Наставница всю жизнь заваривала чай по своим, оригинальным рецептам.

Дорогая Сидзуко!

День ото дня ветер в наших краях все свежее и прохладнее. Уже совсем скоро распустятся чайные розы.

Вы когда-нибудь видели цветы чая? Я их очень люблю.

Уже к осени из зеленых бутончиков появятся белые цветы, похожие на миниатюрные камелии.

Говорят, для приготовления хорошего чая важны только листья и поэтому цветы лучше обрезать. Но у меня не поднимаются руки. Эти бутончики такие милые, что я не могу не позволить им расцвести.

Выращивают ли чай у Вас в Италии? Если увидите, непременно попробуйте приготовить чай из его листьев. Конечно, если нет времени на ферментацию, можно заварить и черный, английский, чай. Но, как японка, я все же предпочитаю зеленый. Посылаю Вам рецепт, как его лучше заваривать (пока не запамятовала сама). Попробуйте следующей весной, если будет такая возможность. Он совсем новый и весьма уникальный!

РЕЦЕПТ ДОМАШНЕГО ЧАЯ

1. Сорвите по два листика с каждого бутона.

2. Не промывая, заваривайте на пару́ небольшими порциями (от 30 до 60 секунд).

3. Ощутив приятный аромат, выключите огонь; разложите листья на бамбуковом сите и хорошенько их разотрите.

4. Полученную кашицу прокалите на сковороде без жира (не торопясь, на малом огне).

5. После того как основная влага испарится, разложите листья на разделочной доске и размельчите еще немного ладонями (только не обожгитесь!).

6. Повторите операции 4 и 5 до полного испарения воды.

7. Дайте массе просохнуть. Ваш чай готов!

Касико

Следуя рецепту Наставницы, я пропарила, обжарила и заварила чайные листья. Риск обжечься был и правда велик, поэтому все операции я выполняла сама, а Кюпи-тян только наблюдала. Ладони мои покраснели, но я все размалывала листья в мелкую крошку, то и дело стискивая зубы.

Уже к середине процесса Кюпи-тян заскучала и убежала во двор играть со скакалкой. Услышав, как она скачет, госпожа Барбара позвала ее к себе, и малышка отправилась к соседке в гости. Эти двое прекрасно ладят друг с дружкой.

— Раз, два, три — хоп! Раз, два…

Пока они играли и распевали детские песенки, я перемешивала деревянной лопаткой размельченные листья на сковородке. И как только те прокалились до нужной кондиции, по всему дому расплылся приятный чайный аромат.

На следующий день мы с Кюпи-тян задумали пойти собирать полынь, чтобы в четыре руки приготовить рисовые клецки данго с полынью. И этот новый домашний чай я решила приберечь для завтрашней трапезы.

* * *

На следующее утро, позавтракав у Мицуро, мы с Кюпи-тян отправились за полынью. Искать ее долго не нужно: она в изобилии растет на холме вдоль дороги, ведущей к храму Дзуйсэн-дзи. Для нашей цели мы собирали совсем молодые, только что распустившиеся побеги.

Насобирав полыни, мы вернулись ко мне и пообедали пастой с соусом «наполитано». А уже после обеда принялись лепить данго на полдник.

Пока бобы адзуки варились в горшочке, превращаясь в густой бордовый сироп, я вскипятила на соседней конфорке воды и побросала в нее полынь для бланшировки. Вода в кастрюле тут же стала густо-зеленой и наполнила кухню запахами весеннего леса.

В открытое окно задувал ветерок. Со склона холма за домом доносились трели соловья. Голосил он еще не очень умело, но с наступлением лета, безусловно, будет на высоте.

Кюпи-тян — в детском фартуке, с банданой на голове — бегала по кухне и жизнерадостно напевала свой любимый «Эдельвейс»^[27]. Эту мелодию она поет всегда, когда счастлива или просто весела. Наверное, и сама не знает почему. Возможно, именно эту песню в младенчестве пела ей мама?

Слушая, как она воспевает альпийские эдельвейсы, я отбросила на бамбуковое сито бланшированную полынь, хорошенько отжала ее и, крупно порезав, засыпала в глиняную ступу.

— Поможешь мне? — попросила я, подвигая ступу поближе к Кюпи-тян. Вообще-то я хотела, чтобы она просто придерживала ее, пока я буду молоть. Но она тут же схватила пестик и решительно заявила:

— Я сама разотру!

Кон-н, кон-н, кон-н… Вцепившись в несчастный пестик обеими руками, она стучала им в ступке, продавливая травяную массу до самого дна, — точь-в-точь как взрослые, когда месят тесто для мо́ти. Что тут скажешь? Малышка малышкой, но уже в таком возрасте, когда хочется все делать самой… Наблюдая за ней, я лишь добавляла в ступу то клейкой рисовой муки, то шелковистого тофу, а Кюпи-тян перемешивала все это снова и снова.

И вот, пока в горшочке доходил бобовый сироп, мы принялись скатывать из этого теста зеленоватые клейкие шарики размером с грецкий орех. В каждом шарике мы делали пальцем небольшую вмятину, чтобы проваривался до сердцевины.

Когда же все тесто закончилось, я опустила клецки в кипящую воду, и постепенно, шарик за шариком, они стали всплывать на поверхность. Доставать их Кюпи-тян тоже захотела сама, поэтому я подставила ей под ноги скамеечку, сунула в руки шумовку и сказала:

— Вынимай только те, что уже всплыли!

Усвоив задачу, Кюпи-тян уставилась на воду в кастрюле. С тем же забавным выражением лица, с каким выуживала ситечком из лотка золотую рыбку на прошлом празднике лета.

Что говорить — таких воскресений, которые мы можем проводить с нею вместе, будет теперь все меньше. У нее появятся друзья, с которыми куда веселее. И возможно, уже совсем скоро она заявит, что, если мне так хочется сладостей, я прекрасно могу сготовить их сама и она мне для этого не нужна.

Я в свое время заявила Наставнице именно так. И уже поэтому не воспринимаю эти радостные моменты как должное, а стараюсь наслаждаться нашим временем на двоих, пока его посылают нам боги.

Мы покричали из окна госпоже Барбаре, но ее, похоже, дома не оказалось, и мы решили полдничать вдвоем.

Смолотый накануне чай я засыпала в заварник. Медленно, с легким поклоном залила его кипятком. А пока он настаивался, разложила готовые данго по белым блюдечкам с журавлями ― новогоднему подарку от храма Хатиман-гу. И затем осторожно, тоненькой струйкой разлила чай по чашкам.

Аромат, наполнивший кухню, не описать никакими словами. Казалось, сам воздух вокруг стал бледно-зеленым.

— Ух ты… — выдохнула я восхищенно.

— Классно, ага! ― согласилась Кюпи-тян, щурясь от удовольствия.

И мы, не вставая, поклонились богам за посланное угощение:

— Итадакима-а-ас!^[28]

Первым делом я пригубила чай.

В памяти тут же всплыли «милые бутончики» из письма Наставницы. Значит, вот что она так любила? Неповторимый аромат лепестков, от которых чай становился мягким и чуть сладковатым.

— Как же вкусно! — пробормотала я.

— Данго… тоже… объеде… ние! — выдавила Кюпи-тян с набитым клецками ртом.

— Только жуй как следует, прежде чем глотать! ― велела я тоном озабоченной матери. Не знаю, была ли Кюпи-тян чемпионкой улицы по лепке пирожков из грязи, но данго удались на славу — нежно-упругие, с гаммой тончайших привкусов. От зеленоватого теста пахло свежестью. Просто не верилось, что такой кулинарный шедевр дался двум дилетанткам без особых усилий.

Но еще поразительнее было то, что все ингредиенты ―как для чая, так и для данго ― росли у нас практически под рукой!

Ближе к вечеру Кюпи-тян упаковала в свой рюкзачок порцию данго для папы и утопала обратно к нему.

Завтра начиналась новая неделя. И хотя это воскресенье еще не закончилось, я уже с нетерпением ждала очередного. Какими же вкусностями побаловать себя в следующий раз? Мечтать об этом всю неделю — отдельное удовольствие…

Как же я рада, что вышла за Мицуро!

* * *

На следующее утро я обнаружила в почтовом ящике конверт без марки. Как обычно по понедельникам, я прибралась в доме, а затем подмела листья вокруг фумидзуки и уже меняла воду в чашке на полочке для подношений, когда взгляд мой, скользнув по почтовому ящику на воротах, заметил что-то внутри. Как я и думала, это было письмо от Кюпи-тян.

В начале знакомства мы с Кюпи-тян переписывались очень бурно, однако в последние пол года не обменялись уже ни строчкой…

В нетерпении я вскрыла конверт, не отходя от ворот. Аккуратно отлепила наклейку с зайчиком, и мне на ладонь выскользнула самодельная открытка.

«Ты моя любовь»? Где она это услышала?

Слева от текста к открытке была приклеена гвоздичка из оригами. Я не смогла удержаться от слез. Значит, меня приглашают к отношениям «дочки матери»?

И значит, вчерашний День матери был не зря?

Сияя радостью и раздуваясь от гордости, я поставила открытку от Кюпи-тян у самого алтаря. Воистину, этот маленький кусочек картона окрылял меня. Точно так же как свежим рисом наедаешься и за пару глотков, эта пара строчек будет придавать мне сил, чтобы преодолевать любые препятствия на пути. Эта открытка — моя путевка в жизнь…

Мой взгляд упал за окно. Гортензии в садике у госпожи Барбары уже расцвели. Но созерцать их мне было некогда. Теперь, если не глядеть внимательно по сторонам, лучшие шансы в этой жизни будут упущены навсегда.

2. Фруктовое желато

Вдоль железнодорожных путей на линии Ёко́сука цветут белые мальвы. Когда я была маленькой, их росло здесь целое море. В те времена за ними ухаживала какая-то седенькая старушка. Но, стоило ей уйти из жизни, их стало гораздо меньше. Однако, несмотря ни на что, мальвы продолжают цвести каждый год.

Скрепя сердце, я приняла важное решение. С начала июня в «Канцтоварах Цубаки» появится еще один выходной. Таким образом, я буду свободна с обеда субботы аж до вечера понедельника. Конечно, зарабатывать стану меньше, но, поскольку дом принадлежит мне самой, я уж постараюсь как-нибудь продержаться.

Во-первых, мне нужно больше времени проводить с Мицуро и Кюпи-тян. А во-вторых, по выходным туристов в Камакуре такие толпы, что в магазинах не протолкнуться. А у таких магазинчиков, как «Цубаки», именно в понедельник клиентов почти не бывает, так что отдохнуть в начале недели — святое дело. Хотя отдыхать я, конечно, даже не думаю. Это время мне понадобится, чтобы содержать в чистоте дом, пополнять ассортимент магазина и концентрироваться на заказах по написанию писем.

В последнее время их стало появляться все больше. Это, конечно, очень здорово, но у меня и без них столько забот, что хоть разорвись…

В общем, в понедельник утром я встала пораньше, села на велосипед и поехала в книжный магазин «Симамори», к самому открытию, чтобы закупить новые кисти. «Симамори» громоздится у самого вокзала и, конечно, торгует книгами, но внутри его лабиринтов есть и канцелярский уголок. Конечно, в том, что продавщица канцтоваров покупает канцтовары у своих же конкурентов, есть что-то безумное. Но когда нашим «Цубаки» заведовала Наставница, там почему-то предлагались только кистевые фломастеры, а запаса кистей не оказалось вообще.

Торопилась я неспроста. Ведь после обеда я должна была преподать Кюпи-тян ее первый урок каллиграфии. Этот день она назначила сама: когда я рассказала ей, что первый иероглиф написала в шесть лет, она захотела, чтобы у нее было все точно так же. И объявила, что хочет попробовать писать кистью. За моими каллиграфическими экспериментами она подглядывала постоянно — похоже, это и правда было ей интересно.

О том, чтобы Кюпи-тян увлеклась каллиграфией, я как-то и не мечтала. Скорее уж, я пожелала бы ей заняться балетом или плаванием, выучиться считать на японских счетах или вести гроссбух — что угодно, лишь бы ей самой нравилось. Но она все же выбрала каллиграфию. И сегодня, шестого июня, ей исполняется ровно шесть лет.

По дороге я зарулила в «Юккохан» купить на обед бенто. «Юккохан» заметно расширился: надо же, некогда крохотная закусочная теперь готовит обеды навынос, занимая весь первый этаж жилого небоскреба! Эту «очумелую бентошную» порекомендовала мне госпожа Барбара. Открыто заведение только по понедельникам, вторникам и средам, и как раз сегодня удобный шанс туда попасть. До сих пор я знакомилась с их деликатесами, лишь когда «ужином от „Юккохана“» со мною делилась госпожа Барбара.

Жареная свинина с имбирем, жареная скумбрия в сушеных водорослях но́ри, жареная курица и цукини с кетчупом, тушеные овощи… И даже салат из капусты и помидоров с кремовым сыром!

От вида стольких яств одновременно у меня заурчало в животе. Созерцать такое на пустой желудок — сущая пытка. А выбирать из нескончаемых вариантов я не решилась — и просто доверилась рекомендации продавца.

Затем я заскочила в «Киноку́нию»^{title="">[29]} за упаковкой любимого чая «Бан-тя» и уже оттуда, налегая на педали, продолжила путь к храму Хатиман-гу. Перед глазами так и мелькали новые магазины, кафешки и ресторанчики, невиданные мною прежде.

Вернувшись домой, я разогрела заваренный еще утром зеленый чай, открыла бенто. И все время, пока обедала, думала о заказе на письмо, изготовить которое обещала сегодня в течение дня.

* * *

Впервые эта женщина явилась в «Цубаки» в прошлую пятницу, за несколько минут до закрытия. Представилась только по имени — Ёко. Лицо ее в минуту знакомства было таким напряженным, что я сразу почуяла: без письма по доверенности дело не обойдется.

То была вылитая ведьма Хання: за бесстрастной оболочкой лица бушевало холодное пламя еле сдерживаемого гнева.

— Я бы хотела, чтобы вы написали мне письмо от моего мужа, — произнесла Ёко без единой эмоции в голосе. С таким видом, будто заглядывает в самые черные дыры вселенной. И добавила: — Недавно он отправился в мир иной…

Не представляя, что на это сказать, я ждала. Чуть помолчав, она продолжала:

— На самом деле паршивый был муженек! Всю жизнь плевал на семью. Делал лишь то, что нравилось ему. Родному сыну и годика не исполнилось, а папаша уже залез под юкату какой-то сопливой стажерке. Скандал с домогательством кое-как замяли, но он был уволен по сокращению штата. Я устроилась на полставки, впряглась и стала тащить на себе весь дом. Но ему, видать, и этого было мало, раз он предпочел погибнуть в чертовом ДТП? Полный отстой, а не муж…

Все это она говорила ровным, бесстрастным тоном, лишь иногда бросая на меня красноречивые взгляды.

— Плакать я не могу. Хотя потеряла мужа. На самом деле я бы хотела убиваться от горя. Но так чертовски зла на него, что даже горевать не могу. Появись он сейчас передо мною живой — избила бы до полусмерти, это уж точно…

Я попыталась представить, что творится у нее в душе, но это было слишком невыносимо.

— И что же за письмо вы хотели бы получить от него? — спросила я мягко, стараясь не доводить ее до истерики.

— Я хочу, чтобы он извинился. Пусть признает свои ошибки. Мне будет достаточно. Скоро сорок девять дней с его смерти^[30]. Мне кажется, что, если я к тому дню не разрублю этот узел, я не переживу. Мне так тяжело, что я не смыкаю глаз по ночам…

Кажется, она и вправду почти не спит.

— У вас есть его фотография? — спросила я.

— Я нашла только это, — ответила она и достала из конверта японский загранпаспорт^[31]. — Никаких других его снимков под рукой не оказалось. Даже портрет для похорон пришлось копировать отсюда…

Похоже, при жизни ее супруг частенько мотался в загранкомандировки. Почти все страницы паспорта пестрели штампами о въезде и выезде. На самой последней страничке под заголовком «Доп. сведения» были вписаны от руки его имя, адрес и телефон. Почерк при этом был такой методичный, словно его хозяин, старательно сдвинув брови, выводил каждую букву по полчаса.

А уже под этими позывными, в графе «Лица для экстренной связи», значилось имя Ёко-сан.

— Вы позволите мне сделать ксерокопию этой страницы? — робко спросила я.

— Этот паспорт мне больше не нужен. Забирайте, — холодно сказала она как отрезала.

— Как изволите.

Я попросила ее рассказать о том, как они познакомились. И до самого конца истории ее чашка чая так и осталась нетронутой.

Я чувствовала: гнев парализует ее. Злость опутывала ее так тесно, что она не могла пошевелиться.

И теперь я должна непременно закончить это письмо в течение дня. Чтобы как можно скорее избавить Ёко от ее гнева.

* * *

— А вот и я! — закричала от двери Кюпи-тян, и я тут же переключила голову.

― Заходи скорей!

Я выбежала ей навстречу. Посреди прихожей стояла Кюпи-тян в желтой шляпе. Этот темно-вишневый ранец ей все еще великоват.

— Как дела в школе? ― спросила я.

— Сегодня в столовой давали наси-горенг^[32]!

Как видно, больше всего школьных радостей малышке приносит столовая.

Перетащив длинный столик в комнату с татами, я приготовила все для каллиграфии. Опустившись на колени, мы пристроились за столиком и начали наш первый урок с растирания туши. Не считая кистей, все аксессуары были теми же, которыми когда-то училась писать я сама. Как тут не вспомнить об уроках Наставницы? Только вместо меня теперь Кюпи-тян… Параллель напрашивается сама!

— Тушь растирают так, чтобы успокоилось сердце.

В те дни Кюпи-тян обычно смеялась над всем, что бы я ни сказала. Но сегодня растирала брикетик туши молча, старательно сопя. Пальчики у нее были еще слабенькие, и вода никак не хотела темнеть. Пару раз я предлагала помочь, но она так упрямо вцеплялась в брикетик с видом «я сама», что настаивать я не посмела. В итоге, когда вода наконец почернела, левая рука Кюпи-тян была перемазана тушью до самого локтя.

Она сходила умыться, затем вернулась за столик — и наконец-то стиснула в пальцах заветную кисть. Что-что, а первая кисть у человека непременно должна быть новой, решила я, пошла и купила сразу с запасом.

Опустившись на колени чуть позади Кюпи-тян, я осторожно накрыла ее руку своей. И мы вместе, на одном выдохе, прочертили большую окружность.

Наставница, насколько я помню, такому меня не учила. Мои первые кружочки были маленькими, хотя мне всегда нравилось рисовать большие. Вывести огромную, на целый лист, окружность — практика и приятная, и полезная, поскольку приносит чувство завершенности. А главное — кто бы ее ни выводил, у каждого она получается немного по-своему.

С первого же показа Кюпи-тян уловила, что от нее требуется, и повторила все сама без единой запинки.

— Ого! Да ты вундеркинд!

Каждый раз, когда я хвалю Кюпи-тян, ее носик сопит еще старательнее. Пристроившись с нею рядом, балуюсь кистью и я. Давненько уж этим не занималась…

Для начала вывожу на листе свое новое имя. Морикагэ Хатоко… Сколько еще сотен или тысяч раз мне придется написать это в своей жизни? И с каждым разом все отчетливее и увереннее?

На этот счет, конечно, опасений тоже хватает. Ведь сама наша встреча с Мицуро — это игра в кости. Мы познакомились, потому что я случайно зашла в его кафе. Можно ли строить счастье на случайности? С другой стороны, перезнакомиться со всеми мужчинами на свете, чтобы выбрать в мужья самого походящего, мне уж точно не было суждено. Пока для меня та случайность кажется единственно верной, поэтому сегодня я занимаюсь каллиграфией с Кюпи-тян.

Сменив кисть на тонкую, я попробовала выводить свое имя мелкими, убористыми знаками. И медитировала с кистью до тех пор, пока из соседского садика не повеяло сладковатым ароматом жасмина.

— Какой приятный запах! — сказала я, поворачиваясь наконец к Кюпи-тян. Да тут же окаменела. Что это, о боги?!

Похоже, выводить окружности ей было все-таки скучновато. А вот пририсовать кружочку рот с глазами и подписаться внизу оказалось куда веселее.

— Ну ты даешь!

Какое счастье, что этого не видит Наставница, подумала я. Она бы точно сошла с ума…

— Это же хлеб, который смеется! — с безмятежной улыбкой заявила Кюпи-тян. Ну что тут скажешь? Действительно, и круглая рожица на листочке, и сама Кюпи-тян с одинаковой радостью улыбались мне во весь рот. И сие творение, несомненно, выражает ее искренние, настоящие чувства.

— Ну… почему бы и нет?

Конечно, я могла бы состроить гневную мину и отчитать ее — мол, кисть не игрушка, с нею так обращаться нельзя и все такое. Но кому от такого занудства будет хоть какая-то радость?

Чем дольше я смотрела на хлеб, который смеется, тем звонче заливался у меня в ушах смех Кюпи-тян. Когда бы и где смогла она изобразить свою радость, если не прямо здесь и сейчас?

А кроме того, сама окружность, или энсо, как ее называют мыслители, — один из главных символов философии дзен, в которой круг олицетворяет полноту и совершенство мира, единую истину и духовное пробуждение.

Насмотревшись на «веселый хлеб» Кюпи-тян, я тоже захотела нарисовать окружность. Взяла чистый лист, обмакнула в тушечницу кисть. И, закрыв глаза, медленно повела ею вдоль бумаги по часовой стрелке.

Когда я снова открыла глаза, ровная окружность заполняла собою весь лист.

— Ладно… На сегодня, пожалуй, достаточно.

Я кое-как встала, но по икрам еще долго бегали мурашки — давненько я не сидела в этой позе. Вот уже много лет для изготовления заказанных писем я устраиваюсь либо в кресле за письменным столом, либо за кухонным столом на стуле. Так долго, что уже и забыла, каково это — сидеть на собственных пятках, упираясь коленями в татами. А вот Кюпи-тян, напротив, вскочила и тут же забегала как ни в чем не бывало.

Ее произведение — портрет хлеба, который смеется, — я прилепила скотчем к стене в прихожей. Пускай эта улыбка радует меня каждый раз, когда я возвращаюсь домой.

В воздухе снова поплыли ароматы жасмина. Сладковато-ненавязчивый, легкий и еле слышный, он пробирался к нам, будто на цыпочках.

После урока мы с Кюпи-тян сделали перерыв на полдник. Еще с утра кулинария «Хасэ» разослала по всей нашей улочке свои рекламные листовки с угощением — лепешками тикара-моти. Эти лепешки из толченого риса быстро черствеют, и все излишки, которые в «Хасэ» не успевают вовремя распродать, обычно делят с соседями.

Затем Кюпи-тян пошла домой. И унесла с собой еще одну лепешку для отца. Делиться так делиться…

Итак, за дело!

Прибрав на столе, я разложила заново письменные принадлежности. Взяла паспорт мужа Ёко, раскрыла его на последней странице. И по аккуратному, убористому почерку попыталась представить, что это был за человек.

Как рассказала мне Ёко-сан, поженились они в годы учебы. Посещали одни и те же факультативы по интересам, причем она была на год старше него. Возможно, сам того не осознавая, он слишком привык, что она спускала ему все его шалости. И продолжал шалить, принимая ее терпение за прощение.

Говорят, в момент аварии он ехал в машине с другой женщиной. Ни малейшего сострадания к нему я не испытывала.

Я умру первым, а ты живи дальше как хочешь? Не слишком ли тут много его «я»?

Каждый раз, вспоминая слова Ёко-сан, я жалела ее. И чувствовала: я должна с этим что-нибудь сделать. Все, что могу, — лишь бы облегчить бремя гнева, переполнявшего ее душу, растворить эту застоявшуюся ненависть — и открыть наконец дорогу ее слезам.

Ведь если подумать, все эти чувства превращают жизнь Ёко-сан в сущий кошмар. Она родилась не затем, чтобы нести на себе такое проклятье. Не говоря уже о ребенке, который будет расти, глядя на мать, которая не может справиться со своим гневом.

Солнце ужа садилось, когда, перепробовав на нескольких черновиках, я приступила к написанию оригинала. Писать решила шариковой ручкой «Bankers» — тонкой и длинной. Когда-то такие ручки предлагали в отделениях банков для заполнения документов.

Прости меня, Ёко. Прости, что был тебе таким позорным мужем.

Ужасно сожалею о том, что все закончилось именно так.

Знаю, сколько тут ни извиняйся — прощения мне не светит. Но сожалею все равно.

Ни хорошим мужем, ни достойным отцом я стать не сумел.

Я полное ничтожество. И отчетливо это осознаю.

За что и наказан.

Умоляю тебя: постарайся выйти замуж снова, даже если это случится не сразу. И тогда наконец-то будь счастлива в браке.

Молюсь, чтобы ты встретила достойного спутника жизни — полную противоположность мне.

И чтобы однажды вы с сыном смогли улыбаться, даже ругая меня на чем свет стоит. Проклинайте меня от души, не сдерживайтесь!

В заключение я хотел бы сказать спасибо.

Я очень благодарен тебе за все. Прости, что усложнил тебе жизнь.

Я отложила ручку. Такие ручки давно уже не выпускают. Как ни жаль, их уже не вернешь. Вот и с жизнью так же. Стоит разок помереть, и назад уже не вернешься…

До последней секунды я колебалась: заканчивать ли письмо словами «люблю тебя» — или не стоит? В итоге решила без них обойтись. Я просто представила себя на месте Ёко-сан — после всего, что случилось, — и побоялась, что от такой явной лжи ее гнев, чего доброго, вскипит еще больше.

Ведь Ёко-сан прежде всего хочет вернуть себе способность выплакивать горе. И здесь нельзя переигрывать: от любой фальши ей станет только хуже. Я должна молиться о том, чтобы по прочтении этого письма бедная женщина смогла хоть чуть-чуть поплакать…

* * *

По весне в Камакуре снова расплодились всякие сколопендры^[33]. В последнее время город просто кишит членистоногими. Не знаю, правда или нет, но говорят, что в масштабе всей Японии больше всего этих тварей водится именно у нас. Что удивляться? При такой бешеной влажности Камакура для многоножек — просто райские кущи!

Главное, наткнувшись на многоножку, — не пытаться ее пришлепнуть. Ибо, как только ее начинают давить, она тут же посылает своего рода сигнал бедствия всем своим соплеменникам, которые сбегаются на место ее убийства несметными полчищами. Кроме того, живут многоножки обязательно парами. И если вдруг встретить одну, можно даже не сомневаться: где-то поблизости притаилась другая.

Поэтому лучший способ борьбы со сколопендрами — это держать наготове какой-нибудь огромный пинцет для отрывания бесчисленных ножек. Наставница, к примеру, виртуозно отлавливала многоножек одноразовыми палочками для еды — и тут же кидала их в бутылку с бататовой самогонкой сётю^[34]. Так она готовила настойку из многоножек — лучшее средство от укусов всех этих тварей.

В любом случае самый простой и верный способ с ними разделаться — это ошпарить их кипятком. Так они погибают мгновенно, без паники и совершенно безвредно. В какие-то годы их наползает больше, в какие-то меньше, но нынешней весной лучше помнить о них и постоянно быть начеку.

Перед тем как надевать обувь, стоит обязательно проверить, не притаилась ли там многоножка. А снимая с веревки во дворике высохшее белье, следует хорошенько встряхнуть его, прежде чем класть в корзину. Лучше уж перестраховаться, чем потом сожалеть!

Обо всех этих мерах безопасности я еще с прошлого года зудела мужу во все уши. Но чертова сколопендра ужалила его все равно.

Целью атаки она выбрала его зад. Об этом сообщил мне сам Мицуро рано утром по телефону. Дескать, проснувшись, он надевал трусы, как вдруг его пронзила резкая боль в ягодице, а из трусов тут же выползла многоножка. Представив себе эту сцену, я содрогнулась от ужаса. А ведь бедный Мицуро еще счастливо отделался! Напади враг не сзади, а спереди — все могло быть гораздо ужаснее…

Его голос в трубке просто сочился болью. Оставлять человека в таком состоянии было нельзя. Отыскав в чулане бутыль Наставницы, я отлила немного настойки во фляжку и со всех ног побежала к мужу.

Самогонка из многоножек — зрелище не из приятных, и я много раз подумывала избавиться от такого «наследия», но теперь была счастлива, что все-таки сохранила старое зелье, и благодарила Наставницу на небесах.

— Вот ведь… Говорила же: будь осторожнее! — ворчала я на Мицуро, смазывая укушенное место зельем. Ранка покраснела и опухла, ему было больно сидеть. Хорошо еще, что это случилось со взрослым Мицуро, а нес Кюпи-тян, подумала я. Но вслух, понятно, ничего не сказала, чтобы его не расстраивать. Малышка же в эти минуты бодро уплетала обед в школьной столовой.

— Мне так неловко… Но болит ужасно! — пыхтел Мицуро, повернувшись ко мне голым задом.

Он и правда стеснялся неприличной позы, в которой ему пришлось предстать перед молодой женой. Но разве не затем люди женятся, чтобы раскрывать друг другу свои самые неприглядные стороны? И если бы сколопендра ужалила в задницу меня, бежать за помощью я бы могла только к Мицуро. Мы теперь в одной лодке, что бы ни случилось.

Оставив мужу флакон с настойкой, я сломя голову помчалась обратно. Пора было открывать магазин. Как же здорово, что Мицуро живет совсем рядом!

И все же теперь, вспоминая тот день, нельзя не отметить: инцидент с многоножкой был всего лишь прелюдией к настоящему испытанию. Поскольку уже к обеду в «Канцтовары Цубаки» заявилось чудище опаснее любой сколопендры.

* * *

Едва эта женщина вошла в магазин, мои нервы мгновенно натянулись как струны.

Сама же я в ту минуту подсчитывала на калькуляторе выручку за предыдущий день и не смогла поднять голову сразу. Но когда наконец оторвалась от подсчетов, тотчас поняла: что-то не так.

За стеллажами маячила фигура женщины с серебристыми волосами. о том, что это и есть Леди Баба, я догадалась сразу.

Вероятно, она почувствовала мой взгляд, поскольку тут же развернулась ко мне.

Действительно, два ее образа — сзади и спереди — различались, как небо и земля. Если на взгляд со спины она казалась девочкой-подростком, то спереди выглядела женщиной в весьма почтенных летах.

Нередко где-нибудь в поезде можно встретить женщин этого возраста, они безуспешно пытаются омолодиться, щеголяя в мини-юбках. Но Леди Баба превзошла их всех.

Не успела я сообразить, что происходит, как она двинулась на меня, гремя каблучищами. И, доковыляв до конторки, рубанула без всяких приветствий:

— Одолжи мне денег!

Я подумала, что ослышалась.

— Что, простите?

При взгляде на нее мысль о том, что она могла потерять кошелек, в голову не приходила. С плеча ее свисала сумочка от «Луи Вюиттон» — уж не знаю, настоящая ли. Мой пульс участился. К счастью, в магазине, кроме нас двоих, больше не было ни души.

Она чуть заметно пошевелилась, и запах дешевых духов окончательно добил мое настроение.

— Если это так важно, могу одолжить вам тысячу иен, — предложила я. Все-таки передо мною клиентка — неважно, нравится мне она или нет. И если у нее действительно закончились деньги, лучше дать ей хотя бы немного, чтобы она могла вернуться домой.

Так думала я. Но она смотрела на мир по-другому.

— Что ты несешь, черт тебя подери?! Или правда решила, что тысячи хватит? Или держишь меня за первоклашку, которая клянчит у взрослых на мороженое?!

Может, вызвать полицию? — мелькнуло у меня в голове. Если так пойдет дальше — она, чего доброго, кинется на меня с ножом.

— Подождите минутку. Я налью вам чаю… — сказала я. И уже собралась встать, когда она вдруг спросила:

— Ты что? Не узнала меня?

И Леди Баба, резко нагнувшись, придвинула свое лицо к моему. С такой скоростью, что я инстинктивно отдернула голову. Ее перемазанные тушью ресницы напоминали высохшую морскую капусту.

Я ничего не ответила.

— Ты стала такой бесстыжей, что не помнишь родную мать? — прошипела она мне прямо в лицо.

— Мать? Не понимаю, о чем вы. У меня нет матери, — ответила я как можно спокойнее. Но паника в душе нарастала.

— А кто тебя в муках рожал? Забыла?! Ну так я тебе напомню. Твоя мать стоит перед тобой. И просит тебя об одолжении!

— Да вы с ума сошли. Никаких денег я вам не дам. Уходите, — отчеканила я со всем мужеством, какое во мне еще оставалось. И отчего-то вспомнила бейсбольную команду «Янкиз», по которой фанатела в девичестве. Увы! В этой схватке противник оказался куда сильнее меня, и кумиры детства тут никак не спасали.

Ее голос перешел на визг:

― А! Так ты теперь хорошая девочка? Только не думай, что сможешь избавиться от меня! Бродяжка, не помнящая родства!

«Это кто тут чего не помнит?!» — чуть не закричала я. Но все-таки побоялась.

Выйдя из магазина во двор, Леди Баба со всей силы шарахнула сумочкой «Луи Вюиттон» по стволу камелии, а затем лягнула своим каблучищем подножие фумидзуки. Ни дерево, ни камень даже не дрогнули. Единственной, кто дрожал от ужаса, была я сама.

Ничего себе шуточки. Представить только: эта женщина — моя мать?!

Конечно, никаких доказательств этому у мошенницы и быть не могло. Всю эту чушь она сочинила на ходу, лишь бы вытрясти из меня деньги. Да и лицом мы с ней почти совсем не похожи.

Но в какой-то момент я заметила: ругалась она точь-в-точь как Наставница. И как бы абсурдно все это ни звучало — возможно, ее дикие претензии не лишены оснований?

На какое-то время я как будто окаменела. Конечно, сколько бы я ни терзала себя идиотскими вопросами, ответов на них существовать не могло. Но шок, точно от удара по голове, отступать не хотел.

Я и не задумывалась никогда о том, что, кроме Наставницы, у меня могут быть другие члены семьи. И главное — я до сих пор не знаю имени той, что подарила мне жизнь!

И только теперь я наконец поняла.

Наставница защищала меня. Меня, ребенка, — от этой ведьмы, Леди Бабы. Теперь, когда все повернулось вот так, другого объяснения тайнам своего детства я просто не находила.

Вот только рассказать кому-либо о том, что Леди Баба, возможно, и есть моя мать, я не посмела бы ни за что на свете. Тем более теперь, когда она стала посмешищем всей Камакуры. Признаться в этом было бы слишком унизительно для меня.

А вот Леди Бабе, похоже, позарез нужны деньги. Шутки шутками, но опасность того, что эта сумасшедшая способна, к примеру, похитить Кюпи-тян и потребовать за нее выкуп, тоже исключать нельзя.

Но поделиться этими страхами я не могла даже с Мицуро. Если ему было стыдно показывать мне свою ужаленную ягодицу, то мой стыд был совершенно другого порядка. А что, если он начнет меня презирать? При одной мысли становилось так страшно, что язык прилипал к гортани.

Теперь, после зловещего визита Леди Бабы, даже инцидент с многоножкой казался милым пустяком. Вот почему, даже увидев, как бедный Мицуро стонет на кровати, оттопырив свою разнесчастную ягодицу, я не удержалась от улыбки. Глядя на него, я то плакала, то смеялась. Казалось, улыбки и слезы в моей душе устроили состязание по перетягиванию каната. И пока я гадала, кто кого победит, в голове все маячил совершенно отдельный вопрос: а как там Еко-сан? Обронила ли хоть слезинку, когда прочитала письмо? Или сумела-таки наплакаться вволю?

Ну и денек выдался, вздохнула я. Чуть ли не самый кошмарный за всю мою жизнь до сих пор. Совершенно про́клятая среда!

* * *

Пользуясь ясным денечком посреди сезона дождей, я раскладывала на веранде для просушки умэбо́си^[35], когда услышала, как звякнул колокольчик входной двери.

Кинувшись обратно, я вытянулась за конторкой и обомлела.

Передо мной стояла классическая царица. Только не понятно, какого царства.

— Я хотела бы развестись со своим мужем, — объявила она без приветствий и обиняков.

Кого же она мне напоминает? — озадачилась я. Ну точно: вылитая Клеопатра! Во всяком случае, именно такой я и представляла себе владычицу Египта.

На вид ей лет пятьдесят. На японку вроде бы не похожа. Достаточно миловидна, чтобы украсить собой обложку престижного женского журнала. Форма носа безупречна, а рельефные черты лица напоминают горы и поля в живописной долине.

— Присаживайтесь, прошу вас… Я мигом!

Чувствуя, что разговор будет долгим, я отбежала в подсобку готовить напитки. У меня еще оставалось немного амадзакэ^[36], который я готовила для Кюпи-тян. Для пущего аромата я добавила туда абрикосовый джем, сваренный накануне, затем разлила напиток по чашкам и вернулась к клиентке с подносом в руках. Мадам Японская Клеопатра в ожидании меня обмахивалась раскладным веером.

Расспрашивать ее не пришлось — свою историю она поведала внятно и коротко. Несмотря на схожесть с Клеопатрой, говорила она на одном из японских диалектов. Судя по всему, уроженка префектуры Ибараки. Возможно, не стоит так говорить, но провинциальный говорок был ей даже к лицу.

Мадам Клеопатра прожила в замужестве тридцать лет. Оба ее ребенка, сын и дочь, давно выросли и покинули родное гнездо. В детали она не вдавалась, но муж ее владел какой-то небольшой фирмой и вел свой бизнес. Сама она много лет была домохозяйкой, но когда дети подросли, начала подрабатывать, так что финансовых трудностей при разводе не опасалась.

Причиной, по которой она хотела расстаться с мужем, был его алкоголизм. В трезвом сознании он был мягким и добрым, но когда напивался в драбадан, принимался буянить и обижать ее. До сих пор он еще ни разу не поднял на нее руку, но в последнее время все чаще крушил домашнюю утварь, орал посреди ночи на всю округу, и унять его становилось с каждым разом сложнее.

— Если честно, я начинаю бояться за свою безопасность, — призналась она, бросив на меня отчаянный взгляд. ― Я чувствую: настало время отлива, и мне пора уходить. Мы посвятили друг другу достаточно времени и сил. Но теперь будет лучше, если каждый из нас заживет своей жизнью. Мои силы уже на исходе. Если уж начинать новую жизнь, то либо прямо сейчас, либо уже никогда, — с горечью проговорила она, опустив голову.

Иными словами, она захотела, чтобы я написала за нее письмо мужу. На тему «Дорогой, нам пора развестись».

Спасибо тебе за все.

Эти тридцать лет, прожитые с тобой, — гордость всей моей жизни.

Благодаря тебе я познала немало счастья.

Воспитание наших детей было грандиозным приключением с великими надеждами на будущее.

Не встреть я тебя, ничего этого я бы не испытала. Да хранят тебя небеса.

Но при всей благодарности я должна сообщить тебе, что терпение мое на пределе.

Я не могу больше оставаться с тобой. Думаю, ты знаешь почему.

Мы уже дали друг друг все, что смогли. Но если ты продолжишь причинять мне боль, моя жизнь станет слишком невыносимой.

Знаю, что и сама я не была идеальной женой. Прости меня за это, если сможешь.

Если честно, после этих тридцати лет я не уверена, смогу ли нормально жить без тебя рядом. Но расстаться нам все же придется — и ради меня, и ради тебя самого.

Возможно, это известие застанет тебя врасплох. Но я давно уже обдумывала такую возможность, спокойно и рассудительно. И теперь понимаю: время пришло. Наши маршруты расходятся, и дальше пусть каждый шагает своей дорогой.

Возможно, однажды, когда мы оба состаримся, мы еще встретимся как добрые друзья и с улыбкой поболтаем за чашкой чая.

Заявление о разводе прилагаю здесь же. Со своей стороны я все заполнила и подписала, тебе нужно сделать то же самое и отнести бумагу в мэрию.

Заранее спасибо.

Чем дольше я писала все это, тем отчаяннее старалась слиться с мадам Клеопатрой воедино, и в какой-то миг меня накрыло дикое ощущение, будто я сама хочу развестись с Мицуро.

Развестись с Мицуро?

Сейчас, конечно, такое даже представить невозможно, ведь мы только что поженились. Но кто может поклясться, что этого не произойдет никогда? И разве у мадам Клеопатры не случилось нечто похожее?

Чужие огрехи и недостатки, которые поначалу казались милыми и невинными, с годами могут запросто превратиться в то, с чем ужиться уже не выходит, хоть тресни. Мы начинаем раздражаться на себя — за то, что больше не можем прощать других, и от этого раздражения становимся еще непримиримее.

