Антея, Или странная планета [Мишель Эпюи] (fb2) читать онлайн

Мишель Эпюи Антея, или странная планета

Anthéa ou l'étrange planète 1918

ПРЕДИСЛОВИЕ

Романы приключений, и в первую очередь так называемые «планетарные романы», ныне в моде. Это одна из причин, побудивших издателей «Bibliothèque de la Plume de Paon» включить в данную коллекцию небольшой роман об Антее, — роман, который при выходе в свет был удостоен энергичных похвал и горячего выражения восхищения от мастера жанра Ж.- А. Рони‑старшего на страницах литературного журнала.

Автор «Антеи», лауреат одной из самых престижных премий Общества литераторов Франции (премии «Жан Ревель»), опубликовал множество сочинений в иных жанрах: «Чувство природы», «Маленькая душа», «Новый человек» и др. Стоит упомянуть также его переводы: «Избранные произведения Редьярда Киплинга», «Антология английских и американских юмористов», «Дафна» миссис Хамфри Уорд, «Только Дэвид» миссис Элеонор Х. Портер, а также десять других романов.

Однако наиболее полного успеха Мишель Эпюи, по-видимому, добился своими романами для юношества, такими как «Маленькая принцесса», «Жаклин Сильвестр» и т. д.

Небольшой роман об Антее соединяет в себе достоинства приключенческого романа — оригинальность и богатство воображения — с чертами романа литературного: чувством прекрасного, искусством описания; благодаря этому он способен увлечь как юных, так и взрослых читателей.

АНТЕЯ или СТРАННАЯ ПЛАНЕТА

Ж.-А. Рони-старшему,

в знак восхищения и почтительной

привязанности.

Спустя несколько лет раздумий в уединении, когда разум мой мало-помалу обрел былую крепость, ясность и спокойствие, я испытываю настоятельную потребность в подробностях описать всё, что я видел, чувствовал и пережил в те несколько недель, кои я провел на иной земле.

Основной причиной всего случившегося было моё честолюбие. Я служил помощником астронома в Парижской обсерватории; мне было двадцать семь лет, я страстно желал преуспеть, составить себе имя и ради того не щадил себя, однако до сей поры мои наблюдения и труды встречали лишь довольно холодный прием со стороны моих учителей.

Я очень хорошо помню тот день, когда великий ученый Ладор объявил об открытии новой кометы, приближавшейся к Солнечной системе с поразительной быстротой. В нашем тесном кругу молодых астрономов, жаждущих славы, это вызвало чрезвычайное волнение; и как только подтвердилось, что неведомое светило пройдет к Земле еще ближе, нежели комета Галлея в тысяча девятьсот десятом году, каждый из нас приложил максимум усилий, дабы получить хоть какое-нибудь задание, связанное с нею: специальное задание по наблюдению, фотографиям или расчетам. Самыми удачливыми, на мой взгляд, оказались те, кто получил направление в одну из точек на экваторе. Ибо именно с экваториальной линии прохождение кометы Ладора, по всей вероятности, должно было быть видно лучше всего.

Что же до меня, то, вопреки моим прежним трудам, вопреки моим настойчивым хлопотам и ходатайствам друзей, я не получил ничего… менее чем ничего, поскольку мне пришлось уступить окуляр моего телескопа одному старому шведскому ученому, пребывавшему в то время в Париже.

В вечер прохождения кометы я печально бродил по улицам. Удрученный своей неудачей, я решился отправиться в какой-нибудь веселый театр, затем отужинать — словом, забыться, дабы унять свою досаду, и даже не поднимать глаз, чтобы не видеть молочно‑белый шлейф странствующего небесного тела.

Я стойко держался до часу ночи, но, выйдя из ресторана, я вновь почувствовал всю горечь своей обиды; и вдруг, словно для того, чтобы хоть немного её умерить, в моём уме вспыхнула мысль: а почему бы не отправиться на Эйфелеву башню поприветствовать моего старого наставника Артемиона? Он прежде выказывал мне немалое расположение. Он, несомненно, с прискорбием узнал бы о той несправедливости, жертвою коей я стал, и, вероятно, позволил бы мне бросить вместе с ним взгляд на небо.

Я велел везти себя к Эйфелевой башне. Артемиона я застал подле аппаратов беспроволочного телеграфа. У него болели глаза; сам он наблюдений не вел. Он ожидал там депеш, кои один из его друзей, именитый американский астроном, должен был прислать ему из Кито. Из‑за разницы в долготе в Кито было тогда всего около шести часов вечера. Комета должна была пройти в непосредственной близости от Земли в семь часов. Стало быть, полагая час на наблюдения и еще час на телеграфную передачу, нам надлежало дожидаться трех часов утра, чтобы получить известия. Мы весело скоротали это время за курением сигарет, вспоминая добрые дни в Политехнической школе, где Артемион преподал мне первые начала дифференциального исчисления.

Часы летели незаметно. Тоска моя прошла; мне чудилось, будто где-то там, во мраке и таинственности вещей, ещё не свершившихся, для меня готовится триумф. Во всяком случае, я был вновь полон воодушевления и уже задумывал написать для журнала очерк о моей ночной беседе с великим учёным. О комете он упомянул лишь мимоходом.

- Скорее всего, с ней будет то же самое, что и с кометой Галлея, — сказал он. — Все эти угрозы катастроф, все пессимистические предсказания более или менее фантастичны. Эти кометы, по сути, не что иное, как скопления бесконечно разреженных газов.

— Но не может ли среди них сыскаться такая, что пропитает нас вредоносным газом?

— Разумеется, — ответил Артемион, — всё возможно. Однако даже ядовитые газы едва ли смогут проникнуть в земную атмосферу: для веществ столь малой плотности она непроницаема, словно мрамор.

Между тем я заметил, что аппарат беспроволочного телеграфа пришел в действие. Я подал знак наставнику, и мы склонились над плечом оператора. Тот записал: «Из Кито (Эквадор) (переотправлено из Нью‑Йорка): Наблюдения превосходны. Погода ясная. Прохождение кометы сопровождалось сильным ветром…» Тут последовала очень короткая пауза; но прежде чем я успел возобновить разговор с учёным, аппарат снова заработал. Я вновь склонился к нему:

«…Весьма любопытное явление, — продолжалась депеша. — Небесное тело с видимым диаметром, равным диаметру Луны, остаётся над нами. В наши телескопы оно выглядит неподвижным…»

На этот раз связь прервалась окончательно. Оператор из Кито, должно быть, отправился наблюдать новое небесное тело — в ту ночь мы больше не получили от него ни единой весточки ни через Нью‑Йорк, ни напрямую.

Что же до меня, я ликовал: наконец-то удача шла мне в руки! Я и не помышлял о сне. С рассветом я поспешил разбудить мою старую тетушку Аделину и сбивчиво объяснил ей, что слава моя будет обеспечена, если в моём распоряжении окажется сумма в двадцать тысяч франков… Еще не вполне очнувшись ото сна, дорогая старушка в испуге не поверила ни единому моему слову, однако, опасаясь какой-нибудь трагической истории с игровыми долгами, подписала мне незаполненный чек.

Вернувшись домой, я наскоро сложил в чемодан несколько приборов и немного белья и прыгнул в такси… Я отправлялся на завоевание. Я собирался увидеть неизвестное светило, изучить его, исследовать как можно ближе, сделать своим…

Это и впрямь было новое светило. Утренние газеты опубликовали депешу, о которой я узнал первым. В течение утра поступили и другие, и к полудню специальные выпуски сообщили некоторые подробности этого чудесного события. Астрономами из Кито уже были сделаны кое-какие точные наблюдения; они сообщали, что светило, оставленное кометой в земных небесах, отнюдь не столь значительно по величине, как Луна, но что его видимый размер обусловлен чрезвычайной близостью к Земле…

Я не стал дожидаться новых известий. В тот же день я сел на поезд до Гавра, желая успеть к отплытию быстроходного трансатлантического парохода. Семь дней спустя я сошел на берег в Нью-Йорке. Там я задержался ровно на столько, чтобы скупить газеты за прошедшую неделю… — и вскочил на борт парохода, который должен был доставить меня в Панаму. Четыре дня плавания, затем пересечение перешейка по железной дороге… Еще два дня на борту весьма неудобного судна, и я, наконец, очутился в Гуаякиле, порту города Кито.

