Семь моих смертей [Ефимия Летова Лея Болейн] (fb2) читать онлайн

Семь моих смертей

Пролог

Саундтрек истории: "Храни", гр. Немного нервно ❤

…он мне нравится больше, чем кто-либо еще,

и из всех вещей, что он когда-либо делал со мной,

заставить полюбить его – самая ужасная.

Холли Блэк

Я умирала три раза – и каждый раз в самый последний момент избегала смерти. Кажется, настало время четвёртой смерти, последней и окончательной.

Именно эта мысль пронеслась в моей бедовой голове, когда рука красавчика ухватила меня за шиворот, а его неожиданно низкий для такой смазливой и невинной внешности голос томно прошептал мне на ухо:

- А чем это мы тут занимаемся?!

Я сжала зубы, когда его пальцы впились в моё предплечье, но не издала ни звука.

- Попался, сорванец. За кражу у военного отрубают руку, не слыхал?

О, Слут. Он ещё и военный, хотя с такой милой рожей проще ублажать пегасов в веселом квартале...

На пару мгновений я притихла, а потом рванулась изо всех сил, так, что ткань простого мужского сюртука, который я надевала для выходов на охоту за кошельками, затрещала. Красавчик, однако, оказался ловок: добычу из руки не выпустил, более того, отвесил мне затрещину, так, что в голове зашумело. Надвинутая на глаза шляпа свалилась на землю, мои убранные под неё длинные волосы растрепались.

- Любопытно-о-о, – протянула моя четвёртая смерть, разглядывая меня. – Так вот оно что... Это всё меняет, верно?

***

Первая моя смерть должна была настигнуть меня ещё до рождения, когда мой пьяный отец по кличке Боров пнул в живот беременную мной мать. Вторая – когда оставленная без присмотра в четыре года, я свалилась в пустой колодец, но чудом зацепилась за какую-то балку, а пекарша Храя чудом услышала мой испуганный писк. Третья – когда извечный соперник отца бандит по кличке Пегий пришёл в наш дом. В его удивительно синих глазах была моя смерть, но и тогда она отступила.

Смазливый красавчик с неожиданно низким голосом, моя четвёртая смерть, держал мою руку так крепко, словно палач уже был на подходе. По локоть её отрубают, по плечо или только кисть?.. У него были тёмные шелковистые волосы ниже плеч, узкий нос, очки в тонкой золочёной оправе и такие чистые сапоги, словно его несли до площади, не давая осквернить пыли эту неземную красоту.

Терпеть подобных неженок не могу. А ещё военный! Наверняка на бумажной работе и никогда не нюхал пороху. Вообще-то, я понятия не имела, что значит "нюхать порох", но бабка Шелли всегда говорила так о мужчинах, которые ей не нравились.

- И давненько ты промышляешь воровством, красотка? – он подтянул меня ближе, запустил руку в разрез на своём камзоле. Совершенно пустой разрез – мешочек с парой десятков золотых перекочевал в мой карман мгновением ранее. – У тебя удивительное лицо. Знаешь, не будь ты так похожа на одну… особу, я бы уже с тебя шкуру спустил.

Мимо сновали люди, последняя в этом году Большая летняя ярмарка подходила к концу. Женщины шегелей, кочевого народа, неожиданно осевшего в Сумрачном квартале Гравуара, в пёстрых платьях и с повязанными на головах разноцветными платками водили хоровод, напевая что-то протяжное и заунывное на своём родном наречии. Торговки мясом и молоком обещали продать подешевле, чтобы не возвращаться с грузом, ржали кони и вопили дети, но мне казалось, что вокруг нас образовалась наполненная гулкой тишиной невидимая пустая сфера.

- Какие тонкие ловкие пальчики, детка, – издевался он надо мной. – Неужели не могла найти им лучшего применения? Так я подскажу…

Неженка притянул мою левую руку к своему лицу и легко коснулся губами, а я подумала, сейчас ли вцепиться ногтями ему в глаза или чуть позже, когда он ещё заболтается.

- А это у нас что? – красавчик принялся рассматривать мою ладонь так, словно проверял, настоящая или фальшивая. Чего там смотреть? Рука как рука. Есть, правда, родимое пятно между большим и указательным пальцами, но небольшое и почти незаметное…

…Да кто их знает, этих городских выпендрёжников!

- По-о-оберегись! – раздался резкий гортанный выкрик, и груженный коробками экипаж промчался буквально в полушаге от нас – клянусь, даже у лошади были глаза вытаращены, не то что у возницы. Красавчик-военный дёрнул меня на себя, но в следующую секунду пьяный старик в лохмотьях, издающий густой аромат гнилого сыра, навалился на него, потеряв равновесие.

- Простите, сье, и вы, сьера, но сег-годня такой день, и всего от р-рюмочки нашего, р-родного, эгрейнского, меня так р-развезло!

Неженка попытался спихнуть с себя грузное, отвратительно пахнущее тело, но это было не так-то просто. Ребята Топора своё дело знали. Мгновение спустя – и шумные шегельки прошили собой пространство между нами. Их монотонная, не прерываемая ни на мгновение песнь, заглушила всё, в том числе и ругань и крики обворованного сье – если он, конечно, вздумал бы закричать. Пара вдохов и выдохов – и меня уже не было на площади. Всё обошлось.

...как показало время, я жестоко ошиблась, и моя четвёртая смерть не собиралась отказываться от добычи так же легко, как и её товарки.