Что ж. Если два человека, рожденные и воспитанные в разных семьях, создают свою семью и поселяются под одной крышей, рано или поздно их различия дадут о себе знать. Это совершенно естественно. Проводи я с Мицуро двадцать четыре часа в сутки, я наверняка нашла бы у него целую кучу недостатков и, возможно, он бы меня уже раздражал.

И все-таки…

Если мы способны развестись с тем, кого выбрали по своей воле, почему узы крови запрещают нам покидать семью, которую мы себе не выбирали?

Допустим, Леди Баба — действительно та, кто породила меня на свет. И если при этом она смогла бросить меня — какого дьявола я должна быть связана с ней до конца жизни? Почему родитель может спокойно бросить своего ребенка, но ребенок может освободиться от такого сородича, лишь когда кто-то из них умрет? Не слишком ли это жестоко?

Тут я вспомнила о соленых сливах. Ах, да… Погода сегодня обещала быть ясной, вот я и разложила их под солнышком на веранде. Говорят, если во время просушки переворачивать их по три-четыре раза на дню, они будут вкуснее. Готовить соленые сливы, которые так любит Мицуро-сан, я попробовала впервые. А научила меня этому его бабушка. Ей уже девяносто, но она продолжает старательно ухаживать за огородом.

С семьей Мицуро я еще не встречалась. То есть мы, конечно, собирались поехать к ним сразу после женитьбы, но они написали, что, раз мы так заняты, вовсе не обязательно приезжать так уж срочно — дескать, еще успеется. Живут они в такой глухой провинции острова Сикоку, что от нашей Камакуры до них добираться целые сутки. Как шутит Мицуро-сан, проще было бы съездить в Африку. И действительно, горы Сикоку — не то место, куда можно смотаться на выходной. Поэтому мы решили дождаться лета, чтобы поехать втроем и зависнуть у стариков сразу денька на три.

И хотя в глаза мы друг друга еще не видели, они то и дело присылают нам какие-нибудь гостинцы. То овощи со своего огорода, то пасту мисо, то бобы или фрукты с их деревенского рынка. А если в коробке остается немного места, подкладывают местные разносолы вроде жареного конняку^[37] или бисквиты «Мадлен», испеченные старшей сестрой Мицуро. А иногда и свекровь добавляет какое-нибудь блюдо от себя.

Для Мицуро получать все эти гостинцы — дело привычное и естественное. Но для меня такая забота в диковинку. В моей повседневной жизни с Наставницей ничего подобного не было никогда. Лишь выйдя замуж за Мицуро, я впервые смогла ощутить теплоту семейных уз.

В каждую посылку мать Мицуро вкладывает записочку с подробным описанием содержимого. Эти ее мини-письма я сберегаю отдельно как маленькие сокровища.

Кстати, когда-то семья Мицуро занималась почтовым бизнесом. И до сих пор владеет стареньким зданием бывшего почтамта. Разумеется, замуж за Мицуро я вышла совсем не поэтому, но сей примечательный факт, что говорить, произвел на меня впечатление. Теперь в том же здании открыт ресторанчик, которым заправляет его сестра. Насколько я понимаю, свою кафешку он открыл во многом под ее влиянием.

Когда Мицуро был совсем маленьким, перед каждым Новым годом его бабушка ездила на санях по ближайшим деревушкам, доставляя поздравительные открытки. Узнав, что Мицуро — выходец из старинной династии почтальонов, я была сражена наповал. По его словам, в ресторанчике у сестры до сих пор хранятся вывески, мебель и оборудование старинного, довоенных времен почтамта, и я жду не дождусь того дня, когда смогу приехать туда и увидеть все эти реликвии своими глазами.

* * *

К счастью, Леди Баба больше не появлялась. Хотя после ее визита в «Канцтовары Цубаки» я никак не могла успокоиться. И, даже шагая по улице, постоянно оглядывалась: не преследует ли она меня? Не собирается ли вырвать сумочку? А что, если она заявится и постучит в мою дверь посреди ночи? От этих страхов я не могла уснуть и какое-то время страдала от жестокого недосыпа. Но через недельку-другую повседневные заботы вновь поглотили меня, и я вернулась к обычной жизни. Что совершенно неудивительно.

Во-первых, мне не в чем себя винить. Сбивая меня с толку и вызывая во мне эти страхи, Леди Баба навязывала свою игру. И лучший способ противостоять ей — это жить, ничего не меняя в своих привычках.

А кроме того, на мне постоянно была Кюпи-тян. В конце мая мы ходили с ней на книжный карнавал, пару дней назад веселились на празднике в храме Госё и теперь готовились к долгожданному фестивалю фейерверков в июле. Каждые субботу-воскресенье мы либо выбирались на городские гулянья, либо готовили дома какие-нибудь сладости, и в таком ритме весь июнь пролетел в мгновение ока.

Да и работы каждый день было хоть отбавляй. Ни секунды, чтобы отвлекаться на Леди Бабу. И я решила просто выкинуть ее из головы.

* * *

На следующий день после праздника очищения в храме Хатимана я надраивала стекла витрины в «Цубаки», когда к магазину вальяжной походкой приблизился элегантный мужчина. В костюме из белого льна и в такой же белоснежной панаме. Обычно жители Камакуры так броско не одеваются, машинально подумала я. Может, город посетила звезда Голливуда? Но нет: на чуть более внимательный взгляд, и лицом, и манерами он все-таки походил на японца.

Я была уверена, что он собирается пройти мимо. Однако мужчина остановился перед магазином. Внимательно изучил вывеску «Канцтовары Цубаки», написанную еще Наставницей. А затем очень вежливо поинтересовался:

― Простите… Это здесь сочиняют письма на заказ?

Наши взгляды встретились, и я снова вспомнила Голливуд. Определенно, он чем-то напоминал Ричарда Гира. Не полностью, где-то наполовину. Поэтому про себя я решила называть его Полугиром.

— Да, — ответила я. — Это здесь.

Ричард Полугир вытащил из нагрудного кармана платок и промокнул вспотевший затылок.

— С самого утра вас ищу! ― признался он.

Я бросила взгляд на часы. До открытия еще несколько минут. Но раз так — можно начать и пораньше…

— Входите, прошу вас!

Ричард Полугир вошел в магазин, благоухая легким цитрусовым ароматом — и осознавая свою обаятельность на все сто. Он выглядел безупречным с головы до ног. Кажется, на улицах такой типаж называют «седовласый красавчик».

Предложив ему табурет, я отошла в подсобку за чаем. Еще с вечера я убрала в холодильник листья чая улун, замоченные в воде, чтобы те медленно заваривались до утра. А теперь разлила чай по стеклянным чашкам и понесла клиенту. Но. уже подходя к нему с подносом, чуть не споткнулась на ровном месте.

Конверт, который он выложил перед собой на столик, поразил меня в самое сердце. Увидев этот бумажный прямоугольник, я чуть не вскрикнула. Вне всякого сомнения, то было письмо о разводе, написанное моей рукой по заказу мадам Клеопатры.

На секунду я оцепенела, но взяла себя в руки и как ни в чем не бывало подала посетителю чай.

— Сегодня так жарко! — обронила я не задумываясь, лишь бы скрыть свое замешательство.

— Дело в том, что моя жена прислала мне на работу вот это письмо, — сказал Ричард Полугир, указав на конверт. То, что письмо написала я, он, похоже, еще не понял. Заметив это, я решила взять инициативу в свои руки.

— Письмо? О чем же?

Притворяться непонимающей — дело нелегкое. Я сглотнула скопившуюся слюну, издав горлом неожиданно громкий звук. Сердце колотилось как бешеное.

— Даже не совсем письмо… Скорее, извещение. О том, что она хотела бы развестись, — ответил Ричард Полугир, доставая послание из конверта.

Это был стандартный офисный лист формата А4. Таким образом я хотела подчеркнуть, что супруга ни в чем не повинна и что совесть ее чиста, как этот идеально белый листок.

Теперь же он протягивал его мне.

— Прочтите это, прошу вас…

В жизни бы не подумала, что написанное мною письмо, уже отправленное адресату, мне придется перечитывать вновь, да еще при таких обстоятельствах! Даже у Наставницы, насколько я знаю, за всю ее долгую карьеру такого не случалось ни разу.

Я вновь пробежала глазами собственный текст. Даже с некоторой опаской. Если я обнаружу какую-нибудь ошибку уже теперь, что я буду делать? Но хотя бы с текстом, хвала небесам, все оказалось в порядке.

Может, Ричард Полугир явился сюда поскандалить? Например, каким-то образом все же узнал, что это послание — моих рук дело, и решил предъявить претензии мне?

Я приготовилась к худшему. Однако ни ругаться, ни повышать тона мужчина даже не собирался.

― Я бы хотел, чтобы вы написали ей ответ, — произнес он все так же любезно, едва я дочитала текст до конца.

Ну и ну… Значит, теперь моя задача — не защищать свой бизнес от скандалиста, а обслуживать словесную битву между супругами-адресатами?

Кажется, меня затягивает в водоворот чужих семейных дрязг. И все потому, что ни один из супругов не может убедительно сформулировать свои мысли?

— Но… что бы вы хотели на это ответить? — спросила я, изобразив глубокую озабоченность новостью, которую якобы только что узнала. Хотя на самом деле в голове была полная каша. Чего от меня хотят? Чтобы я играла две разные роли попеременно? Сочиняла кому-то письма, а потом сама же и отвечала на них? Что за бред?

— Разводиться я не хочу. Не могли бы вы попытаться ее переубедить?

Нет ничего безнадежнее супружеских ссор. Ввязываться в них — все равно что пытаться накормить изголодавшуюся собаку. Да и объяснять взрослому мужчине, что жена ненавидит его за пьяные дебоши, меня уж точно никто не просил!

Будто угадав мои мысли, Ричард Полугир решил взять бремя объяснений на себя.

— Очень неловко вам об этом рассказывать, — продолжал Ричард Полугир, — но проблемы с алкоголем как раз на ее стороне. Причем с самой свадьбы. В нашу брачную ночь она так накачалась вином и шампанским, что ее стошнило прямо на постель. А потом впала в истерику, и мне пришлось успокаивать ее до утра, получая взамен тумаки да пощечины. Увы! Уже первая брачная ночь превратила наш брак в руины… Да-да, в руины!

Их брачную ночь он поминал так часто, что я покраснела. Не сомневаюсь, в молодости они были парой редкой красоты.

― Но ваша жена была совсем молода… Разве сегодня все это не вспоминается как милая шалость? — ответила я первое, что пришло мне в голову.

Ричард Полугир посверлил меня странным, немигающим взглядом. Но в итоге решил настоять на своем.

— Увы, увы! — возразил он, качая головой. — Ничего милого в этом не было, уверяю вас. Но с такими повадками требовать от меня развода лишь потому, что я иногда расслабляюсь и пропускаю стаканчик-другой? Это уже слишком, вы не находите?

Ураган в моей голове бушевал все сильнее. Чью же сторону мне занять? Ведь оба — мои клиенты!

Хотя, конечно, на мой субъективный взгляд, разница в поведении этих супругов была очевидной. Серьезность намерений мадам Клеопатры сомнений не вызывала. А вот муж ее, судя по всему, этого настроя не уловил. Или моему письму не хватило категоричности?

— Но ваша супруга, похоже, и правда собирается развестись, разве нет? — уточнила я, подбирая слова, чтобы не выдать себя.

— И вы в это верите? — бросил он небрежно.

— А как же еще?! ― не выдержала я. Все-таки играть две роли одновременно — задачка не из простых… — Позвольте я уточню. Значит, разводиться вы не хотите, так? Вы любите жену и действительно стыдитесь своих пьяных дебошей?

Не исключаю, что подобным допросом я напомнила ему полицейского инспектора. Но Ричард Полугир вдруг посерьезнел и задумался.

— Да, я действительно люблю свою жену. И поэтому не хочу разводиться… Стыжусь ли я? Но чего именно? Ничего постыдного я, хоть убей, не припомню!

И он снова уставился на меня не мигая.

— Так, может, проблема именно в том, что вы предпочитаете этого не помнить? — продолжала я. ― Ваша забывчивость вовсе не отменяет мучений тех, кому вы сделали больно. Тем более если это повторялось не раз и не два! Ваша жена страдала от вас бессчетное множество раз и залечивала раны снова и снова… И теперь она из последних сил кричит вам, что с нее хватит. Но вы опять ее не слышите? Потому что ничего не помните? Простите, но это просто детский лепет. Взрослые люди так себя не ведут! Или, по-вашему, провалами в памяти можно оправдать любое преступление?

Похоже, дух мадам Клеопатры вселился в меня окончательно. «Молчи! Так говорить нельзя!» — одергивала я себя то и дело, но остановиться уже не могла.

— Простите… — пробормотал Ричард Полугир, склоняя голову в драматичном поклоне. — Мне очень жаль…

— Вот и сообщите это не мне, а вашей супруге!

«Ведь она всерьез собирается с вами развестись!» — чуть не добавила я, но вовремя прикусила язык. Только бы он не догадался, что письмо о разводе писала я!

— Возможно, вы действовали неосознанно. Но разве в неосознанном насилии человек виноват не глубже, чем в умышленном? Отмазки «я не желал вреда» здесь уже не работают. Чего бы вы там ни желали, а самого факта, что вы причинили кому-то боль, это уже не изменит! — выпалила я на одном дыхании. Просто не могла не выпалить — учитывая его отношение к ситуации. Но говорила во мне даже не мадам Клеопатра. Слова эти частенько повторяла Наставница, хотя их смысл постоянно ускользал от меня. А настоящее понимание, пожалуй, случилось только теперь.

Особенно серьезно она говорила как раз о том, какой ужас и какое страшное преступление причинять людям боль, даже не подозревая об их страданиях.

— Простите! — повторил Ричард Полугир, склонив голову в очередном покаянии. Неужели мой повышенный тон впервые заставил его задуматься, насколько все серьезно? Но, так или иначе, «седовласый красавчик» испуганно притих и стал похож на ребенка, которого отругала мать.

— И… как же мне быть? — еле выдавил он.

Мне оставалось только вздохнуть. Я была бы страшно рада помочь им обоим. Но как такое возможно, если жена требует развода, а муж разводиться не собирается? В подобных случаях, конечно, следует обращаться не к писателям писем вроде меня, а скорее к адвокату или судье по семейным делам. Может, они и предложат какой-нибудь выход?

Но отмахнуться так запросто от людей, попавших в беду, я уже не могла. И ощущала себя на грани отчаяния. Пускай это прозвучит легкомысленно, но еще немного — и я предложила бы им сыграть в «Камень, ножницы, бумагу», лишь бы хоть как-то решить судьбу их разнесчастного брака.

— Я п-прошу вас… — глухо протянул Ричард Полугир. И поклонился так низко, что едва не уткнулся носом в столешницу.

Я обомлела. Что я натворила? Только что устроила выволочку человеку вдвое старше меня? Не переборщила ли? И не придется ли о том пожалеть?

— Мы с женой уж пережили рука об руку столько всего… и радостей, и бед… — продолжал он, не разгибаясь. — Я страшно сожалею, что причинил ей такую боль. Поэтому… умоляю… Помогите мне убедить ее не разрушать нашу жизнь!

Он и правда казался искренним. А когда поднял голову, веки его были немного краснее, чем прежде.

* * *

Пей, да знай меру. Иначе добра не жди…

Даже понимая это, я так отчаянно искал удовольствий, что в итоге все равно перебирал…

Но, как ты сама говоришь, мне уже скоро шестьдесят. И если я действительно напиваюсь так, что способен ранить себя и других, — это, конечно же, первым делом бьет по тебе.

Да, мое капризное тело принадлежит не только мне. Но я всякий раз забываю об этом и снова слетаю с катушек. Сколько ни называй меня идиотом, никаких слов в свое оправдание мне не найти.

В мои годы допиваться до того, чтобы оскорблять любимую жену, — непростительно. Поверь, я дикосожалею о том, что случилось между нами на днях.

Клянусь тебе, больше такого не повторится. Отныне я буду позволять себе разве что одну стопочку для удовольствия — и на этом все (как ни стыдно, совсем завязать не обещаю, ты уж прости).

Как ты не раз замечала, я почти старик. Вот и память уже почти ни к черту. Если не перестану так напиваться, свалюсь где-нибудь на обочине, раскрою себе череп и закончу жизнь, как жалкая бродячая собака…

Но сейчас я действительно осознал, как сильно обидел тебя.

И это дает мне силы надеяться, что ты все-таки отменишь свое решение о разводе.

Я прошу тебя, давай остынем и вернемся друг к другу. К жизни, которую мы с тобой строили тридцать лет и разрушать которую для меня было бы слишком невыносимо.

Не ради приличий, не ради детей. Но ради спасения меня самого.

Умоляю, дай мне последний шанс.

Опустив письмо в ящик возле почтамта, я захотела еще немного пройтись. Как и всегда по субботам, «Канцтовары Цубаки» закрылись уже в обед. Кюпи-тян убежала в гости к подруге, и перед вечерней встречей с Мицуро у меня еще оставалось немного времени на себя.

Чтобы не толкаться в толпе, я свернула от почтамта налево и зашагала к храму Мёхон-дзи. Нестерпимо хотелось оказаться где-нибудь среди зеленых деревьев. И подышать полной грудью.

Мёхон-дзи я открыла для себя в седьмом классе. Однажды, когда не хотелось возвращаться из школы сразу домой, я побрела по привокзальным квартальчикам куда глаза глядят и наткнулась на этот храм. Удивило меня то, что расположен он рядом со станцией, но привокзальная теснота как будто совсем его не касалась. Каменные ступени, одна за другой, уводили меня все выше и глубже, но до главных ворот мне в тот раз добраться так и не удалось. Я лишь позавидовала деревьям, свободно распускающим свои ветки и листья куда им вздумается, да надышалась свежим воздухом допьяна.

На территории храма было полно бездомных кошек, которым я и доверила свои печали. Деревья тоже прислушивались к моим жалобным монологам. Вскоре ласковый ветерок высушил мои слезы, а потом развеял тоску, что сжимала сердце, и домой мне уже шагалось куда веселее.

Так Мёхон-дзи стал для меня заветным местом, где я могу встречаться с самой собой.

Теперь же я поднималась по этим ступенькам неспешно, впервые за долгое время с нежной тоской вспоминая те далекие дни. Голова моя тогда просто разрывалась от нерешенных вопросов: как строить отношения с Наставницей и что меня ожидает в будущем. Мне было некуда бежать, но я задыхалась и мечтала лишь об одном — убраться из Камакуры как можно скорее и как можно дальше.

Но сегодня я опять живу здесь. И хотела бы успокоить себя тогдашнюю: не волнуйся, в конце концов все наладится…

На одной из каменных ступеней я остановилась, закрыла глаза, глубоко вздохнула — и дух зеленой листвы заполнил мое тело до самых потаенных его уголков.

Вот и письмо по заказу Ричарда Полугира вышло неидеальным, что уж там говорить. Но я сделала что смогла, а дальше будь что будет. Это уж как повернется судьба…

Мои опасения, что к концу недели здесь будет людно, не оправдались. Из-за робкого дождика, моросившего с самого утра, в храме было не по-субботнему тихо. Добравшись до главного святилища, я присела на последнюю ступеньку передохнуть. Весь храмовый комплекс так и блестел от дождя. Пейзажи, что распахиваются отсюда, я обожаю с детства.

Малое святилище по левую руку посвящено отцу-основателю храма. Его черепичные крыши утопают в розоватой дымке китайских яблонь^[38]. На ветвях этих яблонь цветы и плоды появляются раньше, чем зеленеют листья. Говорят, именно здесь поэт Накахара Тюя помирился со своим критиком Кобаяси Хидэо? И даже простил ему интрижку со своей возлюбленной?^[39]

Для меня Кобаяси Хидэо всегда был просто сварливым старикашкой, писавшим жутко мудреные тексты. И каждый раз, когда в домашке по литературе попадались его заковыристые умозаключения о том или ином поэте или писателе, хотелось сжаться в комок и дочитать это как можно скорее.

Тем не менее в юности этот сухарь влюбился в девушку своего друга Накахары. И даже увел ее у поэта, и они еще долго то ссорились у всех на виду, то, по слухам, делили жену на двоих.

Помню странное облегчение, с которым узнала, что даже такой замкнутый, непостигаемый автор может потерять голову из-за женщины.

Но однажды, уже на девятом году их жизни втроем, друзья все же встретились здесь, чтобы полюбоваться цветами китайской яблони. Об этом Кобаяси повествует в своих «Воспоминаниях о Накахаре Тюя». Книгу эту я нашла у Наставницы и хорошо помню, как старательно продиралась по ее пожелтевшим страницам сквозь дебри довоенных иероглифов^[40]. А из той сцены с яблонями мне особо запомнилось, как красиво поэт описывает цветы… Книга, не сомневаюсь, все еще где-то в доме. Когда вернусь, неплохо бы найти ее и перечитать тот отрывок еще разок.

* * *

Закупив продукты в универмаге «Токю», я сажусь в автобус перед вокзалом и только тут замечаю, что Средние ворота храма Хатимана украшены огромными бумажными шарами… Ах, да! Сразу после обряда летнего очищения^[41] вся Камакура облачается в разноцветные гирлянды и фонари, чтобы целую неделю гулять на фестивале танабаты^[42]. Самые сказочные декорации — у главного входа в торговые квартальчики Комати-дори, перед кондитерской «Тосима-я».

Но, конечно, грандиознее всего в этом городе должен выглядеть храм Хатимана. В предвкушении этого зрелища я загодя прилипаю взглядом к лобовому стеклу рядом с водителем, не желая пропустить ни секунды.

Вот они, приближаются прямо по ходу автобуса — огромные ворота тории, украшенные гигантскими бумажными шарами-драконами с длинными хвостами из разноцветных лент, так плавно и величаво колышащимися на ветру…

Главное святилище Хатиман-гу с его ритуальной сценой всегда напоминало мне подводный дворец Рюдза́на, бога драконов и властителя всех морей, но именно теперь, ярко украшенное всеми цветами радуги, оно смотрится так феерично, будто я путешествую в волшебном сне. Ощущение чуда, примерно как перед Новым годом. Ну а в том, что год в Камакуре начинается летом, я давно уже не сомневаюсь.

Потому и украсила вход в «Канцтовары Цубаки» бамбуковыми листьями. Сам Барон специально принес их мне поутру. Когда я шепнула ему на ухо «Поздравляю!» — по лицу его пробежала гордая улыбка счастливого старикана, прожившего жизнь не зря. Ребеночек Барона и моей подруги Панти должен родиться в начале осени.

Вернувшись в свой первый дом, я тут же начинаю собираться во второй — туда, где меня ждут Мицуро-сан и Кюпи-тян. Хотя стоит ли теперь разделять свои дома на первый-второй, я уже не уверена.

На тех бамбуковых листьях, что теперь подрагивают под ветром у входа в «Цубаки», каждый из нашей троицы написал свои пожелания. Такие же пожелания, в подражание храму Хатиман-гу, мы повесили и в доме Морикагэ — уже на цветной бумаге, вырезанной в форме листьев китайской шелковицы. Особенно задорная надпись получилась у Кюпи-тян — точь-в-точь как балерина, застывшая в пируэте.

Значит, «братика или сестричку»? Ну-ну…

Разумеется, я думаю и об этом. Вот и Мицуро явно желает того же, хотя вслух ничего не говорит. Понимаю, до встречи со мной он пережил такую потерю и хлебнул столько горя, что словами не передать. Но кто посмеет сказать, что он не заслужил своего права на счастье?

Покуда мы живы, какая бы трагедия с нами ни происходила, наш пустеющий желудок, как и наш детородный инстинкт, не перестают напоминать о себе. А в некоторых ситуациях смех — единственный способ справиться с горем. Да, я хочу, чтобы Мицуро смеялся еще больше. Я хочу, чтобы каждый день он смеялся во все горло, до упаду и до колик в животе!

О том, чтобы родить от него ребенка, я мечтала еще до того, как вышла за него замуж. И представляла: вот все мы уже совсем скоро встретимся с малышом…

Но после того, как я вышла за Мицуро и удочерила Кюпи-тян, моя любовь к этой девочке росла буквально с каждым днем. Это чувство течет у меня внутри, как неиссякаемый источник кристально прозрачной, чуть сладковатой воды. Может, именно это люди и называют материнским инстинктом?

Не знаю, как лучше объяснить, но именно потому, что мы не связаны кровными узами, я дорожу этой девочкой еще больше.

Что же случится, если я рожу ребенка и мое собственное дитя вдруг покажется мне симпатичнее падчерицы? Признаюсь, эта мысль немного пугает меня. Особенно теперь, когда она и сама уже хочет братика или сестренку!

Кроме того, есть у моих колебаний и другая причина: Леди Баба.

Ведь, если я рожу ребенка, малышу перейдут ее гены…

Зависнув в бесплодных размышлениях, я совсем отключилась от дел. А ведь я собиралась нарезать побольше цветных бумажек в форме листьев шелковицы. А затем выставить у магазина раскладной столик с этими листиками и фломастерами, чтобы посетители или соседи могли написать на них свои пожелания. Это был мой персональный проект танабаты.

* * *

О том, что фестиваль фейерверков в этом году состоится по расписанию, я узнала с восторгом. Значит, не зря я накануне мастерила куколку тэру-тэру и вывешивала ее за окно!^[43]

Все последние дни я смотрела на серое небо и молилась, чтобы погода не испортилась окончательно. Прошлым летом фейерверки отменили в последний момент из-за внезапных штормов. Как тогда расстроилась Кюпи-тян! Сколько уж раз я обещала ей, что мы пойдем любоваться фейерверками в наших самых роскошных юкатах! Не сомневаюсь, нынешняя новость будет для нее просто сенсацией.

Своей радостью я поделилась с госпожой Барбарой, и она предложила отвезти нас полюбоваться фейерверком из особенного места. В этот заветный уголок она отправлялась на каждый большой фейерверк, а теперь приглашает и нас с Кюпи-тян.

― Это дом моей подруги в Комати, — пояснила она. ― С террасы на ее крыше обзор просто фантастический!

Но для большей радости и общего удовольствия гости должны принести с собой что-нибудь поесть. И потому ближе к вечеру я принялась готовить онигири с мясными консервами. А Кюпи-тян принесет куриные котлетки от Мицуро. На самом деле мне хотелось, чтобы муж и отец присоединился к нам, но это было невозможно: именно в праздничные дни он слишком занят в кафе. Чтобы исполнить свое пожелание — добиться процветания в бизнесе! — он работает изо всех сил…

Закрыв магазин чуть раньше обычного, я поспешно переоделась в юкату и выбежала из дома.

Мадам Барбара сообщила по телефону, что заказывает ростбиф в мясной лавке перед вокзалом и при таком раскладе всем нам будет удобнее встретиться уже на месте, то есть в доме ее подруги.

Поймав такси, мы с Кюпи добрались по нужному адресу. «Большая вечеринка на маленькой крыше» была уже в самом разгаре. Едва мы поднялись наверх, как в вечернее небо с оглушительным свистом взмыла первая ракета. Вся публика на крыше закричала от радости. Мадам Барбара, прибывшая раньше нас, даже успела зарезервировать для Кюпи-тян «королевское» место в первом ряду, у самых перил.

Сама я, даром что живу в Камакуре, не ходила любоваться фейерверками уже лет десять, а то и больше. В последний раз, кажется, мы ходили с тетушкой Сусико, которая случайно в тот день навестила нас.

Как бы там ни было, с такого потрясающего места, как эта крыша, я не наблюдала фейерверки еще никогда.

Хозяйка крыши извинилась перед госпожой Барбарой за то, что с наших мест не видно, какие красивые букеты слагаются отражениями в воде. Но для нас это значения не имело. Во все глаза мы следили за каждой ракетой, что взмывала в воздух, разворачивалась цветком и, тускло мерцая, растворялась в вечернем небе.

Что ни говори, а любоваться фейерверками под открытым небом, потягивая пиво из банки, закусывая шашлычками якитори и солеными бобами эдомамэ, но при этом не толкаться ни с кем локтями — это большая редкость, чудо для глаз и настоящий пир для души.

Прекрасные цветы, распускающиеся огненными кольцами в ночных небесах, растворялись до обидного быстро, и мы распахивали глаза как можно шире, чтобы не упустить их мимолетные танцы ни на секунду.

Неожиданно я вспомнила о Такахико. Интересно, смотрит ли мальчуган сегодняшний фейерверк? Он говорил мне, что умеет отличать солнечный свет от ночной темноты. Так, может, он способен различить и огни фейерверка?

Восторгаясь чьей-либо проницательностью, люди часто говорят о так называемом третьем глазе. У Такахико не было третьего глаза, но его оптика была точнее: он смотрел на мир глазами души. Все люди и вещи, которые он различал по ту сторону тьмы, являлись ему в форме душ или духов…

Хотела бы я иметь такой дар!

Завороженная Кюпи-тян таращилась в небеса, не смея пошевелиться. Наверняка то был не первый салют в ее жизни, но если судить по ее мордашке, ничего подобного она не видала никогда в жизни. Казалось, эта девочка не отрывала глаз от неба, следя за всполохами фейерверков.

Домой мы возвращались по аллее Данкадзура втроем с госпожой Барбарой. Она шагала справа, я слева, а Кюпи-тян посередке держала нас за руки.

— Какая же красотища, скажи?

— Твои онигири с колбасным фаршем, Поппо-тян, были просто объеденье!

— На следующие фейерверки — только опять сюда!

Впечатления от вечера, понятно, у каждой были свои.

Пока мы шагали все вместе, рука в руке, я вспомнила волшебный фокус, которому меня научила госпожа Барбара минувшей зимой. А точнее, 31 декабря, когда мы с ней отправились в храм ударить в колокол в знак прощания с уходящим годом.

Для этого фокуса нужно просто закрыть глаза и повторять про себя: «Кира́-кира́… Кира́-кира́!»^[44] — пока не увидишь, как во мраке твоего сердца, одна за другой, зажигаются звезды.

С тех пор я пользуюсь этим фокусом довольно часто. А когда-нибудь научу ему Кюпи-тян. А также всем остальным чудесам, какие только смогу передать ей — от всей души, без остатка.

* * *

Все эти летние каникулы Кюпи-тян и днюет, и ночует у меня. Сама она от такой кочевой жизни в восторге, но Мицуро-сан, похоже, сильно по ней скучает. А у меня, конечно, просто душа порхает от мысли, что и днем и ночью она рядом со мной.

Когда я живу одна, с утра могу и не завтракать, по настроению. Но с первоклашкой на шее расслабляться никак нельзя. Каждое утро я завариваю суп мисо, готовлю рис или жарю какой-нибудь омлет. А из риса, оставшегося после завтрака, в подражание Мицуро леплю онигири — на обед для себя и на полдник для Кюпи-тян.

На самом деле Кюпи-тян страшно занята. День за днем она понемногу выполняет домашку на лето, а также успевает поиграть с соседскими ребятами, пособирать букашек на склоне ближайшей горы или искупаться в школьном бассейне. И только в особо жаркие дни подменяет меня за прилавком «Цубаки», развлекаясь чтением книг, рисованием и оригами.

В прошлом году я наконец раскошелилась на новенький кондиционер, и с тех пор даже в самый разгар лета находиться в «Цубаки» вполне комфортно. Включаю охлаждение на максимум — и жара отступает. Конечно, не рай земной, но гораздо лучше, чем ничего.

В последнее время Кюпи-тян частенько дежурит в «Цубаки» одна. Поначалу я волновалась и старалась составить ей компанию. Но домашних хлопот вперемежку с работой накапливалось все больше, и в итоге я решила, что ей уже можно доверить магазин.

Меня она зовет, только если приходит клиент; все остальное время я занимаюсь другими делами ― готовлю нам ужин или пишу письма на заказ.

Иногда я начинаю бояться, что внезапно появится Леди Баба, чтобы похитить у нас Кюпи-тян. Но, к счастью, эта старая перечница больше не появлялась. А если бы даже и попыталась украсть ребенка, сама Кюпи-тян уж точно не стала бы молчать. Да и весит этот «ребеночек» уже немало, чтобы старая карга могла спокойно утащить его под мышкой.

За подработки я выплачиваю Кюпи-тян небольшую денежку. Из расчета по 10 иен за выполненное задание, но не более 50 иен в день^[45]. Такая смешная зарплата, несомненно, противоречит Трудовому кодексу, не говоря уже о том, что я использую труд несовершеннолетнего ребенка. Но мне кажется, так оно куда лучше, чем всякий раз просить ее помочь по дому. Думаю, если она с детства познает, что такое труд, это пойдет ей только на пользу, когда она вырастет.

Все заработанные монетки она бережно складывает в Пиноккио — копилку, что подарил ей Мицуро-сан.

Обычно, закрыв магазин, мы идем куда-нибудь поужинать. С Кюпи-тян, но без Мицуро я, конечно, выгляжу матерью-одиночкой. Ну, и ладно. Мне-то к такому сценарию уж точно не привыкать…

Когда выдается время, я готовлю цельнозерновой, «коричневый» рис. Научилась я этому не сразу. Поначалу, когда пар начинал вырываться, шипя на всю кухню, я пугалась, что рисоварка вот-вот взорвется, и убавляла температуру. Но со временем поняла, в чем фокус, и теперь у меня этот рис получается мягчайшим, но не разваренным.

Коричневый рис не нуждается в сложных добавках. Его можно присыпать водорослями хидзики, или перебродившими бобами натто́, или засахаренной морской капустой, добавить для разнообразия маленький кусочек рыбы — и блюдо готово!

Увы, моя любимая лавка «Рыбное счастье» закрылась в конце прошлого года, и рыбу я теперь покупаю в магазинчике у станции Вакарэ́-ми́ти.

И хотя меня все детство воротило от «скучной» стряпни Наставницы, теперь я и сама готовлю те же самые блюда. Но, в отличие от нее, уделяю большое внимание важному фактору: общению с ребенком, которого нужно накормить.

Наставница не терпела вообще никаких разговорчиков за столом. Только став взрослой, я обнаружила, что можно приятно общаться со всеми участниками застолья. Вот и мы с Кюпи-тян за едой всегда болтаем обо всем, что в голову взбредет.

Но все-таки до чего жарко летом в Камакуре! Я так надеялась, что хотя бы в этом году будет чуть полегче, да как бы не так… Зной навалился внезапно. А при такой влажности весь город стал похож на сауну в клубах непроглядного пара. Потеют все, даже те, кто не делает вообще ничего.

Поэтому недавно мы с Кюпи-тян придумали себе развлечение — после каждой трапезы выходить погулять. Цель прогулки — итальянское мороженое ручного приготовления в желатерии «Ла-Порта», что на самой обочине шоссе Канадза́ва-кайдо́.

Прибрав после ужина стол, мы с Кюпи-тян взялись за руки и решительным шагом направились к цели. К тому времени уже поддувал ветерок, и стало немного прохладнее.

По дороге мы рассуждали о том, какое бы желание сегодня пожелать, и это, как всегда, оказалось задачкой не из простых. Мадагаскарскую ваниль? Или то эксклюзивное, с оливковым маслом? А ведь есть еще желато из сезонных фруктов — манго, киви, ананасов, а также из овощей вроде тыквы и так далее. Подолгу зависать над витриной «Ла-Порта», перед тем как войти, — наслаждение для истинных гурманов. о картонных стаканчиках, конечно, и речи быть не может. Мы с Кюпи-тян — только за вафельные.

— Ну конечно… Их ведь тоже можно съесть! — убеждены мы обе. И только фанат картона Мицуро-сан почему-то считает иначе. Он напирает на то, что из картонных стаканчиков все-таки есть удобнее. Но это ужасно. Ведь тогда и картонка, и ложечка после еды превращаются в мусор!

В общем, сходить за итальянским мороженым, съесть его на скамеечке перед желатерией, а уже потом вернуться домой — наше новое и главное развлечение этим летом. По шоссе мимо нас несутся машины, и в целом, конечно, пейзажик так себе. Но уже от того, что я сижу вот так с Кюпи-тян и таращусь на автомобили, облизывая вкуснейшее мороженое, на меня нисходит абсолютное счастье.

Уверена: такой счастливой я не стала бы, даже выиграй я триста миллионов иен во Всеяпонскую лотерею^[46]. Готова заявить это во всеуслышание. А также задрать в небо вафельный стаканчик, как факел у статуи Свободы в Нью-Йорке, и поприветствовать Кюпи-тян лучшим на свете мороженым так, чтобы ею гордился весь белый свет!

* * *

Праздник Черного Дзидзо́ отмечается в храме Какуо́н-дзи каждый год — в ночь с десятого на одиннадцатое августа^[47]. До этого лета Кюпи-тян все ждала, когда она пойдет в школу, чтобы ей наконец разрешили отправиться туда к заветной полуночи. Но ведь и я сама, даром что живу рядом с храмом, еще ни разу там не была!

Никогда не думала, что Кюпи-тян, если ей приспичит, сможет проснуться в полночь. Но она сумела. Завела будильник и проснулась, как большая.

Шататься по городу ночью втроем было так странно, будто мы блуждали в чьем-то огромном сне. А улицы на нашем пути были такими тихими, что меня охватило сомнение: все ли в порядке сегодня? Но тут я заметила, что чем дальше, тем больше народу стекается к храму, и это меня успокоило.

Впервые в жизни увидев каменную фигурку Черного Дзидзо, Кюпи-тян прыснула со смеху:

― Прямо как трусики!

И то правда. На ликах этого святого контуры носа обычно переходят в брови плавными, слегка удивленными дугами, напоминающими женские трусики. Зачем ему такое лицо — не знаю. Может, с таким удивлением легче передавать наши пожелания усопшим?

По случаю праздника на обочинах храмовых дорожек всю ночь работали уличные торговцы. Пекарня «Аллея Парадайз» — та самая, что печет «булочки с улыбкой», — предлагала фигурки святого Дзидзо из хлеба с активированным углем. Но совсем оголодавший Мицуро-сан все же купил большую порцию одэ́на^[48], и мы дружно уплели одэн на троих. Истекая потом, мы жевали конняку из водорослей и не могли удержаться от смеха: ну в самом деле, зачем хлебать горячий суп из общей миски в такую жару? Бедная Кюпи-тян просто загибалась от хохота.

Вот такой мне и запомнилась та чудесная ночь. Седые статуи старого Дзидзо, горячий одэн на троих, наш долгий безудержный смех. И моя робкая надежда на то, что это безграничное счастье доберется-таки до Наставницы на том свете.

* * *

А еще через несколько дней наступал Обо́н^[49], и нам предстояло ехать к родителям Мицуро. Для меня эта встреча была первой, и я никак не могла решить, что надеть на себя и что выбрать в подарок для них.

— Одевайся как обычно! — советует Мицуро. — Будешь слишком усложнять — они сами смущаться начнут. Держись проще, веди себя естественно…

Но откуда мне знать, что для них «как обычно»? Уже вроде бы собрав в дорогу вещи, я снова и снова выкладывала то, что казалось лишним, заменяла чем-нибудь поудачнее. И так несколько дней подряд! В доме родителей мы решили провести три ночи, а на обратном пути заехать в курортную деревушку, поплескаться в горячих источниках, да там же и заночевать. Итого — четыре ночи, пять дней. Все, что понадобится каждому. Багаж получился солидный.

Перелетев на Кюсю, мы взяли в аэропорту машину напрокат. До родительского дома путь оказался неблизкий. Мы оставляли позади гору за горой, пересекали мосты и тоннели, но все никак не могли доехать. А поскольку у меня прав нет, муж провел за рулем всю дорогу. Я очень жалела его и старалась хоть как-то поддержать разговором из соседнего кресла, но посередине пути меня укачало, и я отключилась, уже начинало темнеть. Из Камакуры мы вылетели с утра, но к родителям Мицуро прибыли уже в сумерках. Пейзажи по дороге были совершенно фантастическими, и к концу дня мне начало казаться, что вокруг нас уже и не Япония, а какая-то горная азиатская страна.

Как только мы вышли из машины, мать Мицуро встретила нас словами:

— Представляю, как вы устали! Ну ничего, теперь отдохнете как следует…

Помню, меня до странного удивило то, как чисто она говорит по-японски. Как бы далеко мы ни забрались, это все еще Япония…

— Очень рада познакомиться! — тут же выпалила я и рассыпалась в поклонах. — Я Хатоко! Прошу любить и…

Я честно хотела произнести все надлежащие приветствия как полагается. Но договорить мне не дали.

— Ладно, ладно… — перебила меня свекровь, выхватила мою сумку и потащила в дом. — Быстро в дом, а то комары покусают!