Уже на второй день пути по водам Тихого океана я различил на южном горизонте, над высокими пиками Анд, огромную круглую массу молочно-белого цвета, походившую на дневную луну и увеличивавшуюся по мере нашего приближения к экватору. То было неведомое светило, новый мир, который комета Ладора подобрала в неисследованных областях пространства и оставила здесь, совсем рядом с нашей старушкой Землёй!

Выходя с вокзала Кито, я, задрав голову, разыскивал взглядом светило, когда вдруг услышал ободряющее и жизнерадостное «Алло!», коим всякий добрый американец возвещает о своём присутствии. Это был мой старый друг Мерримен из Гарвардского университета, с которым я познакомился в Австралии во время последнего прохождения Венеры по солнечному диску. Он встретил меня чрезвычайно тепло и, угадав моё жгучее любопытство, тотчас же воскликнул:

— Спрашивайте же, друг мой; я сообщу вам все последние подробности, пока мы будем добираться до гостиницы.

— Браво! — ответил я. — И благодарю! Ну, это астероид?

— Это маленькая планета, появившаяся неизвестно откуда. Она стала нашим спутником. Её назвали Антея… по моему собственному предложению

— Так это вы первым её заметили?

— Да, и поскольку планетам обычно дают мифологические названия, я подумал об этом прозвище Антеи, коим греки называли некоторых богинь. Это не так уж плохо, потому что наша небесная Антея действительно похожа на большой распустившийся цветок там, наверху…^[1]

— Мои поздравления, — ответил я. — Итак, у нас в руках мир невиданный; но крепко ли мы его удерживаем?

— All right, вполне. Антея неподвижно висит над Кито, то есть обращается вокруг Земли ровно за двадцать четыре часа, откуда следует, что относительно нас она не перемещается.

— Хорошо, а её размеры?

Он ответил бойко, без запинки:

— Радиус — пятнадцать километров. Поверхность — две тысячи восемьсот двадцать семь квадратных километров. Объем — четырнадцать тысяч сто тридцать кубических километров. Окружность по экватору — девяносто четыре километра. Плотность много ниже земной, однако же почти равна лунной — около трех^[2].

Я не дрогнул под лавиной этих цифр и продолжил:

— Получается, планета совсем крошечная… Меньше ста километров в окружности! А на каком она расстоянии от Земли?

— В трёхстах восьмидесяти одном километре.

— Но ведь это ничтожно мало! Вы уверены?

Действительно, на фоне колоссальных расстояний, разделяющих даже ближайшие планеты, эта цифра — триста восемьдесят один километр — казалась до смешного малой. Мой собеседник ответил:

— Мы абсолютно уверены. Планета Антея находится всего в трёхстах восьмидесяти одном километре от нас. Тем не менее она не падает на поверхность Земли, потому что её масса в миллион раз меньше массы Луны. И, смею заметить, так оно и должно быть: ведь Антея в тысячу раз ближе к нам, чем Луна, а значит, испытывает со стороны Земли притяжение, в миллион раз более сильное. Стало быть, равновесие соблюдено.

Хоть я и был привычен к математической точности астрономических наблюдений, на миг я лишился дара речи перед лицом столь твёрдых выводов, сделанных за столь короткое время. Поистине, наука — великая вещь! Но я вновь взялся за расспросы:

— Вы хотите сказать, что Антея вращается вокруг Земли над нашим экватором?

— Да, в плоскости, параллельной экватору. Длина её орбиты — сорок две тысячи триста девяносто два километра.

— А её скорость?

— Тысяча семьсот шестьдесят семь километров в час. Она также совершает оборот вокруг своей оси за один час.

Наконец я подошёл к самому волнующему меня вопросу:

— С такого близкого расстояния ваши телескопы, должно быть, смогли изучить поверхность…

— О, старый морской волк! — воскликнул Мерриман, потирая руки. — Я так и знал, что вы к этому придёте! Цифры вас не увлекают. Вы не астроном‑математик, вы — астроном‑романтик. Что ж, Антея, будучи твёрдым шаром, обладает рядом примечательных черт…

— Есть ли там атмосфера?

— Да, и, учитывая малые размеры планеты, атмосфера довольно тяжёлая — то есть плотная. Она образует оболочку толщиной в несколько километров.

— Получается, это миниатюрная Земля!

— Кто знает, — флегматично отозвался американец. — Во всяком случае, ещё никто не видел там двуногих.

— Как, совсем никого?

— Ну почему же. Растения — или, по крайней мере, тёмные пятна, которые в телескоп распадаются на листву, ветви, древовидные структуры… или нечто подобное. Но, кажется, вы привезли линзы мощнее наших. Так что именно вам предстоит первым обнаружить всё самое интересное на Антее.

… Действительно, передо мной открывались великолепные перспективы. Я уже воображал себя знаменитым благодаря трудам, которые опубликуют о фауне и флоре Антеи. «А может, — размышлял я, — эта крошечная планета населена существами, похожими на нас? Какая слава ждёт меня, если я сумею их обнаружить, привлечь их внимание, заговорить с ними! При столь малом расстоянии между нами любая догадка, любая надежда, любая великая мечта становится вполне возможной».

Я поднял голову и увидел астероид. Это было большое круглое пятно серо‑голубого цвета, слегка блестящее, — оно висело в чистом и знойном экваториальном небе, словно хрустальная чаша. Не теряя времени на дальнейшее созерцание его невооруженным глазом, я лихорадочно ускорил сборку телескопа, привезенного мною из Франции. Часы, наиболее благоприятствующие наблюдениям, приходились на утро и вечер — вскоре после восхода солнца и непосредственно после его заката, ибо ночью Антея входила в конус земной тени, а в середине дня она находилась слишком близко к солнцу, чтобы её можно было толком рассмотреть.

Несмотря на довольно сильное увеличение моего прибора, я не увидел ничего сверх того, о чём рассказал мне Мерриман. Поверхность нашего нового спутника имела блестящие, зеркальные участки — как у телескопически наблюдаемых планет. Но больше всего моё внимание привлекли кое‑где встречавшиеся странные пятна: они напоминали переплетения и древовидные структуры, какие иногда образуются на стёклах окон после морозной ночи. Были ли это леса? Местами там вспыхивали яркие цвета, но преобладал синий — блестящий, резкий, искрящийся. Очевидно, ничего подобного еще не доводилось наблюдать ни на одной планете, однако мой малый телескоп не давал достаточно крупного изображения этих пятен или древовидных скоплений.

Наскоро перепроверив вычисления и удостоверившись в сведениях, сообщённых моим другом, я провел долгие часы в созерцании Антеи. На ней не оказалось ни гор, ни рек, ни ручьёв. Поверхность выглядела почти ровной, но, по‑видимому, была покрыта камнями разнообразной формы. Гладкие, зеркальные участки могли быть неподвижными водными гладями. Однако я не заметил ни тумана, ни облаков; атмосфера маленькой планеты оставалась совершенно прозрачной и спокойной. Я долго изучал эту атмосферу. Когда солнечный свет преломлялся в ней, вокруг астероида возникала великолепная золотистая аура. С моими несовершенными приборами я не мог надеяться обнаружить в ней водяные пары или присутствие каких‑либо газов. Отсутствие облаков и ледяных шапок на полюсах Антеи вовсе не радовало меня, ибо то было веским доводом в пользу того, что этот спутник — мир полностью остывший и мертвый… Тем не менее наличие атмосферы и этих необычных растительных форм оставляло место для сомнений.

Прошло несколько дней, но я не заметил на Антее ничего необычного. Я не мог провести более глубокие наблюдения из‑за отсутствия лучших — и, главное, более крупных — инструментов, и это приводило меня в уныние. Мой американский друг, видя моё возбуждение и раздражение, сумел вырвать меня из тщетного созерцания, предложив совершить вместе с ним большое путешествие. Речь шла о попытке восхождения на Чимборасо, знаменитый вулкан, чья заснеженная вершина поднимается более чем на шесть тысяч метров над уровнем океана. Думая, что оттуда я смогу ещё лучше разглядеть Антею, я согласился.

Мне нет нужды подробно описывать приключения того живописного путешествия… К тому же в сравнении с теми событиями, что случились со мной вскоре после, они показались бы незначительными. Единственное важное событие, ради которого я и упоминаю эту экспедицию, произошло в тот момент, когда, изнемогая от усталости, мы достигли одной из вершин, соседствующих с исполином Анд. Едва ступив обоими ногами на узкое плато, я обернулся к небесному телу, которое уже не висело прямо над нами. Смеркалось. Солнце садилось в багровом небе над зеркальной гладью Тихого океана, а в вышине длинные розовые и лиловые полосы свидетельствовали о большом количестве водяных паров в обычно сухом и чистом воздухе этого склона Анд. Антея еще не начала погружаться во тьму, ибо на её высоте солнечные лучи освещали её еще долго после того, как солнце скрывалось за горизонтом.