Глава 1. Девочка из Сумрачного квартала

Мой отец был жестоким человеком. В нашем убогом неблагонадёжном квартале на самом юге шумного многолюдного Гравуара, именуемом Сумрачным кварталом, его все знали под кличкой «Боров», и не находилось безумцев, в здравом уме переходивших ему дорогу. Впрочем, может, они и были, но, как поговаривали старожилы, их тела давно сгнили в выгребной яме, так что можно считать, их и не было вовсе. Боров собирал дань с гулящих девах, точнее – с их подотчётных ему мамок, через него проходила вся местная дурь – от фламинской бурды, серого порошка, который положено было вдыхать, до «червонных червей» – перемолотых листьев белянки, упакованных в коровьи кишки на манер колбас. Боров знал поимённо всех железняков – любителей холодного оружия, пороховиков – знатоков револьверов и ружей, бритвенных – тех, кто шарил по карманам и сумкам, лобстеров – таскавших имущество зазевавшихся пляжников, и шпилеров – картёжников и прочих специалистов по азартным играм. Знал и крепко держал в руках. Боров – некоронованный король Сумрака – сам казнил и миловал своих непутёвых подданных.

Нрав он имел крутой и неуживчивый, скорый на расправу. Не знаю, где он отыскал мою тихую и неулыбчивую мать, тонкую, как лист рогоза, и бесцветную, будто дождь. Бить её он начал ещё тогда, когда я была в её животе, очевидно, чтобы мать выкинула нежеланную девку – о том, что первенцем самого Борова будет девчонка, ему предсказала помогавшая нам по хозяйству бабка Шелли. Я родилась раньше срока, но оказалась на удивление живучей, а моя первая смерть осталась с носом. В течение последующих десяти лет, мать родила Борову ещё шестерых детей, как по заказу – все сыновья, но и тут вышла незадача. Первый сын, Брай, оказался с рыжиной в волосах. «Нагуляла», – буркнул отец, напился и отделал мать так, что за маленьким Браем несколько дней присматривала только бабка и четырёхлетняя я. Следующий, Грай, оказался с родимым пятном на лице. «И этот бракованный, с-с-стервь», – хрюкнул Боров. Третий, Торн, родился синюшным и тощим. «Сдохнет через пару недель», – предсказатель из отца вышел никудышный, Торн окреп, но отец признавать «заморыша» родным сыном долго не хотел. Четвёртый, Гар, оказался хромоват, пятый, Лурд, некрасив лицом, зато шестой, Арванд, вышел всем хорош. Вот только после рождения шестого сына и седьмого ребёнка силы матери, подорванные чередой бесконечных родов, вынашиваний, кормлений и грубым, если не сказать жестоким, обращением супруга, истощились окончательно, и она ушла за небесный край, подозреваю, не без облегчения.

А мы остались.

Нас было семеро, мал мала меньше, и когда стало ясно, что десятилетняя девочка не способна в одиночку заботиться о шестерых мальчишках, младшему из которых было чуть меньше месяца – бабка Шелли покинула нас ещё между Торном и Гаром – отец привёл в дом Ларду, полную противоположность моей матери: крепкую, яркую и бойкую. Она неожиданно рьяно принялась обхаживать братьев, а вот меня поначалу сторонилась. Я не была в претензии – намучавшись нянькой, неожиданную свободу сперва восприняла как величайший подарок.

Впрочем, свобода была недолгой. Буквально через пару недель после пришествия Ларды я столкнулась с отцом лицом к лицу, как обычно опустила глаза и попыталась слиться со стеной, ожидая, что отец пройдёт мимо, но он не прошёл. Ухватил меня за плечо огромной ручищей с короткими мясистыми пальцами, тряхнул, вынуждая посмотреть ему в лицо, и принялся разглядывать: молча, внимательно, словно принесённую на поклон дань или дичь.

Я не отводила глаз, потому что за свои недолгие десять лет усвоила: Боров не прощает страха.

- Моя порода, – неожиданно заключил он.

Мы действительно были похожи, скорее, по масти, чем по стати. Волосы цвета скорлупы фламинского ореха, тёмные упрямые глаза.

- Дикая совсем, – словно разговаривая сам с собой, произнёс Боров. – Негодно.

А какой мне ещё было быть? Всё моё детство прошло в бесконечной беготне за малолетними братьями, и в свои десять лет я почти не умела ни читать, ни писать. Платье было шитое-перешитое, лицо, руки и ноги – в ссадинах и синяках. Не то что бы находились охотники обижать дочку Борова, но я сама нередко лезла на рожон, да и братьев кому-то надо было разнимать и учить уму-разуму. Длинные волосы были завязаны в грязный лохматый кукиш на затылке. Я вытерла нос рукавом и постаралась смотреть ещё более независимо.

- Всему обучу. Будешь не хуже этих… высокородных сьер, – коротко завершил свой непривычно долгий монолог отец и слово своё сдержал. Нанял мне надомных учителей и старательно оплачивал их труд, пока не ушел за небесный край. Про таких, как он, впрочем, чаще говорят: подох.

***

Стать шпилером, то есть профессиональным игроком-шулером в «напёрстки» мне сама судьба велела. За все девятнадцать лет собственной жизни проиграла всего один-единственный раз из-за клятого жёлудя, проиграла по-крупному, но зато все остальные разы – выигрывала. Несколько раз меня били и отбирали выигрыш, сотни раз проклинали, но в остальном на заработок от игр я вполне могла содержать свою большую и всегда голодную семью.

Ещё в раннем детстве я выяснила, что обладаю странной способностью. Мать, да хранят её Высшие боги, не имела личных денег и, соответственно, возможности покупать для меня игрушки, а мастерить что-то руками не умела – отец вообще часто дразнил её «белоручкой», в те дни, когда не пил и не спускал на ней пар. Несмотря на то, что денег у отца было, как грязи, на игрушки для «первыша» Боров расщедриться и не подумал, подозреваю, такая мысль попросту не пришла ему в голову, а мать была слишком замкнутой и гордой, чтобы о чём-то его просить. Так что в нашем двухэтажном пустом и всегда пыльном доме, похожем на огромную кибитку старьёвщика, я играла в то, что подворачивалось под руку и находилось внутри или на улице: посуду, какие-то инструменты, палки, шишки, орехи. И очень скоро выяснилась любопытная штука: если спрятать в кулаках шишку и напёрсток, то я угадаю, в какой руке напёрсток, без единой осечки. Я безошибочно находила спрятанные в доме монеты, а однажды раскопала в саду завёрнутый в окровавленную тряпицу нож. Глупо было спрашивать, что он там делал – в доме Борова при желании можно было бы и труп отыскать.