В той сумке был припасен бумажный пакет с подарком для хозяев дома. Выбирая угощение, я долго колебалась между ореховой карамелью «Куру-микко́» и японскими десертами от «Мису́дзу», но в итоге остановилась на универсальном лакомстве Камакуры — «голубином печенье». Эти песочные голубочки тают во рту, долго хранятся и нравятся всем, от детей до стариков. Лучшего подарка для нашего случая не найти.

А еще я долго репетировала в уме самые торжественные слова для вручения подарка. Но весь мой замысел разлетелся в пыль. Мицуро ушел парковать машину и долго не возвращался, а Кюпи-тян сразу же убежала в дом. Делать нечего ― пришлось заходить и мне.

Уже в прихожей я выстраивала нашу обувь носками к выходу, когда из недр дома вынырнули старшая сестра Мицуро и ее маленький сын. Волосы у сестры были выкрашены в каштановый цвет.

— Приятно познакомиться… — поспешно начала я, поднимаясь на ноги.

— Спасибо за вашу заботу! — тут же выпалила она, согнувшись в поклоне. А потом заставила поклониться и малыша.

Мицуро с сестрой хорошо ладят, переписываются в чате. В молодости сестра сбежала в Осаку и вышла там замуж, но после развода вернулась и поселилась неподалеку от родителей. Это она держит свою кофейню в здании старого почтамта.

Мы немного поболтали, и Мицуро наконец вернулся. Я с облегчением перевела дух. Он провел меня в гостиную. Неоновые лампы, видимо, поменяли к нашему приезду: несмотря на поздний час, в комнате было светло, как днем.

— Располагайтесь, прошу вас!

Отец Мицуро подвинул ко мне подушки на татами. Отец с сыном были на одно лицо. Конечно, Мицуро предупреждал меня, но сходство оказалось еще поразительнее, чем я думала. Я таращилась на его отца с таким удивлением, что мать, занося в комнату поднос с большими пивными бутылками, не удержалась от шутки:

―Только не перепутай! Этот муж — мой! Не хватало нам еще любовных треугольников!

― Не мучай их, мама. Они добирались к нам аж из Токио! — пришла мне на выручку сестра Мицуро.

На самом деле я хотела бы войти в этот дом по всем правилам приличия, но все не могла найти подходящего момента. Все подняли бокалы, я уже приготовилась, что Мицуро наконец-то представит меня как положено. Но он сказал просто:

— Это моя жена, Хатоко… Прошу любить и жаловать!

И все тут же выпили, словно ничего другого и не ожидали. Отец буркнул: «Молодцы, что приехали», мать вздохнула «Поздравляю!», а сестра сказала: «Добро пожаловать домой!» Кюпи-тян и Ра́йон^[50], племянник Мицуро, пили апельсиновый сок.

Уж не знаю, самой ли сестре Мицуро пришло в голову назвать сына имечком Львиный Рык. Но, видимо, даже здесь, у черта на куличках, входят в моду экзотические имена. Значит, Мальчик-Лев и Девочка-Купидончик? Что ж. Эти двое явно друг друга стоят…

Поужинать мы успели в пути, купив еды навынос в придорожном «драйв-ине». о чем предупредили хозяев по телефону заранее, и они также поели без нас. Но мать Мицуро все равно подала нам несколько блюд, оставшихся от домашнего ужина.

Это трудно объяснить, но мне показалось, что время в таких деревеньках течет иначе, чем в Камакуре. Конечно, даже в Камакуре, по сравнению с гигантскими мегаполисами, все происходит гораздо медленнее. Но здесь время словно заигрывало с мертвой точкой и зависало почти недвижно, хотя и не останавливалось совсем.

Отхлебнув пива, я потянулась за соленым стручком фасоли. И тут мой взгляд уперся в соседнее блюдо с конняку — тем самым желе из водорослей, что присылали нам в Камакуру столько раз.

— А где же бабушка? — вдруг спохватилась я.

― Она, похоже, уже легла… ― ответил Мицуро.

При мысли о том, что завтра я наконец-то увижусь с бабушкой, у меня заколотилось сердце.

Кюпи-тян пристроилась в ногах у деда, сидевшего на татами, и с азартом обгладывала кукурузный початок. Сам же дед уставился в телевизор и с неменьшим азартом следил за бейсбольным матчем.

И тут я поняла, какой неиссякаемый ящик Пандоры открываю для себя, входя в этот дом. Даже сам факт того, что столько народу прекрасно уживается под одной крышей, казался мне чем-то невероятным.

Чего здесь только не было! На буфете — вереница семейных фото. В вазе — декоративные цветы, от многолетнего солнца давно потерявшие всякий цвет. Огромный аквариум в форме шара, каких я не видела уже очень давно. Дипломы в рамках, спортивные кубки, куклы кокэ́си^[51], статуэтка манэ́ки-нэ́ко^[52]. И даже собачка-робот «Айбо»^[53] в прозрачном пластиковом пакете. Настенных календарей по всей гостиной я насчитала аж три штуки. А в самом дальнем от входа углу стоял спортивный тренажер с турником, которым, как видно, никто не пользовался, поскольку сейчас там сушилось белье. Да еще в коридоре громоздилось новехонькое, явно только что приобретенное массажное кресло.

В сравнении с моим домом то была совершенно другая планета. Признаюсь, поначалу от такого количества диковинных предметов у меня кружилась голова. А ведь у каждого из них, несомненно, своя история!

Очевидно, и засыпать, и просыпаться здесь привыкли рано, потому что наша вечеринка закончилась уже после двух бутылок пива. Свекровь нагрела ванну, и я пошла мыться первой.

Когда же я вышла из ванной, в гостиной уже не было ни души. Телевизор выключен, свет погашен. Я двинулась по коридору на цыпочках, стараясь не заблудиться. Отыскала лестницу, поднялась на второй этаж. Свет горел только в одной комнате. Осторожно заглянув внутрь, я увидела Мицуро. Кюпи-тян, вероятно, заснула со стариками.

На полу у кровати Мицуро был постелен футон^[54].

— Как-то все странно, тебе не кажется? — сказала я, промакивая волосы банным полотенцем.

— Что именно? — уточнил Мицуро. Он сидел, скрестив ноги, у себя на кровати.

— Ну, ты ведь здесь провел свое детство, так? И вот я теперь здесь…

Объяснить ему, что я чувствую, было непросто. Для него все было так естественно, что он даже не понимал, о чем я спрашиваю. Этот дом он знал как свои пять пальцев, и на то, чтобы представить, что я попала в совершенно незнакомую мне страну, его воображения уже не хватало.

— Приму-ка я тоже ванну! — сказал он. И, поднявшись, вышел из комнаты.

Какой же гигантский поворот совершается в моей судьбе, мечтательно подумала я. Никогда бы не подумала, что выйду замуж за человека, семья которого обитает в горах Сикоку! Жизнь и правда полна сюрпризов…

Я уже дремала при включенном свете, когда Мицуро вернулся в одних трусах.

― Ну как? Тебе лучше? — спросила я. Он бросил на меня озадаченный взгляд, и я уточнила: ― Тебя же укусила сколопендра!

— А! Ну, ты же меня как исцелила, так больше и не болит. Спасибо тебе! — ответил он и, потянув за шнурок светильника, выключил свет.

Тьма оказалась не полной. Сквозь неплотные занавески просачивался тусклый свет.

— Иди сюда…

Я уже собиралась заснуть под своим махровым покрывалом, когда Мицуро-сан пригласил меня. Я перебралась на кровать, помнившую совсем еще юного Мицуро-куна, и от смущения закрыла глаза. Мне чудилось, будто я опять старшеклассница.

* * *

Проснулась я под кваканье лягушек. Быстро оделась, спустилась вниз. Свекровь на кухне уже готовила завтрак. Я честно собиралась проснуться пораньше, чтобы помочь ей, но все-таки опоздала. А когда начала извиняться, она весело замахала руками:

 — Да что ты! Поспала бы еще, Поппо-тян!

Очевидно, с подачи Кюпи-тян все в этом доме стали называть меня Поппо.

Внезапно дверь туалета открылась, и в кухню вошла бабушка. Свекровь тут же громко и отчетливо сообщила ей:

— Это жена Мицуро!

И я так же громко и медленно отчеканила:

— Очень приятно! Зовите меня Хатоко…

— Как, как? — переспросила бабушка. Похоже, мое настоящее имя плохо считывалось по губам.

— Поппо-тян, матушка! Это же Поппо-тян!― подыграла мне свекровь. Видимо, детское прозвище запоминалось легче, потому что бабушка тут же легонько поклонилась и, к моей великой радости, протянула:

— A-а! Какая радость! Добро пожаловать, Поппо-тян!

Моей же радости было просто не передать.

Не спеша позавтракав, мы еще немного поболтали за чаем, а затем все вместе отправились на могилу семейства Морикагэ^[55].

Кладбище располагалось чуть в стороне от деревни. Накануне мы добирались сюда уже в сумерках, и я лишь теперь заметила, что дом этот со всех сторон окружают сплошные рисовые террасы и семена риса набухли уже до предела.

Бабуля вызвалась идти с нами и до середины пути даже сама толкала свою магазинную тележку.

Откуда ни возьмись, к нашему шествию присоединились сестра Мицуро и маленький Район. Кюпи-тян всю дорогу гонялась за бабочками, размахивая сачком своего двоюродного братца.

Свекор нес деревянную кадку с половником, а свекровь — цветы из сада. Мы с Мицуро замыкали шествие, пользуясь возможностью подержаться за руки, пока на нас никто не смотрит.

Лазурное небо, щебетание птиц, рисовые террасы, космос, крохотное святилище… Во всем вокруг — вселенская красота!

Когда асфальтированная дорога закончилась, Мицуро с сестрой взяли бабушку под руки и повели по тропинке меж полей.

Прибыв первыми, родители Мицуро прежде всего окропили водой могильный камень и сменили цветы.

На клочке земли под огромным деревом тянулась нестройная вереница скромных могильных камней. К стволу дерева был прислонен раскладной стульчик; я взяла его, установила на открытом месте и усадила бабушку.

Свечи перед могилой уже горели. Взяв одну, свекровь зажгла от нее палочки с благовониями.

— Ну вот…

Вся семья выстроилась перед могилой. Я присела на корточки рядом с Мицуро, закрыла глаза и сложила вместе ладони. Каждый молился молча.

Но внезапно я услышала голос свекрови:

— Мию́ки-тян… Мицуро приехал с новой женой. По имени Хатоко. Поэтому мы зовем ее Поппо. А Хару-тян стала уже совсем большой, так что можешь не волноваться…

— Мама! — прошипела сестра Мицуро, пытаясь остановить ее. Но мать как будто не слышала.

Как я уже смутно догадывалась, первая жена Мицуро покоилась здесь же. о ней Мицуро никогда ничего не рассказывал, а я не расспрашивала. И до этой минуты даже не знала ее имени.

Но теперь, когда мы уже здесь, притворяться обезьянкой, которая ничего не видит, не слышит и не говорит, стало уже невозможно.

Не сомневаюсь, моя невестка вмешалась в молитву матери из сочувствия ко мне. Но на самом деле слова свекрови будто сняли камень с моей души. Ведь самым тяжелым для меня было именно то, что каждый из них сознательно избегал этой темы, надеясь меня защитить.

Мать Мицуро была первой, кто назвал вещи своими именами. Пускай ее слова и прозвучали несколько грубовато, но они означали, что никаких запретных тем между нами уже не осталось.

Завершив молитву, все спустились по той же тропинке с холма. Мы с Мицуро опять замыкали шествие.

— Значит, ее звали Миюки? — уточнила я.

Он сжал мою руку. Что ни говори, а мое нынешнее счастье строилось на ее жертве. Не попади она в ту аварию — я не стала бы женой Мицуро…

— Прости меня! — выдохнул он.

— За что же? — удивилась я.

―За то, что я так нагружаю тебя своим прошлым, — ответил он, опустив голову. — Разве тебе не тяжело?

Какими словами выразить мои чувства в эту минуту?

— Тяжело? Нет-нет, дело не в этом. Просто… мне очень жаль Миюки-сан. У нее была такая милая дочурка. Наверняка она была так счастлива, и вдруг… Это очень большое горе. И оно разбивает мне сердце.

Пока я говорила, на глаза навернулись слезы, остановить которые уже не получалось.

— А теперь выходит, — продолжила я, — что, если бы не горе и боль Миюки-сан, я бы не встретила ни тебя, ни Кюпи-тян. И все мое нынешнее счастье…

Не дав мне договорить, Мицуро крепко обнял меня. Ведь мое нынешнее счастье и правда строилось на жертве — трагической смерти Миюки-сан. Если бы не та жуткая авария, я бы не вышла за Мицуро!

«Перестань реветь!» — приказывала я себе, глотая слезы, но продолжала безудержно рыдать у него на груди. Возможно, плакал и он, не знаю.

— Поппо-тя-я-ян! — позвала издалека малышка Кюпи. Отняв лицо от груди Мицуро, я заметила, что его футболка промокла насквозь.

— Прости… — буркнула я.

— Ничего страшного, высохнет, — ответил он, неловко погладив меня по голове.

Мы снова взялись за руки и побрели обратно к дому.

* * *

После обеда мы отправились пить кофе в заведение сестры Мицуро. Кюпи-тян заявила, что хочет поиграть с Районом, и уехала с бабкой и дедом развлекаться на горячих источниках.

Хотя, возможно, все это они подстроили специально, чтобы оставить нас с Мицуро наедине. Что удивляться? Начиная со дня приезда мы и правда вели себя как влюбленные.

Кафе в здании старого почтамта оказалось весьма элегантным. Такой душевной атмосферы я от своей невестки не ожидала, и если мои предчувствия обманулись, то в самую лучшую сторону.

У входа в видавшее виды деревянное зданьице маячил красный почтовый ящик. Внутри же кафетерия все было украшено старинными марками, открытками и почтовыми аксессуарами, а у дальней стены даже красовался велосипед, на котором предки семьи Морикагэ когда-то развозили письма по адресатам. Повсюду стояли вазы с цветами, веяло приятным ветерком, и откуда-то издалека доносились звуки фортепьяно.

— Тебе нравится?

Пока я таяла от восторга, Мицуро подглядывал за мной исподтишка.

― Не смотри, что она с виду такая… Она ведь раньше стилистом была! — улыбнулся он.

Своей сестрой Мицуро явно очень гордился.

— Отличную девушку ты встретил, братец. Везунчик! — бросила она ему из-за стойки, процеживая наш кофе через фланелевый фильтр.

— Я тебя за язык не тянул! — улыбнулся ей Мицуро.

― Прошу прощения за маму… Не стоило ей так, — добавила сестра, выставляя на стойку передо мной чашку с дымящимся кофе.

Я сразу сообразила, что она говорит о сегодняшнем визите на кладбище.

— Да все в порядке. Наоборот, мне стало гораздо легче…

— Ну хорошо, если так. Мы-то с братом чего только не натерпелись! Каждого жизнь потрепала — будь здоров… — проговорила сестра и вздохнула, глядя куда-то за окно.

— Муж ее поколачивал, — уточнил Мицуро. — Домашний садист.

Он отхлебнул свой кофе и одобрительно хмыкнул. Кофе действительно был отменным: дразнящий аромат, насыщенный вкус.

— Да уж, мне с мужиками по жизни не везет, — горько усмехнулась сестра. — Вечно нравятся какие-то тираны. Хорошо хоть, у братца глаза на месте…

Она явно собиралась что-то добавить.

— Перестань! — поспешно выдавил Мицуро.

Но его сестра наклонилась к моему уху и таинственным тоном прошептала:

— Девчонки с бледными лицами и большими сиськами всегда сводили его с ума!

Ее дыхание щекотало мне ухо, и я невольно хохотнула.

— Эй! — насупился Мицуро. — Только не рассказывай обо мне всякие глупости!

Я насторожилась. Может, мы с Миюки-сан еще и похожи внешне?

— А как пишется имя Миюки? — задала я вопрос, который не давал мне покоя.

— «Красивый снег»^[56], — ответила сестра с таким видом, словно куда больше интересовалась пейзажем на горизонте.

Мицуро промолчал.

— Приятно, что вы так здорово… ладите! — вставила я, лишь бы заполнить неловкую паузу.

— Здорово ладим? — оторопел Мицуро. — Ну не знаю…

— В детстве мы здорово ссорились, — усмехнулась сестра, — и он частенько доводил меня до слез…

Похоже, они так и не поняли, что я имела в виду. Но у меня, как единственного ребенка в семье, сама возможность таких разговоров между братом и сестрой вызывала жгучую зависть. Все-таки кровные узы очень много значат…

Не успела я додумать эту мысль, как сестра перешла в наступление:

― Скорее заводите ребенка, вот что я вам скажу… Конечно, не мне вам советовать, но Харуне, похоже, весьма одиноко, разве не так? Со вчерашнего вечера она не отходит от Района ни на шаг!

— Это правда, — признала я. — Об этом, кстати, было ее пожелание на танабату. Чтобы боги послали ей братца или сестричку…

— Ну вот! А я вам о чем? Мой бывший, конечно, был тот еще псих и садюга. Но я иногда жалею, что до развода не успела настрогать с ним хотя бы еще одного пацана… — Она скрестила руки на груди. — Ну? А вы-то, братец Мит-тян, что себе думаете?

— Да я бы с удовольствием, — ответил Мицуро. — Но как подумаю о Хатоко…

Он вдруг замолчал.

— Что? Так это Поппо-тян не хочет? — рубанула моя невестка. Просто не в бровь, а в глаз…

— О нет, дело совсем не в этом! — спохватившись, улыбнулась я. — Просто сейчас я хотела бы побыть мамой для одной Кюпи-тян. Как бы объяснить… Боюсь, на то, чтобы растить двоих, меня пока не хватит. Да и финансово пока не готовы…

Я совсем запуталась и умолкла.

— Ну-ну! Пока в один прекрасный день не обнаружишь, как я, что рожать уже поздно? — рассмеялась сестра Мицуро.

Я понимала, что этот вопрос игнорировать глупо. Но, точно школьница, привыкшая откладывать домашку на завтра, всякий раз находила вескую причину, чтобы не отвечать на него.

— Ох, не говори! — Я комично закатила глаза.

— Чертова жизнь. Никогда не идет как хотелось бы! — воскликнула она и прикончила свой кофе одним глотком.

Ужинали мы в местном суси-баре. А уже наутро Мицуро повез меня на экскурсию — любоваться пейзажами Ко́ти^[57].

На самом деле я хотела остаться, чтобы помочь его матери по хозяйству, но она буквально выгнала меня из дома, приговаривая: «Давайте-давайте, поезжайте!»

Кюпи-тян, не желая расставаться с Районом, решила уже второй день проводить без нас. И осталась дома с тетей, которой теперь предстояло присматривать уже за двумя детьми.

— Так неудобно… Похоже, мы тут одни бездельничаем. пока все заняты! — говорю я из пассажирского кресла.

— Не бери в голову! — усмехнулся Мицуро. — Каждый просто делает, что ему хочется, вот и все. Лучше давай решим, куда ехать!

Он уставился в экранчик навигатора и затыкал кнопками на его панели.

— Может, куда-нибудь на реку? — предложила я.

В моем представлении префектура Коти всегда была связана с диким морем и настоящими горными реками. Конечно, вокруг Камакуры тоже есть и море, и горы, но все речки в них узенькие и мелководные.

Впрочем, в Коти даже море с горами совсем не тех масштабов, к каким я привыкла. Здешние море и горы распахиваютсяперед глазами внезапно, всякий раз поражая тебя своими щедростью и уютом. Вот и жители здесь такие же. о каждом приезжем заботятся так, что порой и не знаешь, куда деваться от их гостеприимства. Чем-чем, а людьми и природой боги эти места не обделили. Настоящий рай для души и глаз…

* * *

Мицуро вел машину не торопясь. И вскоре привез меня на берег реки под названием Ниёдо-гава.

Выйдя из машины, мы зашагали вверх по течению реки и за очередным поворотом услышали грозный рокот водопада. Воздух вокруг заискрился и посвежел от влаги.

Когда же перед нами разверзлось целое озерцо с бурлящим котлом водопада, мне почудилось, будто мы и правда в раю. Сбегавшая с гор вода была так кристально чиста, что на глубоком дне озера различался каждый камешек. Цвет у воды — чистейший салатно-голубой. Как выглядит водная лазурь, я узнала впервые в жизни.

— У местных даже цвет такой есть — ниёдовый, — пояснил Мицуро. — Синевато-зеленый, как Ниёдо-гава…

— Круто! — восхитилась я.

В прозрачной воде плавали мелкие рыбки.

— Эх! Жаль, что не взяли купальник и плавки! — сокрушенно вздохнул Мицуро. Но мне для полного счастья хватило бы помочить ноги.

Скинув кроссовки, я зашла в воду и, опираясь на руку Мицуро, осторожно ступила босыми пятками на округлые голыши.

Ледяная вода обняла мои ноги так нежно, что в первый десяток секунд я чуть не растаяла от удовольствия. И лишь затем пальцы ног заломило от холода.

Чтобы согреть их на солнце, я забралась на прибрежный валун и закрыла глаза. Мир под моими веками стал цвета красного мрамора, и птицы в этом мире пели особенно сладко.

Вытянув ноги на валуне, я растворялась в фантазиях, когда Мицуро вдруг достал что-то из рюкзака.

— Держи! — сказал он и протянул мне крохотный синий футляр. — Это тебе от матери. Я говорил ей, дескать, твой подарок, сама и вручай. Но она не хочет, чтобы ты думала, будто старики тебе что-то навязывают… В общем, если вдруг носить не захочешь, они не обидятся.

Я осторожно открываю крышку. И вижу внутри кольцо.

— Изумруд?! — поражаюсь я.

— Отец подарил маме в молодости, — поясняет Мицуро. — Это колечко ей всю жизнь нравилось. Но со временем ее пальцы стали крупнее, и оно перестало налезать. Хотя вроде на мой выпускной еще надевала…

Я примеряю колечко на средний палец левой руки. Идеально.

— И что… я правда могу это принять?

— Только если нравится!

Это кольцо с изумрудом хранило в себе историю семьи Морикагэ. Возможно, оно пришло ко мне слишком рано. Но я очень хотела стать той, кто его достойна.

Мы вернулись к машине и поехали обедать местным набэяки, куриным рамэном в глиняных горшочках, который так настойчиво рекламировал нам отец Мицуро. А после обеда отправились дальше — любоваться той же рекой, но уже с других точек обзора.

Вода подобна огню — и любоваться ею можно так же бесконечно. Стоять у горной реки и, не отрывая глаз от потока, слушать, как Мицуро-сан вспоминает о своем детстве, было настоящим блаженством. В следующий приезд стоит взять в такой поход Кюпи-тян. А то и заночевать здесь в палатках. Могли бы покататься на каноэ, поплавать, порыбачить… На берегу хорошей реки приключений хватит на всех.

* * *

На обратном пути мы припарковались в зоне отдыха, где накупили местных сувениров и деликатесов. И уже ближе к вечеру вернулись в дом Морикагэ.

Едва мы ступили из прихожей в гостиную — бабах! — вокруг нас взорвалось сразу несколько детских хлопушек. И не успели мы опомниться, как нестройный, но дружный хор затянул на весь дом:

— Поппо-тян и Мицуро! Пусть вам небо шлет добро!

Все напоминало чей-то жизнерадостный день рождения. В гостиной, помимо членов семьи, оказалось полно гостей, а стол просто ломился от блюд.

Этот сюрприз нам готовили целый день.

Все дружно выпили, и началось веселое о-кя́ку. Так у них в Коти называют праздничные застолья.

Огромные тарелки сава́ти-рёри^[58], расставленные на столе, были до краев заполнены закусками всех мастей: от суси и сасими вперемежку с овощами до местных блюд, которых я и в глаза никогда не видела.

— Пробуй сама что хочешь… Не стесняйся! — подзадоривала меня свекровь. Но ее призывы никак не помогали сообразить, с чего начать.

— Мицуро! Объясни уже бедной Хатоко, где тут что на тарелках и как это есть! — насмешливо пристыдил сына отец, уже весь красный от выпитого. Любопытно: все вокруг давно перешли со мной на Поппо-тян, но свекор упорно продолжал называть меня Хатоко. Так делали только он и Мицуро.

— Вот эти ломтики — полосатый тунец! — кинулся объяснять мне муж. — Вообще-то он сырой, но чуть подкопчен на гриле… Здесь — сасими из златоглазки…^[59] Вон там — мохнорукие крабы цуга́ни. А это — мурена, обжаренная во фритю…

— Мохнорукие крабы? — переспросила я.

Свекор, слушавший нас, тут же радостно подключился к беседе:

— Отличный вопрос, Хатоко-сан! Цугани — краб особенный…^[60]

Он пустился в долгие объяснения, и Мицуро переключился на разговор с двоюродной теткой, сидевшей напротив. А лекция его отца, насколько я поняла, сводилась к тому, что местный краб цугани гораздо вкуснее своего шанхайского сородича.

И хотя уже поданного савати-рёри хватило бы до утра, мать с сестрой Мицуро подносили всё новые и новые блюда.

— А теперь — какэра-дзуси! — объявила очередное угощение свекровь, выставляя на стол нечто вроде огромного разноцветного торта.

— Ленивые суси со скумбрией, — тут же «перевел» Мицуро. — Готовила моя двоюродная тетка. Эту штуку нужно резать на отдельные порции, как пирог…

Помимо этого, мне со всех сторон подливали саке. Да еще и чашечку подсунули специальную, с трещинкой, — чтобы каждую новую порцию я тут же выпивала залпом, пока не пролилось. Мицуро, постоянно сидевший рядом, сообщил мне, что у местных эта дружеская разводка называется «бэкуба́й». Но я была уже слишком пьяна, чтобы сообразить, какими иероглифами они это слово записывают^[61].

Я бросила взгляд на часы. Еще не было и девяти, но гости уже набрались под завязку. Я слышала, что выпивох здесь хватает, но как они выглядят, когда разгуляются, даже не представляла.

О том, что все блюда наконец поданы, я догадалась, взглянув на свекровь и невестку: и та и другая сидели за столом и спокойно потягивали саке. Некоторые гости уже совсем не вязали лыка, а один, скукожившись, уснул в массажном кресле.

Внезапно послышались чьи-то громкие крики. «Дерутся, что ли?» — перепугалась я. Но, оказалось, напрасно.

― Эй! Все сюда! ― призывно кричали сразу несколько голосов, пока двое мужчин в углу разворачивались друг к другу, выставив перед собою каждый по правой руке.

— Вот так у нас в Коти играют в хасикэн, — успокоил меня Мицуро. — Помнишь, я рассказывал?

В нескольких словах он объяснил мне правила. Насколько я поняла, в этот хасикэн играют примерно так же, как в «Камень, ножницы, бумагу», только не голыми пальцами, а палочками для еды. Кто проиграл, выпивает залпом «штрафную» чашечку саке.

Муж с невесткой также вступили в игру. И тут наш мягкий, спокойный Мицуро-сан, каким его знали мы с Кюпи-тян, неожиданно преобразился. Никогда ни на кого не повысивший голоса, он вдруг превратился в бесстрашного воина, разящего решительным воплем любого противника наповал. Не иначе как в его жилах проснулась кровь предков из мятежной провинции Тоса^[62], думала я, с удивлением наблюдая за ним ― и влюбляясь в своего мужа заново.

А его отец, сидевший рядом, беспрерывно кланялся и повторял:

— Хатоко-сан! Берегите нашего Мицуро…

Видимо, старика зациклило от выпивки. Но как его остановить, я не знала.

Все вокруг напивались себя не помня, и в какой-то момент я пересела к бабушке Мицуро. С ней не нужно было ни о чем говорить. Я просто сидела рядом, и сердце мое успокаивалось. Может, и моя Наставница хотела в итоге стать такой же обычной, спокойной бабушкой? Кто ж ее знает…

Наконец, когда еще двое-трое гостей захрапели в разных позах где ни попадя, застолье решили сворачивать. Я помогла хозяйкам на первом этапе уборки, а затем дождалась подходящего момента, чтобы утянуть Мицуро в спальню.

Наш футон, который в первую ночь так настораживал меня запахом чужого дома, теперь показался почти родным…

Забравшись в постель, мы с Мицуро еще долго не могли успокоиться.

* * *

— Ну, в следующий раз приезжайте на мальков доромэ^[63]!

Забравшись в машину, я опустила стекло до предела. Кюпи-тян, чуть не вываливаясь из окошка сзади, отчаянно махала провожающим рукой. Да и я сама еле сдерживалась, чтобы не зареветь. Мицуро уезжал, и вся семья собралась перед домом, чтобы с ним попрощаться.

— Это было незабываемо! Спасибо вам всем! Спасибо!

Силы мои кончились, и я все-таки разрыдалась. Расставание с семьей мужа оказалось таким потрясением!

Перед самым отъездом ко мне подошли сперва мать, а потом и сестра Мицуро, и каждая по отдельности, с глазу на глаз, попросила о нем позаботиться. Его отец повторял ту же просьбу весь вечер накануне. Как, наверное, и бабушка, пускай и не вслух…

Все делали вид, будто ничего особенного не происходит, но каждый всем сердцем молился за то, чтобы их Мицуро стал наконец счастливым. И эта молитва была мне знакома до дрожи в сердце.

Перед самым отъездом я изучила каждое фото на комоде в гостиной. Хотя до последней минуты избегала разглядывать их в упор ― слишком уж закипало сердце. Но все три дня, пока мы были здесь, эта занятная галерейка не выходила у меня из головы. Детские фотографии Мицуро вперемежку с портретами его сестры, уже взрослой. Снимок Миюки-сан с новорожденной Кюпи-тян на руках. Групповой кадр, на котором перед воротами дома выстроилась вся семья…

В каком-то смысле наш первый визит к старикам был не чем иным, как церемонией передачи семейных обязанностей. Но если так ― действительно ли Миюки-сан передала мне свою корону? И могу ли я с чистой совестью полагать, что свои главные сокровища — Мицуро и малышку Кюпи-тян — она доверила мне? Над этой загадкой я ломала голову не переставая.

Выйдя за Мицуро, я получила в качестве бонуса малышку Кюпи-тян. Что, конечно, огромная радость. Но ведь и это еще не все. У меня появилась большая семья: бабушка Мицуро, его родители, его сестра. Ветви их семейного древа простираются в прошлое бесконечно. И хотя сравнение с «бонусом» здесь уже не уместно, даже Миюки-сан — еще один подарок судьбы, наполняющий нежностью мое сердце.

― Всю жизнь я задавалась вопросом, что такое семейная теплота, — произнесла я, глядя прямо перед собой. — Но, кажется, поняла это только здесь и теперь…

Машина мчалась по зеленому тоннелю. Окна оставались открытыми, и я не знала, слышит ли меня Мицуро. Но говорила то, во что верила, и мои слова, похоже, достигли его ушей.

— Ну это же здорово, — мягко улыбнулся он. — Мы так мало знаем о мире вокруг! Вот о чем я думаю каждый раз, когда сюда возвращаюсь.

— Да уж! Здесь и правда ощущаешь, что мир огромен. Как будто распахиваешь двустворчатые двери вместо привычных раздвижных. Сразу такой широкий обзор!

Чуть погодя Мицуро обронил:

— Хато-тян… Можно тебя попросить?

— О чем?

Наверное, хочет, чтобы я сунула ему в рот жевательную резинку, подумала я. Но ошиблась.

— Обещай мне, что проживешь дольше, чем я.

По его лицу я вдруг поняла: а ведь он уже давно собирался с духом, чтобы сказать мне эти слова! Но сумел произнести их только теперь, когда вернулся в дом своего детства… От этой догадки у меня защемило сердце. Я тут же захотела обнять его. Как можно крепче. Но сдержалась — все-таки он был за рулем.

— Обещать не могу, ― сказала я, вновь уставившись на дорогу впереди. — Но постараюсь изо всех сил.

Делая вид, что любуюсь пейзажами, я какое-то время таращилась за окно, позволяя слезинкам свободно стекать по щекам. Наверное, плакал и Мицуро. Радио вдруг зазвучало громче, и диджей принялся рассказывать нам о погоде на завтра.

(обратно)

3. Онигири с ямсовым клубнем

Лето близилось к концу, и кусты душистой маслины^[64] с каждым утром благоухали все сильнее.

Но битва мадам Клеопатры с Ричардом Полугиром не прекращалась. Признаюсь, мне уже хотелось послать их куда подальше, но, конечно, подобных вольностей профессиональный секретарь-каллиграф себе позволять не должен.

И пока я размышляла, какую стратегию выбрать при их очередной перепалке, ко мне в магазин заглянул Барон:

— Привет!

В руке он держал увесистый бумажный пакет.

Панти, выйдя в декрет, уехала рожать к своим предкам в деревню. Барон присоединится к ней сразу после родов, сообщила она мне перед отъездом.

— Выглядишь невесело! — заметил он словно бы мимоходом. — С чего бы?

— А когда я выглядела весело? — парировала я.

Я собралась было встать, чтобы налить ему чего-нибудь холодненького.

— Не суетись, я уже убегаю! — остановил меня Барон. — Времени в обрез, привожу дом в порядок…

Проговорив все это, он достал из пакета какой-то металлический прибор. Смахнул с него пыль рукавом кимоно, взгромоздил железяку на прилавок. И тут я сообразила, что передо мной — пишущая машинка.

― Да вы что? ― опешила я. — Ничего себе… Настоящая «Оливетти»?

— А ты разбираешься!

— Да еще и «Леттера-22»^[65]?

Никогда бы не подумала, что в вещах Барона может обнаружиться такое сокровище! Компания «Оливетти» — крутейший изготовитель офисных канцтоваров, эталон качества для специалистов по всему миру. А «Леттера-22» — ее флагманский продукт, гордость и историческое лицо.

— Вот это красота! Такие дивные изгибы… — восхищенно вздохнула я, проводя пальцами по клавишам. Увидеть эту легенду своими глазами мне до сих пор не доводилось ни разу. Подумать только! Предшественник «ва-про»^[66], а за ним и персонального компьютера…

— Нравится? — процедил Барон.

Я энергично кивнула.

— Вот и забирай к чертям! — как всегда, грубовато предложил он.

— Что… серьезно?!

— Серьезнее некуда! — Он махнул рукой. — Не успею расчистить дом до рождения спиногрыза — считай, мне крышка!

— То есть… она что, еще рабочая? — удивилась я. Моей первой мыслью было выставить это в витрине как антикварную экзотику.

— А как же! В мастерской ее подтянули, почистили — пользуйся не хочу… Другой вопрос — умеешь ли ты с ней обращаться? — насмешливо добавил он.

— Буду страшно рада, если научите! — попросила я, опустив голову в легком поклоне.

— Тащи бумагу! — гаркнул Барон.

Спохватившись, я протянула ему подвернувшийся под руку листок папиросной бумаги. Проворными движениями Барон откинул прижим, зарядил полупрозрачную страничку в щель, крутанул резиновый валик, выставил бумагу в исходную позицию и занес пальцы над клавишами.

— Ну? Что печатаем? Быстро! — потребовал он.

«Не отвечу сразу — рассердится!» — испугалась я. Думать было некогда, и я ляпнула первое, что пришло на ум:

— I love you…

Каждый раз при общении с этим торопыгой в голове моей начинается каша, а с губ срывается ерунда. Вот и теперь я была уверена, что он поднимет меня на смех. Однако Барон тут же, без лишних слов, перешел к объяснениям: чтобы печатать заглавными буквами, жмешь сюда, а захочешь красными — вот сюда, и так далее.

«Для чего же, интересно узнать, он покупал эту машинку?» — гадала я про себя. Но понимала: спрошу в лоб — он ответит, что это не мое дело, так что лучше его не злить.

— Красиво стрекочет, — только и заметила я, пока он стучал по клавишам. Больше всего это походило на рассеянное шлепанье первых капель дождя.

Вскоре на бумаге выстроился целый столбик из надписей «I love you» — то заглавными, то строчными буквами вперемежку.

— Громкость зависит от того, с какой силой давить на клавиши, — отозвался Барон. — В целом, конечно, на компьютере печатать куда удобнее. И пальцы не устают, и любую опечатку можно исправить… Ну, теперь твоя очередь! ― скомандовал он, и мы поменялись местами.

Прежде всего я поразилась тому, что в щелях между клавишами просматривается деревянная столешница. А затем повторила пошагово все, что делал Барон. Ослабила прижим, вынула первый лист, вставила новый лист, закрепила прижим…

На пишущей машинке каждая клавиша связана со своей буквой, как пианино с нотами. Только пианино играет мелодию, а машинка выстраивает буквы в слова.

Понятия не имея, с какой силой жать, я осторожно надавила на клавишу, затем на другую. Буквы на листке выходили бледными и считывались с трудом.

— Резче! — закричал Барон. — Со всей мочи лупи!

С перепугу я ткнула, не целясь, в какую-то клавишу изо всех сил. На бумаге тут же отпечаталась жирная, отчетливая буква т.

―То есть… я правда могу ее забрать? — робко уточнила я.

― Мне она теперь нужна как рыбе зонтик. А если комнату от рухляди не зачищу, жена прибьет! — обреченно вздохнул Барон. — Нынче в моем доме баба генерал…

— И какого числа ожидаете? — спросила я.

Барон хитро прищурился.

— Военная тайна! — бросил он. И, махнув мне рукой, вышел из магазина. Судя по гордо выпрямленной спине, его так и распирало от радости за грядущее отцовство. Ну еще бы. Если случится забеременеть мне, Мицуро с Кюпи-тян будут радоваться ничуть не меньше!

Раскланявшись ему вслед, я вернулась за прилавок, погладила «Оливетти». Зарядила очередной листок и, как заправская машинистка, заколотила по клавишам.

Цок-цок… Цок-цок-цок… Цок-цок…Услышь меня кто-нибудь за окном — наверное, решил бы, что я упражняюсь в чечетке.

Хранить свое новое сокровище я решила на полке. где раньше красовался глобус.

* * *

С наступлением осени, как водится, заказов на письма стало больше. Может, в этом есть некая закономерность — когда холодает, люди начинают тянуться друг к другу и обмениваться письменами?

Вот и эта женщина заглянула в «Цубаки» ясным осенним днем, идеальным для открытки «Бабье лето в Камакуре». Большинство заказчиков писем появляется к концу дня или уже в сумерках, но она пришла сразу после обеда.

Я подала ей разведенный в кипятке сироп из маслин, который мы с Кюпи-тян сварили на минувших выходных.

Угадать ее возраст на глаз было крайне сложно.

— Давненько я… не выходила из дома, — медленно произнесла госпожа Улитка, не снимая шляпы, надвинутой до самых бровей.

Называть ее так она попросила сама, поскольку обитала в своем домике, точно в ракушке, и наружу почти не выбиралась.

Каждое очередное слово выползало из ее уст мучительно долго. Но мой магазинчик — не из тех, что ломятся от посетителей, поэтому я терпеливо ждала. Манерой речи госпожа Улитка напоминала испуганно токующую куропатку. Казалось, слова и фразы внутри нее слиплись в непереваренный ком и, чтобы исторгнуть их, она совершала над собой неприятное усилие, с каким мы обычно суем себе пальцы в горло, чтобы прочистить желудок.

Я хотела успокоить бедняжку, погладить по спине. Но боялась, как бы это, наоборот, не испугало ее, и поэтому просто ждала, когда она справится с собою сама.

— У меня… есть любимый человек, — наконец-то выдавила госпожа Улитка. С момента ее появления в «Цубаки» прошло уже более получаса.

— Понимаю, — осторожно поддакнула я. — И что это за человек?

Я старалась звучать как можно деликатнее, словно отбивала теннисный мячик в проекции замедленного кино, только бы мадам Улитка не упряталась обратно в свою ракушку.

— Он очень добрый, — ответила она неожиданно твердо, хотя и опустила голову.

— И в чем выражается его доброта? — отбила я очередной мячик, стараясь не превращать беседу в допрос.

На мгновение она задумалась, зависнув над букетом цветов красноголовки^[67] на столике у себя перед носом. А затем ответила, очень спокойно и внятно:

— Когда я не могу говорить, он сидит рядом и тоже молчит. Когда плачу — предлагает платок. А когда мне весело, смеется вместе со мной.

— Замечательный у вас парень! — отметила я.

— Он не мой парень. Надеюсь, он тоже любит меня, но… Кто-нибудь из нас должен сделать первый шаг, иначе ничего не изменится.

Госпожа Улитка умолкла. Молчала и я. Когда же пауза стала затягиваться, она заговорила снова. Так, словно кто-то подталкивал ее в спину.

— Вот поэтому… я и хотела бы попросить вас… написать за меня признание в любви.

В глазах ее стояли слезы.

* * *

Проводив госпожу Улитку, я решила воспользоваться хорошей погодой и устроить большую мойку моим авторучкам.