В какой‑то момент лиловую дымку заката пронзил узкий сноп солнечного света. И тогда перед моими глазами, в зелёно-красных пространствах, пылавших на западном горизонте, воздвиглась исполинская розовая колонна, казалось, соединявшая Землю с Антеей.

Утолщённая на обоих концах, эта длинная прозрачная колонна была отчётливо видна на всём своём протяжении. Казалось, будто от астероида и с Земли выросли и соединились сталагмит и сталактит из чистейшего хрусталя…

Разум мой словно бы оцепенел и отказывался верить в то, что стал свидетелем столь чудесного явления.

Мерриман же не утратил присутствия духа. По прошествии половины минуты он с торжеством представил мне объяснение сего феномена:

— Это воздушная колонна! — сказал он. — Она видна потому, что содержит водяные пары и освещена очень косыми лучами света. Из Кито она всегда была незаметна, потому что мы находились прямо в её основании. Её существование доказывает: взаимное притяжение между Землёй и Антеей оказалось достаточно сильным, чтобы вызвать выпуклости в атмосферных оболочках обеих планет. Эти выпуклости встретились… и вот — сообщение установлено!

…Тогда я понял, что произошло нечто подобное тому, что можно наблюдать на поверхности жидкости с плавающими в ней воздушными пузырьками: самые мелкие пузырьки выстраиваются цепочкой между двумя крупными… Поскольку Антея постоянно находится над одной и той же точкой земной поверхности, между двумя атмосферами возникло притяжение. Обе атмосферы, увлечённые близлежащим небесным телом, вытянулись навстречу друг другу — и соединились.

С этого момента, ещё по пути в Кито, я мысленно обдумывал грандиозную задачу: отправиться на Антею! Воздух предлагал мне дорогу… Но кто знает — возможно, газы, окружающие спутник, ядовиты… Неважно: нужно было проверить. Возможности были слишком заманчивыми.

Немного позже я поделился своими замыслами с городскими учёными. Все — включая моего неустрашимого американского друга — сочли меня безумцем. Они выражались деликатно и оставались весьма вежливыми, но я ясно видел: они сомневаются в моём психическом здоровье.

Но если идея прочно укоренилась в сознании, если ты поклялся во что бы то ни стало совершить выдающийся поступок, — ты уже не прислушиваешься ни к кому.

Итак, я решил достичь цели собственными силами. Не стану утомлять читателя описанием своих изысканий и историей подготовки. Вот лишь то, что я предпринял после долгих и вдумчивых размышлений о предстоящей экспедиции:

Я тайно приобрёл у правительства маленькой республики Эквадор их единственный, но огромный дирижабль. Этот воздушный шар был рассчитан на подъём восьми человек, а также машин, топливных резервуаров, снарядов и прочего — общим весом в несколько десятков тысяч килограммов — на высоту трёх тысяч метров. Я распорядился убрать весь этот железный хлам и заменить его балластом. В гондоле же я распорядился обустроить легкую застекленную каюту, закрывающуюся герметически. Из этой каюты я мог, не впуская наружного воздуха, приводить в действие клапан и сбрасывать порциями необходимое мне количество балласта. Я взял с собой запас воды и продовольствия на неделю. К этому я добавил несколько баллонов со сжатым кислородом, оружие и одеяла. Все эти приготовления остались неизвестны моим коллегам и друзьям. Спустя десять дней после моего возвращения с Чимборасо дирижабль, уже наполненный газом, стоял в ограждённом месте в отдалённом районе города — а я сам был готов к великой авантюре.

Это случилось тихой лазурной ночью. Я пробрался по безлюдным улицам Кито к ангарам, где несколько индейцев, находившихся у меня на службе, несли вахту возле моего дирижабля… Я проверил давление водорода, прочность креплений гондолы… Несмотря на свой пламенный энтузиазм, я ощутил тогда некоторое замешательство, и мой прекрасный замысел представился мне безумною затеей, из коей я, очевидно, не вернусь живым. Мрачные предчувствия охватили меня в тот миг — и, кажется, ещё чуть-чуть, и я отказался бы от всего в последнюю секунду. Но мои рабочие были рядом. Они невозмутимо ждали, когда я решу подняться на борт гондолы. Я не делился с ними своими планами, но, полагаю, они догадались о моём замысле — ибо смотрели на меня с некой суеверной тревогой, страшно искажавшей их серьёзные лица. Я мысленно обратился к своим друзьям, к своим наставникам… Не имея семьи, я мог без колебаний рискнуть жизнью ради обретения той славы, что ныне так медленно приходит даже к самым учёным и трудолюбивым…

Я заперся в застеклённой кабине гондолы. Зажёг небольшую электрическую лампу, ещё раз убедился в наличии запасов, инструментов, баллонов с кислородом… Наконец, подал условленный сигнал. Мускулистые руки индейцев взметнулись и одновременно опустились; топоры, рассекающие канаты, сверкнули в ночи — и вдруг шар стремительным рывком взмыл на тысячу метров над столицей Эквадора.

Жребий был брошен, я отправился в путь! Я намеренно избрал безветренную ночь. Дирижабль продолжал подниматься, хотя уже медленнее, держа курс прямо к чудесному небесному цветку, вокруг которого чистым светом сияли экваториальные звёзды. Я рассчитал, что благодаря уменьшенному весу мой аппарат сначала поднимется примерно на десять километров — без необходимости сбрасывать балласт. Я подвесил электрическую лампу к потолку застеклённой кабины и, не отрывая взгляда от барометра, стал ждать. Стрелка прибора неуклонно опускалась, однако много медленнее, нежели я полагал. Зная, что для успешного завершения моей дерзкой затеи нужно действовать быстро, я поспешил пустить в ход крюк, удерживавший мой балласт, и выбросил изрядную его часть. Дирижабль, несомненно, должен был резко взмыть вверх — но, странное дело, барометрическая стрелка едва заметно дрогнула. На мгновение я растерялся, затем сообразил: я нахожусь внутри воздушной колонны, простирающейся между Землёй и новым небесным телом. И тут я понял: вдоль всей этой колонны атмосферное давление не уменьшается с удалением от Земли — ведь над моей головой тоже есть воздух, вплоть до другой атмосферы.

Это открытие приободрило меня: благодаря постоянству атмосферного давления мой шар должен был продолжать подъём бесконечно. Я содействовал этому, сбросив почти весь оставшийся балласт, и стал ждать…

Какова бы ни была скорость — несомненно, поразительная, — с коей я удалялся от Земли, путь в триста восемьдесят километров не мог быть совершен за два или три часа; а поскольку на борту воздушного корабля никогда не ощущаешь движения, я пребывал в сильном беспокойстве и нетерпении. Подо мною Земля погрузилась во мрак, и уже давно последние огни Кито угасли вдали. Над моей головой исполинская оболочка дирижабля мешала мне увидеть небесное тело. Более же всего я страшился внезапного порыва ветра, который мог бы сбить меня с курса и увлечь за пределы воздушной колонны, но в этом случае барометр предупредил бы меня о реальной высоте.

Ночь тянулась медленно, очень медленно. Наступил рассвет. Я снова увидел Землю. Теперь она простиралась подо мной лишь как огромная круглая поверхность, вокруг которой небо образовывало голубую ауру… Я понял, что удалился на огромное расстояние. В этот момент произошло нечто неожиданное. Я ощутил сильный толчок — словно мой дирижабль, рвущийся ввысь, внезапно остановился. Затем мне показалось, что он отклонился от вертикали: его словно отталкивала в сторону невидимая сила, тогда как гондола осталась под тем местом, что она занимала мгновение назад. На секунду я увидел Антею — огромную и совсем близкую. У меня не было времени воскликнуть «ура»! Корпус корабля наклонился ещё сильнее, пока не оказался на уровне гондолы. Затем произошёл резкий разворот — всё поменялось местами. Снова подвешенный прямо под шаром, я узрел под ногами неведомую землю. Я понял, что это дало о себе знать притяжение небесного тела. Если я не буду осторожен, то либо вновь поднимусь к нашей планете, либо зависну между двумя силами притяжения — могучего земного шара и его крошечного спутника. Я поспешил открыть клапан, увидел, как стрелка барометра поползла вверх, и стал медленно спускаться на Антею.