Трупы отыскивать я не умела, а вот металлы – запросто. Сначала просто так, любые. Годам к десяти начала различать их на вкус – конечно, мне бы и в голову не пришло их попробовать, но как иначе было объяснить то, что не было дано никому другому? Железо горчило и пахло кровью, золото казалось мне солоноватым и тёплым, серебро – прохладным и безвкусным, как чистая вода. Медь даже в сплавах отдавала сладковатым привкусом…

К напёрсточникам меня привёл приятель, мой ровесник по имени Джус, живший по соседству. Его семья была самой обычной, не имеющей никакого отношения к этому древнему, как мир, мошенничеству, но старший брат одного из его друзей, подрабатывавший «быком» – охранником игроков-низовых – как-то предложил нам попытать удачу.

- Чушь чушная! – фыркнула я, понаблюдав за игрой и ошалелыми физиономиями простаков, раз за разом ошибающимися в поиске маленького свинцового шарика. – Я их на раз сделаю.

- Ну, попробуй! – скептически хмыкнул Джус.

И я попробовала. В отличие от остальных, безнадёжно следящих за ловкими руками переставлявших крошечные стаканчики шулеров, я следить ни за чем не собиралась, даже глаза чуть прикрыла, чтобы отделить сладость медного сплава от кислоты свинца.

- Слут, да тебя за деньги показывать можно! – Джус потом никак не мог успокоиться, глядя на наш выигрыш – увесистую горку медяков и серебрушек. – Данка, это просто нечто!

В своём районе играть я не могла, чтобы отцу не донесли, да сперва и нужды в этом особой не было – голодом меня не морили, кроме того, мне гораздо больше нравилось нырять за монетами в море вместе с Джусом и его младшей сестрёнкой Смай. А после смерти, точнее, свержения Борова пришлось: на моё счастье, Пегий, занявший его место, пощадил многочисленный выводок давнего врага. Когда пришли громилы Пегого, мы все находились в доме. Мне только-только стукнуло четырнадцать, а младшему, Арванду, было всего четыре с хвостиком. Люди Пегого вышибли дверь. Навстречу им вышла я, с капризничающим Арвандом на руках.

Первым делом сам Пегий бросил на пол гостиной оторванную отцовскую руку – я узнала её по большой золотой печатке на безымянном пальце. Вторым – его люди выволокли за волосы Ларду, вторую жену отца, и задрали ей подол прямо на диване. Кто-то из банды Пегого швырнул в окно стулом. Я стояла посреди всей этой вакханалии с Арвандом на руках, а остальные пятеро братьев прижимались ко мне со всех сторон.

Пегий, в отличие от отца, был худ и невысок, ростом всего на полголовы выше меня. Левая половина его злого скуластого лица была усеяна неаккуратными, крупными серыми веснушками. Он оскалился на меня желтоватыми крупными зубами и сплюнул на пол.

Я подумала, прирежут нас или придушат. Почувствовала горький привкус железа и стали: оружие здесь было у каждого, да не одно.

- Боишься, борово отродье? – спросил Пегий, заглядывая мне в лицо. А вот глаза у него были неожиданно красивые: миндалевидные и голубые, как топазы.

- Нет, – ответила я, поудобнее перехватывая притихшего Арванда. Страха и впрямь не было. В этом я пошла в отца, как и мастью.

- И не бойся, – неожиданно кивнул Пегий и крикнул, негромко, но без особого труда перекрикнув шум, хохот, выкрики своей банды, сопение насильников и стоны Ларды, заявил:

- Мелкую девку и боровчат не трогать, понятно?

- Ты чего, Пег? – растерянно отозвался один из громил. – На корню их вырвать всех, а девку в расход пустить, вон уже какая, самое то, девка-то…

- Я сказал, – коротко отозвался Пег. – Пусть живут.

Арванд вдруг заплакал, завыл и вывернулся из моих рук, рванул вперёд и врезался в Пегого. Тот поднял его за шиворот, как щенка. Оглядел старших братьев.

- А если кто подрастёт, да мстить надумает за папашу, тогда не обессудьте, перетоплю, как котят. Ясно? – он вдруг выхватил из голенища сапога короткий, чуть искривлённый нож и чиркнул младшего по левому уху. Кровь потекла яркая и густая, неестественно красная.

- А в следующий раз чего другое отрежу, усекли? – спросил Пегий.

…так что жить мы остались у себя. Люди Пегого нас не тронули. А ухо – что ухо, не глаз же. Можно прожить и так.

***

Не стал Пегий брать грех на душу и убивать малолетних детей своего давнего врага, но и кормёжкой и содержанием сирот не озаботился. Ларда, правда, осталась с нами. После того, как, разворовав и разгромив дом, люди нового главаря ушли, она сползла с дивана, оправила юбки и два дня скрывалась по каким-то углам, а мы – благо, было лето – подъедали то, что осталось, и объедали растущую поблизости шелковицу и всё, что только могли запихнуть в рот. Но Ларда вернулась, кое-как, опуская глаза в пол, напекла блинов на всех из остатка муки и яиц. Выглядела она неважно, и, подумав, я достала деньги из одной из отцовских заначек и принесла ей – мало ли, к лекарке подлататься или плод вытравить, если после людей Пегого пузо начнёт расти. Раньше мы не дружили, но и не ссорились, но теперь, чтобы выжить, нам пришлось стать семьёй. Однако запасы Борова были не бесконечны, дом нуждался в ремонте, братья росли, и тогда я начала играть.