Для Камакуры, где влажность царит круглый год, сегодня было на редкость сухо, в небе — ни облачка. Такой прекрасный денек выпадает чуть ли не раз в году. Идеальный день для всех, кто давно мечтал промыть свои авторучки.

Всего у меня их пять. Две новенькие, со сменными картриджами, и три «ветеранские», с поршневыми конвертерами для заправки вручную. Первую из «ветеранской» троицы — пухлую «Сэйлор» с выгнутым, как лезвие нагинаты^[68], пером — Наставница особенно любила в последние годы жизни. Другую — «Вотерман», модель «Le Man 100», — она же подарила мне на день поступления в старшую школу. А третьей, «Монблан», я писала «отказное письмо» для Барона, когда ему приспичило избавиться от особо нахального вымогателя.

Все эти ручки я постоянно держу наготове, чтобы в любой момент выбрать ту, что подходит для очередного заказа. Но даже в лучших ручках чернила постепенно густеют и высыхают, и писать ими становится все труднее, поэтому любое перо следует время от времени промывать водой.

Слушая мучительную исповедь госпожи Улитки, я постепенно склонилась к мысли, что лучше всего для ее послания подойдет добрый старый «Сэйлор».

Писать этим уникальным пером невероятно удобно, и почерк получается таким уютным, что невольно признаешься даже в том, о чем вслух не заговоришь.

А тут еще и сама заказчица — натура сверхчувствительная. Для деликатной передачи всех нюансов ее души ничего лучше этой заслуженной японской авторучки, пожалуй, и не найти^[69].

Вся фишка в том, что у ручек зарубежного производства кончик пера скруглен для написания букв алфавита ровными линиями. А у «Сэйлора» перо заточено так, что можно менять толщину линии в зависимости от угла наклона. Тончайшие линии можно выписывать, словно летящей кистью, с засечками на взлете и утолщениями при возврате на бумагу.

Линия, выходящая из-под такого пера, напоминает причудливый танец кисти: угасает на взлетах и вновь тяжелеет на приземлениях.

Хотя лично мне этой ручкой писать тяжело. Не физически. Просто для меня этот инструмент — воплощение самой Наставницы. Такой важный, требовательный и своенравный, что я невольно откладываю его подальше. Чтобы снова взять его в пальцы, мне требуется большая самонастройка. Поэтому к «Сэйлору» я прибегаю, лишь когда других вариантов не остается.

Первым делом я сливаю остатки чернил из ручки обратно в чернильницу.

Протерев мягкой салфеткой перо, я извлекаю его из корпуса, опускаю в стакан с водой. Воду приходится менять несколько раз: с каждым очередным погружением пера она тут же темнеет.

Потом открываю кухонный кран и струйкой воды — от основания к кончику — промываю перо изнутри. И наконец, удалив последние капельки мягкой фетровой тканью, выставляю на свежий воздух сушиться.

При жизни Наставницы промывание авторучек считалось моей домашней обязанностью. Сама Наставница, закончив работу, почти никогда не оставляла в ручке чернил. Но стоило ручкам полежать без дела каких-нибудь несколько дней, она снова заставляла меня их промывать.

В сравнении с ней я, конечно, сама безалаберность. Когда бы ни хватилась своих авторучек, они всегда обнаруживаются где-нибудь в самых недрах письменного стола, забитые полувысохшими чернилами.

Через пару дней мой «Сэйлор» реанимировался окончательно, и я решила его зарядить.

Молясь, чтобы госпожа Улитка была услышана, я развинтила ручку, вставила в нее конвертер и, погрузив перо в чернильницу, плавно выкрутила поршень до отказа.

Этот короткий процесс с детства приводит меня в тихий восторг. Чернила заполняют прозрачную трубку так жизнерадостно, словно их всасывают через соломинку. И мне сразу кажется, будто я дегустирую лучший на свете фруктовый коктейль.

Чернила я решила выбрать зеленые. Хотя в обычной работе не пользуюсь зеленым цветом практически никогда. Но чем дольше я слушала госпожу Улитку, тем зеленее становились знаки ее послания в моей голове.

Зеленый — самый естественный цвет для живой природы. Вот и чувства госпожи Улитки были очень естественными и живыми. Любовь, трепетавшая в ее сердце, точно нежный росток посреди огромной долины, была чистой и неподдельной. Природа не лжет — ни другим, ни себе самой. Она живет искренне и умирает, не изменяя себе. Именно такой образ госпожи Улитки и чудился мне между строк ее будущего письма.

А кроме того, зеленый всегда успокаивает. Будет здорово, если именно этим цветом я сумею выразить чаяния своей искренней, но пугливой заказчицы.

Официальные, «серьезные», письма, как правило, пишутся вертикальными строками. Но я решила писать горизонтально ― чтобы лучше подчеркнуть как неопытность этой женщины в написании писем, так и ее неискушенность в выражении подобных чувств.

При выборе бумаги я остановилась на итальянской амальфи^[70]. Когда мы говорим о крафтовой бумаге для писем, на память обычно приходит японская бумага васи; однако отличный крафт можно найти и в Европе — например, в городе Амальфи на юге Италии, где когда-то ее производили в огромных объемах. Но даже сегодня волокна для такой бумаги измельчают вручную на гидравлических жерновах, а полученную кашицу превращают в листы нужных размеров, используя каркасы из латунной и бронзовой проволоки.

Хлопчатобумажная амальфи упруга и приятна на ощупь, словно кожа лица, только что увлажненного лосьоном. Листы с неровными краями и едва различимой вязью водяных знаков отличаются особой мягкостью. Ослепительное солнце и морская лазурь, прохладный бриз и роскошные ущелья Амальфи — все это продолжает жить в той бумаге, которой я решила доверить чувства госпожи Улитки.

Всю жизнь до сих пор эта женщина бродила по лесу одна. И продвигалась вперед — без единой тропинки, неведомо куда, сквозь заросли и колючки, — пока не встретила того, кто стал для нее по-настоящему дорог. Ее долгий путь и нескончаемое терпение стоили того, чтобы я отобразила их на письме, и как можно достойнее.

Положив перед собою шершавый лист, я мысленно связала мягкой шелковой лентой свою лодыжку с лодыжкой госпожи Улитки. Затем обняла ее за плечо, и таким странным тандемом — вдвоем, но на трех ногах ― мы с нею заковыляли в лесную чащу.

Недавно, гуляя по обочине дороги, я наткнулась на целые заросли красноголовки.

И вспомнила: а ведь именно Вы рассказали мне однажды, как называются эти цветы!

Позже я решила проверить и узнала, что у красноголовки еще целая уйма других названий. Кровохлебка, ужачье зелье, совиная стрела… Но, мне кажется, Ваш вариант — красноголовка аптечная — подходит ей лучше всего.

В тот день Вы даже написали в моем блокноте хайку Такахамы Киёси^[71]:

Вот и я ощутил,

Как смущенно краснею,

Надышавшись молчаньем с тобой…

Возможно, Вы и не помните. Но ту страничку из блокнота я бережно храню до сих пор.

Мы оба — из тех, кто ползет по жизни с панцирем на спине. И в нашем с Вами небе солнце светит далеко не всегда. Но, несмотря ни на что, Ваша забота и нежность спасали меня всякий раз, когда я в них нуждалась.

И хотя я по жизни молчунья и не умею поддержать разговор, Вы всегда оставались со мною рядом, созерцая тот же пейзаж, что и я. Уже этого было достаточно, чтобы я могла сказать себе: «Ты не одна в своем одиночестве» и взять себя в руки. Как бы я хотела когда-нибудь стать такой же уютной жилеткой для Вас!

Но истинный смысл этого хайку открылся мне лишь недавно. Внезапно меня осенило: аптечная красноголовка — это же я сама! Ведь мои настоящие чувства к Вам и правда заставляют меня краснеть…^[72]

Интересно, смогли бы Вы общаться с красноголовкой на языке цветов?

Буду счастлива, если мои «цветочные послания» достигнут Вашего сердца. А уж о том, чтобы гулять с Вами по лесу рука об руку, не смею и мечтать.

Иногда я останавливала перо, поднимала голову и глядела сквозь ветви деревьев на небо. Так, словно подзаряжала сердце его ослепительной чистотой.

Осторожно развязав ленту, я расцепила наш «трехногий тандем» и отложила усталую авторучку. Фантазии фантазиями, но мне и правда чудилось, будто все эти строки трудяга «Сэйлор» сочинил за меня.

Об эпизоде с красноголовкой госпожа Улитка поведала мне уже перед тем, как уйти. И два пурпурных бутона, качавшихся под ветром неведомо где, наложились в моем сознании на образы госпожи Улитки и ее любимого, с которым я никогда не встречалась.

Настолько полное слияние с «Сэйлором» я испытала впервые в жизни. Пальцы, сжимавшие инструмент, не ощущали вообще никакого веса. Казалось, сама авторучка исчезла и чернила вытекали из кончиков моих пальцев прямо на бумагу — с той же искренней нежностью, с какой сочинялись все эти слова.

На следующее утро, перечитав письмо в последний раз, я запечатала его в конверт. Снабдив послание тонким бумажным вкладышем с сухими духами. Чтобы, едва адресат откроет конверт, на него тут же повеяло едва уловимым ароматом, который, как я надеялась, идеально подходит госпоже Улитке. И помолилась за то, чтобы все мечты этой женщины, превратившись еще и в запах, проникли ее любимому в самое сердце.

* * *

А за несколько дней до этого я шагала по улице, и на глаза мне попалось объявление о сдаче помещения в аренду. Да не где-нибудь, а в двух шагах от храма Камакура-гу! Кажется, раньше там находилась какая-то лавочка — то ли букиниста, то ли антиквара, теперь уже и не вспомнить…

Я заглянула в витрину. Внутри было уже пусто. А всю наружную стену вокруг входа оплетали пышные побеги плюща.

Новость эту я тут же захотела обсудить с Мицуро, но поборола себя и для начала весь вечер обдумывала ее в одиночку. Так или иначе, срок аренды квартиры Мицуро вот-вот истекал, а что делать дальше — он пока не придумал.

Конечно, жить и работать в одном здании, как делал он до сих пор, и правда очень удобно. Но само это здание было расположено весьма неудачно — и, сколько бы Мицуро ни старался, клиентов У него было немного.

— Это потрясающее место! — сообщила я ему по телефону на следующий день, как только приняла решение. Да, такие важные вещи лучше всего обсуждать при встрече, но в будни о встречах приходится только мечтать, вот я и позвонила ему уже вечером, когда он точно был дома и мы могли поговорить не торопясь.

— Но аренда будет явно дороже… — озаботился Мицуро. — Здесь-то я хотя бы свожу концы с концами, потому что плачу за все сразу, вот и выходит чуть не вдвое дешевле…

Конечно, он колебался. Еще бы!

— Так почему бы не переехать сюда? — тут же предложила я. — Во-первых, тогда останется платить уже только за аренду кафе. Во-вторых, твоя работа будет совсем рядом с домом. И в-третьих, ты перестанешь постоянно тревожиться за Кюпи-тян, ведь она будет дома со мной!

К такому раскладу меня и привели вчерашние размышления. Пора уже прекращать эту жизнь «супругами по соседству». За прошедшие месяцы нашего брака я прекрасно изучила, каков Мицуро в быту, и была уверена, что сожалеть о таком решении потом не придется.

— Дом, конечно, старый и не очень комфортный, но… — добавила я.

Чуть помолчав, он тихо спросил:

— Ты уверена, что так будет лучше?

— Ну конечно. Иначе зачем бы я предлагала? А если честно, я думаю о чем-то подобном с прошедшего лета. Разве не лучше нам всем было бы жить в одном доме? Под одной крышей, как в доме твоих родителей! Наша к ним поездка повлияла на меня очень сильно. Я тоже хочу видеть вас как можно чаще — и Кюпи-тян, и тебя…

Я старалась говорить убедительно. Потому что действительно так считала. До сих пор нас ничто особенно не подталкивало, вот мы и не двигались с места. Но в тот день, когда я наткнулась на объявление об аренде, на меня снизошло озарение. Мне отчетливо показалось, что именно здесь Мицуро-сан сумеет создать заведение своей мечты. Если до сих пор его старания не увенчались успехом, на то были свои причины. Значит, теперь постараемся как-нибудь по-другому.

— Ну что ж. В ближайшие дни схожу гляну, что там за помещение…

Мой муж тормозил, и мне пришлось его немного взбодрить.

— Да ты что! — воскликнула я. — Если не поторопимся, этот сладкий кусочек тут же сцапает кто-то еще! В Камакуре с этим зевать нельзя. Бежим туда прямо сейчас! Я сама за прилавком, но, пожалуй, смогу отлучиться на полчаса…

Окажись он передо мной, я заколотила бы его по спине, лишь бы он шагал туда побыстрее.

Четверть часа спустя мы уже осматривали помещение изнутри.

— По размерам как раз то, что нужно, скажи?

— Да уж, для прилавка и столиков — в самый раз!

— А кроме того, с переездом в этот район Кюпи-тян не придется менять школу!

Мицуро прибежал сюда прямо в фартуке. Да и я, наверное, выглядела не менее подозрительно. Но о том, чтобы бросить начатое, даже не думала.

— Рядом остановка автобуса, — рассуждала я дальше. — Значит, часто будут заскакивать клерки — «на часок», сразу после работы. Как ты, наверное, знаешь, в этом городе каждый день огромное количество работяг садится на линию Екосука, чтобы ездить на работу в Токио и обратно. Но хотя рядом с вокзалом Камакуры полным-полно забегаловок всех мастей, усталые люди все же предпочитают перекусить и выпить поближе к дому… А твое нынешнее кафе, согласись, не то место, где расслабляются перед возвращением домой. То есть тем, кто спускается с вершины холма, может, еще удобно, но только не живущим внизу. Эти люди возвращаются слишком уставшими и помятыми в поездах, чтобы карабкаться куда-то наверх… А это кафе будет прямо у выхода из автобуса! Очень скоро у тебя перебывают все клерки этой улицы, а потом и района и ты станешь местной знаменитостью. Да и старых клиентов ты тоже не потеряешь. Зайдут и сюда, делов-то!

От долгой тирады у меня пересохло в горле, но я все-таки успела сказать, что хотела.

― В общем, подумай как следует. Но лично я даже не сомневаюсь, что это твой настоящий шанс! — подытожила я и торопливой рысцой возвратилась в «Цубаки», где на запертой двери белела моя же записка: «Вернусь через 5 минут».

* * *

— Скоро мы будем жить вместе, — объявила я за ужином. — Все втроем!

Кюпи-тян изумленно застыла.

— Навсегда? — уточнила она очень серьезно, уставившись на меня.

— Навсегда, — пообещала я.

— Ура! — завопила она, вскочила из-за стола и запрыгала зайцем по кухне.

«Пока ты не влюбишься, не выйдешь замуж и не уйдешь из дома», — мысленно добавила я.

Чтобы сократить расходы, мы решили обойтись без особых услуг и переехать своими силами, понемногу.

Каждый вечер Мицуро закрывал кафе и перетаскивал в ручной тележке какой-нибудь скарб. Он петлял с проклятой тележкой по темным улочкам, чертыхаясь и суетясь, как ночной воришка, убегающий от погони, — такой комичный, что мы с Кюпи-тян не могли удержаться от шуточек и подначек. Но смех смехом, а для семьи Морикагэ вся эта чехарда была еще одним важным шагом к совместной жизни.

Новое помещение, конечно же, требовало серьезной реконструкции. Мицуро сам выполнял все ремонтные работы, какие мог, задавшись целью открыться в начале года.

Казалось, все идет как по маслу.

* * *

Эти блокноты я обнаружила в субботу вечером. Сложенные в стопку и упрятанные в бумажный пакет, они валялись между мусорными мешками в углу гаража Мицуро.

Сперва я прошла мимо, приняв тот пакет за пачку старой макулатуры. Но что-то в их образе странно зацепило меня, и я вернулась проверить, что именно. Вынула наугад один из блокнотов, раскрыла. И в следующий миг поняла, что передо мною — почерк Миюки-сан.

Все эти несколько блокнотов оказались ее борт-журналами. Каждый из них был организован как ежедневник, охватывал ровно две недели жизни и состоял из описаний всех планов Миюки-сан, ее встреч, покупок, трат и калькуляций финансов.

Ближе к середине блокнота сюда добавились еще и медицинские визиты, а Миюки-сан начала подробно записывать, что она ела и как себя чувствовала.

А на десятый день после предполагаемой даты родов (отмечена красным) очередную страничку взорвали крупные, радостные иероглифы:

«РОДИЛАСЬ!»

То был первый день ее жизни в качестве матери.

Писала она в основном простым карандашом. Остро заточенным. Почерк был мелкий и четкий, но очень живой и притягивающий.

Мицуро-сан почти никогда не рассказывал мне о ней. Но в миг, когда я увидела почерк Миюки-сан, мне стало ясно, какова она сама. И я сразу же полюбила ее.

Это чувство трудно объяснить словами. Но, возможно, нечто подобное люди и называют вселенской любовью? Вот и в почерк первой жены своего мужа я влюбилась с первого взгляда, как бы безумно это ни прозвучало. Да! В тех, кто умеет так писать, я влюбляюсь сразу и безоговорочно. В этом неописуемом почерке образ Миюки-сан проступал для меня куда отчетливее, чем на любых ее видео и фотографиях.

Продолжать столь важное чтение, стоя столбом посреди гаража, не годилось. Я оттащила весь бумажный пакет наверх и упрятала подальше от глаз Мицуро.

После ужина мы с Кюпи-тян приняли ванну. Но как за столом, во время еды, так и в горячей ванне дневники Миюки-сан не выходили из моей головы ни на миг.

Я все не могла простить Мицуро. Да как же он обращается с таким сокровищем? Какое кощунство! При одной лишь мысли об этом хотелось реветь от досады.

После нас в ванну забрался Мицуро, а я пошла укладывать Кюпи-тян.

Лишь убедившись, что она и правда заснула, я вытащила бумажный пакет из тайника. И, пристроившись за столиком в соседней комнате, раскрыла очередной блокнот.

* * *

На седьмую ночь — наречение именем, через месяц — первое посещение храма, на сотый день — первый пир на весь мир.

Иероглифы в названии каждого праздника, начиная с рождения, так и сочились радостью за Кюпи-тян. И лишь потом, уже собраннее и озабоченнее, описывали мелкие факты из бытовой повседневности Миюки-сан.

Как бы там ни было, эти блокноты сохраняли о ней самую разную, порой весьма уникальную информацию. Но однажды, будто достигнув какого-то предела, эти записи оборвались. И сколько я ни пролистывала дальше, голоса Миюки-сан больше не было слышно.

Последний свой день — то есть день той самой аварии — она описала так:

• Хару упорно отказывается от груди. Как заставить?

• Этой ночью Хару не плакала, и мы с Мит-тяном проспали как суслики до утра.

• Хочется заварного крема и желе с карамелью, но придется подождать, пока Хару не привыкнет к груди! Терпение, терпение!

• Завтра у Мит-тяна день зарплаты. Можем позволить себе сябу-сябу^[73]! Купить: мясо (свинину, не говядину!), кунжутный соус…

«Миюки-сан!..» — хотелось мне окликнуть ее. Хотя, отзовись она вдруг, я и не знала бы, что сказать дальше. Все, на что я была бы способна, — это просто обнять ее и прижать к себе как можно крепче.

— Прости, но мне нужно кое-что обсудить… Ты не против?

Я чувствовала: не поговорим сейчас — может привести к трещине между нами. Как бы ни было тяжело нам обоим, обсуждать такие вопросы лучше сразу после их появления.

— Хорошо, — согласился Мицуро-сан и ненадолго вышел из комнаты. Вернулся он уже в меховом кардигане поверх пижамы. Октябрь еще не закончился, но в доме было уже так свежо, что хотелось включить отопление.

Муж уселся напротив меня.

— Можешь объяснить, дорогой, что ты собирался сделать вот с этим? — спросила я, выкладывая перед ним на стол ежедневники Миюки-сан. Всего их было пять.

Мицуро ничего не ответил, и я продолжала:

— Сегодня я пролистала их все. И считаю, что это очень важные записи. Просто бесценные — и для тебя, и для Кюпи-тян. Не могу поверить: неужели ты и правда собирался их выкинуть?! Объясни мне ― так, чтобы я поняла…

Мицуро помолчал еще немного. А затем осипшим голосом произнес через силу:

— Прости меня… Я очень долго колебался. Но в итоге решил, что в твое жилище их лучше не приносить.

— Не говори так! Эти дневники — доказательство того, что она вообще жила на этом свете!

— Но ведь рано или поздно от них все равно пришлось бы избавиться. Вот я и подумал, что сейчас самое время…

— Ох, только не притворяйся. Ты же прекрасно понимаешь, что это не старая футболка и не сношенные носки!

В соседней комнате спала Кюпи-тян. Я очень старалась говорить шепотом, но от волнения все равно повышала голос.

— И тем не менее! — не уступал Мицуро. — Неужели тебе понравится, если я, живя с тобой, буду и дальше чахнуть над дневниками своей первой жены?!

— Дело не в том, что понравится мне… Проблема в тебе самом!

Больше я сдерживаться не могла, и по щекам покатились слезы.

— Что значит «во мне самом»? А по-твоему, я должен до конца своих дней изображать убитого горем вдовца? Даже если я завел себе новую семью? «Ведь от прошлого не убежать» — ты об этом? Если да, то на эту тему я уже настрадался. Спасибо, хватит… Даже уничтожив ее записки, я не избавлюсь от воспоминаний. Ведь Миюки все равно продолжает жить — и во мне, и в нашей дочери. В нас она останется живой навсегда… А каждую строчку того, что там написано, я выучил уже слишком хорошо… «Сегодня же день зарплаты, дорогой! Мы ведь можем позволить себе сябу-сябу?»… Если бы я тогда ответил ей: «Не ходи никуда, хватит и того, что в холодильнике!» — она была бы жива до сих пор. Но главное — это же я предложил сябу-сябу. За день до того. И не перестаю винить себя в этом. А что толку? Все равно никакие раскаяния ее уже не вернут. Вот она, голая правда! Обратного хода нет. Двигаться можно только вперед…

Он тоже плакал. Его слезинки падали одна за другой и тихонько стучали по столу. Настолько страшные муки своей души он открывал мне впервые, и я не знала, как реагировать.

— Норазве это повод выбрасывать ее дневники? Возможно, ты хотел сделать так, чтобы мне было легче. Но мне стало только больнее… Ведь я уже успела полюбить Миюки-сан, и очень сильно. Понимаю, как странно это звучит, ведь мы никогда не встречались. Но если бы встретились, думаю, подружились бы на всю жизнь. Я хочу дружить с ней и дальше. И мне очень обидно видеть, как упорно ты стараешься вычеркнуть ее из нашей с тобою жизни насовсем.

— Да вовсе я не стараюсь…

— Разве? Каждый раз, как только я прихожу к тебе, ты сразу закрываешь дверцы у алтаря, не так ли? Но это же страшное неуважение! И к Миюки-сан, и ко мне… А ведь ты мог бы просто рассказать ей о моем появлении, как поступила твоя мать на могиле предков. Чтобы облегчить душу и больше не мучить ни себя, ни других… Но ты не хочешь понять, что я чувствую. Ты относишься ко мне как к ребенку лишь потому, что ты старше, и это большая ошибка…

Возможно, наши отношения до сих пор были слишком безоблачными, думала я. Права ли я, продолжая его укорять? Или просто не хочу признавать себя побежденной?

— Пойду-ка я домой, — тихо добавила я и встала из-за стола. Оставаться с Мицуро и дальше было чересчур тяжело.

Стараясь не разбудить Кюпи-тян, я переоделась у нее в гардеробной. И когда уже собралась уходить, мой взгляд, скользнув по кухонному столу, упал на онигири с ямсовыми корешками.

О том, что такое мукаго́, я не знала до вчерашнего дня, пока не прочитала записку, которую мать Мицуро вложила в очередную посылку. Оказалось, что клубни мукаго — это зачатки молодого ямса, местный деликатес, который собирают в горах по осени.

Я призналась Мицуро, что никогда такого не ела, и сегодня он постарался приготовить мукаго в лучшем виде. Получилось настоящее объеденье, особенно если чуть подсолить. А из остатков мукаго и риса Мицуро налепил колобков-онигири, чтобы мы еще и позавтракали ими с утра.

При виде этих колобков на глаза мои вновь навернулись слезы. Куда же меня несет? Я и сама не знала…

— Спокойной ночи, — сказала я и закрыла за собой дверь как можно бесшумнее.

Я побрела по темным улицам в одиночку. «Может, Мицуро еще догонит меня?» — мелькнуло разок в голове. Но Мицуро не появлялся. Пар, вырывавшийся изо рта, становился все плотнее и белее. Чтобы совсем не окоченеть, я зашагала стремительно, большими шагами.

Внезапно мне послышался чей-то голос, и я подняла голову. Над головой простиралось бескрайнее звездное небо. Просто глазам не верилось, что мириады звезд, не сговариваясь, могут сиять так ярко и выглядеть такими счастливыми. Такую красоту сразу хотелось разглядывать с Мицуро. И показать Кюпи-тян…

Поймав себя на этой мысли, я чуть не завыла от одиночества.

* * *

В воскресенье я выбралась в Тигасаки посмотреть кино, а в понедельник решила пообедать жареными угрями в «Сакаи» — культовом ресторанчике неподалеку от храма Дзёме-дзи.

Я вдруг поняла, что вот уже несколько месяцев не обедала и не ужинала одна. И даже не думала, что наступит день, когда мне самой захочется поесть где-нибудь без компании. Но именно это со мной и случилось. Я не хотела, чтобы кто-либо заглядывал в мою душу.

Изучив меню, я заказала себе анаго́-дон — угря на рисе с супом и сладким омлетом.

Об этом ресторанчике я узнала из писем Наставницы. В письмах своей испанской подруге Сидзуко она писала, что всегда выбирается в «Сакаи», если хочет побаловать себя хорошей кухней в одиночку. Смотря какой день на дворе. Дескать, в праздники угрем лучше всего лакомиться в изысканном «Цуруя», а в обычные дни — в более скромном «Сакаи».

Но это объяснение слишком простое. Уж я-то знаю, что на самом деле ей всю жизнь нравилось поедать что-нибудь тонкое, длинное и витиеватое…

Любуясь изгибами веток сливы, что росла в ресторанном дворике, я приступила к трапезе.

Каждый из вкусов навевал целый ворох воспоминаний. Омлет, обжаренный с соей, слабосоленые огурцы, суп мисо, красная фасоль с медом, пряное желе из морской капусты… Так и чудилось, будто все это приготовлено руками Наставницы. Особенно омлет. Сладкий, мягкий, упругий — просто копия ее загадочного рецепта, воспроизвести который я была не в силах, сколько бы ни старалась.

Угорь, конечно, тоже был восхитителен. Душистая мякоть таяла во рту, как нежнейшее масло.

Но как ни ужасно, то был пир во время чумы. Радостью от этих лакомств мне было совершенно не с кем поделиться. Никто не повторял за мной в унисон: «Ах, какая вкуснятина!» В своем заоблачном гурманстве я оставалась одна как перст, никчемная и опустошенная.

Похоже, времена, когда я радовалась случайным одиночествам, канули в Лету. Прав был Мицуро, когда однажды, кружа меня на закорках, воскликнул:

— Чем гнаться за потерянным, лучше поберечь то, что осталось…

Сколько раз мне уже помогали эти слова! Например, благодаря им я научилась рассматривать свои отношения с Наставницей куда позитивнее, чем раньше.

Скорее всего, где-то в самой сути мои аргументы совпадают с аргументами Мицуро. Так почему же действия, к которым мы призываем, — избавиться от дневников Миюки-сан или бережно их хранить — получаются противоположными?

Чего бы хотела сама Миюки-сан? И что бы сделала я на ее месте?

У дверей заведения уже выстроились очередные клиенты, и засиживаться я не стала. Но сразу домой идти не хотелось, и я сделала крюк через Хококу-дзи. Этот храм особо известен своей бамбуковой рощей. По утрам в воскресенье там проводят сеансы медитации, в которых я участвовала несколько раз. И теперь вдруг нестерпимо захотелось заглянуть туда снова.

Заплатив за входной билет, я получила талончик на чай маття, которым угощают уже перед входом в рощу.

Бамбук — растение поразительно жизнелюбивое. Всегда завидую этим стеблям, которые так упрямо тянутся к небу, что бы с ними ни происходило. Когда бродишь между их гордыми стволами, те кажутся разобщенными и независимыми друг от друга, но стоит взглянуть вверх, и тут же замечаешь, как надежно поддерживают друг друга их переплетающиеся кроны. А кроме того, под землей они еще и связаны общими корневищами, как одна большая семья…

Закрыв глаза, я растворилась в тихом плеске воды и щебетании птиц. По ту сторону век плясали меж бамбуковых стеблей солнечные лучи. «Что бы ни случилось, оставайся той, кто ты есть!» — будто сигналил мне упрямый бамбук. Легким ветерком приятно обдувало кожу.

Я медленно открыла глаза. Пара листьев бамбука, отслужив свои сроки на ветках, в грациозном танце опустились, один за другим, на землю передо мной. От созерцания бамбука на сердце вроде бы полетало.

Так кто же из нас цепляется за прошлое? Неужели я?

Разглядывая бамбук, я продолжаю размышлять: так что же на месте Миюки-сан выбрала я сама?

Я бы хотела, чтобы те, кого я люблю, каждый день улыбались. И если им для этого придется забыть обо мне ― что ж, пусть так. Ведь я молюсь за то, чтобы они смотрели в будущее, а не оставались у прошлого в плену.

Домой я возвращалась сначала по «фестивальной» тропе Дэнга́ку-дзу́си, а когда та закончилась, вышла к итальянскому ресторану «Ла-Порта». И тут остановилась как вкопанная: в витрине кондитерской «Бергфельд» красовались мои любимые ромовые ежики. Их оставалось всего три, и они таращились на меня так преданно, словно только нашей встречи и ждали. Что было делать? Конечно, я купила их все. Достойная покупка для взрослого человека.

Дома я заварила чай, с которым и уплела два ежика из трех. Затем немного вздремнула. И уже вечером, поужинав нехитрым отядзукэ́^[74], проглотила последнего ежика на десерт.

В итоге я снова налопалась под завязку и, чтобы разогнать тяжесть в животе, решила прибраться у алтаря. Протерла от пыли портреты Наставницы и тетушки Сусико. И, убрав все мелкие предметы вокруг, освободила место для еще одного алтаря.

Теперь здесь же, рядом, можно поставить и алтарь для Миюки-сан. Конечно, два семейных алтаря в одном доме встретишь нечасто. Но мне показалось, я поступаю верно. Искусство хранить чью-то память не менее важно, чем искусство правильно забывать. В нашем споре с Мицуро не может быть правых или неправых. Мы оба стремимся к одной и той же цели. За сегодняшний день, прожитый в гордом одиночестве, я поняла это окончательно.

И теперь сгорала от желания написать ему. Не отвлекаясь на выбор бумаги и инструмента, я схватила первую попавшуюся шариковую ручку и постаралась как можно скорее облечь свои чувства в слова. Сразу набело, без черновика. Чтобы самое ценное, что я хотела сказать Мицуро, не выветрилось от лишних раздумий.

* * *

Дорогой Мицуро-сан!

Прости, что вчера обрушилась на тебя с упреками, даже не пытаясь понять тебя как следует.

Я страшно сожалею о том, что ушла из дома, испортив все наши планы на воскресное утро, которое мы должны были провести втроем.

А ведь я так хотела увидеть, как Кюпи-тян, проснувшись, будет уплетать твои онигири с ямсовыми клубнями. Но я совершила большую гадость, поддавшись своему эгоизму.

Тем не менее наша вчерашняя ссора привела меня к очень важным выводам.

Во-первых, все мы должны жить вместе под одной крышей. Это совершенно точно.

Жить в одиночку слишком бессмысленно и тоскливо. Этой тоски я уже нахлебалась достаточно.

Люди, живущие в одиночку, даже не понимают температуры своего тела, потому что им не с кем ее сравнить. Лишь находясь рядом с кем-то еще, мы способны адекватно оценить тепло своих рук или холод замерзающих ног.

Рождение нашей семьи распахнуло передо мной горизонты, каких я раньше и представить себе не мог. Да. Так и кажется, будто я путешествую на ковре-самолете из «Тысяча и одной ночи» — летай себе куда хочешь и открывай все новые и новые земли… Как же я благодарна тебе за знакомство с мирами, о которых даже не подозревала!

Если подумать, то сесть и написать тебе письмо я до сих пор еще не решалась, не так ли?

Точно шеф-повар, который никогда не готовит дома, я то и дело сочиняю письма для других, но в личной жизни своим умением пренебрегаю. Прости меня и за это.

Хотя на самом деле человек, которому я должна — точнее, кому мне хочется написать больше всего на свете, — это ты. Но поняла я это лишь теперь, когда уже пишу тебе.

Ведь я очень люблю тебя, ты же знаешь.

А насчет дневников Миюки-сан… Может, ты просто передал бы их мне и больше не ломал голову над тем, как ими распорядиться? Тогда все наши желания сойдутся: ты от них избавишься, а я их, наоборот, обрету.

Казалось бы, решение — проще некуда. Но я к нему пришла далеко не сразу.

Возможно, ты посчитаешь это странным, но, на мой взгляд, семья Морикагэ состоит из четырех человек. Из тебя, Кюпи-тян, меня — и Миюки-сан. И теперь мы будем жить под одной крышей все четверо.

Идеальный гарем для визиря Мицуро, не находишь?

Только что я освободила место в нашем будущем доме под алтарь для Миюки-сан — сразу рядом с алтарем моей бабушки.

Ведь ни ты, ни я, ни Кюпи-тян не появились в этом мире как яблоки на деревьях. Вот о чем я думаю постоянно с тех пор, как мы вернулись из Коти.

Очень хочу когда-нибудь — вот так же, как тебе, — написать и Миюки-сан. Пока, боюсь, не сумею, но однажды это должно случиться.

Жду не дождусь этих выходных, чтобы снова увидеть тебя. Но если ты решишь перенести еще какие-то вещи, приходи в любое время.

Скорее бы увидеть нашу дочурку!

Хатоко

Свое имя, Хатоко, я по привычке настрочила буковками хираганы и отложила в сторону авторучку.

Но тут же задумалась. Писала-то я в спешке, не заботясь о красоте знаков. В том был свой смысл, но вот подпись вышла какая-то совсем беспомощная. Так не пойдет, решила я и, замазав неуклюжие буквы канцелярской замазкой, переписала свое имя как положено, аккуратными иероглифами.

Конечно, уважающие себя писцы не должны допускать в своих текстах никакой правки, и уж тем более — корректуры замазкой. Но эта переписка — сугубо личная, и столь демонстративно исправленная ошибка, пожалуй, даже усилит мое послание, рассудила я.

Вот и оставлять письмо на ночь у алтаря, чтобы утром перечитать на свежую голову, я также не стала. Слава богам, хотя бы в письмах к мужу соблюдать все эти профессиональные ритуалы не требовалось.

Надписав на конверте адрес, я запечатала письмо. Опять же из-за спешки бумага с конвертом оказались из разных наборов. Это немного резало глаз, и, чтобы хоть как-то загладить оплошность, я наклеила на конверт любимую марку с кроликами, которую берегла для особого случая. И вышла на улицу, чтобы опустить свое послание в ближайший почтовый ящик.

Снаружи стояла обычная полуночная тишь. Мицуро не раз просил меня не гулять в одиночку по улицам в темноте, но я люблю иногда ощутить этот привкус ночной тишины, когда кажется, будто на свете, кроме тебя самой, не осталось ни единой живой души.

Конечно, я легко могла бы опустить это письмо сразу в почтовый ящик Мицуро. Но мне куда интереснее не знать, когда именно письмо достигнет своего адресата.

* * *

Примирение прошло как по маслу. Что ни говори, а когда ссорятся близкие люди, лучший способ все быстро поправить — это поговорить по душам, а то и написать письмо.

Мы с Мицуро снова стали единой командой и начали готовиться к «великому воссоединению домов».

Вопрос, как поступить с вещами Миюки-сан, и правда был для него самым сложным. Но именно оттого, что он пытался решить его в одиночку, ничто не двигалось с места. Для нас же троих, взятых вместе, неприступная скала превратилась в горстку дорожных камешков. Труднее всего было определиться с тем, что оставить, а что все-таки утилизировать. И в этой ситуации, как ни удивительно, самым рассудительным экспертом оказалась Кюпи-тян.

Так, например, мы долго не могли решить, как поступить с шикарным пальто, которое Миюки-сан очень любила. Несколько раз Мицуро-сан собирался избавиться от него, но выбросить такую качественную вещь все же не поднималась рука.

— Вещи, впитавшие много дорогих воспоминаний, наверное, лучше хранить где-нибудь под рукой. Выбросишь сейчас — пожалеешь об этом позже… — сказала я наконец.

— Дело даже не в воспоминаниях, — тихо ответил он. — Главное — само это пальто. Она купила его потому, что оно ей очень понравилось. И обошлось ей, как я понял, очень недешево.

Услышав это, в беседу вмешалась Кюпи-тян.

— Если такое пальто никто не носит, его очень жалко! — решительно заявила она.

— Но, может, ты захочешь его надеть, когда вырастешь? — спросила я.

— Не… — Она помотала головой. И с серьезным видом добавила: — Надо отдать его беженцам!

О беженцах, видимо, им рассказывали в школе. И действительно, подумала я: чем бездарно выкидывать хорошую вещь, куда лучше найти того, кто оценит ее по достоинству. И если она кому-нибудь пригодится, то уж точно не будет утрачена…

— Хм… А ведь Миюки и сама любила делать всякие пожертвования, — вспомнил Мицуро.

— Верно! — поддакнула я. ― Вот и в дневнике она часто писала, что оставила где-нибудь очередные сто иен на благотворительность. Думаю, она бы это одобрила!

В итоге наш семейный совет постановил следующее.

Всю одежду Миюки-сан, еще пригодную для ношения, мы постираем, почистим и передадим в фонд помощи беженцам. Это отличная идея.

Все фотографии Миюки-сан перейдут в распоряжение Кюпи-тян. Ведь даже если малышка и не помнила свою мать, именно эта женщина родила ее на свет.

— Но иногда показывай их и мне, хорошо? — попросила я. Кюпи-тян с улыбкой кивнула.

Талончики на визиты Миюки-сан к стоматологу, а также скидочные купоны и прочую магазинную дребедень мы выкинем без колебаний.

Двухъярусную кровать разберем, перетащим и соберем опять уже в новой комнате Кюпи-тян, которую мы переделаем из моей спальни. Сначала мы, правда, подумывали оставить только нижнюю часть, а верхнюю отдать, если кому-то понадобится, но потом решили оставить обе. Мало ли что нас ждет впереди. Если у Кюпи-тян появится младший братик или сестричка, так лучше сразу ничего не менять. Да и если кто из гостей останется на ночь, спальное место всегда найдется.

Холодильник и стиральная машинка у меня куда новее, чем у Мицуро, так что вызовем компанию по сбору габаритного утиля, пускай забирают. А вот микроволновки у меня не было вообще, так что ее привезем на тележке отдельно.

В целом же весь переезд постараемся завершить до конца ноября.

* * *

Занятия каллиграфией мы с Кюпи-тян продолжали регулярно, раз в две недели — как правило, субботними вечерами.

В школе им задают уже много базовых иероглифов. «Небо» (空), «цветок» (花), «металл» (金), «трава» (草) — этим нехитрым знакам обучают уже в первом классе. Хотя, как известно, элементарные иероглифы ― самые сложные для прорисовки. Ведь чем меньше в знаке черт, тем труднее выписать его так, чтобы он не заваливался на бок и не расползался.

Так, лично мне всю жизнь не удавалось идеально прописать единичку (一). А вот Кюпи-тян с первой же попытки вывела эту цифру кистью практически безупречно. Спокойный, уверенный знак — без натужных стараний и попыток «изобразить покрасивее». Просто написала, не задумываясь, что хотела, и получилось как нужно.

Тема сегодняшнего урока — иероглиф «рождение» (生).

Для начала мы прописываем его несколько раз вдвоем — черта за чертой, я направляю руку малышки своей, а затем она уже тренируется самостоятельно.

Рядом с нею и я не сижу без дела. До завершения «великого переезда» я должна изготовить дверную табличку с нашей фамилией. Даже понимая, как это важно, я все откладывала этот маленький подвиг, но дальше тянуть нельзя: новую табличку, «Морикагэ», на смену старой, «Амэмия», придется написать в лучшем виде сейчас или никогда.