Оказавшись в нескольких сотнях метров от поверхности, я впустил немного воздуха в клетку с канарейкой: прежде всего я желал удостовериться, что атмосфера, в которую я входил, была пригодна для дыхания. Маленькая пичуга, похоже, не испытывала никакого дискомфорта. Тогда я громко воскликнул «ура!» и снова потянул за шнур клапана.

Посадка прошла легко — ни ветер, ни что‑либо ещё не помешало операции. Я медленно опустился на довольно широкий утёс, со всех сторон окружённый сверкающей гладью, которую издалека принял за лёд. Прежде чем выпрыгнуть из гондолы, я сумел зацепить якорь за расщелину скалы. Оказавшись на поверхности, я обмотал трос вокруг крупного гранитного блока и наконец смог оглядеться.

Моя скала была площадью в несколько квадратных метров. Вокруг сего островка сверкала на солнце некая блестящая субстанция. Я подошёл ближе: она была твёрдой и гладкой, как стекло, — словно огромная пластина слюды. Но эта область была не слишком обширной: в нескольких сотнях метров я различил гряду скал, а далее — ветвистые и переплетенные формы, имевшие вид серых деревьев, подобных оливам. Я попробовал ступить на блестящее вещество, окружавшее островок. Оно оказалось настолько гладким и скользким, что я едва не упал. Вернувшись к гондоле, я взял сумку с провизией и оружие, после чего вновь подошел к краю стеклянного озера. (Это был не лед, а разновидность породы, схожей с гиалиновым кварцем.) Я разулся и, держа башмаки в руке, смог отважиться выйти на скользкую поверхность.

Странное прибытие землянина в новый мир! Оно заставило меня подумать о входе мусульманина в мечеть… И, вне всякого сомнения, в чувства мои закралась немалая доля религиозного трепета и опасения перед неведомым.

Достигнув противоположного берега, я надел обувь и поднялся на утёс… Воздух был прозрачен, легок и слегка прохладен, точно погожим утром, когда осенью случаются первые заморозки. Насколько хватало глаз, предо мною простирались лишь каменистые поверхности, усеянные глыбами с острыми и четкими гранями; в чудесном сиянии, омывавшем эти скалы богатых и разнообразных цветов, не иссякал поток разноцветных лучей, отражённых бесчисленными гранями кристаллов, самоцветов и сверкающих камней. Я не стал поначалу задерживаться, чтобы рассмотреть эти ярко окрашенные и ослепительно сияющие минералы. Вместо этого я жадно искал любые следы живых существ — ведь я ещё не заметил ни травинки, ни пролетающей птицы, ничего, что напоминало бы о жизни. Поблизости виднелись лишь те самые «растительные» формы, которые я уже наблюдал с Земли. Я бросился к ним — так сильно мне хотелось вновь соприкоснуться с живым существом, пусть даже с простым деревом… Увы! Эти древовидные образования оказались каменными! Тем не менее они настолько походили на настоящие растения — имели листья, колючки и даже плоды в виде стручков, — что я решил изучить их внимательнее. Я отломил несколько веточек и изучил их внутренние ткани с помощью карманной лупы. Разломы выявили совершенно нормальную растительную организацию: в толще листьев отчётливо различались клетки, а в центре ветвей однозначно просматривалась сердцевина. Стало быть, передо мной были окаменевшие растения. Ничто не способно передать живописность этих каменных лесов. Они простирали вдаль свои жёсткие кружева под ярким небом; минеральные вещества, внедрившиеся в клетки растений, окрашивали их в нежные тона опала и жемчуга. То тут, то там целые ветви, казалось, пропитались фиолетовой флюоритом; в других местах стебли превратились в палочки или стелы из аметистового кварца.

Я установил, что мхи и лишайники, растущие в трещинах скал, равно как и злаки и мелкие полевые растения, также не избежали последствий катастрофы. Сама питающая почва, казалось, повсюду превратилась в камень. Лишь несколько позже я обнаружил гумус под этими минеральными слоями, похожими на стекло или на слюду.

Охваченный еще большей печалью, я собирался продолжить исследование этого небесного шара, на который в незапамятные времена обрушился ужасный катаклизм, как вдруг заметил, что солнце склоняется к горизонту. Я был изумлён — мне казалось, что день ещё в разгаре. Уж не останавливался ли мой хронометр, а затем вновь пошел без моего ведома? Совершенно сбитый с толку, я вглядывался в ослепительные западные области, где небо было окрашено в золотисто-зелёный цвет… Солнце быстро опустилось за горизонт… Но тогда, к величайшему моему изумлению, свет не померк, а тело мое отбросило длинную тень прямо предо мною… Я резко обернулся. С той стороны, что была противоположна закату, быстро восходило некое огромное светящееся небесное тело. Восхождение этого исполинского шара в темном, почти фиалковом небе рассеивало первые сумерки, омывая золотистым сиянием зеленые и розовые пространства, красные скалы, опаловые и синие окаменелости. Светило было необъятным: оно ещё только наполовину поднялось над горизонтом, а край его окружности уже высоко вздымался в небесах. Когда оно полностью взошло, то, казалось, заняло четверть всего небосвода. Его свет был мягче солнечного, но благодаря огромной площади и относительно близкому расположению освещал всё не хуже дневного светила. Внимательно вглядевшись в это небесное тело, я различил на его поверхности большие тёмные и зеленоватые пятна, неровности, чуть дальше — заснеженные пики, а совсем рядом — обширное сверкающее пространство. Это напомнило мне географическую карту, и тут же я понял: то была Земля, наша Земля, восходящая в небе Антеи!

Мне не потребовалось долгих раздумий, дабы уяснить причины всех этих явлений. Я знал, что Антея совершает оборот вокруг своей оси за один час. Стало быть, в течение получаса меня освещало Солнце, а в течение следующего получаса — Земля, которая, будучи залита солнечным светом, отражала на меня огромное его количество. Когда в Южной Америке наступит ночь, на всей поверхности Антеи тоже станет темно — ведь тогда её вращательное движение будет происходить в конусе земной тени. Я вернулся к изучению маленькой планеты. Было очевидно, что в результате страшной катастрофы (возможно, столкновения с каким‑то светилом) расплавленные породы или неизвестные газы вызвали полную минерализацию Антеи. Здесь некогда существовали кустарники, травы и цветы, но обитали ли когда-нибудь на её поверхности животные или даже люди? Я не видел тому ни единого свидетельства и заключил, что астероид знал лишь растительное царство. Да и сами эти растения не принадлежали ни к одному известному и определённому семейству. Насколько можно было судить по их окаменелостям, они имели лучеобразную форму, напоминающую осьминогов. У них был шаровидный ствол — чуть больше человеческой головы, — из которого вырастали относительно тонкие ветви, усыпанные листьями, щетинками и колючками. Большая центральная везикула несла на себе к тому же жёсткие шпоры или шипы, вонзавшиеся в почву. О корнях мне ничего узнать не удалось.

Очевидно, существовало несколько видов растений, ибо я видел окаменелости, весьма отличные друг от друга как размерами, так и общим строением, однако шарообразная форма центра сохранялась неизменно.

Когда наступил вечер — подлинный земной вечер, — и наш огромный шар после захода солнца появился на моём горизонте лишь как большое светило бледно-лазурного цвета, меня охватила невыразимая тоска… Я медленно брёл среди скал, словно обретавших в сумерках причудливые, враждебные очертания. У подножия блоков розового порфира, базальтовых призм и трахитовых обелисков, подобно глазам затаившихся зверей, сверкали бриллианты. Вдалеке огромные утесы, расцвеченные словно фрески — точно они были из австралийского опала, — открывали взору свои сказочные пейзажи под неведомым небом. Повсюду под моими ногами хрустели рубины, топазы, гранаты — они разлетались и бились о мрамор с сухим звуком, похожими на взрывы сатанинского смеха. От великолепного вечера веяло безмерной печалью. Девственный воздух, пришедший из пределов пространства, вместо того чтобы пьянить меня, тяжелым грузом ложился на грудь. Я был в мертвом мире, на земле, навеки погребенной под своим каменным одеянием… Мне никогда не узнать, какие чудесные существа жили здесь прежде… Мне не оставалось ничего другого, как покинуть его.