Потихоньку, понемногу – чтобы не часто били. Мы с Джусом выходили ещё затемно, чтобы к полудню оказаться на другом конце города. Наперсточники смеялись над неловкой, тощей и долговязой девицей, а «быки», присматривающие за порядком поодаль, презрительно отворачивались. Самым сложным было вообще уговорить их на игру, а дальше шло, как по маслу. Металл не подводил никогда.

Иногда Джус представлял меня своей блаженной слепой сестрой, и нередко вокруг нас собирались стайки любопытствующих – всем хотелось поглазеть на отмеченную Высшими богами болезную девку. Чтобы не возбуждать подозрений, иногда приходилось и проигрывать, и даже уходить ни с чем. Но, так или иначе, через два года ни одна пройдошистая морда в городе не соглашалась со мной играть. А деньги были так нужны! Не мне, братьям. Не хотела я, чтобы Брай и Грай пошли по кривой дорожке, но замашками старшие пошли в отца, горячие, ярые, сильные, как молодые псы, ростом уже выше меня. То и дело приходилось вытаскивать их из передряг. Торн постоянно болел, хромоножка Гар был умён и мечтал попасть в школу, Лурд играл на семиструнке, как шестипалый бог, но его семиструнку, на которую я копила полгода, разбили пьяные шегели, темноглазый бродячий народец, то и дело забредавший в Гравуар на Червонный рынок со своим товаром. А Арванду я мечтала выправить ухо – говорят, опытные и учёные лекари из сердца Гравуара, Гартавлы, из тех, что берут по тридцать золотых за один приём, и не такое могут.

Одним словом, я решила сменить вид деятельности и направилась к Пегому на поклон, как было заведено ещё при моём отце. Просто, без протекции, попасть к бритвенным нечего было и думать – пришибут и не заметят. За два прошедших с нашей последней встречи года Пегий слегка оплешивел, да ещё и обзавёлся багровым шрамом на левой щеке, но прозрачные и чистые синие глаза было трудно не узнать.

Дом Пегого был обставлен не без щегольства: ковры на полу, камин, дорогая, но аляповатая мебель. Сам хозяин развалился на диване. Парочка клевретов, одинаковых, точно братья, стояла у окна, сверля меня прищуренными мутными глазами.

- Вер-р-рдана Снэй, – раскатисто, нараспев, произнёс Пегий, и я поразилась его цепкой памяти. – Чего пожаловала?

Как могла кратко, я изложила свою просьбу. Несколько минут Пегий разглядывал меня с головы до ног, а я вспомнила, как легко с одного его слова от меня, девчонки, отступили его цепные псы. И как легко – без его слова – почти что разорвали Ларду, так, что она ещё с месяц враскорячку ходила.

- Стара ты, для бритвенных, – насмешливо сказал Пегий. – Лет шестнадцать уже, поди? Выросла девочка. А в шмары тебя не пущу, не обессудь.

- Шестнадцать, – ответила я. – В шмары и сама не пойду.

- Верю. Всё же прав был Шер, – он так по-свойски назвал отца его настоящим именем, что мне стало не по себе, – что взял в жены девицу с родословной похлеще, чем у королевских жеребцов. А говорил я ему, что не надо…

- Он мать бил, – неожиданно заметила я.

- Ну, так. Не по его зубам оказалась, вот и бил, любил, видать, а что в ответ? Ничего. Ничего, оно, знаешь ли, для мужика страшная вещь…

Я подумала, что семеро детей – немного больше, чем «ничего», но промолчала. Где-то в глубине души я признавала правоту Пегого.

- Шлак! – позвал хозяин одного из парней. – Проводи её к Топору, скажи… скажи, пусть примет, как королеву. И научит всему, что надо.

Шутовски поклонился мне:

- Попробуйте, Ваше величество. Но ежели что, помни – в Эгрейне за воровство отрубают руку.

- Помню, – ответила я.

***

Я не была ловчее других, но мой дар играл мне на руку. Кошельки с медяками были уделом шустрых малолеток, я же искала зашитые в подкладки сюртуков золотые. Топор, глава местных бритвенных, выделил мне складной ножик, острый настолько, что мог бы разрезать упавшее на лезвие перо. Я работала на ярмарках и в праздничные дни, сливаясь с пёстрой многоголосой толпой, безошибочно вычисляя обеспеченных «лопухов». И мне долгое время везло.

Не повезло только дважды. Один раз – я не любила об этом вспоминать – с напёрсточниками, когда слутов шарик заменили жёлудем.

И сейчас.

Глава 2. Моя четвёртая смерть

Прошло каких-то два месяца с тех пор, как золото перекочевало из подкладки слишком бдительного неженки в мой карман, а потом наполовину – в бездонный карман главы всех бритвенных Сумрачного района Топора за посредничество, обучение, крышу и помощь. Я и думать забыла об этом незначительном инциденте – жизнь кипела вокруг.

Джус и Смай заглянули к нам рано утром. Ларда ушла на службу – не так давно она пристроилась подавальщицей в ближайшей таверне. Я была не в духе: распекала братьев, и было за что. Арванд никак не желал одеваться и канючил, лёжа в постели, Брай двое суток не ночевал дома и явился с поджатым хвостом и синяком под глазом… Грай так и вовсе еще не вернулся!

- Данка, сегодня на побережье праздник воздушных змеев, – робко сказала Смай, маленькая юркая лисичка-сестричка Джуса. – Пойдём?

Я-то в свои шестнадцать лет и думать не думала о праздниках. Точнее, думала, но совсем с другой точки зрения: много беспечного народу, берущего с собой деньги, толпа, в которой так легко затеряться. На праздник змеев придёт в основном молодёжь да беспечные безденежные старички. Ничего интересного, то есть перспективного в плане заработка.