Первый иероглиф, мо́ри (守 ― защита), я попробую выписать так, чтобы это напоминало трех человек, живущих под одной крышей.

Но вот со вторым знаком, кагэ́ (景 — пейзаж, ландшафт) придется экспериментировать. Главное, чтобы оба компонента ― «солнце» (日) вверху и «столица» (京) внизу — не растеряли своего единства.

Конечно, до виртуозности Наставницы, написавшей когда-то табличку «Амэмия», мне с моими каракулями как до луны. Но краснеть всю жизнь за визитную карточку нашего дома я тоже не собираюсь.

Увы! Раз за разом я прописываю нашу фамилию, но результат все сильнее отличался от желаемого. Я же хочу, чтобы знаки эти выглядели не жестко, но и не робко; чтобы читались они легко, но не навязчиво; чтобы оставались скромными, но излучали достоинство. Но совместить все эти пожелания в единой реальности не удается, хоть плачь…

— Готово, Сенсей! — рапортует Кюпи-тян, пропыхтев над своей кистью добрые полчаса.

Во время занятий мы условились общаться как учитель с учеником, и свою новую роль она играет очень старательно.

— Ух ты! Очень неплохо! — удивляюсь я. И действительно, ее варианты «рождения» получились на редкость крепкими и энергичными.

Китайский иероглиф «рождение» употребляется в отношении любой живности на белом свете. Исторически он получился от постоянного сокращения знака «жизнь» (命). Неудивительно, что на японском у него такой огромный список разных чтений и смежных значений: «проживать, обитать» (сэй или сё:), «быть живым» или «оживлять» (ики́ру/ика́су), «рождать» или «рождаться» (у́му/умарэ́ру), «вырастать» или «выращивать» (хаэ́ру/хая́су), «свежий» (на́ма) и так далее.

Перебрав, листок за листком, все вариации Кюпи-тян, я проставляю красной тушью оценки: под удачными кружочки ( ― «годится»), под неудачными — крестики ( — «не годится»).

В целом же, как я и сказала, малышка освоила этот знак очень даже неплохо. Но отмечать ее успехи сразу цветочками ( — «отлично») было бы тоже неправильно. Я вовсе не собираюсь к ней придираться, но хорошему ученику всегда найдется над чем еще поработать.

Глубоко вздохнув, Кюпи-тян пыхтит дальше над «рождением», а я сосредоточиваюсь на иероглифах «Морикагэ». Снова и снова я пытаюсь выразить кистью гармонию покоя и света, которыми хотела бы наполнить наш дом.

Однако в каллиграфии время, потраченное на тренировку, еще не гарантирует успешного результата. Здесь (как, впрочем, и в любом творческом процессе) мы рискуем потерять концентрацию и загубить все, что начали безупречно.

Если неспокойно на душе, почерк выходит из-под контроля. Способность сконцентрироваться в нужный момент — вот главный ключ к успеху. И понять, когда этот момент наступает, не сможет никто, кроме нас самих…

«Вот! Сейчас или никогда!» — вдруг отчетливо звучит чей-то голос в моей голове. Я растираю еще немного туши. Прижимаю край бумаги досочкой пресс-папье. Набираю в кисть побольше туши. Чуть коснувшись кончиком края тушечницы, снимаю набухшую каплю. И на одном дыхании, не задумываясь, посылаю кисть в непрерывный полет. В голове моей — звенящая пустота…

Давненько я так не напрягалась ради парочки иероглифов! Хотя результат все равно вышел не идеальный. В обычной школе, возможно, и получила бы «хорошо». А Наставница наверняка поджала бы губы и проворчала: «Ну что ж, неплохо…»

Но так или иначе уже со следующего месяца эти два знака — «защитный пейзаж» — станут символом нашего дома.

После урока мы перекусили и выпили чаю. Затем я попросила соседку, госпожу Барбару, присмотреть за Кюпи-тян, а сама вскочила на велосипед и помчалась на поиски тофу. Сегодня на ужин у нас будет тофу^[75], решила я.

«Город с таким населением^[76], а торговцев тофу — раз-два и обчелся!» — ворчала в свое время Наставница. И в этом я с ней солидарна. Магазины с тофу можно найти только в торговых кварталах Комати-дори, где все ориентировано на туристов, а обычные лавочки для горожан нужно еще поискать. Плевать на шикарные упаковки; все, что мы хотим, — это по дороге домой купить на ужин немного тофу у местного продавца!

Но совсем недавно, пустившись в очередные поиски, я все-таки наткнулась на одну такую лавчонку — на улице Имако́дзи, за перекрестком с ратушей, не доходя до храма Дзюфу́ку-дзи.

Но когда я подъехала ближе, магазинчик оказался закрыт. И в целом, похоже, открывался лишь на парочку дней в неделю. Но все-таки то была традиционная, любимая народом «домашняя кухня», куда можно приходить со своими кастрюльками и пластиковыми контейнерами.

Чтобы добраться до него без шума и толкотни, я свернула на «тайную тропу». Туристам она неизвестна, но ею активно пользуются местные жители. Это переулок между проспектами Вака́мия и Кома́ти — узенький, тихий и абсолютно непримечательный. Каждый раз, добравшись до него по бурлящему проспекту, я выдыхаю от облегчения. Ездить на транспорте там нельзя, так что можно спокойно гулять и детям, и старикам.

Свернув в переулок, я спешилась — и зашагала вперед, толкая велосипед руками. Живая изгородь вдоль стареньких двухэтажек полыхала лилово-красными камелиями. Бродячие кошки нежились на асфальте, напоминая расползшиеся под солнцем рисовые лепешки.

А уж на выходные в центре города без «тайной тропы» не добраться вообще никуда. Повсюду такие толпы, что ни в одно заведение не зайдешь спокойно. Вокруг тебя люди, люди, люди, которых очень трудно ненароком не обидеть или не задеть. И хотя местные жители, конечно, своим городом очень гордятся, в глубине души большинство скорее радуется тому, что Камакуру до сих пор не внесли в Список Всемирного культурного наследия^[77].

Тофу я купила двух сортов: мягко-шелковистого и твердого. В моем понимании, классический тофу — обязательно шелковистый, но Мицуро утверждает, что твердый куда изысканнее на вкус. Спорить с мужем о вкусе тофу — занятие глупее не придумаешь, поэтому я взяла и того и другого. Разложу на тарелках оба, и пусть каждый выбирает, что ему нравится, прикинула я. А для разнообразия прикупила еще оладушки гаммодоки^[78] и сладкое желе из соевого молока.

На обратном пути я решила заглянуть в храм Дзюфу́ку-дзи^[79]. Припарковала велосипед на стоянке и с пустыми руками поднялась по каменной лестнице к древним воротам. Здесь очень любила бывать Наставница. И здесь же, в прихрамовом дворике, Мицуро-сан впервые кружил меня на закорках и мы веселились так, что я запомнила тот счастливый день навсегда.

Вообще, без преувеличения можно сказать, что все главное начиналось именно здесь.

Деревья за храмовыми воротами уже окрашивались в осенние цвета. Немного волнуясь за тофу, оставленный в корзине велосипеда, я добрела до могилы госпожи Маса́ко. Как известно, прах этой грозной монахини-сёгуна покоится в одной из пещер, вырубленных в скале. И хотя моя прогулка до той скалы оказалась совсем короткой, от пещер веяло такой древностью, что мне почудилось, будто я прибыла на экскурсию с другой части света.

Когда бы я ни заглянула сюда, цветы на могиле Масако-сан всегда свежие.

* * *

Пока меня не было, Кюпи-тян с моей закадычной соседкой развлекались раскрасками.

Я угостила госпожу Барбару соевым желе.

— Со следующего месяца мы будем жить в этом доме втроем! — объявила я и согнулась в поклоне. — Надеемся на вашу поддержку!

— Всегда рада помочь! ― ответила она, кланяясь в ответ. — Значит, будет весело? Это хорошо.

— Боюсь, вы от нас еще устанете… Если будем слишком шуметь, сразу же сообщайте, прошу вас!

Что я, что госпожа Барбара до этих пор жили в одиночестве. Каждая сама по себе. И даже если из соседнего дома доносился какой-то шум, звуки те были мирными и не мешали нам дружить домами. Но теперь мы станем жить втроем, а значит, из моего дома начнет доноситься куда больше звуков и наши громкие разговоры могут раздражать соседей.

«Вот о чем стоило бы задумываться почаще!» — решила я, хотя и слегка запоздало. Не хватало еще, чтобы из-за нашей семейной жизни у госпожи Барбары испортилось самочувствие!

— Не вешай носа, Поппо-тян! Мы же с тобой знаем, что делать. «Кира-кира»… Так или нет?

Я подняла голову. Госпожа Барбара весело улыбалась.

— Да, конечно, — улыбнулась и я. — Кира-кира…

Она была единственной, кому я рассказала, от чего умерла первая жена Мицуро. За это она поделилась со мной своим волшебством. Которое теперь подвластно и мне. Кира-кира…

Вернувшись домой, мы с Кюпи-тян обмотали шеи шарфами и снова вышли наружу. Я — с упаковкой тофу в руке. В темнеющем небе уже зажигались звезды. А на кусте камелии, в честь которого наш магазинчик был назван «Цубаки», один за другим набухали бутоны.

Чуть назойливый аромат оливки куда-то пропал. Сегодня пахло уже по-другому. Видимо, кто-то сжигал опавшие листья, и холодный ветер разносил запах дыма по всей округе.

Я взяла Кюпи-тян за руку:

— Ну что? Пойдем домой?

Рука ее теплая и мягкая, но очень уверенная. Каждый раз, пожимая эту ладошку, я млею от счастья.

Через неделю мы будем жить вместе.

Значит, это последний субботний вечер, когда мы с Кюпи-тян гуляем, возвращаясь домой к Мицуро? От этой мысли стало немного грустно. Что ни говори, а в жизни «супругов по выходным» тоже была своя прелесть…

* * *

За день до «великого переезда» я убирала с балкона вывешенные для просушки футоны. Как вдруг снизу, от дверей магазинчика, послышался чей-то писклявый голос:

— Есть кто живой?

— Да-да! Я сейчас, минуточку!

Спуститься сразу я не могла. Со склонов Ятоя́мы на нас наползал туман, и если бы я не затащила матрасы в дом, их бы тут же насквозь пропитало сыростью горных ущелий.

Побросав все собранное на татами, я захлопнула балкон спальни и сбежала на первый этаж, где меня уже дожидалась мадам Кефир.

— Ау вас холоднее, чем в Хая́ме! — воскликнула она, содрогаясь всем телом. Я тут же включила керосиновую печку.

— Сейчас налью горяченького, — сказала я и пошла в подсобку.

— Я пришла заказать вам письмо! — бросила она мне вслед. Несмотря на унылый день, буквально все на мадам Кефир — от шляпы до платья и от зонтика до перчаток — было синим в белый горошек.

На кухне я приготовила горячий лимонад. Добавила туда меда, лимона, имбиря, корицы, гвоздики и кардамона. Пожалуй, в ближайшие дни стоит поколдовать точно так же с красным вином. Вечерний глинтвейн будет очень кстати!

Когда я вернулась с подносом в руках, мадам Кефир с любопытством расписывала шариковую ручку на листочке для черновиков.

— Ухты! Так легко пишет! — похвалила она капиллярную ручку, которую я в этом месяце рекомендовала чаще всего.

Печка еще не успела нагреться, и в магазине попахивало керосином. Вместо извинений я предложила гостье дымящийся лимонад. На табурет она уселась и без меня, так что приглашать ее не пришлось.

Впервые мадам Кефир появилась в «Канцтоварах Цубаки» летом два года назад. Тогда она заказала мне письмо-соболезнование. Но вскоре после этого в магазин заглянула ее внучка — первоклашка, похожая на куклу кокэ́си^[80]. И попросила меня написать признание в любви к ее школьному учителю, которое я в итоге так и не написала.

А еще чуть позже мадам Кефир рассказала мне, что ее отношения с мужем, однажды зашедшие в тупик, удалось спасти благодаря письму, которое за нее написала моя Наставница.

С тех пор, как только я начинаю забывать о ее существовании, мадам Кефир обязательно заглядывает в магазин, чтобы купить какую-нибудь канцелярскую мелочь.

Но никаких других писем, кроме того соболезнования, она до сих пор не заказывала.

— И что же это за письмо? — подзадорила я. Сегодня мадам Кефир была на удивление молчалива.

С клиентами, для которых я написала хотя бы одно письмо, мне общаться всегда комфортнее. Ведь каждый раз, сочиняя послание от чьего-то имени, я перевоплощаюсь, пусть ненадолго, в самого заказчика. Смотрю на жизнь его глазами, считываю мотивы его души — ив итоге уже не считаю его чужим для себя человеком.

— Я так расстроена… — вздохнула моя собеседница. — Что теперь делать — ума не приложу!

От обычной мадам Кефир — женщины резкой и грубовато-откровенной — не осталось и следа.

— Мидзухо́-сан заболела, — внезапно добавила она.

Услышав это имя, я насторожилась. Кто знает, может, эта Мидзухо не совсем человек? Первое письмо-соболезнование, что я для нее сочиняла, оказалось молитвой за упокой обезьянки, которую вырастили ее друзья.

И все-таки на этот раз речь, похоже, не о животном…

Взяв себя в руки, мадам Кефир перешла на деловой тон.

— Когда-то я одолжила ей денег, — мрачно сказала она. — Точнее, как лучше сказать… дала в рассрочку, так? Давно еще. Мы тогда вместе решили съездить в Нару, и я оплатила нам обеим «Синкансэ́н»^[81]. Она свой билет взяла, «спасибо» сказала, съездила… Но денег не вернула до сих пор!

В магазине стало теплее. Солнце за окном уже клонилось к закату. Я посмотрела на ветку чайного дерева в вазе перед собой. Как и писала Наставница, цветы чая похожи на крошечные бутончики камелии, которые в холодные осенние дни согревают нам сердце.

— Вот ведь как… ― сочувственно проговорила я, пригубив наконец-то остывшего лимонада. — Бывает же такое!

— Она-то, конечно, просто забыла. Точно знаю: ничего дурного у нее даже в мыслях не было! Но почему-то меня это напрягало, и очень долго. Я прекрасно понимала, что билеты на «Синкансэн» в оба конца — не самые большие деньги, но в сердце что-то застряло. Как заноза какая-то… Прошло столько лет, я уже почти забыла о той истории. И тут она сообщает мне о своей болезни! Может, нехорошо так говорить, но я сразу подумала: а ведь если Мидзухо умрет, у меня уже не получится забыть о деньгах, которые она останется мне должна! Как я смогу после этого искренне оплакивать ее смерть? И что же я за сквалыга такая, если устраиваю целую трагедию из-за несчастной двадцатки? Все это страшно меня угнетает…

Не знаю, облегчил ли этот сбивчивый монолог душу бедной мадам Кефир, но теперь ее голос звучал спокойнее, чем вначале.

— Но что у нее за болезнь? Что-то серьезное?

— Не знаю. Она говорит, что ложится в больницу, и больше ничего. Так что, может, и правда дело дрянь. С мужем развелась, детей нет. Похоже, о ней совсем некому позаботиться, вот я и хотела бы помочь чем могу. Но эта история с деньгами выводит меня из себя. Я же представляю: одна госпитализация чего стоит! И что я теперь, появлюсь перед нею как призрак и буду старые долги поминать? В общем, я вся измаялась. Но сегодня меня осенила гениальная мысль. А что, если вы за меня напишете ей письмо?

«Гениальная мысль?» — повторила я про себя. В этом, похоже, была вся мадам Кефир. Но если женщина, прожившая на свете вдвое дольше меня, не понимает, как ей поступить, мне-то откуда знать? Да, ремесло писца — это вечные попытки разгадывать головоломки, но на этот раз загадка оказалась не из тривиальных.

— Ну как?.. Возьметесь?

Она уставилась на меня в таком отчаянии, что отказать ей не поворачивался язык. Наставница, конечно, согласилась бы сразу. Но по силам ли мне сочинить письмо, способное решить такую задачу? В этом я уверена не была. А вдруг оно лишь загубит их отношения окончательно?

— Вы дадите мне время подумать?

На самом деле я хотела бы отказаться — но так, чтобы это не прозвучало отказом. Возможно, это уберегло бы мадам Кефир от еще больших депрессий.

— Да, конечно. Вы же должны почувствовать, что готовы. Я подожду… А сегодня просто куплю вот такую ручку! — объявила она и, выпрямив спину, поднялась с табурета.

Встала и я. Сунула выбранную ручку в пакетик, вручила, взяла с нее деньги.

Когда она ушла, за окном было уже совсем темно.

* * *

Фамильная табличка над входом сменилась на новую, и алтарь за упокой Миюки-сан занял свое место в доме. Комната для Кюпи-тян в лучшем виде дожидалась новой хозяйки.

Чтобы принять новоселов как можно радостнее, я вымыла окна и до блеска надраила туалет.

При одной мысли о том, что они будут жить со мной в доме, где я родилась и росла, мои губы растягивались в улыбке. Как поверить, что это реальность?

Не в силах более ждать, я пошла им навстречу. И застала их на каменном мосту через реку Ника́й-до. Мицуро тащил за собой чемодан, а за спиной Кюпи-тян болтался школьный рюкзак.

— Добро пожаловать домой! — закричала я со своей стороны моста.

— Просим любить… и жаловать! — отозвался Мицуро-сан, пыхтя от натуги.

— Эй! Кто теперь глава дома? — рассмеялась я, вспомнив новую табличку над входом. — Держись повыше, голова!

Так семья Морикагэ начала свою жизнь под одной крышей. Со всеми ее сюрпризами и уроками, которых не выучишь, пока не перестанешь жить в одиночку. Постоянная стирка и горы грязной посуды отнимают у тебя в разы больше времени, чем когда живешь в одиночестве. Заметив, что холодильник не забит до отказа, ты начинаешь нервничать, а как только пропустишь хотя бы одну уборку, весь дом превращается в хлев…

Мицуро-сан очень старается с переустройством нового помещения, чтобы открыть его уже в начале нового года. Но в это время у него нет никаких доходов, так что мне приходится думать еще и о том, чтобы зарабатывать больше за прилавком «Цубаки».

Только теперь, ежедневно волнуясь о том, как и чем накормить семью, я начала понимать чувства Наставницы, которая работала как проклятая, когда у нее была я.

До «великого переезда» я мечтала о том, чтобы каждое утро завтракать всей семьей, но в реальности эти завтраки оказались куда обыденнее. Теперь моя главная цель по утрам — отправить Кюпи-тян в школу вовремя, для чего я с рассвета ношусь по дому как заполошная.

Но поскольку я не могу отказать себе в удовольствии, проснувшись, выпить в одиночестве чашку подкопченного зеленого чая, будильник я завожу на время, когда солнце еще не встало.

Сушкой белья, а также уборкой на кухне и в ванной занимается Мицуро. Стоит признать, с домашней рутиной он во многом справляется лучше меня.

Мне же приходится очень внимательно разделять свою жизнь на работу и дом. Мое желание жить с семьей — еще не повод для того, чтобы атмосфера в «Канцтоварах Цубаки» стала слишком домашней! Прошло уже почти три года с тех пор, как я унаследовала магазин. Все это время я постепенно, не покладая рук, развивала торговлю, следя за капризами рынка и подбирая лучший, на мой взгляд, ассортимент. Среди покупателей стало куда больше людей моего возраста и старше.

Каждое утро, едва проводив Кюпи-тян в школу, а Мицуро на работу, я начинаю готовиться к открытию магазина. Подметаю все коридоры, протираю стекла у входной двери. И хотя основную уборку делаю всегда после закрытия, мне все равно необходимо убедиться, что все товары представлены в лучшем виде и в рабочем состоянии, бумага для черновиков заготовлена с запасом, а на полу — ни пылинки, ни волоска. Затем я меняю воду в чашечке для фумидзуки, возвращаюсь домой, чтобы привести себя в порядок перед зеркалом, и открываю «Канцтовары Цубаки».

* * *

В середине ноября, когда я уже понемногу привыкла к нашей жизни втроем, в магазин заглянула семейная пара. Типичные туристы, забежавшие сюда после экскурсии, подумала я сперва — и ошиблась.

Я сняла с плиты чайник, заварила чай с ю́дзу^[82]. На днях родители Мицуро прислали нам целую банку этого пахучего желе, чай с которым особенно хорош, если в чашку добавлять тростниковый сахар.

Первым заговорил муж.

— Мы хотели бы заказать вам открытки^[83], — сказал он. — А точнее, оповещения о трауре.

Странно, удивилась я. Любые открытки в наши дни можно дешево распечатать в любом мини-маркете. И новогодние, и ко дню рождения, и на все прочие случаи обычной человеческой жизни — только текст забей да кнопку нажми. На новогодних мне иногда поручают выписать поизящнее адреса. Но на моей памяти открыток с объявлением траура не заказывали еще никогда…

Вторая странность: составление письма от своего имени, как правило, заказывает один человек.

Теперь же заказчиков было двое, хотя и с одинаковыми кольцами на пальцах.

Дурное предчувствие не обмануло меня. Недавно они потеряли ребенка. За всю нашу встречу супруга так и не подняла головы. Муж, сидя рядом, одной рукой поддерживал ее за спину, ― очевидно, боясь, чтобы она не упала.

— Он прожил на свете семь дней, ― тихо добавил муж. — А на восьмой перестал дышать.

Я понимала: слишком явных знаков сочувствия лучше себе не позволять. Но сдержаться не смогла, и слезы покатились у меня по щекам.

— Завести ребенка нам не удавалось очень долго, — продолжал муж. — До этого был выкидыш. Нам сказали, что такое случается, но от чего — непонятно.

— Хотелось бы оставить хоть какое-то свидетельство… того, что наш сыночек все-таки жил на этой земле, — с трудом, но упрямо выговорила жена.

―Как вы его назвали? — спросила я.

— Macao, — ответил муж. — Иероглифы «правда» (真) и «жизнь» (生). Ма…

И он захлебнулся на полуслове.

— Macao, я поняла. Сделаю для него все, что в моих силах.

Теперь, когда у меня самой была дочь, горе этой пары вовсе не казалось мне чужим.

Стыдно признаться, но до тех пор я относилась к траурным оповещениям как к простой формальности, не задумываясь о безутешной печали, которую они хранят. Но встреча с родителями маленького Macao изменила мой угол зрения.

Муж показал мне памятные слепки ладошек Macao, сделанные за день до его смерти.

— Такие крошечные… — прошептала я.

— Но виден каждый пальчик! — отозвался с робкой улыбкой муж. — И даже линии руки!

— Ноготочки были тоже… очень милыми, — добавила жена, промакивая уголки глаз платком.

На глаза у меня вновь навернулись слезы.

— Ох! Простите меня! — запричитала она. — Все время реву…

От таких извинений я растерялась. Надо же, несмотря на такое горе, она не забывает и обо мне…

— Похороны прошли в очень тесном кругу, мы никому не сообщали. Но принимать поздравления о рождении ребенка в такой ситуации было бы слишком сложно. И мы решили сразу разослать оповещения о трауре. Может, это хоть немного поможет нам справиться с потерей сына…

Мужчина передо мной говорил очень спокойно. Сколько ему пришлось побороть в себе, чтобы достичь такого спокойствия, можно было только гадать. Каждый из них в том, что произошло, наверняка винил только себя, как это случилось и с Мицуро.

— Быть живым — такое чудо, правда? — сказала я уже собственному мужу в постели перед сном, уставившись в потолок. Рассказать ему подробней не позволяла конфиденциальность, но и не затронуть самой этой темы я уже не могла.

— Как же, наверное, это обидно — прожить на свете всего восемь дней! — добавила я.

Мицуро оставался невозмутимым.

— Это ты о цикадах? — уточнил он.

— Да нет же… Не пытайся смешить меня, когда я говорю серьезно!

— Прости. Но в любом случае цикады не умирают через восемь дней после выхода из-под земли. Это все сказки больших городов! На самом деле они живут немного дольше, — сказал он с уверенностью того, кто вырос в окружении дикой природы.

— Но для человека восемь дней — слишком мало… Думаешь, за восемь дней можно успеть стать счастливым?

Этот вопрос весь день не давал мне покоя.

— Конечно, почему бы и нет? Главное ведь — не сколько ты прожил, а как. Вопрос не в том, счастливее ли ты своего соседа, а в том, насколько ты счастлив сам по себе… Если все эти восемь дней младенец прожил как в чудесном коконе, окруженный родительской любовью, кто скажет, что это была несчастливая жизнь?

— Это верно. Если так посмотреть, он и правда был по-своему счастлив… — согласилась я, вспоминая родителей маленького Macao. — Но как насчет его близких? Ведь с тем, кого любишь, хочется побыть как можно дольше, не так ли? Особенно если это твой ребенок…

— Горе — бездонный колодец, — только и ответил Мицуро.

Я вздохнула. Случись что-нибудь с Кюпи-тян — я точно сойду с ума.

— Ты хотел бы снова увидеть Миюки-сан?

Этот вопрос вырвался из меня так резко, что я испугалась. Какая же я бестактная!

— Да… конечно.

— Вот и я о том же.

Мне стало стыдно. о чем я спрашиваю? Разве такой человек, как Мицуро, мог бы ответить «нет»?

— Прости за странный вопрос, — вздохнула я. — Вот и мне в последнее время все сильнее хочется снова увидеть Наставницу. Я все чаще жалею о том, что могла бы еще многому у нее научиться. Да, реальность такова, что больше мы не увидимся. Но смириться с этим не удается, хоть плачь…

Я пожелала Мицуро спокойной ночи.

— Добрых снов, — отозвалсяон и закрыл глаза.

Лежа с закрытыми глазами, я продолжала думать о маленьком Macao.

«Мы решили думать, что такова была его судьба — появиться в этом мире на восемь дней», — сказал мне его отец. Но если так, значит, Macao и до рождения очень сильно хотел увидеться с ними. И, увидевшись, наверняка остался очень доволен…

Наутро, еще до рассвета, я натерла побольше туши, взялась за кисть и принялась оповещать людей о трауре от имени родителей новорожденного Macao.

Теперь, с распахнутым сердцем, я готова оставить свидетельство того, что их сын появлялся на этой земле.

Настоящим извещаем Вас, что по случаю глубокого траура мы вынуждены воздержаться от празднования Нового года.

20 октября наш единственный сын Macao скончался.

Его короткая жизнь продлилась всего 8 дней, но мы знаем, что Macao упокоился на небесах, не жалея о встрече с нами.

Низко кланяемся всем, кто праздновал с нами его рождение.

Сейчас наши дни протекают в горе от потери сына. Но мы молимся, чтобы скорее настал день, когда мы снова Вам улыбнемся.

А пока просим не забывать о нас и присматривать за нами хотя бы издалека.

Положив кисть, я закрыла глаза и с минуту молилась молча.

«Масао-кун! — просила я малыша на небесах. — Обязательно вернись в этот мир, снова выбрав этих людей своими родителями! И в следующий раз не уходи так скоро. Постарайся задержаться подальше…»

Когда я полоскала под краном тушечницу, во дворе зачирикали воробьи. Наступило утро. Две дамочки средних лет, что каждое утро выгуливают своих собак, прошагали мимо ворот со своими питомцами, оживленно о чем-то болтая.

Надолго пропавшая куда-то Мамзель начала забредать сюда снова. Похоже, этой пушистой бродяжке Мицуро-сан нравится ничуть не меньше, чем Миюки-сан или мне…

Написанный текст я решила отнести в типографию. Когда все открытки будут распечатаны, я надпишу на них кисточкой адреса, наклею марки. А затем отнесу их на почту и разошлю по назначению.

Пока люди помнят о том, что Macao появлялся на этом свете, он будет жить в чьих-то сердцах. И я буду счастлива, если эти открытки выполнят свое назначение.

* * *

Заказы на новогодние открытки, которые нужно написать до середины декабря, я решила принимать только от старых клиентов. Но даже при этом адресатов оказалось невероятно много.

Однако, прежде чем собраться с духом и сесть за подписание, я должна была закончить еще кое-что. А именно письмо для мадам Кефир, которое я слишком долго откладывала на потом. Подальше тянуть было некуда: она хотела закрыть этот вопрос до окончания года.

Пристроив ноги под кота́цу^[84], я жевала мандарин, размышляя, с чего бы начать. Это старенькое котацу я вытащила из кладовки, как только мы стали жить втроем. Я опасалась, что бедное ископаемое давно уже не работает, но, когда воткнула штепсель в розетку, обогреватель включился без проблем. Одеяло, конечно, от местной сырости совсем истлело и пахло плесенью; его пришлось заменить. Что ни говори, а в старых домах пол холодный. Без уютного стола с подогревом не обойтись!

Единственное неудобство котацу в том, что, однажды забравшись под его одеяло, вылезать наружу уже не хочется. Вот и Мицуро с Кюпи-тян, прижавшись друг к другу, вместе со мной сидят под ним вечерами. И вся семья, как в глубокой древности, собирается вокруг огонька…

Итак. Определимся с инструментами для письма.

Послания, которые могут быть неприятны для получателя, не следует растягивать на несколько страниц. Если планируешь сохранить добрые отношения с адресатом, изложи, что тебя волнует, коротко и словно бы вскользь, а там и заканчивай повеселее. На такую интонацию я себя и настроила.

Сегодня у нас под рукой широчайший выбор блокнотов с самым разным дизайном. Вот я и решила сочинить послание от имени мадам Кефир кистевой ручкой фудэ́пэн^[85] на страничках из блокнота.

Кистевую ручку мадам Кефир покупала в «Цубаки» уже не раз. Эта ручка не такая строгая, как обычная кисть, но и не столь легкомысленная, как шариковая. Пожалуй, именно такая манера письма — небрежная, как записка в карманном блокноте, — выразила бы волю заказчицы лучше всего. Все-таки она не хотела сделать больно старой подруге.

Согревая под одеялом озябшие ноги, я взялась за инструмент и вывела практически на одном дыхании:

Время летит так быстро… Сколько лет прошло с тех пор, как мы с тобой путешествовали в Нару? Нам было так весело!

Если помнишь, я тогда купила билеты на «Синкансэн» туда и обратно для нас обеих. Правда, денег ты мне до сих пор не вернула. Только пообещала снять деньги в банке по возвращении, но потом, вероятно, забыла.

Конечно, лучше бы я напомнила сразу, но мне было неудобно. Слишком не хотелось, чтобы ты считала меня жадиной, которая думает только о деньгах. В итоге вопрос зарос бурьяном на долгие годы.

Понимаю, насколько несвоевременно с моей стороны напоминать тебе об этом, зная о твоей болезни. Но я все же решилась — именно потому, что и теперь хотела бы дружить с тобой, как раньше.

Ведь согласись: ни ты, ни я не хотим, чтобы о нас думали плохо лишь потому, что мы не всегда аккуратны в денежных вопросах, не так ли?

От всей души молюсь о твоем скорейшем выздоровлении. Если могу быть тебе полезной, не стесняйся сказать об этом.

И кстати, не махнуть ли нам на горячие источники, когда ты поправишься?

На следующий день я сообщила мадам Кефир, что письмо готово, чем привела ее в полный восторг.

А деревья уже целиком оделись в красную листву. На улицах вдоль обочин продолжали распускаться нарциссы, хотя по утрам их уже прибивало инеем. Камелия во дворике «Канцтоваров Цубаки» просто пылала распустившимися бутонами.

Уводящий год был особенно щедрым на впечатления. Может, еще и поэтому меня нестерпимо тянуло к буйным краскам осени. Так, очередным воскресным утром мы отправились в Сисима́и — малоизвестное, но лучшее в Камакуре место, где можно полюбоваться осенней листвой.

Оказалось, что Мицуро про Сисимаи даже не слышал. И Кюпи-тян, конечно же, там еще не была. Я решила немедленно привезти их в эту сказочную долину.

Перейдя через каменный мостик, мы двинулись по грунтовой дороге. По одну сторону от нас тянулась линия электропередачи, а по другую — крестьянские огороды с огромными кочанами китайской капусты.

На тропинках, что бежали от дороги в сторону гор, то и дело мелькали белки. Но мы продолжали двигаться берегом вверх по Никайдо. Дорога под ногами то и дело скользила, и я крепко держала за руку Кюпи-тян.

В такой ранний час людей на нашем пути почти не встречалось. Паутинки меж придорожных кустов искрились на солнце, точно горный хрусталь. И даже от журчания реки веяло осенней прохладой.

Минут через двадцать ходьбы мы взобрались на высокий холм, и перед нами раскинулось море пурпурно-красной листвы.

— Вот она, долина Сисимаи! — воскликнула я, и Кюпи-тян, отцепившись от моей руки, радостно побежала вперед.

Конечно, искусственные красные рощицы можно увидеть во многих храмах. Их выращивают с большим вкусом, специально для осеннего представления, и посещать их всегда приятно. Но заповедный осенний лес, к которому не притрагивалась рука человека, — зрелище совершенно иное.

Перед нами расстилался ковер таких буйных оттенков, что перехватывало дыхание. От лимонной желтизны деревьев гинкго между алыми кленами слепило глаза. Красные, оранжевые, желтовато-зеленые, эти безумные всполохи бушевали перед нами до горизонта, перетекая друг в друга и постоянно меняя раскраску. И каждый листок походил на письмо, засылаемое в открытый космос со старушки Земли.

Придя в щенячий восторг, Кюпи-тян кругами носилась по полянке с опавшими листьями, то пиная их, то подбрасывая охапками к небесам. В запахе перегноя, поднимавшемся от земли, ощущалось столько энергии жизни, что кружилась голова.

— Вот и заканчивается еще один год, — задумчиво проговорил Мицуро.

— Не говори! Оглянуться не успели… Не могу поверить, что мы поженились в этом году!

Его большая ладонь мягко легла на мое запястье. Для такого роста у Мицуро и правда очень крупные руки.

Ветерок ворошил сухую листву. Последние листья опадали с ветвей, танцуя в воздухе, будто совсем невесомые.

— Холодно! — сказал Мицуро, втягивая голову в плечи. Ничего не поделаешь: даже самые невинные холода он переносит плохо.

Не хватало еще, чтобы простудился, забеспокоилась я. И, улучив момент, окликнула Кюпи-тян:

―Мы идем домой!

И она тут же прибежала обратно, запыхавшись как паровозик.

«Когда мне плохо, я прихожу в Долину красных кленов, чтобы как следует прокричаться…» — написала Наставница в одном из писем своей итальянской подруге.

Долина красных кленов — Мо́мидзи-да́ни — это еще одно название Сисимаи. Но что за слова кричала этим кленам Наставница?

Когда я спускалась с холма, меня саму так и подмывало заорать во все горло.

Гигантские папоротники и стебли карликового бамбука покачивались под ветром в едином ритме, как смычки симфонического оркестра.

Пока мы шагали той же дорогой назад, Мицуро то и дело задирал голову и долго смотрел на небо. Пейзаж вокруг нас будто застрял где-то в середине прошлого века да так и не менялся до наших дней.

Напоследок мы решили прогуляться по развалинам Ёфу́кудзи^[86].

— Хато-тян! Ты помнишь историю про пианиста на воздушных шариках? — внезапно спросил меня Мицуро.

— «Дядечка на шаре»? Слышала когда-то… Напомни?

— Ну, если в двух словах, это был разорившийся настройщик роялей, который задолжал всем вокруг уйму денег, а потом прицепил к себе кучу воздушных шариков и улетел неизвестно куда…^[87]

У Кюпи-тян, до сих пор шагавшей между нами молча, тут же загорелись глаза.

— Что-о? На воздушных шариках можно летать?!

— Только не пытайся это повторить! — спохватилась я. Но Кюпи-тян уже неслась куда-то вперед, восторженно крича на бегу:

— Дя-ядечка на ша-аре-е-е!

Глядя ей вслед, Мицуро продолжал:

— В такие ясные денечки, как сегодня, я невольно вспоминаю того фантазера… Сам-то он уже на небесах, кто бы сомневался! Вот я и вижу, как он парит где-нибудь в уголочке этого чистейшего голубого неба. И уже от этого как-то радостнее на душе…

— Кажется, я понимаю, о чем ты, — сказала я. — Этот мир состоит не только из того, что мы видим глазами. Даже теперь я очень ясно чувствую рядом с собой присутствие и Наставницы, и Миюки-сан. Просыпаясь по утрам, я приветствую их, а когда любуюсь живой природой — вот так, как сегодня, — беседую с ними о том, как же это прекрасно… Пока я жива, мои ушедшие продолжают жить во мне, я уже давно это чувствую. И это не просто слова: я действительно ощущаю, что они существуют, в этой реальности!

Как ни обидно, выразить все это словами толком не получалось. Но говорила я чистую правду. И Наставница, и Миюки-сан — с нами рядом, здесь и сейчас. Они защищают нас, робких и беспомощных, наподобие легкой прозрачной вуали. Я чувствую это кожей.

Двигаясь в сторону Камакура-гу, мы наткнулись на госпожу Барбару, шагавшую нам навстречу, — в шляпке, похожей на шоколадный тортик, и с ярким макияжем.

― На свидание собрались? — догадалась я.

Вместо ответа она лишь капризно надула губки и чуть-чуть покраснела.

А когда мы подошли к дому, Мамзель была уже тут как тут: разлеглась во всю длину у ворот и потягивалась от скуки.

* * *

Последним блюдом уходящего года нам выпало есть гуляш в белом соусе. Я бы с удовольствием приготовила что-нибудь более праздничное, но Кюпи-тян потребовала именно гуляш.

Я обжарила в сливочном масле немного муки, добавила молока. В получившейся смеси потушила картофель, морковь, лук и черные грибы сиитакэ́, затем закинула в кастрюлю отборной курятины. Для легкой пряности, по завету Наставницы, добавила немного белого мисо и оставила нехитрое блюдо томиться на малом огне.

Но поскольку одно лишь рагу для праздничного стола показалось мне скучноватым, я приготовила для Мицуро еще и устрицы фри. Так что старый год мы провожали под горячее саке, закусывая хрустящими устрицами.

Лично я добавляю в устрицы обычный соевый соус, но оказалось, что Мицуро предпочитает вустерский — из анчоусов с уксусом и сахаром. Признаюсь, идея поедать устрицы кисловато-сладкими мне в голову еще не приходила.

Вечер выдался зябким, и уже к середине ужина вся наша троица перебралась за котацу.

― Горячее саке за семейным котацу? Да мы просто идеальные супруги, тебе не кажется? — пошутила я, надеясь растормошить притихшего Мицуро. Но вместо ответа он лишь поднял руку и быстро протер глаза.

— Эй… Ты что, плачешь? — удивленно спросила я.

Лицо его покраснело. Похоже, алкоголь он переносит так же плохо, как холод: когда выпьет даже немного, у него слезятся глаза.

— Да нет, просто… — встрепенулся он и нарочито бодро почесал щеку. Но слезы, невзирая на это, бежали одна за другой.

— Просто я и представить себе не мог… что еще когда-нибудь… снова…

С этими словами он рухнул ничком на стол.

— Па-ап? Ты чего? — испугалась Кюпи-тян.

Пыдя на них, я тоже не сдержала слез.

— Все в порядке, — сказала я. — Папа плачет от радости…

Клубы пара, валившие от белого риса и мяса в сливочном соусе, искривляли пространство перед глазами. Вот такие моменты, раз за разом откладываясь в нашей памяти, постепенно и делают нас семьей, подумала я.

— Устрицы фри еще горячие, Морикагэ-сама! Отведайте, пока не остыли… — поддразнила я мужа, все еще уткнувшегося носом в стол. Наконец он поднял опухшее от слез лицо.

— Н-ну, тогда… п-прекрасная госпожа, выпей со мной! — потребовал он. И, подняв бутылочку, подлил мне саке — да так, что перелилось через край.

Я оглянулась на часы: еще не было и восьми. Но на улице царили такие тишь и мрак, словно мы застряли в самом сердце ночи.

— Завтра с утра, если будет солнышко, пойдем на первую молитву в храм Юйва́ка-ми́я! А на обратном пути свернем к источнику и наберем первой в наступившем году горной воды. Все согласны?

— Ха-ай! — хором воскликнуло мое семейство.

Бутылочка совсем опустела, и я встала, чтобы подогреть очередную. Взяла высокий латунный ковшик, налила в него из большой бутыли, присланной отцом Мицуро, домашнего саке «Суйгэ́й», что означает «Пьяный кит», которым так гордятся у них на Сикоку. Поместила ковшик в только что закипевший чайник…

Наверное, я тоже немного захмелела. Совсем чуть-чуть. Но каждый раз, закрывая глаза, видела мириады звезд.

(обратно)

4. Мисо с лопухами

В первый же день нового года раздался звонок в дверь. Я бросилась в прихожую.