Я провёл ночь на борту своей гондолы. Изнурённый усталостью, я спал тяжёлым, беспробудным сном…

Когда я проснулся, уже рассвело. В последние мгновения сна мне казалось, будто я слышу нежную музыку — словно далёкий хор детских голосов. Я протёр глаза, приподнялся в гондоле… Ничего больше не было слышно, но в тот момент, когда я оперся руками о борт, чтобы спрыгнуть на землю, отдалённый концерт возобновился. Да, это именно то, что я слышал, — то, что, по всей вероятности, и разбудило меня. Это была медленная мелодия, похожая на стрекотание кузнечиков в прекрасные летние вечера, но в том, что я слышал сейчас, было больше оттенков, больше гармонии, больше звуков, больше искусства… Это длилось несколько секунд, затем всё прекратилось.

Я тотчас подумал о некоем химическом, физическом или электрическом явлении и, поскольку отдых вернул мне отвагу и энергию, я решил разгадать эту загадку и, во всяком случае, исследовать мертвую планету со всей возможной научной строгостью. Я взял с собой коробку для минералов, револьвер, нож, запас провизии на два дня — и отправился в путь среди причудливо окрашенных скал Антеи.

Странная музыка больше не звучала. Лишь мои шаги эхом отдавались в этом унылом и безжизненном мире. Я шёл быстро, стремясь как можно скорее достичь той гряды крупных скал, что накануне заметил на горизонте — она напоминала зубчатую крепостную стену. Я вспомнил, что мой небесный мир, пусть и невеликий, всё же имеет сто километров в окружности — а значит, потребуется немало времени, чтобы тщательно его изучить. С другой стороны, у меня было продовольствия лишь на восемь дней. Мне следовало торопиться: едва ли кто‑то ещё решится повторить моё рискованное путешествие.

По дороге я еще раз полюбовался великолепием скал. Это были малахиты, киноварные руды, агаты, ониксы, мрамор и пёстрые песчаники. Местами камни складывались в круги, образуя обширные цирки, чьи арены были укрыты мягким мелким песком, в котором, должно быть, изобиловали золотые блёстки. В иных же местах зубчатые, проеденные насквозь, изрезанные, иссеченные скалы напоминали старую крепость, лежащую в руинах уже тысячелетия. Церковные шпили, башни, крепостные валы, дома и дворцы теснились там в великом множестве. Восхитительные портики из розового турмалина открывались на гладких стенах сарранколинского мрамора. Дальше в небо взмывали минареты, украшенные кружевными узорами из берилла. Всюду между этими руинами петляли коридоры и улицы. Широкие проспекты окаймляли базальтовые стелы, а тут и там среди бесконечной мозаики скал проступали очертания сфинксов и чудовищ, крылья химер, лица сатиров.

За пределами этих фантастических городов поверхность Антеи была гладкой, как стекло, или волнистой, словно внезапно застывшее море. Я больше не слышал отдалённой музыки и не видел ничего, что могло бы объяснить её появление…

В разгар дня я блуждал по одному из этих загадочных безлюдных городов из полевого шпата и хризопраза. Несколько коридоров извивались, пересекались и неизменно приводили меня обратно в центр города. Утомлённый и раздражённый, я на время отказался от попыток отыскать дорогу и присел в тени огромного обелиска из сердолика… Я решил пообедать.

Пока я был занят этим, я услышал едва различимый взмах крыльев — почти сразу за ним последовал тихий звук, похожий на стрекотание цикады, длившееся лишь долю секунды. Всё это, казалось, исходило с вершины столба, в тени которого я находился. Я резко поднял голову…

Там, наверху, метрах в двадцати, с самой макушки красной стелы, на меня смотрело чудовищное растение…

Я не ошибся — это было растение. Оно имело зеленое округлое тело, чуть крупнее человеческой головы, и от этого шара отходили гибкие ветви с листьями и цветами, шипы, присоски, волоски и подвижные лианы, на концах которых сияли глаза — настоящие человеческие глаза, пристально меня разглядывавшие.

Охваченный ужасом, я вообразил, будто и сам сейчас превращусь в камень, подобно всем живым существам этого астероида. Но эта мысль вернула мне ощущение реальности: стало быть, здесь существовали высокоорганизованные, живые создания, коих пощадил ужасный катаклизм былых времен. Мне предстояло вступить с ними в контакт, и я понял, что моё путешествие становится по-настоящему интересным.

Растительное существо опиралось на три шипа и очень медленно двигало лианами с глазами — словно желая изменить ракурс и угол обзора, под которым могло меня видеть. Я не шевелился, думая: если оно вдруг вытянет усеянные когтями гибкие ветви, похожие на усики плюща, я окажусь в его полной власти. Лучше притвориться мёртвым.

И это оказалось верным решением. Спустя мгновение, после того как лианы изогнулись самым причудливым образом, несколько из них вытянулись горизонтально. Их глубоко изрезанные листья захлопали по воздуху — точно лапы водоплавающих птиц по воде. Существо поднялось в воздух, немного покружило вокруг обелиска и наконец скрылось за зеленовато‑серым куполом из песчаника.

Аппетит мой пропал. Лоб покрылся испариной… но, после недолгого колебания, научный инстинкт одолел страх, и я поспешил взобраться на некое подобие пирамиды по соседству в надежде проследить полёт странного существа.

Оттуда, и впрямь, я вновь увидел его: оно медленно опускалось к земле и, достигнув подножия отвесной скалы, внезапно исчезло в расщелине, не замеченной мной поначалу и казавшейся входом в пещеру.

И тогда из этого зияющего тёмного провала зазвучала та самая музыка, что удивила меня при пробуждении. Она напоминала хор хрустальных цикад — изысканная симфония, богато модулированная, исполненная тончайших оттенков… Очевидно, исполнителей было много — именно их разнообразные, тихие голоса создавали эти необычные звуки. Вскоре я в этом убедился: почти сразу из пещеры вылетело около десятка растений. Все они были похожи на то, что я видел у обелиска, — разве что цветы отличались по цвету: красные, жёлтые, голубые… Эти существа направились ко мне. Их глаза на вытянутых стеблях были широко раскрыты, а шипы нацелены прямо на меня. Я хотел бежать — но не успел. Они окружили меня, их крючковатые отростки схватили меня, подняли в воздух и унесли прочь…

Я едва мог сопротивляться. К тому же, даже если бы мне удалось вырваться, я рухнул бы с высоты нескольких метров прямо на скалы… Поэтому я ждал подходящего момента. Вскоре растения‑летуны снизились. Они опустились — не выпуская меня — на ровную, песчаную площадку. Тогда я атаковал. Мне удалось достать из кармана нож, и свободной рукой я стал рубить обвивавшие меня гибкие лианы… Из зелёных шаров вырвались стоны; шипы — длиной в два‑три метра, острые как иглы — нацелились на меня… Я понял: они собираются пронзить меня ими, словно муху булавкой. Отчаянным усилием я выхватил револьвер и открыл огонь по шарообразным телам чудовищ. Это меня и спасло. Хватка когтей ослабла, я окончательно высвободился при помощи ножа, выскочил за каменную ограду из камня и помчался как безумный по длинному проспекту.

Я озирался по сторонам, ища укрытие. Найти его оказалось непросто, и каждый миг мне чудилось, будто позади я слышу шелест движущих листьев… Но наконец я заметил узкую расщелину среди скал, за которой тёмное пространство, казалось, обещало наличие небольшой пещеры. Я пробрался туда: действительно, за трещиной скала образовывала округлую нишу. Укрытие показалось мне надёжным. Единственным входом была та самая щель, в которую я едва сумел протиснуться — растения‑чудовища явно не смогли бы проникнуть внутрь. Растянувшись на песчаном дне маленькой пещеры, я выглянул наружу: несколько чудовищ последовали за мной. Они стояли там, опираясь на свои шипы. Их стебли, снабженные глазами, склонились, поползли по земле и продвинулись до самых краев расселины. Там они замерли, пристально глядя на меня.

Итак, я оказался пленником, но, по всей вероятности, находился в безопасности, покуда оставался в своей норе. Я обрел былое хладнокровие и несколько утешился той мыслью, что у меня есть провизия на два дня, и что за это время я, несомненно, найду способ избавиться от своих диковинных тюремщиков.

Я рассматривал их с любопытством: то были создания, коим невозможно было дать имя. Будучи одновременно растениями по своим листьям, цветам, окраске и общему облику, и животными по своим глазам, подвижности и голосу, они, должно быть, принадлежали к некоему промежуточному царству, развивавшемуся на Антее обособленно.

Я вспомнил об окаменелых лесах, привлекших мое внимание сразу по прибытии. Формы, застывшие из-за минерализации тканей, напоминали облик живых существ, подстерегавших меня в настоящий миг. Без сомнения, последние — более развитые, лучше организованные и не пустившие корней — сумели избежать катаклизмического окаменения, укрывшись в глубоких пещерах; однако между теми и другими определенно существовало родство.