- Пойдём, Дана, – неожиданно поддержал сестрицу Джус. – Просто… пойдём. Погуляем, проветримся, съедим чего-нибудь вкусное. Я тебя угощу.

Я растерянно огляделась. В доме царил полнейший разгром, к тому же неотчитанным остался Торн, в очередной раз подхвативший какую-то простуду и громко шмыгающий покрасневшим и распухшим носом в своём углу. Сначала следовало отругать – за то, что опять пил студёную воду с другими из колодца, не иначе, а потом – начать лечить. Напоить горячим клюквенным морсом…

- Данка, тебе всего девятнадцать, а ты квохчешь над ними, как бабушка, – Джус взял меня за руку. – Подождут они все часа три-четыре. Заодно поймут, как это – без тебя.

- Не подождут! – упорствовала я, пытаясь вспомнить: была у нас в погребе клюква или нет?

- Эй, парни! – зычный голос Джуса перекрыл мерный гул голосов, и все пятеро, даже стоящий в дверях заспанный Арманд, замолкли, как один.

За пять лет нашего знакомства из прыщавого, нескладного вихрастого подростка Джус превратился в ладного плечистого парня. Никаких прыщей, широкие плечи, высокий рост, настырно пробивающиеся усы. Внезапно я подумала о том, что странно, как Джус ещё находит для меня время: он-то не по карманам шуровал, а честно работал в отцовской лавке помощником скорняка, меня не осуждал, но сам шёл по честному пути. Не раз и не два предлагал мне работать с ним вместе, но от вида шкурок бедных горностаев, лис и белок, а ещё от специфического запаха, пропитавшего лавку от и до, к горлу всегда подкатывала тошнота.

- Значит, так! – продолжал Джус, грозно нахмурив густые брови, так и норовящие соединиться на переносице. – Данка за вами, олухами великовозрастными, день и ночь ходит, как наседка над цыплятами, света белого не видит, о себе совсем забыла. Работает, рук не покладая… – тут голос его всё-таки дрогнул, потому что о том, что я не рассказываю братьям о специфике своей «работы», он, конечно, знал, но не был уверен в деталях. – А вы, охламоны и остолопы, только ею пользуетесь. Мужчины, называется! Значит, так! Слушай мою команду. Брай, за старшего. Дождёшься Грая, оттаскаешь его за ухо, чтобы не шлялся ночами, где не надо. Торн, у тебя всего лишь простуда, нечего делать вид, что тебя тупым ножом зарезали. Сам как-нибудь полечись, не маленький! Арванд, сам найди какую-нибудь еду и поешь, тебе уже десять, задницу за тобой тоже сестра подтирать должна?! Гар, хоть иногда отрывай голову от книжек и смотри по сторонам, а то дом сгореть может, а ты и не заметишь! Да, кстати: спалите дом в наше отсутствие – всем уши пооткручу и скальп сдеру, я в этом мастер, ясно? Лурд, если хочешь заработать на семиструнку, дуй к моему папаше, ему помощник нужен, а не Данку дёргай своим нытьём. Мы ушли гулять, будем вечером, – и повернулся к ошарашенной мне. – Вот так с ними и надо!

- У вас что, свидание? – ехидно подал голос Брай.

- Не завидуй, мелкий, начнешь работать, и у тебя, может быть, девушка появится, – утешил его Джус, схватил меня за руку и вытащил из дому.

Я даже рта раскрыть не успела.

Часть 2.

На побережье было восхитительно ветрено и свежо. Сентябрь мог похвастаться тёплой мягкой погодой, и я вдруг подумала, как давно не гуляла просто так. Не думая о деньгах, не думая о делах, о проблемах, заботах… Море шелестело впереди, мы шли втроём небольшим сосновым пролеском, под ногами шебуршали камушки, листья и старые распотрошенные шишки.

- Смай, – Джус повернулся к сестре и вложил в её ладонь монетку. – Иди-ка, купи себе пончик.

- Чего? – сестрица удивлённо покосилась на моего друга. – Зачем? Я не хочу.

- Ну, пышки. Или горячую кукурузу.

- Я не голодная.

- Тогда каких-нибудь ягод...

- Какие ягоды, осень уже началась?!

- Иди, змея запусти.

- Я уже не ребёнок!

- Если ты уже не ребёнок, просто свали отсюда и оставь нас вдвоём!

- А-а-а…

Я недоумённо взглянула на Джуса, непривычно нервного. Раньше он на Смай никогда не повышал голос… Сердито вздёрнув такую же лохматую, как у брата, голову, сестрица удалилась, поднимая туфельками пыль, как застоявшаяся в стойле лошадка.

- Ну и зачем ты её отослал?

- Просто… хотел тебе кое-что сказать. Наедине.

- Ну, вот мы наедине. Говори.

- Это не так-то просто…

- То просто, то не просто… Тебя не поймёшь!

Мне стало как-то не по себе. Вокруг не было ни души: народ кучковался ближе к кромке моря, там, где парили разноцветные воздушные змеи, звучали песни уличных музыкантов, гостеприимно распахнули объятия мошенники и торговцы, пахло булочками и сластями, а здесь, среди уходящих в небо сосен, можно было встретить разве что белку. Тихо. Словно мы в каком-то отдельном мире.

- Надо тебе заканчивать с твоей… работой.

- Надо, но жить на что?

- Ну… Мы с тобой так давно знакомы…

- Не так уж и давно. Пять лет всего.

- И ты считаешь меня просто другом…

- Очень хорошим другом.

- Да дай мне договорить!

Я перестала разглядывать шишки под ногами и посмотрела в его лицо, такое забавно нахмуренное и сосредоточенное, какое бывало в раннем детстве у Арванда, когда он собирал пирамидку, или у маленького Торна, добровольно с невиданным упорством выкладывающего из палочек букву «А». Хотела было щёлкнуть его по носу или как-то иначе разрядить внезапно возникшее напряжение, но тут мои глаза уловили какое-то молниеносное движение за его спиной, я хотела крикнуть – и не успела.