— С Новым годом! — услышала я из-за двери. Кто же это? Впрочем, кого бы я ни увидела, — это все-таки посетитель, которого нужно принять по всей форме. Окинув критическим взглядом свою одежду, я отперла магазин. В ходе новогодней уборки Мицуро смазал чем-то пазы входных дверей, и теперь деревянные створки раздвигались очень легко.

От увиденного я потеряла дар речи.

— Что вы здесь… делаете?! — выдавила я секунд через пять.

Эта женщина была неисправима. На шее — все то же пестрое, как у буддийских отшельников, ожерелье, на губах — алая помада. Кричащая мини-юбка, чулки в сеточку, босоножки на шпильках.

— Я вернулась в свой дом! — ответила Леди Баба. — Что же в этом плохого?

Я шагнула к ней. От нее несло вульгарными духами.

— Свой дом ты бросила на меня, когда умотала неизвестно куда. А теперь собралась в него возвращаться? Не морочь-ка мне голову. Ступай на все четыре стороны. Этот дом больше не твой.

— Я смотрю, ты замуж вышла? — Она ткнула подбородком в сторону новенькой таблички с фамилией Морикагэ. А затем порылась в своей сумочке, достала сигарету и уже чиркнула зажигалкой, когда я опомнилась:

— Здесь не курят! Убирай сигарету.

— Вот зануда! — буркнула Леди Баба. Затянувшись разок, она выбросила окурок на землю и притоптала носком босоножки.

— Что тебе нужно? Немедленно уходи!

— А где моя отосида́ма^[88]? — проблеяла она капризно и протянула руку. — Ну же? Я жду!

— Что?! Ну извини. В твоем возрасте новогодние подарки уже не клянчат. Тем более матери у дочерей. Кончай выделываться и вали отсюда. И чтоб я тебя больше не видела! А тронешь хоть пальцем мою семью — пожалеешь, ты поняла?!

Я снова стала прежней крутой девчонкой. Хоть плачь, хоть смейся: не перепалка, а перетягивание каната. Леди Баба против оторвы-гангурд… Ну, и кто кого?

Но тут из глубины дома послышалось:

— Хатоко!

И я наконец-то проснулась.

— У тебя все в порядке?

Мицуро смотрел на меня с тревогой.

— Кажется, мне приснился кошмар, — ответила я.

Сердце все еще колотилось как бешеное. Описывать свой сон я не стала. Ведь о том, кто такая Леди Баба, я даже мужу не рассказывала до сих пор.

— Можно я к тебе?

Он молча приподнял краешек своего одеяла. Я юркнула к нему, и мы прижались друг к другу, словно бобы в стручке.

Над дверью спальни висели три надписи какидзомэ́ — новогодние иероглифы, которые каждый из нас прописал накануне^[89]. Пожелания у всех получились самые жизненные. Мне в этом году захотелось изобразить огромный, во всю страницу, иероглиф «смех» (笑). А Мицуро наворотил настоящий шедевр аж из четырех знаков: «семейное счастье» (家族安全).

Видимо, тепло, исходившее от Мицуро, меня успокоило, но когда я закрывала глаза, Леди Баба больше не появлялась. Хотя при мысли о том, что первый же сон в новом году был о ней, у меня засосало под ложечкой. Не слишком ли я расслабилась оттого, что давненько ее не видала?

Хорошо, конечно, что это всего лишь сон. Но, с другой стороны, в том, что Леди Баба забралась в мои сны, было что-то пугающее. Получалось, она уже захватила мое подсознание? Я представила, что однажды она вот так, без предупреждения, заявится в этот дом, и в страхе прижалась к мужу. Но Мицуро, как видно, понял это по-своему.

Его ласки щекотали меня, и я чуть не рассмеялась. В такие минуты мне всегда кажется, что мы с ним играем в доктора и пациента. Но он относится к предварительным ласкам так основательно, что сумел убедить меня и на этот раз. В итоге мне осталось беспокоиться только о том, чтобы нас не услышали ни Кюпи-тян в своей спаленке за стеной, ни тем более госпожа Барбара в соседнем доме.

Я, конечно, стесняюсь, когда он дразнит меня везде, где ему вздумается, но зато он ― единственный, кому это позволено.

* * *

Новый год еще только начался, а потрясающие события уже происходили одно за другим.

Шестого января, ближе к полудню, в магазин заглянул Барон. Оказалось, он уже много лет ходит в горы за первыми в году дикоросами. А теперь решил угостить и нас.

Омежник, пастушья сумка, сушеница, звездчатка, бородавник, турнепс и дайкон…^[90] Судя по корешкам, почти все они до появления Барона еще отчаянно цеплялись за землю.

Сам же Барон превратился в жизнерадостного старикана. В конце прошлого года Панти родила ему сына. И хотя на улицах Барона куда чаще принимают за дедушку, нежели за отца, его это ничуть не смущает: иногда он выходит гулять с коляской как ни в чем не бывало. Не представляю, что будет, когда Панти выйдет на работу после декрета. Сможет ли он следить за малышом с утра до вечера?

По жизни Барон постоянно куда-то спешит. Вот и теперь я думала, что он вручит мне корешки и исчезнет. Но он продолжал болтать.

— Не хотите ли чаю? — робко предложила я.

Он взглянул на меня так удивленно, словно только сейчас заметил мое присутствие, и промычал в ответ нечто нечленораздельное.

На этот Новый год я подавала посетителям уже не амадзакэ́^[91], как прежде, а редкий чай из сушеных водорослей и слив, который мне подарили на проводы старого года.

Пока я возилась в подсобке, он изучал канцелярские принадлежности.

— А это действительно безопасно для здоровья? ― уточнил он с явным интересом, вертя в пальцах разноцветные мелки для рисования, как только я вернулась с чаем на подносе.

— У них в основе пчелиный воск. Так что да, их можно класть в рот. Я попробовала — никаких проблем!

Как только я произнесла «пчелиный воск» — мицуро, — в памяти тут же всплыло лицо моего мужа. До вчерашнего дня они с Кюпи-тян помогали мне в магазине.

— Ну вот, угощайтесь… Чай со сливой и водорослями!

По случаю Нового года чай я подала на лакированном подносе с золотыми прожилками.

Маленькие чашки опустели быстро, за три глотка. Но Барон все не решался уйти. Он вертел головой и отводил взгляд. Это было совсем на него не похоже. «Неужели рождение сына так изменило его?» — удивилась я. Но оказалось, дело совсем не в этом.

— Вам подлить еще чаю? — предложила я.

Но он вдруг изменился в лице и заговорил официальным тоном, на «вы». Так, словно мы вообще не знакомы.

— Вообще-то, я к вам по делу. Я хотел бы заказать у вас еще одно письмо.

Он попросил простого кипятку. Я налила ему, а потом и себе же. Не смею жаловаться на роскошный подарок, но все-таки от чая с водорослями жутко хочется пить. Пожалуй, на следующий Новый год стоит вернуться к амадзакэ — пусть даже с его готовкой и больше возни!..

Подобные мысли рассеянно вертелись у меня в голове, когда Барон внезапно объявил:

— В общем, врачи обнаружили рак.

— Что? У кого?! — вскрикнула я и осеклась. Право, что за дурацкий вопрос…

— У меня, у кого ж еще!

— А Панти… то есть… жена ваша в курсе?

Конечно, мне было безумно жаль заболевшего раком Барона. Но при мысли о том, что будет с Панти, которая только что родила, мое сердце разрывалось на кусочки.

— Да как же я ей скажу?!

Уткнувшись локтем в столешницу, он оперся о руку щекой и уставился куда-то вдаль примерно так же, как смотрят на море с утеса.

— Пока об этом, кроме врача, знаем только мы с вами.

Я вздрогнула. На каждую мою руку словно прицепили по тяжеленной гире.

— И что же? — спросила я, помолчав. — Вы намерены хранить это в тайне и дальше?

Выглядел Барон хорошо: не исхудал, но и не прибавил в весе. И в целом на больного не походил. Может, он решил меня разыграть? Я попыталась убедить себя в этом, но ничего не вышло.

— Не знаю, сколько у меня еще получится врать, но продержусь до последнего! Врач — мой старый приятель, он меня прикроет. Если будете молчать и вы, все сработает как часы…

— Как часы? — переспросила я. — О чем это вы?

Впрочем, в каком-то смысле я его понимала. Он говорил о Панти и ребенке.

— Я свою жизнь заканчиваю на взлете: повторный брак, потрясающий сын — чего мне еще желать? Но для них эта жизнь только начинается…

Сказав так, он впервые смахнул слезу.

— Когда же я умру, — продолжил он, — я бы хотел, чтобы вы передали жене письмо.

Он согнулся передо мною в поклоне. Но выполнить его просьбу я не могла.

— Но такое важное послание должны написать вы сами! — возразила я, невольно повысив голос.

— Хотел бы! — горько усмехнулся Барон. — Да никак не выходит…

Он вытянул передо мной раскрытую ладонь. Пальцы мелко дрожали.

— Что с вами?

— Руки все чаще немеют. Так, что я их не чувствую… — рассеянно ответил он. — До сих пор мне удавалось это скрывать, но скоро уже не смогу… А все оттого, что в молодости я слишком часто портил людям жизнь. А кого-то и сделал несчастным…

Он попытался взять со стола карандаш, но пальцы не слушались. Похоже, болезнь его развивалась неумолимо. Еще два года назад, когда Барон угощал меня угрями в «Цуруя», он управлялся с палочками, как скрипач со смычком. Или я чего-то не замечала?

Как бы там ни было, за такой заказ я даже не получу обычного вознаграждения. Ведь, когда я выполню его до конца, заказчика уже не будет на этом свете…

— Только не вздумай писать ничего заунывного, слышишь?! — К моему облегчению, он наконец-то перешел обратно на «ты». — И еще… Почему бы нам с тобой не закончить однажды начатое?

— Что именно?

— Нашу экспедицию к Семи богам счастья^[92]! Именно тогда между нами случилось, э-э… сплетение судеб! И добрались бы до цели, если бы не чертов дождь! Но теперь я собираюсь довести дело до конца. Терпеть не могу, когда что-нибудь важное бросают на середине!

Признание в «сплетении судеб» из уст самого Барона заставило меня покраснеть от смущения. Хотя, возможно, именно такие грубияны, как он, в душе оказываются романтичны, как дети.

— Да, конечно… Мы обязательно сходим туда еще раз.

В тот далекий день мы отправились со станции Кита-Камакура и успели посетить бога изобилия в храме Дзёти, бога-воина в храме Хока́й и богиню искусств в святилище Цуругаока Хатиман-гу, после чего наша экскурсия оборвалась. Вопреки всем прогнозам синоптиков, хлынул проливной дождь, и Панти с Бароном тут же умотали на горячие источники, где, по ее словам, и началась история их любви.

— Сам-то я продержался на этом свете достаточно. Можно сказать, бравый ветеран! — справедливо заметил он. — Но для этих двоих настоящая жизнь только начинается…

Зная, что «бравый ветеран» не любит трагедий, я старалась держаться спокойно. Хотя еще пару лет назад от такого известия разрыдалась быв голос. Да и теперь от мысли, что Барон скоро умрет, на глаза наворачивались слезы. Шутка ли — этот человек менял мне подгузники! Но с тех пор я научилась глядеть на мир со стороны. Не совсем отстраненно, но достаточно широко, чтобы не отчаиваться от банальной мысли о том, что все мы когда-нибудь потеряем ту форму, в которой живем сейчас.

Я невольно вспомнила разгневанную женщину по имени Ёко, что ворвалась в «Канцтовары Цубаки» с полгода назад. Она затаила страшную обиду на своего внезапно умершего мужа. Такую, что эта обида мешала ей даже оплакать его от души. Что с ней теперь? Удалось ли ей растопить то горе, что застыло ледяной глыбой на ее бедном сердце?

Попрощавшись с Бароном, я долго сидела в прострации. После всей суеты новогодней недели этот день выдался на редкость спокойным.

Закрыв магазин, я замочила в холодной воде принесенные Бароном дикоросы и начала готовить ужин.

Главным блюдом этого ужина будет удо́н^[93], решила я. Только сварю я эту лапшу не в обычной кастрюле, а в глиняном горшке, который суну в духовку, а в суп положу понемногу всего, что осталось от новогодних застолий: омлет из рыбной пасты сурими, рулет из водорослей ко́мбу с грибами сиитакэ и так далее. Именно такое блюдо издревле готовят в семье Морикагэ, и для мужа, надеюсь, оно станет сюрпризом из босоногого детства. Когда мы звонили его родителям, чтобы поздравить их с Новым годом, я специально попросила рецепт у свекрови, и она тут же прислала его по факсу, со всеми подробностями: когда что класть, сколько варить, как солить и так далее, — и теперь я следую этому рецепту шаг за шагом.

А что, интересно, готовят в доме Барона? По рассказам Панти, сам он прекрасный повар и, вполне возможно, прямо сейчас создает очередные шедевры кулинарии. Не знаю, насколько его беспокоит немеющая рука, но если стряпня способна отвлечь от тяжелых дум, то пускай лучше он сочиняет что-нибудь повкуснее и хотя бы на время забудет о своей болезни.

Я приподняла крышку у сковородки… Бинго! Омлет поджарился в точности как задумано.

— Ужин готов! — закричала я на весь дом. — Ешьте скорее, пока не остыло!

За ужином Мицуро, нацепив очки, погрузился в чтение газеты, а Кюпи-тян играла с плюшевым мишкой — своим подарком на Рождество. Еще летом, на празднике танабаты, она попросила у Санты «братика или сестричку», но положить у ее подушки кого-то из них мы на этот раз не успели.

Ухватив щипцами горшок, я достала лапшу из духовки. Осторожно, стараясь не споткнуться, перенесла с пылу с жару в гостиную, поставила на котацу. Не удержавшись, приоткрыла крышку и заглянула внутрь. Все ингредиенты, пропеченные в котелке из обожженной глины, так и просились в рот.

К удону я питаю особую слабость с тех пор, как вышла за Мицуро. Однажды попробовав это блюдо, невозможно не съесть целиком даже самую большую порцию. Эта пышная лапша точно тепло любимого человека. Она согревает и тело, и душу.

— Завтра с утра все дружно пострижем ногти, хорошо? — сказала я Кюпи-тян, уныло терзавшей палочками остатки лука в тарелке. Похоже, с луком-пореем у нее отношения не сложились.

— Это зачем?

— Говорят, если постричь ногти седьмого января, размочив их в воде из семи новогодних трав, потом весь год не будешь ничем болеть!

— И что, это правда?

— О да!

Если честно, год назад я пропустила сей ритуал, посчитав его «бабкиным суеверием». А вскоре здорово простудилась. Конечно, я понимаю, что никакой прямой связи тут нет. Но вовсе не исключаю, что, если следовать этой традиции, можно задать себе внутреннюю установку в том, что простуда не прицепится, и тогда организм начнет блокировать атаки микробов гораздо успешнее.

В общем, после той злополучной простуды я начала уделять «суеверию» больше внимания. И в этом году решила устроить семейное постригание ногтей в то же утро, когда мы будем есть суп из семи новогодних трав.

— Спасибо, очень вкусно!

Кюпи-тян выскользнула из-за стола и убежала на кухню, Оставив в тарелке истерзанный лук, но тут же вернулась, обнимая корзинку с мандаринами.

Наставница любила чистить для меня мандарины. Удаляя при этом не только саму кожуру, но и золотистые волоконца, оплетавшие каждую дольку. Став взрослой, я уже и не вспоминала об этом, пока в моей жизни не появилась Кюпи-тян.

Время, что я проводила с этой малышкой, высвечивало пробелы в моей собственной жизни. Оказавшись на месте Наставницы, я видела то, о чем раньше и не задумывалась.

— Для дочки ты их вон как чистишь! А для меня, значит, можно и так?! — съязвил Мицуро, когда я протянула ему мандарин целиком.

— Ну а как же! — удивилась я. — Разве ты не умеешь? Вот когда ты состаришься и будешь давиться шкурками, я начищу тебе сколько захочешь…

Несмотря на шутливый тон, я была совершенно серьезна.

В том, что Мицуро будет премилым дедушкой, я даже не сомневаюсь.

* * *

После обеда, когда в небе Камакуры заплясали крохотные снежинки, я обнаружила в ящике конверт с крупными буквами «Air Mail».

В принципе, ничего удивительного: ближе к третьему февраля ― Дню сожжения писем ― в почтовый ящик «Канцтоваров Цубаки» начинает стекаться почта со всей Японии. В таком количестве, что, если не доставать из него конверты каждый день, те перестанут в него помещаться и разнесут его изнутри.

И все же предчувствие не обмануло меня: письмо оказалось от Сидзуко-сан из Италии.

За то, что она отдала мне через сына Аньоло все письма, полученные ею от Наставницы, я давно поблагодарила ее. Но в конце прошлого года послала ей рождественскую открытку, в которой предложила возобновить переписку — только уже со мной.

Адресат на конверте указывался так: «Госпоже Морикагэ Хатоко, хранительнице „Канцтоваров Цубаки“».

Я уже привыкла к ощущению, что много раз встречалась с Сидзуко-сан через письма, которые писала ей Наставница. Хотя никогда не общалась с ней — нив таза, ни по телефону, — и даже иероглифы, написанные ее рукой, видела сегодня впервые.

Судя по возрасту Аньоло, лет ей должно быть под шестьдесят, прикинула я. Но этот почерк гораздо моложе. Почерк японки, прожившей много лет за границей. Ее каллиграфия дышала свежестью и блистала ослепительной чистотой.

Прежде я уже переписывалась с Кюпи-тян. Но когда мы стали жить вместе, это само собой прекратилось. И появлению новой подруги по переписке я обрадовалась так, что чуть не подпрыгнула от восторга.

Вернувшись за конторку, я тут же вскрыла конверт ножом для писем. И не успела развернуть письмо, как на меня повеяло воздухом Италии.

Buongiorno!

Хатоко-сан, приятно познакомиться! Это Сидзуко.

Как ты знаешь, мы с твоей бабушкой Касико переписывались много лет. Поэтому о тебе я в общих чертах знаю с тех пор, как ты была еще маленькой девочкой, и всю твою жизнь думаю о тебе как о своей дальней родственнице.

Значит, ты вышла замуж? Мои поздравления!

Уверена, твоя бабушка на небесах очень радуется за тебя. Ведь ты была главной героиней всех ее писем. Мне было очень приятно узнать, что письма эти помогли тебе восстановить утерянную связь с Касико. Но если ты и вправду задумываешься, не следует ли вернуть эти письма мне, — поверь, необходимости в этом нет.

Конечно, для меня они тоже бесценный кладезь воспоминаний о моей жизни. Поэтому прежде, чем отдавать их сыну, я сняла с них копии. Спасибо, что беспокоишься об этом, но «оригиналы» (?) все же лучше хранить в «Канцтоварах Цубаки». Уверена, Касико желает того же.

Все годы нашей переписки я жила в Милане, но потом мой муж вышел на пенсию, и мы переехали в горы, в маленькую деревушку на севере Италии. Наши сын с дочерью давно упорхнули из гнезда, и живем здесь тихонько на пару смоим благоверным. Но дочка вот-вот родит, так что бабулины хлопоты у меня еще впереди!

Сколько тайных радостей и печалей я доверила Касико в этих письмах! Включая и те, о которых не могла рассказать ни мужу, ни родной матери. Не могу найти слов, чтобы выразить ей всю мою благодарность.

Уже получив ее последнее письмо, я каждый день проверяла почту, молясь о там, чтобы от нее пришло очередное. Но больше ничего не приходило. То послание, как она и писала, и правда было последним.

Горе, охватившее меня тогда, я до сих пор не могу вспоминать без слез. Касико была люим лучшим другом.

Однако я даже подумать не могла, что судьба подарит мне шанс возобновить эту переписку — теперь уже с внучкой, которую она вырастила с такой бесконечной заботой.

Похоже, богиня Fortuna опять улыбается мне!

И хотя в мои годы во мне куда больше поводов для скорби по этому миру, даже такое бездарное время, как наше, иногда преподносит приятные сюрпризы.

Порывшись в закромах, я откопала конверт «Air Mail» — из тех, в которых я отправляла письма для Касико.

Можешь считать меня своей тетей или еще какой дальней родней, но пиши мне без стеснения когда захочешь.

Так выпьем за наш мостик из писем между Италией и Японией!

In bocca al lupo!*

Сидзуко

*«In bocca al lupo» = «удача в волчьей пасти». Обожаю это выражение — и молюсь за твое счастье от всей души.

Я почувствовала себя так, будто ни с того ни с сего получила от Наставницы бесценный подарок. Как ребенок, который проснулся наутро после Рождества и увидел, что Санта выполнил его самую заветную просьбу. И хотя Наставница никогда ничего не дарила мне на Рождество, этот ее сюрприз меня просто ошеломил. Причем я почти не сомневалась: сама идея связать меня с Сидзуко была частью ее хитроумного плана…

Очень хотелось тут же броситься писать ответ, но я заставила себя подождать хоть немного, пока мои эмоции не улягутся.

Оторвавшись от букв, я взглянула за окно. Землю уже припорошило снежком, а огненно-красные бутоны камелии, укутавшись в белые шубки, стали похожи на рукавички Санта-Клауса.

Пожалуй, я смогу посоветоваться с Сидзуко насчет Леди Бабы. Назову ли я когда-нибудь ее своей подругой жизни? А она меня?

Ах, да! Сегодня же еще нужно при готовить для Кюпи-тян сладких бататов, которыми нас еще вчера угостила госпожа Барбара! Мы запечем их в духовке и съедим с растопленным маслом. А Кюпи-тян скоро вернется из школы и будет весьма голодна…

* * *

— Перед открытием думаю устроить дегустацию… Вы смогли бы зайти и взглянуть на ресторан в воскресенье, ближе к обеду? Вообще, я бы хотел услышать как можно больше разных мнений. Так что если вы пригласите госпожу Барбару… Ну, и всех остальных… ― рассуждал Мицуро после ужина. С крайне озабоченным видом.

Как ни крути, а подготовка ресторана к открытию захватила его почти целиком: на своей будущей работе он уже сейчас пропадал с рассвета до заката буквально каждый день. Большую часть отделки помещения он выполнял сам, а что не мог — доверял профессионалам. Все идет по плану, успокаивал он меня. Но сам все не мог решить, что за блюда будет предлагать новый ресторанчик, и это здорово его угнетало.

— А твой новый карри? Получается, как ты хотел?

Хвала небесам, хотя бы со своим фирменным карри он определился уже давно.

— Ничего сказать не могу. Придете в воскресенье — попробуете…

Таким напряженным я не видела его еще никогда. Да и глубокую морщину у него меж бровей замечала впервые.

— Тебе точно не нужна моя помощь? — в который раз уточнила я.

Он ответил, что не нужна, а лучшее, чем я могу подсобить, — это собрать побольше народу на дегустацию.

Что говорить! Для Мицуро эта дегустация была уникальным шансом всей жизни, упускать который нельзя. И от важности предстоящего события даже у меня каменели плечи.

* * *

Ресторан, который построил Мицуро-сан, получился очень уютным. Без особых излишеств, но очень чистый и приятный уголок вселенной, в котором веет человеческой теплотой. А кроме того, за спиной у повара — широкое окно с великолепным пейзажем.

Рукотворный дизайн очень мил и не выглядит ни топорно, ни по-дилетантски, а туалет оснащен ультрасовременными кнопками и режимом зимнего подогрева. Места в зале хватает и для столика на двоих, и для барной стойки на пятерых — в самый раз для того, чтобы повар справлялся с заказами в одиночку. Свободного места не много, но продуманная планировка позволяет передвигаться по заведению, никому не мешая.

— Здесь стало так здорово! — искренне восхитилась я.

— Я был прав, когда решил послушать тебя, Хато-тян!

Мы с Кюпи-тян пришли чуть раньше назначенного, и поначалу, кроме нас, в заведении не было ни души. На лоб Мицуро повязал скрученное в жгут махровое полотенце, белый фартук был туго подвязан на бедрах. На любой посторонний взгляд, хозяин заведения выглядел круто и очень уверенно.

Госпожа Барбара прибыла разодетой по высшему разряду и в очень трогательном берете с яркими ленточками.

Барон объявился на пару со школьным другом. Чтобы заманить такого эксперта, как Барон, мне пришлось побороть в себе кучу комплексов, но, зная, что его мнение может реально помочь Мицуро, я все же справилась с этой задачей достойно. К тому же и друг его оказался ничуть не меньшим гурманом.

Пятеро дегустаторов заняли за стойкой свои места, и Мицуро тут же приступил к делу.

Каким еще вкусом карри он собирается удивить мир — не знал никто. Но сам соус, уже готовый, он начал подогревать в кастрюле справа, а рядом, на сковородке, принялся жарить в масле ставриду.

Когда масло стало потрескивать, он распахнул окно, и по улице тут же прокатил свою повозку парень-рикша в пестром кимоно.

Пока мы ждали, я налила каждому по стакану воды.

Ставридки быстро подрумянивались, и моя тревога сменилась предвкушением. В чьем-то животе заурчало. Зачарованная ароматом свежесваренного риса, я сглотнула слюну явно громче обычного.

Кюпи-тян, держа ложку наготове, неотрывно следила за каждым движением отца. Но Мицуро, несмотря на всеобщее внимание, работал в привычном темпе, излучая уверенность и покой.

— Спасибо за ожидание! — наконец услышали мы, и перед каждым появилось по аппетитному блюду. — Ставрида во фритюре с карри! Пробуйте, пока не остыло!

Порция малышки Кюпи оказалась того же размера, что и для остальных.

— Кто как, а я приступаю! — сказала госпожа Барбара. — Итадакима́-а-ас!

По ее сигналу все дружно погрузили свои ложки в дымящийся соус. Но только не я. Один лишь вид золотистого карри в клубах белоснежного пара казался мне таким идеальным, что нарушать это вселенское совершенство не поднималась рука. Да, еще несколько мгновений назад я тоже была готова наброситься на еду, но теперь застыла, как парализованная.

Шутка ли! В этой тарелке переплавились воедино все эмоции Мицуро ― его радость и гнев, его беды и наслаждения. Его первое свидание с Миюки-сан, их поездка в Камакуру, их совместная мечта открыть в этом городе маленькое кафе, рождение Кюпи-тян, гибель Миюки-сан и его бездонное горе. А затем его битва с самим собой, в результате которой он сумел-таки взять себя в руки и переехал с дочкой в Камакуру. И хотя дела в его первом кафе шли неважно, он стиснул зубы и после долгих проб и ошибок разработал свой фирменный вкус — вот этот соус карри, что теперь благоухает у меня перед носом, раз уж попутно и я стала частью его извилистой биографии…

Представляя весь долгий, тернистый жизненный путь, сконцентрированный в одном-единственном блюде, я просто физически не могла заставить себя его съесть. Мне хотелось любоваться им бесконечно.

Но тут Мицуро наклонился ко мне.

— Ты чего, Хато-тян? Ешь быстрее, остывает! — прошептал он. — Это же дегустация! Каждый должен попробовать обязательно…

Его слова вернули меня в реальность. Я взяла себя в руки и, обуздав сантименты, принялась за еду. Он абсолютно прав, я должна это попробовать. Иначе зачем я здесь?

На вкус соус карри от Мицуро оказался таким же, как и он сам, — бархатистым, изысканным, неповторимым. Его легкость отнюдь не была примитивной: сочетание самых разных специй проступало во рту не сразу: словно чей-то силуэт выплывал из тумана и лишь постепенно обретал черты Мицуро.

Первый отзыв поступил от школьного друга Барона.

— С таким соусом даже ставрида угодит на небеса! — замысловато пошутил он.

― А помнишь, как на лыжных соревнованиях нас кормили карри со свиными котлетами? — ностальгически улыбнулся Барон. — Вот что я до сих пор вспоминаю, как только увижу карри… Увы! Свинина для моего желудка давно уже тяжела. А вот ставрида фри как раз то, что нужно!

Его тарелка уже почти опустела.

— Ставрида во фритюре и легкий карри — сочетание очень удачное, ― негромко, будто самой себе, заметила госпожа Барбара.

А Кюпи-тян, поскольку карри был не слишком острым, продолжала уплетать свою порцию, не отвлекаясь на скучные разговоры.

Выслушав еще парочку комплиментов, Мицуро решил перевести беседу в другое русло.

— Ну а что, по-вашему, здесь можно исправить, добавить или улучшить? Любое ваше мнение для меня бесценно!

— Сдается мне, к такому карри больше подошли бы японские соленья в соевом соусе, чем моченый китайский лук, — заметил Барон.

— А рис мог бы быть чуть плотнее, — добавила госпожа Барбара. И в этом я сней согласилась.

Все наши комментарии Мицуро старательно записал в блокнот.

— А может, стоило бы этот карри как-нибудь назвать? — предложил Баронов друг. — Каким-нибудь словечком, которое у всех на устах и сразу запоминается…

―Только не «Камакура»! — проворчал Барон. — Хватит с нас всех этих Камакура-маек, Камакура-десертов и Камакура-макарон! Еще только Камакура-карри осталось…

— Кажется, такой карри уже где-то есть! — тут же среагировал Мицуро.

— А может, по названию залива — карри Сёнан?

— Тогда уж наоборот — что-нибудь местное, городское… Как насчет карри Никайдо?

Мицуро продолжал записывать.

Лично мне вариант «карри Никайдо» показался весьма удачным, но я решила оставить свое мнение на потом.

Когда все тарелки опустели, Мицуро подал нам индийскую масалу — чай с молоком, сахаром и специями.

— О! Какое блаженство… — восхищенно вздохнула я после первого же глотка.

— Если не очень сладко, можно добавить меда, — сразу же предложил Мицуро. Но, как по мне, намек на сладость, поднимавшийся со дна чашки, был приятнее сладости как таковой.

— В обычном чае полно кофеина, — продолжал Мицуро. — Но этот ресторанчик будет работать по вечерам, а большинство клиентов после ужина идут домой и ложатся спать. Поэтому я решил использовать чай ройбуш, в котором нет кофеина. Вам не кажется, что он слишком легкий?

Мицуро с беспокойством оглядел наши лица.

— Вовсе нет! Легкий чай с молоком для вечера в самый раз! — вынесла свой вердикт госпожа Барбара.

— Похоже, этот ройбуш помогает от похмелья? — уточнил Барон.

— От похмелья как раз помогает карри. А в чай я кладу специи, которые помогают заснуть.

―А! Так вот почему меня уже клонит в сон!

Друг Барона, видимо, был сладкоежкой, поскольку добавил в чай несколько капель меда.

Постепенно все позабыли о том, что пришли на рабочую детустацию, и просто наслаждались ужином, как клиенты.

Последней из приглашенных ушла госпожа Барбара, с которой мы все не могли наболтаться. Я простилась с ней у дверей, и наша троица вновь собралась за стойкой, уже по-семейному.

Я хотела помочь Мицуро прибраться, но он отказался — дескать, это все же его работа.

— Лучше скажи, что ты думаешь о моем карри. Только честно, без комплиментов!

И он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ну что ж. Честно так честно, — пообещала я, и лицо его слегка напряглось. — Это очень хорошо. То есть действительно вкусно, без дураков. Когда я это ела, меня словно обдувало свежим ветерком. Я сразу подумала: клиентам это понравится наверняка. Они будут заходить сюда, измотанные после работы, зная, что здесь их ждет такой особенный карри, который освежит и взбодрит… Когда человек устал, ему хочется жареного, так? Но при этом такого, чтобы не отягощало желудок, верно? Так вот, твой карри убивает обоих зайцев! Пускай и не каждый день, но хотя бы раз в неделю это захочется съесть любому, кто однажды попробовал. Хотя лично я бы с удовольствием съела и завтра… Кроме того, сама идея со ставридой очень правильная. Все-таки именно здесь лучшая ставрида во всей Японии. И прожарка была идеальной.

Мицуро слушал меня, хмуря брови и покусывая губу.

―Но как тебе пришло в голову совместить ставриду фри и карри? — наконец-то задала я вопрос, который весь вечер не давал мне покоя.

— О, это была чистая случайность! — ответил он. — Однажды, когда мы еще жили не вместе, я купил себе на ужин готовую жареную ставриду и думал, как бы съесть ее повкуснее. Сама-то она довольно скучна, но у меня в кастрюле как раз оставалось немного карри — жиденького, уже без гущи. Я добавил воды, разогрел и залил этой жижей ставриду с рисом. Получилось просто восхитительно! Но в тот день я готовил карри из покупных концентратов. И тогда я решил разработать свой собственный вкус карри ― специально для ставриды во фритюре.

— Вот уж не думала, что мой муж занимается секретными разработками у меня за спиной!

— Ну а как еще? Я же не могу и дальше жить за твой счет! И делаю все, чтобы не сидеть у тебя на шее…

Когда мы с Кюпи вышли на улицу, в воздухе витал какой-то неуловимо ностальгический аромат.

По дороге домой мы свернули к храму Эгара-Тэндзи́н^[94], чтобы полюбоваться первыми цветами сливы. Поднялись по крутым ступеням и двинулись по храмовому дворику в поисках распускающихся почек. Среди ветвей то здесь, то там уже проглядывали темно-розовые цветы. Мы бросили по монетке в ящик для пожертвований и сложили руки в молитве перед богом учебы.

Каждый год 25 января здесь проходит церемония прощания с кистями. Люди приносят сюда использованные кисти с карандашами и сжигают на специальных алтарях в знак благодарности за верную службу. Не эта ли церемония побудила Наставницу вспомнить столь же древний, но давно позабытый ритуал сжигания писем?

— В следующем году мы принесем сюда все твои исписанные карандаши, хорошо? — предложила я Кюпи-тян. Повторив слово в слово то, что когда-то говорила мне Наставница.

Пейзаж, открывшийся нам с вершины древней каменной лестницы, лучился мягкостью и покоем. Постепенно, шаг за шагом, с юга наступала весна.

* * *

— К вам можно?

В традиционной накидке поверх кимоно, эта женщина добралась до «Канцтоваров Цубаки» под дождем вперемешку со снегом. Приоткрыв дверь магазина, она сложила свой бамбуковый зонт и скользнула внутрь без малейшего шороха.

Никогда прежде я ее не встречала.

Магазин я открыла минуту назад. Чайник на плите еще не вскипел. А раз она пробиралась сюда через дождь, значит, явно затем, чтобы заказать мне письмо…

Легким движением она сняла накидку. Я предложила ей табурет.

— Присаживайтесь, прошу вас!

Из термопота на прилавке я налила ей уже готового зеленого чая в свою дежурную кружку из жаропрочного стекла.

— Ах! Ностальгия… — еле слышно вздохнула она. Выгнув спину, точно кошка, греющаяся на солнце, она застыла с чашкой в руках, наслаждаясь ароматом подкопченного чая. С классическими бровями, сужающимися к вискам, и линией волос в форме перевернутой горы Фудзи, она выглядела придворной дамой из свиты принца Гэндзи. Элегантность, с которой она двигалась в своем кимоно, как и ее томная, соблазнительная походка, несомненно, были результатом многолетних тренировок и свидетельством непревзойденного мастерства.

Черюз несколько секунд мадам Фудзи ожила и, посмотрев на меня, все так же томно проворковала:

— Представьте себе — я до сих пор не знаю мужчин!

Понятия не имея, что на это ответить, я отвела глаза. Уж не хочет ли эта светская львица признаться в том, что она до сих пор?.. Пока я пыталась уложить эту мысль в голове, красавица продолжала:

— А все потому, что любовь моего сердца — сам господин Ясунари! Ни один мужчина в мире так и не привлек меня сильнее, чем он.

Все слова она произносила с каким-то едва уловимым дефектом, словно говорила с конфеткой во рту.

— Господин… Ясунари? — опешила я. — Тот самый?

— Ну разумеется, кто же еще! — обронила она игриво, при этом повысив голос. — Великий сенсей Ясуна́ри Каваба́та^[95]! Даже вы, несмотря на ваш юный возраст, читали хотя бы одну из его книг, не так ли?

— А?..Д-да, конечно! — выдавила я, стараясь не вдаваться в детали.

— Каждый раз, едва я подумаю о господине Ясунари, мое сердце сжимается от боли… Но потом откуда-то из глубины души к глазам подступают слезы радости. Ведь я всегда, всегда была уверена, что никто на свете, кроме меня, не сможет сделать его счастливым!

Насколько я помнила, Кавабата Ясунари покончил с собой, отравившись газом в своем номере на морском курорте города Дзу́си. Случилось это задолго до моего рождения, и никаких подробностей я не знаю. В Камакуре писатель жил и работал много лет, а какое-то время даже обитал где-то здесь по соседству. В конце жизни он унаследовал дом возле станции Хасэ́, неподалеку от храма Амана́ва-Симмэ́й^[96], и, по слухам, любил обедать жареным угрем в ресторане «Цуруя». Помню, Наставница рассказывала о каком-то угрюмом писателе, который частенько выбирает рыбу в лавке, но в глаза ему очень страшно смотреть. Может, это и был Кавабата?

— А вы сами родом из Камакуры?

— О нет… Я родилась и выросла в Кансае, — ответила мадам Фудзи, кокетливо растягивая окончания слов, как это принято у женщин на западе Хонсю.

Надо же, удивилась я, решив уж было, что она местная. Слишком идеально вписывается в пейзаж…

По ее словам, в детстве она потеряла одного родителя за другим и воспитывалась в приемной семье. Единственным, кто разделял ее одиночество и понимал ее все эти сиротские годы, был Кавабата Ясунари^[97].

— Возможно, я стала кем-то вроде христианской монахини. Эти женщины посвящают свое тело и душу Иисусу, не спят с мужчинами и не выходят замуж, так ведь? Вот и для меня Кавабата-сенсей — божество, которому я решила посвятить себя. Но он так внезапно и так странно ушел из жизни… А я все работала муниципальной служащей в префектуре Сига. Приходилось как-то зарабатывать на жизнь, чтобы быть независимой. Когда я была молода, моей руки добивалось столько мужчин… Но ни один из них так и не привлек меня сильнее, чем Ясунари!

Выдержав паузу, мадам Фудзи закрыла глаза и жадно глотнула чаю.

— Теперь, конечно, надо мной можно смеяться, — продолжала она. — Как над ненормальной старухой, которая путает мечты и реальность. Но я действительно очень любила его. От всего сердца. И эта любовь до сих пор жива…

Приглядевшись, я заметила, что лицо ее покрывают мелкие морщинки. Которые вдруг показались мне настоящей наградой за всю ее героическую жизнь. Какой же смелостью нужно обладать, чтобы следовать однажды выбранному пути, не обвиняя в этом других! Слушая эту женщину, я невольно вспоминала свое прошлое уличной девчонки-гангуро. Да уж. Чтобы оставаться верной себе, когда над тобой насмехаются все вокруг, ты должна быть настоящей железной леди.

― И уже когда вышла на пенсию, — тихонько продолжила мадам Фудзи, — все-таки решилась переехать в Камакуру. За все годы работы я ни разу ни с кем не флиртовала, жила экономно, на старость себе скопила. И теперь живу в городе, где жил мой Ясунари, наслаждаюсь пейзажами и временами года, которые он любил, и уже поэтому счастлива… Может, и рановато, но в прошлом месяце переехала в пансионат для стариков. Я все еще в отличной форме, но семьи у меня нет. И если со мной что-нибудь случится, никого собой не побеспокою… Но как ни крути, а одиночество, знаете ли, очень грустная штука. Особенно в моем возрасте. Конечно, у меня и здесь еще найдется с кем поболтать за чашкой чая, но… Мне бы очень хотелось, чтобы раз в месяц вы присылали мне любовное послание от Ясунари.

Мадам Фудзи посмотрела на меня и улыбнулась.

Признаюсь, поначалу я слушала ее с опаской, и в самом деле пытаясь понять, не сошла ли она с ума. Но чем дольше она рассказывала, тем сильнее мне казалось, что я отлично ее понимаю.

Расстегнув сумку, она достала листок бумаги. С ее именем и адресом дома престарелых в Тигаса́ки^[98].

— Простой открытки будет достаточно. Если под конец жизни кто-нибудь покажет мне сладкий сон, возможно, тогда я смогу убедить себя в том, что в этой жизни у меня все было правильно и что я ни в чем не ошиблась, раз чьи-то руки еще обнимают меня напоследок…

Слова эти, скорее всего, означали, что убедить себя ей до сих пор удавалось плохо. Возможно, она часто думала, что могла бы прожить свою жизнь иначе? Каково это — оглянуться назад и содрогнуться от мрака, через который тебе довелось пройти? Уж мне-то, по крайней мере, было известно об этом не понаслышке.