Вскоре я с радостью убедился, чтоэти существа не пытаются проникнуть в мое прибежище. Хотя их шарообразные тела и не могли миновать вход, я опасался, что их шипы или длинные лианы с крючьями смогут пробраться внутрь и дотянутся до меня.

Вероятно, у их нежелания приближаться была какая‑то таинственная причина. Может, они боялись моего ножа? На всякий случай я приготовился обороняться и, обнаружив в пещере несколько крупных каменных глыб, использовал их, чтобы почти полностью заложить вход.

До вечера я не выпускал из рук револьвер и нож. Я надеялся, что с наступлением ночи мои стражи ослабят бдительность, а может, и вовсе оставят пост… Но этого не случилось. Как только солнце завершило последний из своих двенадцати ежедневных кругов по небу Антеи, на глазных стеблях этих созданий вспыхнули яркие фосфоресцирующие огни. Все вместе они ярко освещали близлежащие скалы, и я увидел, что моих тюремщиков стало больше — они суетились и переговаривались. Они общались между собой… Нет иного способа описать те модулированные звуки, что они издавали. Так, я видел двоих, что отделились от основной группы и явно вели беседу: за вопросами следовали ответы, произносимые тоном смиренным и явно подчиненным.

Время от времени стебли с глазами приподнимались и прижимали зрачки к щели, которую я оставил в своей защитной стене. Фосфоресцирующие точки бросали яркий свет внутрь моей пещеры. А когда глаза замечали меня, они отстранялись, чтобы вновь опуститься на песок или на какой‑нибудь выступ скалы.

С этого момента я счёл себя обречённым. У моей пещеры не было другого выхода. Если я пробуду в заточении больше четырёх‑пяти дней, я наверняка умру здесь от голода. Мог ли я отважиться на вылазку? Несомненно, прежде чем броситься наружу, у меня были шансы вывести из строя выстрелами из револьвера с десяток этих обитателей Антеи… но что потом? Как без боеприпасов я ускользну от остальных?

Я не стану описывать здесь те страдания и муки, что я претерпел за время моего долгого заточения в этой тесной каверне. Когда голод и жажда ослабили меня, к ужасу реальности добавились еще и жуткие галлюцинации… И всё это время у щели, дававшей мне немного света и воздуха, глаза в обрамлении листьев следили за мной! В первые часы я пытался заглушить страх и забыть о собственных тревогах, погрузившись в беспристрастные наблюдения: я изучал формы, органы, повадки обитателей Антеи.

Эти антейцы не были безобразны, но их невозможно было сравнить ни с одним живым существом, известным на Земле. Осьминоги, кораллы, морские звёзды, деревья, бабочки, птицы — всё это было соединено в них воедино, и более того — в них было и нечто человеческое. Невозможно было ошибиться насчёт признаков разума, размышления и воли, которые они проявляли. У них был язык. Звуки, что они издавали, производились, я полагаю, маленькими мембранами, натянутыми в определенных точках их сферических тел. Тот же самый орган, должно быть, служил им и для слуха. Он был у них весьма тонким, ибо едва я шевелился в своем укрытии, как несколько глаз тут же поворачивались в мою сторону.

В любом случае, они общались между собой при помощи звуков, издаваемых по собственной воле. Я видел, как они улетали, останавливались, действовали или прерывали свои занятия согласно модуляциям, произносимым другими — без сомнения, их вожаками.

Все эти наблюдения я сделал в первые дни, но, когда исчерпал последние припасы, у меня уже не осталось сил изучать этих диковинных существ! К концу пятого дня я лежал в полузабытьи на песке маленькой пещеры. Я думал, что смерть наступит нескоро, и уже подумывал о том, чтобы воспользоваться револьвером и прекратить свои страдания.

Пребывая в таком состоянии, я однажды вечером неожиданно почувствовал лёгкую тряску — словно почва, на которой я лежал, содрогнулась. Я подумал, что это очередной кошмарный сон, преследовавший меня, но через несколько секунд явление повторилось. Одновременно из недр маленькой планеты донёсся глухой протяжный гул. Всё стихло, но спустя мгновение толчки и подземные шумы вернулись — уже сильнее. Это было самое настоящее землетрясение. Наконец, более сильный толчок, чем предыдущие, перевернул меня как омлет, и одновременно кусок скалы, отломавшийся от свода, наглухо перекрыл вход.

Итак, я был замурован заживо. Тем не менее, я почувствовал, как силы возвращаются ко мне при новой мысли, посетившей мой разум: я видел, как эта глыба закрыла вход в каверну; стало быть, существовала вероятность, что где-то в стенах открылась иная расщелина, сообщающаяся с другими пещерами… К тому же, с недавних пор я ощущал на своем лице жаркое дыхание, подобное дыханию зверя, и интуиция подсказывала мне, что где-то совсем рядом внезапно откупорился некий колодец, уходящий глубоко вниз, к самому центральному ядру. Я осторожно, с огромным трудом прополз вдоль всех стен своей пещеры. Через некоторое время я действительно обнаружил коридор, уходящий почти вертикально вниз. Я двинулся по нему… Он то спускался, то поднимался. По пути встречались отверстия, из которых вырывался обжигающий воздух. Коридор проходил через залы, размеры которых невозможно было определить — лишь далёкое эхо моих шагов намекало на их обширность… Но я всякий раз находил проход, перепрыгивал через препятствия и разверстые колодцы с точностью сомнамбулы. Мне казалось, что я действую словно во сне…

Я не мог бы сказать, как долго длился этот ужасный побег во тьму. Лишь инстинкт — древний животный инстинкт самосохранения — гнал меня вперёд, в едва осознаваемой надежде найти выход…

Наконец, я достиг конца пути… То был не выход, то был тупик.

Ну что ж, всё кончено! Всё здесь заканчивалось: моё приключение, моя жизнь — всему пришел конец. Делать больше было нечего. Никаких возможностей у меня не осталось. Я никогда не смог бы отыскать обратный путь к первой пещере сквозь лабиринт подземных коридоров. Да и сил у меня уже не было. А даже если бы я сумел вернуться к первоначальному убежищу, мне всё равно не удалось бы сдвинуть глыбу, перегородившую вход. И кто мог дать мне гарантию, что ужасные антейцы по‑прежнему не дежурят там, у входа?

Итак, я решил, что это конец. Спустя какое‑то время я очнулся, понемногу пришёл в себя… В отчаянии я схватился за выступ скалы и отчаянно затряс его — словно в безумной надежде сдвинуть… Всё, чего я добился, — это вызвал небольшой поток мелкого песка, который медленно потек по моей руке. Уже обессиленный, сломленный и покорный судьбе, я вновь погрузился в беспамятство, оставив руку там, где она была, — в этом нежном потоке песка, ласково струившемся по коже…

Время снова потеряло смысл, стало чем‑то неопределённым… Тяготила боль… Перед глазами проплывали жуткие видения. Пульсация крови в мозговых артериях превращалась в бой барабанов, звуки труб и цимбал, а потом — в тихие, далёкие ангельские хоралы… Я закрыл глаза… Внезапно, прекращение мелкого песчаного дождя, щекотавшего мою руку, вывело меня из летаргии. Я открыл глаза…

Тотчас жизнь чудесным потоком наполнила мои жилы:

Свет! Я снова видел свет!

Там наверху, надо мной, из отверстия, образованного осыпающимся песком, пробивался луч — словно проходящий сквозь кусок грязного стекла. Кончиками пальцев я постучал по нему. Стекло было тонким, оно отозвалось звоном. Я ударил по нему камешком — оно разбилось, и поток чистого воздуха ударил мне в лицо. Спустя несколько секунд отверстие было расширено, и я выбрался на зеркальную поверхность слюды, которая, точно застывшая и ослепительная вода, окружала скалистый островок, где находился мой аппарат.

Мой бедный шар! Нечто ужасное приключилось и с ним: я увидел его совершенно сдувшимся и распластанным на скале, точно старое тряпьё. Прежде, чем подумать о том, чтобы воспользоваться запасами провизии, я осмотрел оболочку. На ней со всех сторон были большие рваные дыры — одинаковые по форме и размеру, — через которые газ, должно быть, вырвался за считанные секунды. По расположению и форме этих разрывов я без труда определил, они были оставлены огромными шипами антейцев.