***

Они были в штатском, но двигались, как военные – чётко, бесшумно и очень быстро. Мигом скрутили и оттащили в сторону Джуса, что-то мычащего и рычащего, но ничего не могущего поделать против шестерых противников, спеленавших его, как гусеницу и чем-то заткнувших рот. Я успела увидеть, как кто-то из нападавших огрел его по голове тяжёлой рукояткой револьвера, и Джус закатил глаза и обмяк. Сама я не шевельнулась. Стояла в кольце высоких мужчин с убийственно холодными взглядами, чувствуя себя примерно так же, как в детстве, на пустыре, окруженная стаей голодных бродячих псов. Если бы не отогнавший их палкой Шмыр, неизвестно, что бы со мной стало…

От этих «псов» одной палкой было точно не отделаться.

Меня несколько раз называли бесстрашной, может, оно и так, но я, конечно, боялась. Однако страх никогда не парализовал тело, не прорывался наружу криком или бестолковыми метаниями-рыданиями – в них не было никакого смысла. Сейчас же было понятно, что это не простые пьяные или грабители – если что, у меня и метка Топора была при себе, чтобы "свои" не трогали. Что этим от меня надо? И что они сделают с Джусом?

- Доброго дня, сьера Вердана Снэй, – низкий глубокий голос был знаком, и я от досады прикусила губу. – Пришлось же за вами побегать. Впрочем, в тот раз ушли вы от меня действительно мастерски, моё почтение.

Неженка стоял передо мной, глядя поверх очков с каким-то непонятным задумчивым выражением на красивом узком лице. Мстительный, памятливый гад. И ведь такого не запугаешь, от такого не откупишься – жизни не хватит.

- Рада, что смогла вас впечатлить.

Даже тогда, когда Пегий прирезал моего отца, и его люди ворвались в дом, я не чувствовала такой беспомощности. Но, как и тогда, не собиралась её демонстрировать.

- Более чем, сьера, более чем. Надеюсь, вас не затруднит прогуляться со мной кое-куда? Наш разговор требует более… конфиденциальной обстановки. Вы знаете такое слово «конфиденциальный»? Если я буду говорить что-то непонятное, спрашивайте, не стесняйтесь.

- Стеснение мне не свойственно, – ответила я и подумала: плюнуть ему в очки или не надо? Красивый жест, но неуместный. – Мой спутник – просто скорняк. Он не в курсе того, как я зарабатываю деньги. Надеюсь, вы не задумали в его отношении ничего предосудительного? Вам знакомо слово «предосудительный»? Спрашивайте, если что, не стесняйтесь.

Неженка расхохотался в голос. Снисходительно кивнул своим людям: в том, что это были именно его люди, сомневаться не приходилось. Они понимали его без слов, с полужеста, и повиновались мгновенно:

- Оставьте парня здесь, не трогайте его, – повернулся ко мне и добавил. – Нас ждёт долгий и, надеюсь, продуктивный разговор. Следуйте за мной, сьера, и давайте без глупостей. Та шутка с вашим побегом во второй раз уже не будет смешной. Нет ничего хуже застарелых шуток.

- Меня ждут дома дети, сье, – я попыталась напустить глубинного раскаяния в голос. Особо притворяться не приходилось. – Да, я оступилась, но шестеро голодных малышей…

- Младшему десять, а старшему уже пятнадцать, на малышей они не потянут, к тому же ваша мачеха через несколько часов вернётся с работы. Покормит ваших братишек, – он говорил беспечно, а у меня сердце в пятки опускалось. Столько стараний только для того, чтобы прижучить карманницу? Да быть такого не может!

- Довольно болтовни. Идёмте.

И я пошла за незнакомцем, проклиная тот день и час, когда десяток золотых, зашитых в его камзоле, решили мою судьбу.

Глава 3. Стремительное падение вверх

Экипаж двигался на север, унося меня всё дальше от дома. От братьев, от Ларды, от Джуса… камень на сердце становился всё больше и тяжелей. Для чего этот холёный влиятельный красавчик искал обычную воровку два месяца, старательно выуживая информацию не только о ней, но и о её семье? Нашёл, и вместо того, чтобы отвести за шкирку к полицаям, выяснил всю подноготную – вплоть до возраста братьев и времени возвращения Ларды с работы, нанял людей, не побоялся постороннего человека по голове ударить! Нет, к палачу прямо сейчас меня не потащат.

Тогда – зачем он меня забрал?

Ответ мог быть только один, неубедительный, но на большее моей фантазии не хватило: я просто приглянулась влиятельному человеку, и он решил удовлетворить свой каприз, затащив меня в постель. Через несколько дней, вдоволь наигравшись, он либо вышвырнет меня вон, заявив, что плату за услуги я уже получила, либо убьёт, чтобы не болтала почём зря. Интерес в его взгляде определённо был, но это был не тот масляно-сальный интерес, какой я часто видела в мужских глазах – куда чаще, чем хотелось бы. Поскольку других вариантов не было, оставалось одно – перетерпеть. Или попробовать сбежать. Вот только что делать потом, если он знает, где я живу...

Любая, даже самая незавидная определённость лучше неизвестности.

Отчего-то сперва я была уверена, что наш путь лежит в богатые дома для знати в Перламутровом квартале Гравуара – отделанные особым видом мрамора, на солнце они переливались жемчужно-розовым. Внутри я не была ни разу, но издалека видела – в поиске несведущих игроков пришлось обойти весь Гравуар. Красивое место, недоступное, как созвездия на небе.