Когда она покидала «Канцтовары Цубаки», снег с дождем уже прекратились. Блеклое небо отдавало желтизной. «Не каждому дано выбирать себе жизнь, о которой мечталось», — словно говорила ее хрупкая спина.

Я смотрела, как она удаляется, когда вдруг самый краешек ее кимоно приподнялся, обнажив сандалию. Так, будто нечаянно выказал самое заветное из ее чувств.

* * *

Возвращаясь из Литературного музея Камакуры, где выставлены рукописи Кавабаты, я заглянула в храм Аманава-Синмэй.

Лютый холод пронизывал до самого сердца. С трудом поднявшись по высоченной каменной лестнице, я помолилась перед входом в главное здание. Этот храм считается самым старым во всей Камакуре.

Сбоку от лестницы росло вишневое дерево. Я узнала сорт тамана́ва — разновидность камакурской сакуры. Ее набухшие, невзирая на холод, розоватые почки выглядели очень трогательно. Идеальный образ, чтобы еще раз вспомнить о мужественной и элегантной жизни мадам Фудзи.

А стоило обернуться, как взгляд опускался вниз, пробегал по черепичным крышам домов и нырял в Японское море. Кавабата Ясунари, должно быть, тоже смотрел отсюда на море. Традиционный деревянный дом, в котором он провел свои последние годы, находился у самого подножия храмовой лестницы.

Я глубоко вздохнула — и мое дыхание, превратившись в белое облачко, тут же растворилось как дым. От холода пощипывало глаза.

Почерк Кавабаты, как ни жаль, обманул мои ожидания. Все иероглифы были мелкими и болтались в клеточках разлиновки, как пьяные мухи. А в вертикальных строчках еще и сбивались вправо, точно еда в коробке бенто, которую долго несли наперекосяк.

Может, все потому, что это переписанные наскоро черновики, подумала я вначале; однако на открытках из его личной переписки, выставленных в соседнем зале, меня встретили такие же небрежные тараканы с торчащими во все стороны лапками и усами.

Знала ли об этом мадам Фудзи? По сравнению с этими каракулями почерк Кобаяси Хидэо в соседней витрине выглядел таким же безупречным, как и само его имя.

Совсем закоченев, я укрылась от холода в кондитерской неподалеку от музея. Не зря же она привлекала мое внимание всякий раз, когда я проходила мимо.

В чайном зале на втором этаже не было ни посетителя. Идеально, чтобы собраться с мыслями в одиночестве. Я села за столик у окна, заказала «Эрл Грей» и песочный тортик с клубникой.

Балочный потолок в чайном зале оказался приятно высоким. Я потерла руки, как белка, чтобы согреться. А затем выложила из сумки на стол открытку и авторучку, купленные по дороге сюда в добром старом «Кюкёдо́»^[99]. Сегодня, чтобы купить фирменную открытку от «Кюкёдо», не нужно тащиться на Гиндзу в Токио, поскольку их отделение открыто и в камакурской «Киноку́нии».

Письмо для мадам Фудзи я написала на одном дыхании. Текст я сочинила заранее, пока шагала по проспекту Юигаха́ма.

Дорогая Кикуко!

Вы уже заметили, что в последние дни Большой Будда сидит под небесами в белой шапочке? Искренне надеюсь, что Вы не простужены. Мысль о том, что у меня есть хотя бы один такой преданный читатель, как Вы, делает меня счастливым. Непременно напишу Вам еще.

Ясунари

Р. S. Чтобы пережить холода, очень рекомендую есть побольше говядины.

Было ли имя Кикуко настоящим именем мадам Фудзи? Или же она взяла его как псевдоним? Этого я не знала. Но именно так звали героиню в романе Кавабаты «Стон горы», действие которого происходит в Камакуре^[100].

А в рассказе «Счастье одного человека» Кавабата писал:

«Сделать счастливым хоть одного человека — значит сделать счастливым себя»^[101]

И пускай мадам Фудзи никогда не встречалась с Кавабатой Ясунари, она всем сердцем любила его произведения. И если придуманные им истории давали ей силы, чтобы выжить, значит, в каком-то смысле она и правда делала счастливым его самого. А уж «косвенно», «фигурально» или «опосредованно» — это не так и важно… Вот что мне хотелось передать мадам Фудзи сильнее всего.

Марку для открытки я решила выбрать как можно старее — что-нибудь из коллекций Наставницы. Ясунари Кавабата скончался 16 апреля 1972 года. И я нашла марку, посвященную зимней Олимпиаде в Саппоро, которая проходила в том же году, в феврале. Сам кадр был очень динамичным: пара фигуристов на льду — он в черном трико, она в красном купальнике — за мгновение перед прыжком.

Я приклеила ее к открытке кончиком пальца, смоченным в холодной воде. Но для стоимости отправки не хватало еще двух иен, и я добавила еще одну старую марку — с собакой породы акита. Кавабата-сан любил собак и наверняка порадовался бы такой красавице.

И все-таки почему он решил покончить с собой? Никакой записки, хоть как-то объясняющей этот поступок, так и не было найдено.

Но что, если бы — подчеркиваю, если бы он встретил мадам Фудзи? И она бы избавила его от одиночества? Возможно, его жизнь закончилась бы совсем по-другому?

Вот какие мысли проносились в моей голове, пока я приканчивала тортик с клубникой.

Когда я вышла из кондитерской, холод был уже совсем нестерпимым, так что мне пришлось возвращаться домой на электричке. По дороге на станцию я опустила письмо для мадам Фудзи в почтовый ящик.

* * *

Итак.

В состав Второй экспедиции к Семи Богам Счастья была включена Харуна Морикагэ по прозвищу Кюпи-тян.

Присматривать за малышом Барона и Панти на время нашего отсутствия мы назначили Мицуро. И хотя Панти до последней минуты не хотела оставлять младенца без кормления грудью, Барон чуть не силой потащил ее за собой.

Из-за несовпадения рабочих графиков мы запланировали наш поход не на старый Новый год, как в прошлый раз, а на ближайшее за ним воскресенье. Сбор был назначен поутру возле станции Юигахама — в китайской лапшевне «Фэнлонг», куда частенько заглядывает Барон. Заведеньице располагается впритык к станции, так что пол под ногами вибрирует в нем от каждой проезжающей электрички.

Перед встречей с божествами полагалось как следует подкрепиться, и Барон со знанием дела заказал еды на всех. В ожидании фирменной су́ра-танмэ́н^[102] мы начали с пива, закусывая из общей тарелки пельменями гёдза^[103].

Так дружно, всей командой, мы не собирались уже два года. Именно столько прошло с пикника под цветущими сакурами в садике у госпожи Барбары. Тогда Кюпи-тян, представляясь гостям, объявила, что ей пять лет. Теперь ей семь, и она уже научилась есть яйца вкрутую, не макая их в майонез. Панти с Бароном родили ребенка, мы с Мицуро поженились, а у госпожи Барбары, похоже, появился новый любовник.

Барон, явно радуясь шансу возобновить наш поход к богам, был весьма оживлен и, несмотря на протесты жены, заказал себе еще пива.

Да, беременность и роды закалили нашу Панти, а материнство было ей очень к лицу. Как все-таки здорово, что два года назад мне удалось перехватить то письмо к нелюбимому, которое она написала в панике, узнав, что ее отец умирает… При мысли о том, что и я приложила руку к появлению столь прекрасной пары с такой разницей в возрасте, мое сердце пело от радости.

— Спасибо за ожидание!

Долгожданный танмэн наконец подоспел. Для Кюпи-тян взрослая порция оказалась такой огромной, что она ограничилась рисом, а из тарелки с лапшой прихлебывала только бульон. Я боялась, тот будет для нее слишком острым, но, к моему удивлению, она съела его почти весь.

Пряный, страстный танмэн согревал нас с каждым глотком. А Барона распалил так, что Панти, невзирая на ворчание мужа, то и дело вытирала платочком капельки пота с его покрасневшего лба>

Жуткая правда, в которой он признался мне накануне, могла заставить меня разрыдаться в любую секунду, поэтому я твердо решила не думать о ней в этот день. Я повторяла себе, что на самом деле ничего такого не слышала и что его последний визит в «Цубаки» просто привиделся мне в страшном сне.

Кюпи-тян, так и не наевшись одним лишь рисом, все-таки попробовала немного лапши. На случай если кто-нибудь проголодается в дороге, я припасла в рюкзаке побольше хлеба, который смеется.

— Ну что? Стартуем?! — скомандовал наш рулевой.

И мы, с Бароном во главе, возобновили наше восхождение под холодными небесами, успешно начатое, но не завершенное два года назад.

В первую очередь мы посетили святилище Хасэ́-дэ́ра, где получили памятные печати от бога достатка Дайко́ку. А затем отправились в храм Горё, чтобы попросить Фукурокудзю́ подарить нам немного счастья^[104].

— А что такое Фукурокудзю? — спросила вдруг Кюпи-тян, разглядывая фестивальные маски.

Пока я соображала, как лучше ответить, Барон пришел мне на помощь.

— Бог счастья, успеха и бессмертия! — ответил он не задумываясь.

— А почему он похож на Дзюродзина?

— Ну… — Барон задрал глаза к небесам.

— Потому что оба… — начала Панти.

— Даруют нам долголетие! — закончила госпожа Барбара.

— Долголетие? — переспросила Кюпи-тян.

— Умение долго жить, — пояснила я.

Кюпи-тян на секунду задумалась.

— Поппо-тян, — серьезно сказала она, — а ты это умеешь?

— Ну конечно! Мы все доживем до глубокой старости, — ответила я как можно спокойнее, борясь с охватившей меня тревогой.

После храма Горе у нас состоялся привал в придорожной кондитерской.

— Мы же только что ели! — проворчал барон.

— Сладости — это пища для сердца! — тут же возразила ему Панти. Было заметно, как она радуется возможности хоть немного отдохнуть от материнских обязанностей.

Двери храма Хонга́ку закрывались в 17:00. Но мы успели к самому закрытию, чтобы помолиться еще и богу торговли и процветания Э́бису.

Теперь в наших путевых журналах было по шесть печатей. Для завершения миссии оставался только один храм — Мёрю́-дзи в кварталах Комати.

Конечно, мы могли бы успеть и туда, если бы двигались чуть быстрее и не тратили время на сладости и напитки. Но, как справедливо заметил Барон, поход к богам не терпит суеты. А главное, мы выполнили желание Барона — оставить жене прекрасные воспоминания. Для успеха второго похода более чем достаточно.

В завершение этого славного дня мы собрались за стойкой бара «Фукуя́» неподалеку от дома Барона. А вскоре к нам присоединился и Мицуро. Это был первый раз, когда я увидела мужа с младенцем на руках. Похоже, за целый день, проведенный вместе, эти двое успели найти общий язык и отлично доверяли друг другу.

— Ну надо же! — разочарованно удивился Барон. — А когда его беру я, он тут же начинает орать…

В итоге младенец наконец-то вернулся к матери, и сегодняшняя галерея чудес завершилась неподражаемой сценой кормления грудью за стойкой бара.

Домой мы возвращались вчетвером с госпожой Барбарой на такси. И как только сели в машину, совсем уставшая Кюпи-тян тут же заснула у меня на плече.

— Спасибо тебе, Кюпи-тян, за прекрасный день… — задумчиво пробормотала госпожа Барбара, глядя на звездное небо снаружи.

Странное предчувствие вдруг посетило меня. Однажды в далеком будущем, оглядываясь назад, я обязательно буду вспоминать этот день как нечто очень особенное. И если не ощущаю этого сейчас, то лишь потому, что он еще не закончился.

* * *

День сожжения писем в этом году у меня прошел, как всегда, без заминок. Даже хотя и выяснилось, что женщины рода Амэмия вовсе не передавали профессию писцов-каллиграфов из поколения в поколение и церемония прощания с письмами, возможно, была придумана моей Наставницей — ради красивой легенды или из педагогических соображений. Так что теперь, после ее смерти, я спокойно могла бы прекратить этот ежегодный ритуал, не нарушая ничьих традиций.

Но дело в том, что бросить это занятие я почему-то уже не могла. То ли было жалко неизвестно чего, то ли казалось, что дело это полезное и все-таки кому-нибудь нужно, — в общем, я решила сжигать чужие старые письма и дальше, пока люди не перестанут мне их для этого присылать. Раз уж я умею это делать, сказала я себе, значит, такое мое призвание.

Ведь точно так же как у людей есть душа, существует свой дух и у слов. А значит, чтобы прощаться с ними и достойно провожать на небеса, тоже нужна своя церемония. Как бы забавно или бредово это для кого-нибудь ни звучало.

Новый ресторан Мицуро благополучно открылся, и его уникальное блюдо — ставрида во фритюре с карри — теперь официально называется «Карри Никайдо». Все его меню, как и вывеску над входом в заведение, я расписала собственноручно ко дню открытия. Время от времени мы ссоримся по мелочам, но Кюпи-тян отлично нас примиряет.

Барон держится молодцом и пока не выходит из образа обаятельного старикана. Похоже, хотя бы в ближайшее время мне не придется писать для него то самое письмо. Время от времени я размышляю над текстом, но кто знает, как все повернется, когда его час пробьет?

А вот с конвертом для этого письма я уже определилась. Я сверну его из светло-голубой папиросной бумаги, что мы использовали для проверки его «Оливетти». Тот самый первый листок, на котором он напечатал «I love you».

Конечно, в загробном мире он будет злиться и говорить, что я это подстроила специально. Я же просто уверена, что меня направляло Провидение, которое знает все. Чему быть — того не миновать…

* * *

Дни понемногу становились длиннее. У подножия горы за домом госпожи Барбары зажелтели бутончики лопухов^[105], и уже в воскресенье утром мы с Кюпи-тян отправились их собирать.

— Осторожно, не поскользнитесь! — с улыбкой крикнула нам госпожа Барбара, когда мы поднимались по склону в резиновых сапогах.

Не успели мы шагнуть в заросли, как на нас пахнуло перегноем и дыханием диких животных.

— Я нашла!

Первую добычу обнаружила Кюпи-тян. На черной как смоль земле желтели бутончики лопухов, похожие на разлапистые звезды размером с ладонь.

— Умница! Но самые вкусные — те, что еще не раскрылись! — повторила я то, что когда-то слышала от Наставницы.

— А! То есть совсем малышки?

— Ну да, малышня…

— Такие же, как чайные листья?

— Точно! Как и те, что мы уже собирали.

Она помнила все, что мы когда-либо говорили друг другу.

Мы двинулись дальше, и желтоватые бутончики замелькали со всех сторон.

— Похожи на маленьких кротиков! — Каждый найденный бутончик она нежно гладила кончиками пальцев. — Такие милые…

И правда, как кротята, подумала я.

Не прошло и часа, как насобирали целую «кротовью» стаю.

— Ну что? Возвращаемся?

Кюпи-тян, похоже, была не прочь пособирать еще, но мы уже никогда бы столько не съели. И развернулась, чтобы двинуться вниз по склону.

— Осторожно, тут скользко! ― еще успела крикнуть я.

Но тут же потеряла равновесие. На мгновение ноги мои взлетели вверх, и, не успев подумать, что куда-то лечу, я шмякнулась задом на землю.

Пожалуй, настолько беспомощно я не падала с раннего детства. От дикого сочетания боли, испуга и удивления меня охватил такой безудержный хохот, что из глаз фонтанами брызнули слезы. Все случилось в одну секунду, но эта секунда распалась на сотню фрагментов, как в покадровой фотосъемке.

С трудом поднявшись на ноги, я оглядела себя: джинсы сзади были черными сверху донизу.

— Дома постираемся, Поппо-тян! — утешила меня Кюпи.

Поясница еще болела, но я была рада, что не покалечилась. Взявшись за руки, мы с великой осторожностью спустились с горы.

Дома я тут же переоделась, умылась и, позавтракав с Кюпи-тян, промыла бутоны лопуха холодной водой. Затем отложила сколько нужно для трех порции те́мпуры^[106] на ужин, а из остатков решила соорудить начинку для супа мисо.

Пока я шинковала бутоны, еще горячие после бланшировки, Кюпи-тян взялась толочь в ступе грецкие орехи. Наблюдать, как она орудует пестиком в любимой ступке Наставницы, было очень забавно. Никакой родственной связи между ними и быть не могло, но что-то их явно объединяло. Может, пестик, сыгравший роль эстафетной палочки?

Будь Наставница все еще с нами, как бы она вела себя с Кюпи-тян? Продолжала бы гнуть свою линию «грозной старухи»? Или, наоборот, превратилась бы в ласковую прабабушку-одуванчик? Кто-кто, а уж Кюпи-тян наверняка сумела бы увлечь ее за собою в свой собственный мир и заставить-таки улыбаться…

В одном я была уверена: Наставница не стала бы противиться моему выбору. Скорее всего, с тем же каменным выражением лица она сказала бы что-нибудь вроде: «Поступай как считаешь нужным. Но не сдавайся на полпути». И пошла бы заниматься дальше своими делами.

Верность принятым однажды решениям — вот что было стержнем ее жизненной философии. Скорее всего, воспитывать меня в строгости она пообещала себе, когда я появилась на свет. И выполняла это обещание до последнего вздоха. Но вся ее строгость — это лишь способ подарить мне свою любовь так, чтобы я научилась выживать самостоятельно.

Ведь если бы она исчезла тогда, мне не помог бы вообще никто. А потому я должна была уметь позаботиться о себе даже при самом жестком раскладе.

Теперь-то я понимала ее куда лучше прежнего. А поняла бы тогда — мы избежали бы той глупой, жестокой ссоры…

Измельчив бутончики лопуха, я покрепче отжала их, выпуская всю воду, и плеснула на сковородку немного кунжутного масла.

Орехи Кюпи-тян измельчила отлично. А ведь когда-то на ее месте была я сама. Стояла рядом с Наставницей и долбила этим пестиком изо всех сил, лишь бы она не сердилась.

Я высыпала нашинкованные бутончики на раскаленную сковороду, и на кухне тут же воцарилась весна.

— Какой аромат! — по-детски восхитилась я.

— Да, запах приятный, — по-взрослому отозвалась Кюпи-тян.

Как же я счастлива, вдруг подумала я. В воскресный день готовить мисо с лопухами на пару с милой маленькой дочкой! о чем тут еще мечтать?

— Обязательно угостим госпожу Барбару, правда же? — предложила я.

И пока я помешивала содержимое сковородки деревянной лопаткой, соловей за окном возвещал о приходе весны.

* * *

А к вечеру того же дня Кюпи-тян заболела.

Воскресный вечер — драгоценное время, когда мы втроем можем поужинать всей семьей. И я, расстаравшись даже больше обычного, нажарила темпуры с лопухами, собранными на склоне горы, и овощами из холодильника. А уже после еды, когда я подала на десерт клубнику, которой угостила нас госпожа Барбара, Кюпи-тян вдруг тихонько пробормотала:

— Меня тошнит…

И уже через несколько секунд исторгла из себя все, что съела.

Мицуро бросился к ней с миской в руках, но было поздно.

«Не отравилась ли она лопухами?» — первым делом подумала я. Но это немыслимо! Японцы едят лопухи уже тысячу лет, и я в жизни не слышала, чтобы ими кто-нибудь отравился.

Мицуро пощупал у дочери лоб.

— У нее жар! Тащи градусник, — скомандовал он.

Только что малышка спокойно ужинала, но теперь обмякла у отца на руках и щеки ее пылали.

Я принесла термометр, сунула ей под мышку. И, пользуясь паузой, наспех протерла испачканный рвотой пол.

Градусник показал тридцать девять и пять.

— Что же делать? — в ужасе воскликнула я.

— Успокоиться! — гаркнул Мицуро, и от неожиданности я тут же притихла. Кюпи-тян испачкала всю одежду. Нужно было срочно переодеть ее, но я была в такой панике, что лишь бестолково суетилась вокруг.

Несмотря на жар, Кюпи-тян все повторяла, что ей холодно, и тряслась от озноба.

— Сейчас мы уложим ее в постель, — ровным тоном сказал Мицуро. — Сегодня воскресенье, и ночь на носу. Посмотрим, что будет утром. И если что, поедем в больницу.

Слушая его команды, я ловила себя на мысли, что все происходит не так, как положено. Мать ребенка семьи Морикагэ должна быть спокойна и тверда, как скала. Но меня хватало лишь на то, чтобы следовать за отцом по лестнице с дочерью на руках.

— Остается только ждать. И лихорадка, и рвота у детей случаются то и дело, — спокойно сказал он, когда мы уложили малышку в постель.

— Я побуду с ней до утра! — только и выдохнула я. Чем еще я могла ей помочь?

— Хорошо, но побереги себя. И тоже поспи. Если свалишься еще и ты, это будет катастрофа.

— Да, конечно… Не беспокойся.

В детстве меня часто лихорадило. Иногда прямо на уроках в школе. И Наставница всякий раз приходила и забирала меня домой. Но даже тогда не была со мной ласкова. Наоборот, видя, как мне плохо, ругала меня на чем свет стоит. В ее понимании, во всех наших болячках и недугах виноваты только мы сами, поскольку плохо следим за собой. Очевидно, больше всего на свете она боялась, что я вырасту избалованной размазней.

Я расстелила свой футон рядом с Кюпи-тян. На случай если вдруг придется вызывать скорую, собрала сумку с ее страховкой, бумажником и сменой одежды, чтобы ничего не забыть впопыхах. Малышка все металась и стонала во сне. Я положила ей на лоб охлаждающий компресс. И, когда она задышала спокойнее, спустилась на цыпочках вниз.

Мицуро прибирался на кухне.

— Спасибо, — только и сказала я.

— Когда Хару-тян впервые залихорадило, мы оба чуть с ума не сошли, — задумчиво проговорил он.

«Мы оба», конечно же, означало его и Миюки-сан. О ней он говорил очень редко.

— И чем тогда все закончилось? — спросила я. Страшно жалея, что не могу увидеться с Миюки-сан и спросить у нее, что мне делать.

— В морозилке не оказалось льда для компресса. Мы поругались, и она куда-то пропала, — очень тихо ответил Мицуро. ― А потом вернулась с огромным брикетом мороженого. Видимо, бегала в супермаркет, но льда так и не нашла… С тех пор прошло всего несколько лет. Но кажется — целая вечность.

За окном было тихо, как во время густого снегопада.

Я взяла чашку, налила для Кюпи-тян питьевой воды.

— Схожу куплю раствор от обезвоживания,― сказал Мицуро.

— Да, хорошо бы, — кивнула я. — И если увидишь бананы, возьми побольше… Бананы укрепляют иммунитет! — вспомнила я очередную мантру Наставницы.

Мицуро отправился в круглосуточный магазин, а я отнесла наверх чашку с водой. Кюпи-тян крепко спала. Хотя я переодела ее совсем недавно, розовая пижамка была вся в поту.

Я взяла сухое полотенце, осторожно отерла ее везде, где только смогла. С какой радостью я просунула бы в ее тело соломинку, чтобы высосать все ее болезни и страдания!

В постель я легла одетой. Спать я не собиралась, но, похоже, все-таки задремала. А когда в очередной раз поднялась и поставила малышке градусник, температура уже сползла до тридцати восьми.

Я заменила бедняжке компресс на лбу, переодела ее в сухую пижаму. Когда снова потрогала ее лоб, тот был все еще очень горячим.

«Держись, Кюпи-тян! — мысленно повторяла я ей. — Твое маленькое тело сражается с невидимым врагом. Но оно обязательно победит!»

Я вспомнила, как однажды попала в больницу с аппендицитом. Примерно в таком же возрасте. Мне сделали операцию, и Наставница впервые не отругала меня.

Выходит, она все-таки различала, когда я могу совладать с болезнью сама, а когда мне одной не справиться? Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: еще как различала…

Блуждая в воспоминаниях, я незаметно заснула, уткнувшись носом в футон Кюпи-тян. Когда же снова открыла глаза, она бормотала нечто бессвязное.

— Ну как ты? — негромко спросила я. — Что чувствуешь?

Возможно, ей приснилось что-нибудь страшное, и она прошептала какое-то слово. Потом еще раз.

Я приблизила ухо к ее губам.

— Мама… Мамочка!

Это я расслышала без вариантов.

В первую секунду я сказала себе: не обольщайся, она зовет не тебя, а Миюки-сан. Но потом подумала: а какая разница? Главное, что девочке нужна мать. А которая из нас — уже не имело значения.

―Хару-тян^[107]! — позвала я тихонько, стараясь не разбудить.

До этой минуты я запрещала себе называть ее настоящим именем. Мне казалось, право на это принадлежало, не считая отца, только Миюки-сан. Все-таки я не рожала ее в муках, а значит, должна держаться в сторонке. Но я ошибалась. И только теперь это поняла.

Кюпи-тян нуждается во мне. И в Миюки-сан, и во мне. Возможно, Миюки-сан — это я, а я — Миюки-сан. Для малышки это уже не имеет значения. Мне стыдно, что я слишком долго застревала на таких мелочах.

— Хару-тян… — повторила я.

Я счастлива оттого, что она зовет меня мамой, пусть даже только в моих мечтах. Да, все это время я мечтала о том, чтобы она звала меня так. Но поняла это, лишь когда испытала реальную радость оттого, что моя мечта наконец сбылась. И если убеждала себя, что мне все равно, это была просто гордыня вперемешку с самозащитой.

Так, может, и Наставница всю жизнь ждала того дня, когда я назову ее бабулей?

* * *

Оттого ли, что за ночь Кюпи-тян здорово пропотела, но утром температура наконец упала ниже тридцати восьми.

Когда я спустилась вниз, Мицуро уже встал и готовил рисовый суп.

— Доброе утро! — пробормотала я за его спиной. Вздрогнув от неожиданности, он обернулся.

— Ну, как она?

— Только что измерила температуру. Жар почти спал.

— Отлично! Самой-то удалось поспать?

— Рывками… но это не страшно. Все равно в «Цубаки» сегодня выходной.

Я налила в чайник воды, чтобы заварить себе чай. Из глиняного горшочка аппетитно пахло рисовым супом.

— Кажется, у нас были кумкваты^[108]? — спросил Мицуро, роясь в холодильнике.

— Думаю, да. Я недавно покупала в кооперативе.

— А вот! Нашел…

Он достал из ящика пакет.

— А тебе зачем? — удивилась я.

— Добавлю немного в суп! Бататы уже забросил, — невозмутимо ответил он.

— Что? Кумкваты с бататами? В рисовом супе?!

Я изумленно уставилась на него.

— Я тоже сперва удивился. Но именно так варили рисовый суп в семье Миюки, если кто-то болел. На самом деле нужен еще кишмиш, но, думаю, сегодня обойдемся и без него. Миюки рассказывала, что в детстве даже любила простужаться, чтобы для нее варили этот рисовый суп. И сама готовила его для Хару-тян, когда та болела.

— И Кюпи-тян это нравилось?

— Может, теперь уже и не помнит, но лопала за обе щеки!

— Тогда, конечно, давай… Похоже, мама Миюки-сан знала, как подсластить пилюлю для заболевших детишек!

Я насыпала в заварник подкопченного чаю, залила кипятком. В кухне густо запахло осенней листвой. И я вспомнила утро в Сисимаи, куда мы ездили все втроем полюбоваться красными кленами.

Когда чай заварился, я разлила его по чашкам и поставила одну перед Мицуро.

— Вот… Это тебе!

Обычно я пью свой утренний чай в одиночестве, наблюдая, как встает солнце. Но сегодня мы будем пить его с Мицуро, глядя друг другу в глаза.

— Внимание, вопрос! — объявила я, сделав первый глоток. — Какую из стихий Миюки-сан любила больше всего? Землю, море, небо? Или что-то еще?

На самом деле этот вопрос давно уже не давал мне покоя.

— Ого! — усмехнулся Мицуро. — Ты точно не вербовщица из сил самообороны?

— Не смейся! Я серьезно спрашиваю. Ответь нормально, чего тебе стоит?

Отчего-то чай с Мицуро оказался чуть слаще обычного.

— Ну… — Он на секунду задумался. — Когда мы хотели где-нибудь погулять, она почти всегда выбирала море.

— Понятно, почему она любила Камакуру.

— Хотя сам я больше люблю походы в горах. А ты, Хато-тян?

— А моя стихия — все-таки лес. Море слишком огромное, его я немного пугаюсь. А в горах погода меняется так часто, что не знаешь, чего и ждать. Но в лесу мне спокойно. Он добрый. В лесу уютно даже тем, кто там первый раз.

— А почему ты спрашиваешь?

— Хочу написать Миюки-сан письмо. Рассказать ей о том, что меня волнует и беспокоит… До сих пор я не знала, куда и как его следует отправлять. Но раз все так, как ты говоришь, я отошлю его в море.

— Ого…

Скрестив руки на груди, Мицуро задумчиво посмотрел на меня.

— Может, и ты напишешь? Заодно и отпра…

Договорить я не успела. Створка двери отъехала в сторону, и в кухню как ни в чем не бывало ворвалась Кюпи-тян.

— И я! И я хочу написать! — радостно закричала она.

Едва опомнившись, я схватила ее за плечи:

— Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?!

Кюпи-тян тут же нахмурилась:

― Я должна собираться! А то опоздаю в школу!

Школу она любила и до сих пор еще не пропустила ни одного урока.

Выглядела она куда лучше. Я потрогала ее лоб — жар как рукой сняло. Не веря своим глазам, я принесла термометр и сунула ей под мышку. Неужели после вчерашнего она побежит в школу как обычно?

Но температура была абсолютно нормальной. Немного колеблясь, Мицуро посмотрел на меня:

— Ну что? Можно отпускать?

— Да! Да! Сегодня же капустные рулетики! — закричала Кюпи, подпрыгивая от нетерпения.

И верно, вспомнила я. По понедельникам в школьной столовой готовят ее любимые голубцы.

— Ладно, беги, — махнула я рукой. — Но если вдруг станет плохо, я тут же приеду и заберу тебя домой!

Чудеса, подумала я. За какие-то пять минут тоска, царившая в доме всю ночь напролет, сменилась веселым праздником…

Наскоро переодевшись и умывшись, Кюпи-тян запихнула в свой рюкзачок тетрадки с учебниками, и мы сели завтракать. Кисло-сладкий рисовый суп с бататами и кумкватами оказался странным, но вкусным. Миюки-сан наверняка оценила бы его по достоинству.

Так в семье Морикагэ начался новый день.

* * *

Дорогая Миюки-сан!

Пишу Вам впервые. Наверное, Вы уже знаете, кто я. Но все равно позвольте представиться.

Зовут меня Хатоко Морикагэ. Я новая жена Мицуро. Познакомились мы в Камакуре. Сперва были просто соседями, но со временем стали парой и прошлой весной поженились. В день, когда Кюпи-тян пошла в первый класс.

Через месяц нашей новой семье исполнится ровно год.

А свела нас вместе именно Кюпи-тян.

Возможно, Вам это прозвище ничего не говорит, но Кюпи-тян — это ваша с Мицуро дочь. А называть ее так я решила сама.

От всего сердца благодарю Вас за то, что Вы родили ее на свет. И пишу прежде всего затем, чтобы сообщить Вам об этом.

Ваша дочь в корне изменила меня. Направила меня в мир добра и света. И теперь я уже не могу представить свою жизнь без нее.

Но чем больше я благодарю Вас, тем глубже ощущаю перед Вами свою вину, представляя, как Вы страдали и какой ужас пережили перед тем, как оставить наш мир. Не сомневаюсь, что, даже истекая кровью, в последние минуты Вашей жизни Вы думали о своей дочери.

Кланяюсь Вам, как матери, до самой земли.

Когда я впервые увидела строки, написанные Вашей рукой, мне вдруг показалось, будто я знаю Вас уже очень давно. Я сразу поняла, что очень люблю Вас, и горько пожалела о том, что не могу с Вами ни встретиться, ни подружиться. Какое это было бы удовольствие ― общаться с Вами за чашкой чая и путешествовать вдвоем по белу свету!

Почему-то я уверена, что мы с Вами стали бы отличными подругами. Ведь, что ни говори, а у нас даже одинаковый вкус на мужчин! И раз мы обе считаем Мицуро красавцем, значит, смотрим на мир под однимуглом…

Могу ли я надеяться, что Вы позволите мне называть Вашу дочь, вслед за Вами, ее настоящим именем, Хару-тян?

До сих пор я боялась, что поступать так — все равно что выгнать Вас из Вашей собственной семьи, и сама эта мысль очень угнетала меня. Но я очень хотела бы стать ее матерью навсегда.

Недавно, ухаживая за Кюпи-тян в часы ее недуга, я поняла это окончательно. И теперь я молю Вас об этом — в робкой надежде, что Вы отнесетесь к моей мольбе благосклонно.

Я сделаю все возможное, чтобы семья Морикагэ стала самой прекрасной республикой счастья во всей вселенной. Страной, которую я буду защищать всю оставшуюся жизнь. В которой Вам всегда найдется самое достойное и почетное место. Клянусь.

Возможно, это всего лишь мечта, но, если бы Вы смогли вернуться к нам в виде нашего с Мицуро ребенка, я приняла бы Вас с распахнутым сердцем и распростертыми объятиями.

И если я однажды забеременею, позволите ли Вы мне рожать ребенка с подобной молитвой в моей душе?

Будьте уверены: Ваши пожелания всегда будут направлять меня и впредь.

Спасибо Вам еще раз за Хару-тян.

Я люблю Вас, Миюки-сан.

И буду любить всегда.

Хатоко

Как ни старалась я писать как можно убористей, это письмо все равно заняло целых пять страниц. Пронумеровав листок за листком, я сложила их вместе, свернула в тонкую трубочку и просунула в горлышко бутылки, которую должна буду выбросить в море.

Кюпи-тян с Мицуро тоже написали Миюки-сан по письму. Мицуро до последней минуты отнекивался, утверждая, что писать он никогда не любил да и пишет как курица лапой, но в итоге вчера, сидя за нагретым котацу с очень серьезным видом, все-таки нацарапал свое послание. А Кюпи-тян, как я полагаю, нарисовала письмо в картинках. Как бы там ни было, никто из нашей троицы понятия не имеет, о чем написали двое других.

В первое же воскресенье апреля мы встали пораньше, чтобы отправиться на дикие пляжи Дзаймо́ку-дза́.

— Три, два, один — пуск!

Размахнувшись изо всех сил, я зашвырнула свою бутылку в открытое море. И в ту же секунду Кюпи-тян запустила в небо воздушный шарик, к которому привязала свое письмо.

— Дя-ядечка на ша-аре-е! — крикнула малышка, провожая шарик глазами, пока нежно-голубое весеннее небо не растворило его без остатка.

Я тоже смотрела, как бутылка с моим письмом удаляется, пока не потеряла ее из виду. Сначала она пыталась вписаться в отлив, и в какой-то момент я даже испугалась, что ее выкинет обратно на песчаный берег. Но, словно убедившись в том, что мое решение бесповоротно, она понеслась по волнам к горизонту и вскоре скрылась из глаз.

А послание от Мицуро отправилось к Миюки-сан по самой обычной почте. Мало кто знает, что во Внутреннем море, в самом центре небольшого острова Аваси́ма, находится Почтовое отделение потерянных писем — место, где принимают письма без адресата.

Уже по дороге домой Мицуро признался:

— Я всегда ненавидел его. Убийцу. И никогда не переставал желать ему точно такой же смерти.

— Да уж… — только и промолвила я. Что тут скажешь? Я тоже не испытывала ничего доброго к человеку, укравшему жизнь у Миюки-сан. И тоже надеялась, что он попадет в самый жуткий ад за то, что с ней сотворил.

— Но знаешь, — добавил вдруг Мицуро, — я, пока писал письмо, понял, что, если не перестану желать ему зла, не смогу быть счастлив.

Эти его слова внезапно придавили мое сердце, как неподъемные гири.

— Все, что нам остается, — это жить дальше, — продолжал он. — Но по-настоящему отомстить убийце мы сможем, только если сами станем счастливыми. А если будем лить слезы и дальше, значит, он добился своего, раз и навсегда…

С моря дул легкий бриз. Окутывая нас, точно мягкой шалью, он шептал: «Все будет в порядке…»

— Хару-тян, — сказала я на переходе, пока мы ждали переключения светофора. — Как же здорово, что ты есть! Я так благодарна твоей маме за то, что она тебя родила…

Кюпи-тян рассеянно таращилась в небо. Но слова мои, похоже, восприняла как нечто настолько очевидное, что об этом не стоит и говорить.

Загорелся зеленый, и наша троица дружно двинулась дальше. В каких водах теперь плавала моя бутылка? Добрался ли шарик Кюпи-тян до вершины Фудзи?

— Ты прав. Всем, кто выжил, остается только жить дальше, — сказала я Мицуро, прокрутив его слова в голове.

— Леди Баба тоже рожала в муках… — внезапно заметил он.

Я остановилась как вкопанная:

— Откуда ты знаешь, что…

Но я поклялась себе, что никогда не буду говорить об этом с Мицуро!

— Достаточно посмотреть на нее, чтобы все понять! — усмехнулся он. — На днях она заглядывала в ресторан. Издалека я даже решил на секунду, что это ты. Но слишком по-другому одевается.

— Да мы вообще ничем не похожи! — выпалила я.

Я не верила своим ушам. Как он мог принять ее за меня?!

— Еще как похожи! Приглядись к ней как следует. Конечно, с ее макияжем это заметишь не сразу. Но и веки, и губы у вас просто один в один!

— Ну вот еще! Что за…

Он не знал ее! И потому не имел права так говорить!

— Значит, она и тебя охмурила? — выдавила я с отвращением.

Но тут включилась Кюпи-тян.

— Леди Баба — это же твоя мама! — пропищала она. — Если с мамой не дружить, можно горб себе нажить!

— Браво, Хару-тян! — рассмеялся Мицуро. И хитро посмотрел на меня: ― Мать есть мать, какой бы она ни была! Посуди сама: сегодня ты счастлива, так ведь? Но ты не могла бы почувствовать это счастье, если бы у тебя не было тела. И это тело дала тебе твоя мать. Если ты счастлива, будь благодарна ей, иначе сама же себе все испортишь. При этом любить ее ты совсем не обязана.

Слова Мицуро пронзили меня насквозь.

— Ты прав, — согласилась я. — Любить по обязанности я не смогу. Но быть благодарной — почему бы и нет?

Мне вдруг почудилось, будто некий странный груз, что так долго тяготил мое сердце, наконец куда-то исчез.

Я подняла глаза к небу. В небе сияли звезды. Неразличимые средь бела дня. Эти звезды сияли так ярко, что на глазах выступали слезы. И среди них были Наставница и Миюки-сан.

«Все у нас будет в порядке…»

Кира́-кира́?

Кира́-кира́.

(обратно)

Выходные данные

Ито Огава

РЕСПУБЛИКА СЧАСТЬЯ

Литературно-художественное издание

Издатель Дарина Якунина

Генеральный директор Олег Филиппов

Ответственный редактор Юлия Надпорожская

Литературный редактор Елена Яковлева

Художественный редактор Ольга Явич

Дизайнер Елена Подушка

Корректор Ксения Казак

Верстка Елены Падалки

Подписано в печать 07.08.2024.

Формат издания 84×108 ¹/₃₂.

Печать офсетная. Тираж 5000 экз.

Заказ № 4838/24.

ООО «Поляндрия Ноу Эйдж»

197342, Санкт-Петербург, ул. Белоостровская, д. 6, лит. А, офис 422.

www.polyandria.ru, e-mail: noage@polyandria.ru

Отпечатано в соответствии с предоставленными материалами в ООО «ИПК Парето-Принт»,

170546, Тверская область, Промышленная зона Боровлево-1, комплекс № 3А,

www.pareto-print.ru

(обратно)

Примечания

1

Данго́ (яп. 団子) — японские клецки или колобки из клейких сортов риса. Перед подачей на стол их надевают на палочку и покрывают сладкой бобовой пастой анко́ или душистой мукой кинако́, а иногда и поджаривают на открытом огне. — Здесь и далее примеч. перев.

(обратно)

2

Мужское имя Мицуро обычно записывается иероглифами 光郎 — «светлый парень». Но в данном случае по воле родителей ребенка иероглиф «свет» (光) заменен на «мед» (蜜 ми́цу), и в таком написании слово уже считывается как «пчелиный воск» (蜜蝉).

(обратно)

3

Цуругабка Хатиман-гу (яп. 鶴岡八幡宮) — главный и древнейший синтоистский храм древней японской столицы, г. Камакура, а также географический, культурный и музейный центр города, который вырос по большей части вокруг этого храма и улицы, ведущей к нему. Место проведения главных городских праздников и фестивалей. Основан в 1063 г. в честь бога лучников Хатима́на.