Эта новая катастрофа, произошедшая в тот самый миг, когда я счел себя спасенным, раздавила меня. Не знаю, какая первобытная инстинктивная сила удержала меня от того, чтобы остаться лежать рядом с гондолой во власти смертельного оцепенения.

Немного подкрепившись, я долго и внимательно изучал оболочку из ткани и гуттаперчи, стараясь до конца осознать масштаб бедствия. В голове уже мелькала мысль залатать прорехи, но я увидел, что они, безусловно, слишком велики… К тому же у меня не было нужного материала.

Нет, мне больше не суждено было мечтать о возвращении к себе подобным, на ласковую Землю, где растёт пшеница, где цветы укореняются в мягкой почве среди шелковистых трав, где женские глаза заставляют грезить по вечерам… Я был обречён прожить ещё несколько дней на этом минеральном глобусе — а затем умереть от голода, если, конечно, ужасные антейцы оставят меня в покое.

Возможно, я мог бы от них ускользнуть, укрывшись в тёмных подземных лабиринтах, откуда только что выбрался, — но какой смысл убегать?

Предаваясь размышлениям такого рода, я постепенно погрузился в тяжелый, восстанавливающий силы сон.

Я проспал, вероятно, несколько часов, когда меня наполовину разбудил лёгкий ветерок, несколько раз скользнувший по лицу. Всё ещё измученный усталостью, я не обратил внимания на это явление — оно поразило бы меня, если бы я бодрствовал, ведь на поверхности Антеи никогда не бывало ветра.

Я снова уснул… Спустя какое‑то время дуновение повторилось, затем к нему добавились лёгкие прикосновения… Всё ещё в полузабытьи, я попытался взмахнуть рукой, чтобы отогнать назойливое касание… но рука не подчинилась: она словно прилипла к чему‑то, природу чего я не мог определить… Тут я окончательно проснулся.

Меня снова схватили! Множество антейцев окружили меня, их растительные когти сжимали меня со всех сторон… Через секунду после того, как я открыл глаза, они все разом взлетели — и я оказался подвешен в двадцати метрах над землёй. На этот раз защититься было невозможно: мои ноги, руки и голова были плотно оплетены подвижными и крепкими лианами — я не мог пошевелить даже пальцем.

Однако вскоре мне показалось, что антейцы, захватившие меня, были не столь хорошо вооружены, не столь суетливы и — если можно так сказать — не столь злобны, как те, что обитали в скалистом городе. Они не вонзали свои шипы в мою плоть, не сжимали меня, грозя задушить, и, главное, в голубых живых глазах, которыми их лиственные щупальца водили вокруг меня, я уловил отблеск менее дикого, более мягкого пламени… Это воздушное путешествие длилось очень долго. Мы пролетали над огромными скоплениями скал, бездонными пропастями, внушительными глыбами кварца, рубиновыми обелисками, бескрайними окаменелыми лесами — фиолетовыми, желтыми или розовыми. Наконец, полет антейцев замедлился, они пошли на снижение… и закружили над странным цирком, еще более фантастическим, чем всё, что я видел доселе на этой малой планете. Он представлял собой узкое кольцо скал, голубых, словно аквамарин. Эти скруглённые, сужающиеся наподобие воронки утёсы были полупрозрачны во всех своих частях; по всему их периметру минеральные наросты принимали формы цветов, животных, чудовищ и великанов… Берилл, лазурит, агат, опал и множество неведомых камней расцвели здесь под властью таинственной силы, образовав невообразимо сверкающее каменное соцветие.

Между мраморными стеблями, сквозь изящные скульптуры из карбоната кальция, среди листвы из кальцита антейцы мягко опустили меня к узкому отверстию коридора, уходившего под скалы. Они пронесли меня по этому подземному ходу, где царил приглушённый свет. Наконец они оставили меня в огромной, довольно хорошо освещённой пещере — и отпустили. Я потянулся, растирая затекшие члены и одновременно высматривая, нет ли где пути к бегству.

Но все выходы охраняли один‑два антейца: прочно уцепившись своими крючьями, они держали шипы наготове. Впрочем, они, похоже, не собирались причинять мне вред. Множество существ, находившихся в этой необъятной пещере, почти не обращали на меня внимания — они продолжали кружить, летать или вести свои тайные беседы. Мне показалось, что они принадлежат к иной расе, нежели дикие обитатели скалистого города. Формы и строение их были схожи, но голоса — порождаемые мембранами по краю шаровидного тела — звучали мягче и мелодичнее; листва у них была тоньше и покрыта шелковистым пушком вместо железистых щетинок, коими, точно колючей проволокой, были усажены давешние пираты; а главное — их цветы являли собой истинное чудо. Ах, не будь у меня той смертельной тревоги, с каким бы восторгом я их рассматривал! Мы на Земле полагаем, что знаем, что такое прекрасный цветок; мы представляем себе венчики лилий, лепестки маков, чаши купальниц, колокольчики кампанул, лики анютиных глазок, дивное великолепие орхидей… Пустое! Всё это ничто. Нужно было видеть, подобно мне, эти многоцветные венчики призрачных оттенков, невыразимых форм, словно вылепленные из божественного сияния.

Теперь я сожалею, что не рассмотрел эти чудеса как следует, — тогда я всюду видел лишь предвестники смерти. Тем не менее я мог свободно прогуливаться по этим пещерам, каждая из которых, должно быть, имела сотни метров в длину и ширину, они тянулись одна за другой, словно залы огромного дворца. Свет проникал сюда снаружи — сквозь те остекленевшие слои, что я так часто замечал на поверхности Антеи. Сменявшие друг друга залы были полны чудес: сталагмиты теснились там непроходимыми лесами; цветные наросты образовывали мириады пугающих и чудовищных фигур; туфовые отложения застывали бахромой и кружевами. Повсюду искрились кристаллы. Чаши опалового кварца, расположенные уступами, были прозрачны, точно стекло. Целые стены, колонны, огромные подобия органов были украшены призмами из белого, желтого или розового известкового шпата, громоздившимися каменными зарослями, подобно гигантским колониям кораллов. А за ними следовали барельефы, стволы колонн, странные изваяния, округлые выпуклости…

Повсюду в этом народе антейцев, насчитывавшем десять или двенадцать тысяч особей, царила четко упорядоченная деятельность. Поначалу я не мог определить точную цель их хлопот, но позже понял, что их организация была совершенной: они отправлялись наружу или в далекие пещеры за минеральными веществами, которые затем приносили, обрабатывали и складировали. Так они готовили запасы провизии, запечатываемые в жеоды или полые камни, в изобилии встречавшиеся повсюду в пещерах. Долго бродя по мастерским и кладовым антейцев и чувствуя, как меня терзает голод, я решился попробовать их пищу — сначала понемногу. Это оказалась слегка сладковатая субстанция, по‑видимому, богатая углеродом и азотом. Несколько особей, увидев, что я решил поесть, собрались вокруг и разглядывали меня с любопытством — но не пытались помешать… Полагаю, подобно пчёлам, эти существа подвергали неизвестные мне вещества своего рода ферментации или, вернее, химической трансформации — в результате чего и получалась эта несколько пресная, но в целом питательная еда.

После нескольких бесплодных попыток я больше не порывался бежать. Антейцы держали меня при себе — ради какой‑то таинственной цели, которую я не в силах был предугадать. Для них я, без сомнения, являлся странным, чудовищным существом, объектом изучения. Некоторые из них приходили ко мне каждый день: ощупывали, долго разглядывали и переговаривались между собой. Со временем я заметил, что это всегда одни и те же особи. После каждого визита они удалялись в небольшую пещеру из гипса… Вероятно, это были учёные этого народа.

Постепенно я заинтересовался этими трудолюбивыми и мудрыми существами. Утром и вечером они собирались вместе и пели нечто вроде гимнов — по гармонии, нежности, глубокой и величественной мягкости они превосходили чистейшие переливы соловья и самые скорбные кантилены сверчков.

Я нередко становился свидетелем брачных обрядов этих странных созданий: самцы и самки медленно кружились под высокими сводами пещер, и когда их цветы, распущенные на конце спиралевидных цветоносов, наконец соединялись для священного обмена пыльцой, по всему городу поднимался могучий клич радости.

Я провел там несколько месяцев. Дошло до того, что я стал помогать антейцам в их трудах. Я подкатывал к ним кремневые конкреции, а они наполняли их своим пищевым составом. Затем я расставлял их по местам. Был ли я их рабом? Возможно, но какая разница… работа есть закон жизни, и я не мог привыкнуть к безделью.