Но нет. Перламутровый квартал мы обогнули и нырнули в узкую неприметную улочку, проехали ещё с полчаса, направляясь, похоже, к самой границе города. Цены на недвижимость там стремительно падали, и одновременно возрастал шанс попасться в лапы к какому-нибудь железняку, да так и остаться с вечной кровавой улыбкой от уха до уха и пустой кошёлкой.

Экипаж – кстати, довольно скромный на вид – остановился у неприметного двухэтажного особняка. В целом, разумно – если дома ждёт жена и парочка детишек, случайную любовницу лучше привезти туда, где не будет любопытных глаз и чутких ушей. Хотелось от души выругаться. Слут, как же я не хочу, как представлю, что меня ждёт, так кишки сводит!

Всю дорогу щёголь ехал молча, лишь изредка бросая на меня острые взгляды. Вряд ли у такого недостаток в добровольных любовницах: богат, красив. А если он больной на голову? Если ему нужно моё тело совсем в другом смысле? Есть ведь и те, кто испытывает удовольствие от расчленения беспомощной жертвы, заходящейся криком в заброшенном доме на окраине…

Я не сдержала свистящего вдоха – и именно в этот момент экипаж стал замедляться, пока вовсе не остановился, кучер открыл дверь, красавчик выскочил на пыльную сельскую дорогу и подал мне руку, словно на каком-нибудь светском рауте. Я бросила взгляд на его ботинки – чисты, можно смотреться, как в зеркало.

- Прошу, сьера.

- А как мне обращаться к вам? – я была уверена, что он не ответит, но ошиблась.

- Можете звать меня Брук.

- Просто Брук? Не генерал Брук, советник Брук, министр Брук или…

- Просто, сьера. Не нужно этих условностей. Я человек простой.

Охрана – трое высоких и мускулистых мужчин – проводила нас до двери, и осталась снаружи. Что ж… я не скована, и мы один на один. Шансы сбежать, несомненно, есть.

Мы поднялись на второй этаж по узкой, но крепкой деревянной лестнице. Я представила, что сейчас меня втолкнут в комнату и запрут, напряглась, но услышала за дверью негромкие голоса и от удивления забыла о побеге.

Один из голосов был женским.

«Неужто жена обнаружила укромный уголок?!» – была первая нелепая мысль. Но мой спутник не удивился и не насторожился, напротив – любезно мне улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой. Я вошла, напоследок подумав, что случайный знакомый может оказаться извращённым любителем особых утех, на которых присутствует несколько человек – и тогда мне, пожалуй, с ними не справиться. Но думать дальше было некогда, и я осмотрелась. Присутствующих в комнате, светлой, почти пустой и просторной, оказалось всего трое, и на участников потенциальной оргии, жертвоприношения или любой другой противной Высшим богам дичи они никак не походили.

Пожилой, но крепкий мужчина с длинными седыми волосами и неожиданно тёмными глазами. Ещё один мужчина, лет сорока на вид, с невыразительным бледным лицом. И женщина: она неподвижно сидела в кресле в углу, и её лицо было накрыто тёмной вуалью.

Часть 2.

- Госпожа, уважаемые сьеры, прошу любить и жаловать: сьера Вердана Снэй. Ей девятнадцать лет, незамужняя и бездетная. Сирота. Знакомьтесь и вы, сьера: сье Ловур, – Брук кивнул на седовласого, а потом перевёл взгляд на второго мужчину, – и сье Ардин.

Женщину он не представил.

Старик стоял, не шевелясь, зато некто Ардин был более эмоционален. Он уставился на меня с таким неописуемым восторгом, будто я была сделана из золота и отныне переходила в его полное владение, а потом в пару шагов преодолел разделяющее нас расстояние, схватил меня за плечи и потащил к окну.

- Невероятно! Потрясающе!

Ничего потрясающего я не видела.

- Да, её лицо действительно... впечатляет. Но вы не заметили главного, – Брук подошёл ко мне, взял меня за руку и вытянул, заставляя растопырить пальцы. – Позвольте, сьера…

- Откуда у вас это пятно? – возбуждённо проговорил сье Ардин. – Это не подделка и не иллюзия?! Оно настоящее! Когда оно у вас появилось, сьера?!

«Безумцы», – вдруг поняла я. Неподалёку от нашего дома жил слабый на голову парнишка. Даже боевые Брай и Грай, лезущие в драку по любому поводу и с кем попало, его сторонились, а Ларда жалела и звала «болюшечкой», иногда угощая пирогом или просто хлебом. Парнишка нёс всякую околесицу, говорил сам с собой и не мог ровно по дороге пройти.

Но эти на него не походили. К тому же я никогда не слышала, чтобы с ума сходили группами.

- Так-так, – отмерев, скрипуче проговорил седой, – ну-ка, ну-ка…

Он извлёк из кармана лупу – такой пользовалась иногда мама, чтобы читать, от родов у неё сильно упало зрение. Но читать сье Ловур не собирался, отнюдь: он тоже принялся разглядывать мою ладонь, точнее – белый треугольник не прокрашенной с рождения кожи. Потом плюнул на палец и попытался потереть.

Руку я тут же отдёрнула.

- Это немыслимая, немыслимая удача! – восклицал сье Ардин. – Такое совпадение!

Брук оставил его выкрики без внимания. Подвёл меня к стулу – кроме стульев и небольшого журнального столика посередине, другой мебели здесь не было. Усадил на стул и сел сам напротив.

Повинуясь его взгляду, седой и нервный опустились рядом.

- Мы сбили с толку сьеру, – заметил Брук. – Начать стоило не с этого. Вердана, вы, наверное, уже поняли, что попали в трудное положение. Вы были пойманы на воровстве, к тому же у военного...

- Свидетелей нет, – быстро сказала я. – Ваше слово против моего.

- Я занимаю высокое положение, – холодно отозвался мужчина. Снял очки, что, кажется, не принесло ему ни малейших неудобств, развязал стягивающую волосы верёвочку, тёмные волосы рассыпались по плечам. – Любому моему слову поверят без дополнительных условий.