(обратно)

4

Кюпи, или кьюпи (Кюпи-тян, Kewpie) — литературный персонаж: неунывающая фея-купидончик из графических новелл сказочницы и иллюстратора Роуз О’Нейл (Rose O’Neil, 1874–1944) — первой женщины-комиксиста в истории США. Ее комиксы «Kewpies» начали выходить в 1909 г., а чуть позже, уже в Германии, по персонажам этого сериала выпустили целую линейку фарфоровых кукол, завоевавших огромную популярность как на Западе, так и в Японии.

(обратно)

5

Тропа Данка́дзура (яп. 段葛) — 500-метровая пешеходная аллея с сакурами и каменными фонарями, ведущая от морского берега вдоль главного проспекта Камакуры (Вакамия-Оодзи) вверх по склону холма к входу в храм Хатимана. Изначально мощеная, эта тропа для паломников проложена в 1182 г. по указу Минамото-но Ёритомо (1147–1199) — первого сёгуна Камакуры и основателя храма Цуругаока Хатиман-гу — как подношение богам с молитвой о благополучных родах наследника, поскольку жена сёгуна в то время была беременна. Строительство тропы завершилось как раз к рождению их сына Ёрии́э (1182–1204), которому предстояло стать вторым сёгуном Камакуры. Последние ремонтные работы в аллее Данкадзура на момент написания этой книги проводились в 2016 г.

(обратно)

6

Амэми́я Ха́токо (фамилия, имя: 雨宮鳩子) — по иероглифическому ряду считывается как «Голубка (ха́то-ко) в храме Дождя (а́мэ-ми́я)». Фамилия Морикагэ́ (яп. 守景) буквально переводится как «защитный пейзаж» или «картинка-оберег».

(обратно)

7

Кампай (яп. 乾杯; букв. «до дна!») — универсальный японский тост: призыв поднять бокалы за что-либо или в честь кого-либо.

(обратно)

8

Поп-по (яп. ポッポ) — звукоподражание воркованию голубей, японское «гули-гули». Такое прозвище явно обыгрывает иероглиф «голубка» в имени Хатоко.

(обратно)

9

Принц Синно́ Мориёси (в миру — Морина́га, яп. 護良 親王, 1308–1335) — один из 18 сыновей императора Го́-Дайго́, изгнанного в ссылку сёгунами Камакуры; воин-монах, дослужившийся в правительстве отца до звания великого сёгуна ― истребителя варваров. В 1333 г. был арестован по ложному доносу мятежного клана Асика́га и заточен в пещеру, а еще через два года обезглавлен. Вплоть до падения сёгуната мало кто вспоминал о его судьбе, однако новому императору Мэйдзи пришлась по душе история преданного мученика-самурая, и в 1869 г. он возвел храм Камакура-гу в память об отважном защитнике правящей семьи. Пещера, в которой томился Моринага, находится на территории храма и почитается как святыня.

(обратно)

10

В современном письменном языке японцы используют 50 букв слоговой азбуки (кана́) и порядка 2000–3000 иероглифов (ка́ндзи). Кана, в свою очередь, имеет два вида написания — «мягкая» хира́гана (для обычного письма) и «жесткая» ката́кана (для иностранных слов или особой акцентуации). Иероглифами, как правило, прописывают корни слов, а вся сопутствующая им грамматика прописывается каной. Полный отказ от иероглифов происходит только в особых случаях: при написании текстов для малограмотных, слабовидящих или детей, а также при составлении экстренных послами (телеграмм, радиограмм и т. п.). В таком виде любой текст кажется безликим и лишенным всяких эмоций.

(обратно)

11

«Голубиное печенье» (яп. 鳩サブレー; ха́то-сабурэ́) — «авторское» песочное печенье в форме силуэтов голубей, выпекаемое сетью камакурских пекарен «Тосима-я» примерно с середины XIX в. Один из кулинарных символов города.

(обратно)

12

Международная неделя письма приурочена к отмечаемому ежегодно 9 октября Всемирному дню почты. В этот день в 1874 г. в швейцарском городе Берн был создан Всемирный почтовый союз. День отмечается им совместно с почтовыми службами стран — членов союза (включая Японию и Россию). Японская почтовая служба приступила к регулярному выпуску и гашению марок «Международная неделя письма» в 1958 г. и с тех пор ежегодно отмечает его выпуском эксклюзивных почтовых миниатюр. Первые из таких марок с гравюрами Утага́вы Хироси́гэ (歌川広重, 1797–1858) выпускались с 1958 по 1962 г.

(обратно)

13

Гурико́ (яп. グリコ) — разновидность всемирно известной японской игры «Камень, ножницы, бумага», в которой с каждым новым ходом выигравший продвигается на 3 или 6 ступеней вверх по воображаемой лестнице. Добравшийся до вершины лестницы побеждает.

(обратно)

14

Моти (яп. 餅) — сладкие лепешки из рисового теста, особенно популярные на Новый год, а также само это тесто. Традиционная церемония приготовления моти требует большой физической силы. Вареный рис толкут большим деревянным молотом в деревянной кадке (у́су), и в этом процессе обычно заняты как минимум два человека, поочередно сменяющие друг друга.

(обратно)

15

Ониги́ри (яп. 御握り; букв：«сжатое ладонью») — блюдо японской кухни из отварного риса, слепленного в форме колобка или треугольника размером с ладонь ребенка. Обычно в такие колобки кладут начинку (мясо, овощи или морепродукты) и заворачивают их в листы сушеных водорослей (но́ри). В повседневной японской жизни колобки-онигири куда популярнее западных сэндвичей.

(обратно)

16

Имя Хатоко (яп. 鳩子; букв. «голубка») пишется иероглифами «голубь» и «ребенок».

(обратно)

17

Изобретатель и реформатор, «отец почтовой марки» Роуленд Хилл (Rowland Hill, 1785–1879) родился и вырос в многодетной семье школьного учителя математики в провинциальном городке Киддерминстер графства Вустер, Великобритания.

(обратно)

18

Гангуро (яп. ガングロ) — женская молодежная субкультура Японии, зародившаяся в середине 1990-х гг. Девушки-гангуро дистанцируются от традиционных взглядов на японскую женщину, пытаясь как своим видом, так и манерами резко выделяться в японской толпе. Отличительные черты гангуро: глубокий загар, осветленные волосы (от просто светлых до серебристых) и яркая одежда. Речь пестрит молодежным жаргоном социальных сетей.

(обратно)

19

«Золотая неделя» (яп. ゴールデンウィーク [Го: рудэн ви: ку], от англ. Golden week) — самые долгие из официальных японских выходных (как для взрослых, так и для детей) — с 29 апреля по середину / конец первой недели мая. В эти дни большинство работодателей Японии дают своим служащим дополнительные выходные, люди массово путешествуют за границу или в деревню к предкам, и деловая жизнь страны практически замирает.

(обратно)

20

День матери (яп. 母の日 — ха́ха-но хи) в современной Японии (начиная с 1947 г.) отмечается ежегодно во второе воскресенье мая. Подарки по этому случаю могут быть самые разные, но к любому поздравлению прилагается красная гвоздика, которую японские мамы обычно прицепляют к одежде и носят весь день.

(обратно)

21

Бенто (яп. 弁当) — традиционный обед (завтрак и т. п.) в удобной коробке с крышкой, который берут с собой в дорогу или покупают в пути.

(обратно)

22

Здесь и далее — отсылка к популярному японо-французскому аниме «Эстебан, сын Солнца» (Э. Дэвид, К. Маруяма,1982). По сюжету 12-летний мальчик, спасенный после кораблекрушения испанцами, неожиданно оказывается потомком племени инков и отправляется с друзьями на поиски «золотых городов» Нового Света.

(обратно)

23

Японские монеты в 5 и 50 иен (ок. 5 и 50 центов США соответственно) выпускаются с круглым отверстием в центре. Традиция эта восходит к Средневековью, когда в ходу еще не было кошельков и скопившиеся монеты нанизывали на шнурок, упрощая их транспортировку и сохранность. А поскольку цифра 5 символизирует богатство и благополучие, именно с этими монетами старинный обычай поддерживается до сих пор. Эти монеты легко отличить от других на ощупь.

(обратно)

24

Надэсико (яп. 撫子、ナデシコ)，или гвоздика пышная (лат. Diánthus supérbus) — один из семи традиционных цветков, символизирующих осень в японской эстетике. Выражение яма́то-надэсико́ (大和撫子; букв. «японская гвоздика») означает идеал японской женщины как хранительницы семьи. Ее добродетели включают верность, мудрость, покорность и умение вести домашнее хозяйство. Такая женщина не возражает мужчине, даже если он не прав, а вместо этого мудро и деликатно предотвращает неверные поступки с его стороны.

(обратно)

25

Фумидзука (яп. 文塚) — часть интерьера во дворике традиционного японского дома: место, где сжигают черновики написанных писем, стихов и важных документов. Оформляется в виде камня с памятной надписью и ритуальной полочкой для подношений (обычно — чашечек с водой). Сжигая черновики, японцы молятся духу своего дома за то, чтобы письмо дошло до адресата, произведение было опубликовано, а документ пригодился.

(обратно)

26

Первые строки народной японской колыбельной «Сбор чая» (яп. 茶摘み; тя-цу́ми), включенной в сборник песен для начальных школ. Традиционно фермеры начинают собирать чай перед 88-й ночью сезона риссю́н (японского начала весны). Обычно эта дата выпадает на одно из первых чисел мая, когда заканчиваются холода и отступают туманы. Считается, что употребление свежего чайного листа, собранного в 88-ю ночь весны, продлевает жизнь.

(обратно)

27

«Эдельвейс» (англ. Edelweiss) — популярная песня из бродвейского мюзикла «Звуки музыки» (1959). Музыка Р. Роджерса, слова О. Хаммерстайна. В японском переводе исполняется на эстраде с начала 1960-х гг.

(обратно)

28

Итадакимас (яп. 頂きます; «Отведаем что послали боги!») — уникальное японское выражение, короткая синтоистская молитва и стандартное приглашение к началу трапезы. Обычно ее произносит хозяин дома, виновник торжества или самый старший из едоков. На Западе часто переводится как «Приятного аппетита!», что в принципе неверно, поскольку упоминание любых процессов пищеварения за японским столом считается дурным тоном.

(обратно)

29

Киноку́ния (яп. 紀伊国屋) — старейшая и крупнейшая сеть книжных универмагов Японии (зачастую на подземных этажах также торгуют деликатесами и алкоголем).

(обратно)

30

Буддийская традиция предписывает семейный траур на протяжении 49 дней после смерти родственника. Поминки проводятся на 7-й и 49-й день, после чего урна с прахом предается земле.

(обратно)

31

В обычной повседневности японцы живут без паспортов. Паспорт гражданина Японии выдается им только для путешествий за границу.

(обратно)

32

На́си-горе́нг (индон. nasi goreng; букв. «жареный рис») — блюдо индонезийской кухни: пловообразная смесь риса, обжаренного в растительном масле, с измельченным мясом, морепродуктами или овощами. Предположительно, пришло в Индонезию из китайской кухни на рубеже I и II тысячелетий н. э.

(обратно)

33

Сколопендры и прочие членистоногие из надкласса многоножек (лат. Myriapoda) называются в Японии общим словом «мукадэ» (яп. ム 方 デ). Яд некоторых представителей опасен для человека и может вызвать онемение и временный паралич.

(обратно)

34

Сётю́ (яп. 焼酎; «жженое вино») — японский спиртной напиток из риса, ржи и сладкого картофеля крепостью 20–25° (слабее водки, но крепче вина). Процесс дистилляции сравним с самогоноварением. В промышленном масштабе выпускается в основном на острове Кюсю, хотя по всей стране активно изготавливается и в домашних условиях.

(обратно)

35

Умэбо́си (яп. 梅干; букв. «сушеные сливы») — приправа японской кухни: солено-квашеные плоды абрикоса Prunus mume, высушенные на солнце. Обладают резким кисло-соленым вкусом. Снижают усталость, помогают при болезнях сердца и больном горле, отлично стимулируют пищеварение.

(обратно)

36

Амадзакэ́ (яп. 甘酒; букв. «сладкое саке») — традиционный сладкий молочный напиток из ферментированного риса с низким содержанием алкоголя. Часто выступает в качестве десерта, закуски, детского питания или заправки для салата.

(обратно)

37

Конняку (яп. コ ンニャク) — желеобразная пищевая добавка серого цвета, популярная в кухнях Китая, Кореи и Японии. В основе — мука из клубней аморфофаллуса (Amorphophallus konjac). По вкусу близка к картофелю. Используется для приготовления десертов, желе, лапши, а также подается как «японский холодец» в сыром или чуть поджаренном виде. Волокна конняку помогают контролировать уровень сахара в крови, поэтому блюда из него рекомендуют страдающим диабетом.

(обратно)

38

Яблоня Хо́лла (яп. ガイドウの木 гайдо:-но ки, лат. Malus halliana) — вид яблонь семейства розовых (Rosaceae), произрастает преимущественно в Китае.

(обратно)

39

Накаха́ра Тю́я (яп. 中原中也, 1907–1937) — поэт-символист, переводчик французской поэзии, один из столпов новейшей японской поэзии XX в.

Кобая́си Хидэ́о (яп. 小林秀雄，1902–1983) — влиятельный критик-искусствовед, «японский Белинский», утвердивший в Японии литературный критицизм как отдельный творческий жанр; близкий друг и духовный брат Накахары, еще в молодости познакомивший поэта с творчеством Верлена и Рембо.

(обратно)

40

Реформа Министерства образования Японии от 1946 г. отменила грамматические стандарты старояпонского письменного языка бу́нго, а также установила единый список общеупотребимых иероглифов — тоё-кандзи (яп. 当 用漢字), состоявший из 1945 знаков, которые должны применяться в официальных документах и печати, а также активно использоваться всем дееспособным населением.

(обратно)

41

В японском язычестве синто не существует понятия греха, однако считается, что совершение «неправильных» действий может привести к духовному загрязнению — кэ-гарэ́ (穢れ). Для «очищения от скверны» (хара́и) в синтоистских храмах по всей Японии дважды в году — 30 июня и 31 декабря — проводятся ритуалы великого очищения (大拔 — оо-хараэ́) с подношениями богам, фестивалями и народными гуляньями.

(обратно)

42

Танаба́та (яп. 七夕; букв. «семь вечеров», перен. Ткачиха и Волопас / Вега и Альтаир) — традиционный праздник, аналог Дня всех влюбленных в большинстве стран ЮВА, также часто называемый «фестиваль звезд» (хо́си ма́цури). Сюжет ритуалов танабаты основан на древней китайской легенде о разлученных влюбленных — Ткачихе и Волопасе. В Японии танабата не является государственным праздником, но в большинстве префектур его отмечают ежегодно 7-го числа 7-го месяца (т. е. 7 июля), а фестивальные шествия и народные гулянья могут продолжаться до семи дней.

(обратно)

43

Тэ́ру-тэ́ру-бо́дзу (яп. てるてる坊主; букв. «солнечный монах») — традиционная японская кукла-амулет ручной работы, изготавливаемая из простой белой бумаги или белой ткани. С виду отдаленно напоминает куклу-призрака, являющегося на Хеллоуин. Японские крестьяне издревле считали, что этот магический амулет приносит хорошую погоду и прекращает или вызывает дождь. Среди городской детворы куклы тэру-тэру стали популярны в период Эдо (XVII–XIX вв.). Современные японские дети изготавливают «солнечного монаха» из папиросной бумаги или хлопчатобумажных салфеток и ближе к ночи подвешивают его на веревочке под навесом у входа в дом или под карнизом окна, приговаривая: «Тэру-тэру-бодзу, принеси нам завтра нужную погоду!»

(обратно)

44

Кира́-кира́ (яп. キラキラ; букв. «вспых-вспых») — японское звукоподражание для мерцающих звезд, ярких огоньков и прочих поблескивающих объектов.

(обратно)

45

10 японских иен = ок. 10 центов США.

(обратно)

46

300 млн иен (на период написания книги) — порядка 2 млн долл. США. Обычный максимальный выигрыш во всеяпонскую лотерею «Такараку́дзи», даже при максимальном везении не превышает 20 млн иен.

(обратно)

47

«День связи с Черным Дзидзо́» (яп. 黒地蔵縁口; куро́-дзидзо́; энни́ти) — буддийский праздник, традиционно отмечаемый в одном из древнейших храмов Камакуры — Какуо́н-дзи. Как гласят поверия, в ночь с 10 на 11 августа — «самую черную ночь в году» — святой паломник Дзидзо́, отвечающий за утешение страждущих, спускается в ад, чтобы облегчить страдания грешников.

(обратно)

48

Одэ́н (яп. 御田) — традиционное японское зимнее блюдо. В основе — бульон да́си, в котором томятся на медленном огне вареные яйца, редька дайкон, желе из водорослей коння́ку, рыбное суфле хампэ́н, рыбные тефтели и т. п. (реже — мясо), а приправами часто выступают горчица караси и соевый соус. Чаще всего готовится для обогрева в зимние холода и на подобных летних гуляньях воспринимается как некая «потусторонняя» пища.

(обратно)

49

Обо́н (яп. お盆) — японский трехдневный праздник поминовения усопших. В зависимости от префектуры, отмечается в июле или августе (с 13-го по 15-е число). В его основе переплетены как буддийские традиции, так и языческие верования синто. Считается, что в самое жаркое время года души предков навещают своих родных, поэтому большинство японцев стремятся в это время вернуться к своим семейным могилам — как правило, в сельской местности. У входа в жилища люди зажигают бумажные фонари, подсказывая «гостям с того света» дорогу к дому. В храмах проводится чтение священных книг, подносятся дары к алтарям, а на главных улицах городов исполняется массовый танец бон-одо́ри, призванный успокоить души предков.

(обратно)

50

Ра́йон (яп. 雷音 рай-он; букв. «раскат грома») — имя явно искусственное. В японском произношении совпадает с английским Lion (лев).

(обратно)

51

Кокэ́си (яп. 小芥子) — расписная деревянная кукла-девочка без рук и ног, разработанная в начале периода Э́до (XVII–XIX вв.); по некоторым версиям — прототип русской матрешки.

(обратно)

52

Манэ́ки-нэ́ко (яп. 招 さ 猫; букв. «приглашающий кот», «манящая кошка») — популярный японский амулет: фарфоровая или керамическая фигурка сидящей кошки с поднятой лапой, приносящая, согласно поверью, удачу ее владельцу. Чаще всего выставляется в витринах или возле касс магазинов и ресторанов, в игровых залах патинко и прочих «прибыльных» местах. Кошка, поднявшая правую лапу, «привлекает» деньги или удачу, а поднявшая левую — клиентов. Встречаются также манэки-нэко с двумя поднятыми лапами.

(обратно)

53

«Aibo» (яп. 愛慕 айбо:; «любимчик») — серия собак-роботов, разработанная компанией Sony в рамках программы по созданию искусственного интеллекта. Умеет ходить, «видеть» и «запоминать» окружающие его предметы и лица с помощью видеокамеры и инфракрасных датчиков, распознавать команды и лица. Первая модель была выпущена в 1999 г.

(обратно)

54

Футон (яп. 布団) — толстый матрас, набитый соломой, для спанья на земле или на полу, основа японской постели. Обычно расстилается в комнатах с татами.

(обратно)

55

Поскольку в 99 % случаев японцы своих покойников кремируют, самая распространенная форма захоронения в Японии — семейные могилы. Помимо могильного камня (монумента) с фамильными иероглифами, такая могила включает в себя место для цветов, полочки для подношений, воды и фимиама, а также крипту (погребальную емкость) для праха.

(обратно)

56

Миюки (зд., яп. 美雪) — популярное женское имя, которое, впрочем, имеет как минимум три варианта написания разными иероглифами.

(обратно)

57

Ко́ти (яп. 高知県; Ко: ти) — префектура, расположенная на юге о-ва Сикоку полукругом вдоль залива То́са. Территория в основном гористая, с узкими равнинными зонами вдоль бурных рек.

(обратно)

58

Сава́ти-рёри (яп. 皿鉢料理; букв. «блюда на больших тарелках») — способ сервировки закусок, популярный на о-ве Сикоку и схожий со шведским столом: все закуски (как правило, холодные) раскладываются вперемежку на огромных блюдах, откуда гости уже сами накладывают себе в «малые» тарелки то, что им нравится.

(обратно)

59

Бе́рикс обыкновенный, или бе́рикс-альфонси́н (лат. Beryx splendens) — вид морских лучеперых рыб, известный в Японии как киммэда́й, т. е. златоглазка (яп. 金目鯛; букв. «златоглазый карась»). Взрослые особи достигают 30 см в длину. Водится чаще всего на глубине 400–600 м.

(обратно)

60

Японский мохнорукий краб (яп. 津蟹 цуга́ни, т. е. «бухтовый краб», лат. Eriocheir japonica) семейства Varunidae обитает по всему побережью Японского моря (включая о-в Сикоку). Другой вид того же семейства — шанхайский краб (пинь. 上海毛蟹 Shànghăi máoxiè, лат. Eriocheir sinensis) — обитает в соседнем, Желтом море, считается деликатесом в Китае. Оба вида внешне схожи, но японский может жить как в морской, так и в пресной воде. На русском же свое название он получил за обильные волосяные гребешки на конечностях.

(обратно)

61

Бэкуха́й, или бэкуба́й (яп. 可杯; букв. «пей до дна») — шутливый японский обычай вынуждать виновника торжества пить саке до дна, подавая или подливая ему спиртное в «хитрой» посуде: либо в блюдечке со скругленным дном, которое нельзя ставить на стол недопитым, либо в чашечке с трещиной или дырочкой, осушить которую требуется немедленно, чтобы не пролить ни капли.

(обратно)

62

То́са (яп. 土佐; то: са) — историческая провинция на юге о-ва Сикоку. Образована в VII в. на месте современной префектуры Коти. Удаленность от столиц и наличие непроходимого горного хребта постепенно превратили этот регион в место ссылки политических преступников. В XIV–XVI вв. власть в Тоса принадлежала семи самурайским родам, которые постоянно враждовали между собой. Конец междоусобицам на Сикоку положил «объединитель Японии» Тоёто́ми Хидэёси (1536–1598) и его последователи, подчинившие все кланы провинции Великому Сёгуну. Но три века спустя, в преддверии революции Мэйдзи (1868), несколько родов Тоса объединились для участия в свержении сёгуната и реставрации императорского правительства.

(обратно)

63

Доромэ́ (яп., диал. ドロメ) — деликатес префектуры Коти: своеобразный салат из мальков сардин — тонких полупрозрачных сырых телец (2–3 см длиной) в соусе из зелени чеснока, уксуса и пасты мисо. Популярная закуска к саке. Ловля и заготовка таких мальков, как и «пьяные» чемпионаты по поеданию доромэ под саке, происходят в Коти ежегодно с конца апреля по начало мая.

(обратно)

64

Душистая маслина (лат. Osmanthus fragrans) — лиственный кустарник семейства маслиновых (Oleaceae), распространенный в Восточной Азии. Цветки белые, бледно-желтые, желтые или оранжево-желтые, с сильным запахом персика или абрикоса. Плод — костянка темно-фиолетового цвета и яйцевидной формы.

(обратно)

65

«Леттера-22» (Lettera 22) — портативная пишущая машинка, разработанная итальянской компанией «Olivetti» в 1949 г. Общепризнанный флагман мировых пишмашинок 1950-х гг. Вес 3,7 кг, габариты 27х37х8 см, дизайнер Марчелло Ниццоли.

(обратно)

66

Японский текстовый процессор «ва-про» (сокр. от англ. word processor; яп. ワプロ — ва-пуро:) — электронное пишущее устройство с экраном, встроенной памятью и портативным принтером. Изобретен компанией «Тосиба» в 1978 г. как японская альтернатива западной пишмашинке. В первых версиях имел габариты письменного стола, внешне напоминал небольшую ЭВМ и стоил в розницу как новенький «мерседес». На протяжении 1980–1990-х гг. постоянно модернизировался, в итоге «ужался» до размеров обычного портфеля, а по цене стал общедоступен для бюджета любого японца. Вышел из употребления с появлением персональных компьютеров.

(обратно)

67

Красноголовка, или кровохлебка аптечная (лат. Sanguisorba officinalis) — травянистое растение семейства розовых с крупными шишковидными цветами пурпурных оттенков. Растет на болотистых почвах в Европе, ЮВА и Сибири. Ее корневища используют для остановки кровотечения из открытых ран, а также для исцеления от язв, ожогов и желудочно-кишечных заболеваний.

(обратно)

68

Нагина́та (яп. 長刀 или 薙刀; букв. «длинный меч») — средневековая японская алебарда с особо длинной рукоятью (ок. 2 м) и изогнутым односторонним клинком (ок. 0,5 м). Излюбленное оружие женщин-воительниц из самурайских сословий (о́нна-бугэ́йся) для защиты своих жилищ и обороны осажденных городов-крепостей.

(обратно)

69

«Сэйлор» (Sailor; яп. セーラー сэ: ра:) — одна из трех японских компаний по производству перьевых ручек (осн. в 1911 г.), особо известная своими элитными ручками с золотым пером, а также широкой линейкой цветных чернил в бутылках для заправки авторучек.

(обратно)

70

Амальфита́нская бумага (ит. La carta di Amalfi), или бамбаджйна (Charta Bambagina) — уникальная разновидность бумаги с высоким содержанием хлопка, льна или конопли. Производится в г. Ама́льфи на юге Италии примерно с XIII в. — в частности, для письменных нужд Ватикана. Фактура у бамбаджины волокнистая, но мягкая на ощупь, а в ее дизайне используются водяные знаки и тиснения с гербами древних дворянских семей г. Амальфи.

(обратно)

71

Киёси Такаха́ма (高浜虚子,1874–1959) — японский поэт и прозаик периода Сёва. Автор более 40 000 трехстиший хайку, четырех романов, включая «Мастер Хайку» (「俳諧師」 хайка́й-си, 1908), а также нескольких сценариев для театра но. Кавалер японского ордена Культуры (1954) и ордена Священного сокровища (посмертно). Бо́льшую часть жизни провел в Камакуре, которой посвятил множество стихотворений.

(обратно)

72

Японское название красноголовки — 吾亦紅 (гомако́:), букв. «стыдливый румянец».

(обратно)

73

Ся́бу-ся́бу (яп. しゃぶしゃぶ; букв. «шалтай-болтай») — традиционное японское блюдо из разряда набэмо́но (鍋物; букв. «горшочное варево»): постоянно варящийся перед едоками суп из овощей и грибов, в который окунают тончайшие ломтики отборного мяса, болтают их в супе несколько секунд, затем обмакивают в соус и отправляют в рот. Обычно в сябу-сябу кладут тонко нарезанную говядину, но его современные варианты могут содержать свинину, курицу, утку, а также мясо краба или омара. Блюдо поедается большой компанией и потому особенно популяр-но на дружеских посиделках и семейных торжествах.

(обратно)

74

Отядзукэ́ (яп. お茶漬け) — одно из простейших блюд японской кухни: вареный рис, залитый супом да́си (из водорослей, грибов или хлопьев сушеного тунца) или зеленым чаем, реже — простым кипятком.

(обратно)

75

То́фу (кит., яп. 豆腐) — т. н. китайский соевый творог, традиционный компонент в кухнях стран ЮВА. По одной из версий, появился в Китае во II в. до н. э., а в Японии распространился в период На́ра (с начала VIII в. н. э.). Изготавливается из отваренных и протертых соевых бобов, напоминает по виду мягкий пористый сыр. Богат белком, а по вкусу нейтрален, что позволяет универсально использовать его в кулинарии. Обычно тофу едят с острыми или пряными соусами, а также жарят или добавляют кубиками в супы.

(обратно)

76

На время написания книги (2017) население Камакуры составляло ок. 170 тыс. чел.

(обратно)

77

Вопрос о внесении Камакуры в Список Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО обсуждается официально с 2012 г. На этот статус претендуют центральные улицы города и 10 его ценнейших памятников, включая синтоистский храм Цуругао́ка Хатима́н-гу (осн. в 1063) и Большого Будду — крупнейшую в мире статую сидящего Будцы под открытым небом.

(обратно)

78

Гаммодо́ки (яп. がんもどき) — жареные оладьи из тофу с овощами, грибами, яичным белком и кунжутом. По мнению многих японцев, на вкус отдают олениной, хотя не содержат ни грамма мяса.

(обратно)

79

Дзюфу́ку-дзи (яп. 寿福寺) — святилище дзен-буддийской секты Риндзай, один из старейших храмов Камакуры. Построен в 1200 г. монахиней-сёгуном Маса́ко Ходзё (1156–1225) за упокой души своего мужа — основателя камакурского сёгуната Минамо́то-но Ёрито́мо, скончавшегося годом ранее.

(обратно)

80

Кокэси (小芥子) — деревянная кукла, выточенная на токарном станке и покрытая лаковой росписью; отдаленный аналог русской матрешки. Традиционно фигурка большеголовой девочки с короткой прической и челкой до бровей.

(обратно)

81

Для обычного путешествия из Камакуры в Нару (по железной дороге) самый затратный отрезок пути — от Токио до Киото на суперэкспрессе «Синкансэ́н». Билеты на такой экспресс туда и обратно стоят порядка 20 тыс. иен (ок.120 долл. США).

(обратно)

82

Ю́дзу (яп. 柚子, лат. Citrus maxima) — японский гибрид мандарина с ичанским лимоном, а также терпко-кислый экстракт или желеобразное варенье из его сока и кожуры.

(обратно)

83

Открытки семейного траура (яп. 喪中ハガ; мотю́:-ха́га) рассылаются семьей усопшего всем друзьям и знакомым незадолго до Нового года как извещение о том, что по случаю траура члены этой семьи не будут участвовать в традиционном для всех японцев обмене новогодними поздравлениями.

(обратно)

84

Кота́цу (яп. 炬燧) — предмет традиционной «зимней» японской мебели: низкий стол со столешницей, закрепленной поверх толстого стеганого одеяла, под которым, в свою очередь, находится встроенный источник тепла. В холодные зимние дни под котацу могут греть ноги и нижнюю часть тела, кутаясь в одеяло, сразу несколько человек. В XV–XVI в. источниками тепла служили специальные ящички с раскаленными в очаге камнями или тлеющими углями; в современных же котацу обогреватели электрические.

(обратно)

85

Фудэпэн (яп. 筆ペン) — кистевая ручка с мягким каплевидным концом и чернильным картриджем. Разработана в 1972 г. японской компанией «Sailor Pen» для удобства каллиграфического письма. В отличие от обычной кисти фудэпэн не нужно при письме обмакивать в тушь, сама ее тушь по консистенции напоминает густые чернила, а животные волокна заменены синтетическими.

(обратно)

86

Ёфу́кудзи, он же Эйфу́кудзи (яп. 永福寺, «храм вечного счастья») — буддийский храм, основанный первым сёгуном Камакуры, Минамото Ёритомо, в 1189 г. Вплоть до падения камакурского сёгуната (1333) служил религиозным оплотом новой японской столицы и одной из резиденций Великого Сёгуна. В XV в. сгорел при пожаре и более не восстанавливался, однако его руины до сих пор привлекают туристов и активно изучаются археологами.

(обратно)

87

В начале 1990-х гг. разорившийся настройщик фортепьяно Ёсикадзу Судзуки (р.1940) задолжал японским банкам гигантскую сумму в 500 млн иен (ок. 4 млн долл. США), но пообещал расплатиться после того, как перелетит из Японии в Америку на воздушных шарах. 23 ноября 1992 г. он прицепил свою меховую мини-гондолу «Фантазия» к связке из 26 накачанных гелием баллонов, взмыл в небо и улетел с побережья озера Бива в сторону Гавайев. Используя реактивный двигатель,Судзуки рассчитывал добраться до цели через 40 часов. Но уже через сутки полета от него поступил сигнал SOS, и связь прервалась. Пропавший без вести пилот «Фантазии» Судзуки Ёсикадзу вошел в японскую историю под титулом «Дядечка на шаре» (яп. 風船おじきん; фусэ́н о́дзи-сан).

(обратно)

88

Отосида́ма (яп. お年玉; букв. «сокровище года») — карманные деньги, которые дарят детям на Новый год.

(обратно)

89

Какидзомэ́ (яп. 書き初め; букв. «первое письмо») — японские «новогодние» иероглифы: символическое слово или пожелание, которое выписывают кистью на бумаге впервые в новом году. Самые привычные темы — весна, долголетие или вечная молодость. Обычай возник при императорском дворе, но распространился среди народа с началом периода Эдо (XVII в.). Вода, в которой растирают тушь для какидзомэ́, традиционно набирается из горных источников 1 января.

(обратно)

90

Семь особо жизнестойких дикоросов (яп. 七草; нанакуса́ — букв. «семь трав»), из которых в «старой» Японии готовили традиционный рисовый суп, поедаемый утром 7 января, а также делали настой для оздоровления ногтей. В настое следовало замачивать ногти, прежде чем подстригать их впервые в новом году. Считалось, что благодаря этим травам здоровый дух закрепляется в теле на весь предстоящий год. В сегодняшней Японии, однако, этот обычай практически утрачен и помнят о нем, как правило, одни старики.

(обратно)

91

Амадзакэ́ (яп. 甘酒; букв. «сладкое саке») — традиционный японский сладкий напиток из ферментированного риса с добавлением имбиря. Несмотря на свое название, спиртным не считается, т. к. содержание алкоголя в нем не выше, чем у кефира. Готовка не требует сахара: благодаря плесневому грибку кодзи (яп. 麹, лат. Aspergillus oryzae) напиток обретает естественный сладкий вкус. Часто подается в гостиницах, чайных домиках и на фестивалях, а многие синтоистские храмы предлагают или продают его прихожанам на Новый год.

(обратно)

92

Семь богов счастья (яп. 七福神, Си́ти-фу́ку-дзин) — семь божеств, приносящих удачу в синтоизме. Часто изображаются в виде фигурок нэцке — либо по одиночке, либо плывущими в одной лодке. Некоторые из них перешли в японский пантеон из мифов Китая и Индии, некоторые — изначально синтоистские божества. Каждый покровительствует каким-либо профессиям или благам. Так, бог Э́бису — защитник рыболовов и торговцев, Дайко́ку — крестьян, еды и достатка, Бисямонтэ́н — воинов, врачей и юристов, Бэнтэ́н — богиня искусств, Фукуро́кудзю — бог мудрости, Хотэ́й — покровитель монахов, Дзюро́дзин — долголетия.

(обратно)

93

Удо́н (яп.???? うどん) — японская разновидность лапши из толстой пшеничной муки (от 2 до 4 мм в диаметре). Чаще всего подается в бульоне, состав которого может варьироваться, а вкус меняться от постного до пряного по желанию повара.

(обратно)

94

Храм Эга́ра-Тэндзи́н (яп. 荏柄天神社, Эга́ра-Тэндзи́н-ся) — один из древнейших синтоистских храмов Камакуры. Осн. в 1104 г. в честь знаменитого ученого и политика Сугавары Митидзанэ (845–903), который при жизни был несправедливо отправлен в изгнание, где в итоге и умер. После смерти его канонизировали как синтоистского бога знаний Тэндзи́на. Тело святого поместили в храм, чтобы успокоить его душу, разгневанную, как считалось, людским невежеством. Многочисленные бедствия, последовавшие за его смертью, укрепили это поверье, и с тех пор дух Тэндзина считается покровителем интеллектуальных занятий и учебы.

(обратно)

95

Ясуна́ри Каваба́та (яп. 川端 康成; 1899–1972) — классик японской прозы, первый японец, получивший Нобелевскую премию по литературе (1968) «за писательское мастерство, с которым он выражает суть японского восприятия жизни». Автор многочисленных романов, повестей и рассказов («Снежная страна», «Тысячекрылый журавль», «Стон горы», «Танцовщица из Идзу» и др.), в которых совмещал дзен-буддийские мотивы с приемами западного сюрреализма, «потока сознания» и фрейдистского психоанализа. Всю вторую половину жизни (с 1934 г.) провел в Камакуре, где и похоронен. По официальной версии, покончил жизнь самоубийством, однако предсмертной записки не оставил, что позволяет биографам предполагать самые разные мотивы и обстоятельства его суицида.

(обратно)

96

Храм Амана́ва-Симмэ́й (яп. 甘縄神明神社; Амана́ва-Симмэ́й дзи́ндзя) — древнейший из сохранившихся синтоистских храмов Камакуры. Осн. в 710 г. священником на деньги зажиточного аристократа. Посвящен богине солнца Аматэрасу.

(обратно)

97

Кавабата Ясунари остался круглым сиротой в 4 года. После смерти родителей жил у дедушки с бабушкой, которые скончались, когда ему исполнилось 15, а затем воспитывался у родственников с материнский стороны.

(обратно)

98

Тигаса́ки (яп. 茅ヶ崎市; Тигасаки-си) — курортный морской городок в получасе езды от Камакуры на электричке.

(обратно)

99

«Кюкёдо́» (яп. 鳩居堂; кю: кёдо:; букв. «храм голубей») ―элитный магазин японской бумаги, каллиграфических аксессуаров и благовоний, основной поставщик письменных принадлежностей для императорского двора. Изначально был открыт как аптека в Киото в 1699 г. На товарах от «Кюкёдо», как правило, проставляется круглый фирменный штамп с символом заведения — тем же иероглифом 鳩 (Кю или Ха́то), что и в имени самой Хатоко.

(обратно)

100

В романе Кавабаты «Стон горы» (「山の音」; 1949) большое внимание уделяется отношениям главного героя, Синго́, с любовницей его сына, красавицей Ки́куко. Несмотря на молодость, Кикуко нежна, мудра и трудолюбива, и хотя многие пренебрегают ею, Синго высоко ценит «невестку», понимая, что именно благодаря таким, как она, жизнь становится ярче.

(обратно)

101

Рассказ «Счастье» (「一人の幸福」; букв. «Счастье одного человека») вошел в сборник Ясунари Кавабаты «Рассказы на ладони» (「掌の小説」; 1952). На русском языке опубликован изд-вом «Гиперион» (2006) в переводе А. Н. Мещерякова (здесь ― цит. по книге).

(обратно)

102

Су́ра-танмэ́н (кит. 酸辣湯麺, яп. スーラータンメン) — особо острая разновидность китайской лапши рамэн с говядиной, уксусом и обильными пряностями. Традиционно подается в комплекте с порцией белого риса и пельменями гёдза.

(обратно)

103

Гёдза (餃子; кит. цзяоцзы, яп. гё: дза) — традиционное блюдо китайской кухни из теста с фаршем из свинины с капустой. Часто называется китайскими пельменями, что в принципе некорректно, поскольку именно гёдза, по сути, и есть древнейший прототип всех пельменей, вареников, равиоли, мантов и т. п. Подается с соевым соусом, уксусом и измельченным чесноком.

(обратно)

104

Прообраз бога Фукурокудзю́ (кит., яп. 福禄寿) заимствован японцами из китайского даосизма. В его имени синтезированы три небесных блага: «фуку» — счастье, «року» — служебное благополучие, «дзю» — долголетие (а по возможности и бессмертие). Зачастую изображается, как и другой бог счастья, Дзюродзин, в виде даосского святого Шоу-сина, что вносит путаницу в их идентификацию. Фукурокудзю считается богом-повелителем южной Полярной звезды и живет во дворце с благоухающим садом, где растет трава бессмертия. Это единственный из Богов Счастья, способный оживлять умерших. Его расписная деревянная маска хранится в синтоистском храме Горё (осн. в XII в.) и ежегодно выступает одним из главных персонажей осеннего фестиваля масок Камакуры.

(обратно)

105

Сахалинский лопух, или белокопытник японский (яп. 藤の蔓; фуки-но-то:, лат. Petasítes japónicus) — многолетнее травянистое растение семейства астровых. Распространен в ряде стран ЮВА и на российском Дальнем Востоке. Растет на заболоченной местности. В Японии культивируется как овощная культура, а также употребляется в пищу на Сахалине и Курильских островах.

(обратно)

106

Темпура (яп. 天婦羅) — категория блюд японской кухни из морепродуктов и/или овощей, приготовленных в кляре и обжаренных во фритюре. Подается со специфическими соусами.

(обратно)

107

Женское имя Хару́на (яп. 春名) переводится как «весенняя», а иероглиф хару (春) означает «весна».

(обратно)

108

Кумква́т (金桔; кит. кам куат, яп. кинкан, букв. «золотой апельсин»; лат. Citrus japonica) — цитрусовый фрукт, особо популярный в ЮВА и странах АТР. Внешним видом напоминает овальный апельсин размером со сливу, а вкусом — мандарин с легкой кислинкой.

(обратно)

Оглавление

1. Данго́ с полынью[1]

2. Фруктовое желато

3. Онигири с ямсовым клубнем

4. Мисо с лопухами

Выходные данные

*** Примечания ***