Таким образом я, получалось, оказывал услуги некоторым антейским работникам, и те недвусмысленными знаками давали понять, что признательны мне. По вечерам они собирались вокруг меня — во время и после песнопений, завершающих трудовой день. Повторяя одни и те же звуки и указывая листовидными щупальцами на предметы, они постепенно помогали мне угадывать значение некоторых слов. Я мечтал выучить их язык, научиться его записывать… Кто знает, чего ещё я мог бы достичь, — но тут событие, чреватое серьезными последствиями, потрясло город антейцев и вновь подвергло мою жизнь опасности.

Напомню, что именно благодаря землетрясению мне удалось вырваться из той маленькой пещеры, где меня держали в плену злобные антейцы, находившиеся снаружи.

Подземные громовые раскаты, что я слышал прежде, стали повторяться всё чаще, они наполняли пещеры гулким эхом, перекатывавшимся от стены к стене, и сопровождались криками ужаса местных жителей. Иногда в скалах открывались трещины, щели прорезали перегородки меж большими залами. Очевидно, что центральный очаг маленькой планеты не был погашен. Так как весь этот шар, вероятно, был составлен из пещер, наложенных друг на друга, подобно сотам в пчелином улье, все подземные толчки расплавленного ядра имели огромные последствия. Более того, недавнее сближение с массивным земным шаром объясняло многочисленные возмущения, происходившие в недрах Антеи. Как бы то ни было, толчки и подземные раскаты постепенно становились всё чаще и сильнее. Я видел, как антейские учёные тщательно исследовали свежие трещины, но народ в целом сохранял спокойствие.

За несколько дней вулканическая активность заметно усилилась. И вдруг, однажды утром, мощный толчок сотряс пещеры и разрушил часть стен той, где находился я. Глыбы базальта обрушились вниз и раздавили нескольких антейцев. Секундами позже еще одна подземная конвульсия сокрушила тысячи сталагмитов и пробила в своде каверны широкую брешь, через которую внутрь хлынули потоки наружного воздуха и света.

Тогда местные жители пришли в волнение. Всякая работа прекратилась. Вожаки, заставив свои листья вращаться, взмыли вверх и опустились на внешние края провала; стражи устремились наружу и в большом количестве заняли близлежащие возвышенности.

Вскоре я понял, чего страшатся антейцы.

Спустя несколько часов после сейсмического потрясения, хотя новых толчков и не случилось, антейцы вдруг разразились громкими криками ужаса. Самые сильные бросились к выходу, остальные попрятались в расщелинах скал, укрылись за сталагмитами или заперлись в малых пещерах.

Сам же я поднялся на своего рода опоясывавший стены карниз, постепенно поднимавшийся к случайному пролому в своде. Я выжидал удобного момента, чтобы выскользнуть наружу, — и тут увидел яростную атаку антейцев иной расы.

Это было нападение грабителей, разбойников из скалистого города — на добрый народ пещер. Труженики храбро оборонялись, но их враги были лучше вооружены: их шипы оказались крепче, длиннее и острее, а ветви покрывали грозные колючки или жёсткие, ядовитые щетинки. Они пронзали тела защитников и вихрем врывались в пещеры. Это напоминало рой чудовищных шершней, опустошающих богатую пчелиную колонию. Завязалась страшная схватка. Сотни тружеников пали, и вскоре нападавшие начали жадно пожирать запасы пищи, сложенные в кладовых. Их листья неистово трепетали, а вытянутые на цветоносах цветы словно красовались с надменным самодовольством.

Что до меня — бежать я не мог. Между поверхностью и узким карнизом, где я притащился, оставалось еще добрых десять метров отвесной стены. Я не смел шелохнуться, боясь выдать свое присутствие пиратам, и очень опасался, что, насытившись едой, ужасные антейцы возобновят охоту.

Так и случилось. Они убили еще многих беззащитных особей, и, наконец, двое из них, заметив меня, подлетели ко мне. Они не набросились на меня сразу, а лишь перенесли на поверхность земли. Там они собрали нескольких своих сородичей и, все вместе немного отступив — как они обычно делали перед тем, как броситься на противника, — выставили шипы и ринулись в атаку…

Перед лицом неминуемой смерти я закрыл глаза… И тогда, словно взмах моих век мог сотрясти всю маленькую планету, подземный грохот возобновился с чудовищной силой. В тот же миг скалы величиной с горы пришли в движение, кубические километры базальта взмыли в воздух, все перевернулось с ног на голову. Антея забилась в конвульсиях… С каждой секундой маленький мир всё больше ломался, рассыпался, крошился… Трещины шириной в сотни метров с быстротой молнии зигзагами расползлись во всех направлениях. Казалось, они бегут, точно трещины по крошащемуся льду. Наконец прогремел последний взрыв — и астероид развалился на куски; его обломки разлетелись во все стороны космического пространства…

Глыба пемзы, на которой находился я, с немыслимой силой взлетела в небо. Через несколько секунд я понял: она не упадёт обратно — притяжение исчезло, ведь Антея, раздробленная в пыль, больше не существовала.

Я перестал ощущать движение — мой обломок словно застыл… Он имел форму пирамиды и, вероятно, занимал несколько десятков кубических метров. Я подумал, что он прихватил с собой некоторое количество воздуха — но на сколько его хватит? И куда я направлялся? К какой звёздной системе? К какому созвездию?

Я взобрался на вершину пирамиды, теперь составлявшей весь мой мир, и с удивлением заметил на противоположной стороне сплющенную оболочку моего старого воздушного шара. Мне удалось устроиться на этой груде канатов и обрывков ткани… То была всего лишь неодушевлённая вещь, но в моём положении мне было приятно вновь увидеть предмет, прибывший сюда вместе со мной с большой и древней Земли.

Понимая, что мой крошечный астероид продолжает стремительно нестись в пространстве, я тревожно огляделся по сторонам; и вскоре испытал радость, заметив под собой огромный голубой шар, который, казалось, очень быстро рос в размерах… Ах! Это была Земля, наконец-то Земля! Мой обломок был выброшен в направлении Земли, и его начальная скорость оказалась достаточно велика, чтобы он попал в поле земного притяжения; теперь он стремительно нёсся к нашему миру со скоростью камня, падающего с небес. Я рассудил, что, подобно падающим звездам, он, без сомнения, воспламенится и раскалится, едва соприкоснувшись с нашей атмосферой. Я еще крепче вцепился в разорванную оболочку своего шара, привязал себя обрывками канатов и стал ждать…

Это длилось недолго. Вскоре по поверхности моего камня пронёсся ветер невероятной силы; я почувствовал, что обломок раскаляется… Мы на полной скорости входили в земную атмосферу. Пришло время действовать. Я выпрямился во весь рост и попытался развернуть против ветра лоскуты ткани, к которым был привязан. Воздух, мчавшийся со силой урагана, наполнил оболочку, приподнял её, оторвал от каменной поверхности… и головокружительное падение, от которого у меня уже перехватило дыхание, остановилось. Я повис на своём импровизированном парашюте… Он болтался несколько часов в разнонаправленных воздушных потоках, а затем постепенно начал снижаться, приближаясь к земле, — и наконец опустил меня в целости и сохранности… примерно в километре от берегов Испании…

Я подумал, что Судьба решила добавить к жестокости иронию — дать мне погибнуть уже после чудесного возвращения в наш мир. Но нет — это оказалось лишь ещё одним испытанием. Спустя несколько минут меня заметил рыбацкий баркас: он подобрал меня и доставил во Францию.

Как я уже говорил, все эти события произошли несколько лет назад, но я до сих пор не чувствовал себя достаточно окрепшим, достаточно оправившимся от тех ужасных потрясений, чтобы попытаться поведать о своих приключениях. Теперь это сделано. Сомневаюсь, что мне захотят поверить, но что я могу поделать? Все помнят Антею, её появление в небе над экватором, её внезапное исчезновение в результате внутренних потрясений… Лишь я один могу сказать: «Я там был». У меня нет свидетелей, к которым я мог бы воззвать… Я не предлагаю иных доказательств, кроме своей искренности.

Примечания

1

В мифологии Антея (Ἀνθεία) — это эпитет богинь Деметры, Реи и Кибелы, означающий «цветущая» или «обращенная».

(обратно)

2

Плотность Луны составляет примерно 3,34 г/см3, а Земли — 5,51 г/см3.

(обратно)

Оглавление

Anthéa ou l'étrange planète 1918

  ПРЕДИСЛОВИЕ

  АНТЕЯ или СТРАННАЯ ПЛАНЕТА

*** Примечания ***