К сожалению, это слишком походило на правду.

- Что вам от меня нужно?

- Я хочу предложить вам сделку. Выбор у вас невелик, сьера. Или вы теряете всё, или сотрудничаете с нами… в таком случае я забываю о многом. И многое не происходит.

- Например?

А вот теперь страх начал разъедать меня изнутри, как уксус.

- Я забываю то, при каких обстоятельствах мы встретились, но не только. У вас ведь семья, сьера Вердана. Шестеро голодных малышей, – он издевался, но я сидела, не шелохнувшись, а живот сводило от ужаса, хотя голова оставалась ясной. – Один из них, кажется, Грай… если память меня не подводит, уже попал в переделку. Щенку всего четырнадцать, а он осмелился тявкать не на тех людей, и сейчас находится в ожидании решения собственной участи в полицейском участке. И его судьба зависит только от вашего благоразумия, как и жизнь остальных милых крошек.

Мне хотелось орать, но я сцепила руки на коленях перед собой, впиваясь ногтями в мякоть ладоней и не чувствуя боли.

- Что вам от меня нужно?

- Я расскажу, разумеется. Нет нужды что-то утаивать. Если мы придём к соглашению, ваш брат выйдет из участка живым и невредимым, более того, я могу устроить судьбу каждого из ваших мальчиков наилучшим образом – мне это нетрудно. И мне важно, чтобы вы всецело принадлежали той цели, к которой я хочу вас направить, не отвлекаясь на такие глупости, как беспокойство о родне. Вы будете знать, что с ними всё в порядке… Всё в порядке, пока вы слышите меня и делаете то, что положено делать. Вы понимаете, сьера? Я могу сделать их жизнь сносной и сытой. Я могу их уничтожить. Одного за другим или всех разом. Всё зависит только от вас.

Я не сомневалась ни в одном его слове.

- Что же касается того, что нам от вас нужно… За нами стоит Эгрейн, его судьба, его будущее, его народ. Вы посещали школу?

- Нет.

- У вас манеры благородной сьеры и грамотная речь. Странно для дочери простого ворюги.

- Отец нанимал мне частных учителей в течение четырёх лет. К тому же я много читала.

Брук побарабанил пальцами по подлокотнику.

- Странно. Впрочем, надо полагать, ваш отец хотел для вас другой жизни.

Мне ничего не оставалось, кроме как пожать плечами. Свои мотивы Боров никому не считал нужным открывать.

- Но начать, пожалуй, стоило не с этого. Изучали ли вы историю?

- Только читала немного.

- Что ж, это поправимо. Но придётся сделать небольшой экскурс, чтобы стало понятнее. Вот уже на протяжении семи столетий в Эгрейне правит королевская династия Цеешей…

- Королевская династия прервалась три месяца назад. Король Персон умер и не оставил наследников, – неужели этот зазнайка думает, что я совсем ничего не знаю?

- Верно. А что же дальше?

- Дальше? – эхом откликнулась я.

Часть 3.

***

- Дальше? – признаться, я растерялась, потому что ни разу об этом не задумалась. Венценосные особы с их проблемами были бесконечно далеки от проблем осиротевшего семейства Борова. – Наверное, есть другие родственники… Они и займут трон.

- И да, и нет. Персон II Цееш действительно скончался три месяца назад в возрасте двадцати четырёх лет, а его старший брат Декорб не может наследовать трон и не имеет наследников в виду неизлечимой болезни, которой страдает с младенчества. Сейчас страной, по сути, правит регент Ривейн Холл, молодой амбициозный выскочка и пройдоха, попавший ко двору якобы за свои военные заслуги. При юном короле всего за пару лет Ривейн добился поста министра иностранных дел, но его назначение на пост регента стало полнейшей неожиданностью для всех. По закону его правление не может продлиться более восьми месяцев, поскольку он не имеет кровного родства с Цеешами. А это значит, что пять месяцев спустя перед страной вновь встанет вопрос, кто же займёт трон. Роковой вопрос, сьера. Нового правителя должен утвердить патриарх Высокого храма. Вариантов дальнейшего развития несколько. Срок регентства Ривейна закончится. Возможно, Ривейн докажет своё право на трон. Возможно, кто-то другой предъявит права на трон. В последнее время активизировалась побочная ветвь Тайсаров, правителей соседнего Пимара. Дармарк тоже смотрит на нашу страну, как голодный хищник на дармовую падаль. Эгрейн богат ресурсами, а любое государство особенно слабо без сильной объединяющей верхушки. Мы не можем допустить подобного развития событий.

Я кивнула, старательно изображая пристальное внимание, но совершенно не понимая, какое отношение имеет высокая политика к нам с братьями. И ещё думала о Грае. Соврал этот Брук насчёт участка или нет?

- Три месяца назад, практически через два дня после смерти Его Величества Персона, Холлженился на сьере Маране Дайс.

Наступила пауза, которую я не решилась прервать. Единственное, что я поняла совершенно отчётливо – из этой комнаты я не выйду, во всяком случае, домой уже не вернусь. Только не после всего услышанного.

- Сьера Марана не желала этого брака, однако не смогла отказать регенту. Ввиду траура свадьба состоялась без шумихи и всенародных празднеств, жених и невеста практически не видели друг друга до этого события, хотя публично Ривейн отмечал, что был поражен красотой и благородством будущей супруги, однако основная причина кроется не в этом. Мать сьеры Мараны в девичестве носила фамилию Гарданс, но эта фамилия ненастоящая. Если порыться в архивах, можно обнаружить, что дедушка сьеры Мараны, Ардуик Гарданс, возник словно бы из ниоткуда. Мои люди провели длительное расследование, и теперь можно с уверенностью заявить, что матерью Ардуика была горничная Нираны Цееш, бабушки почившего короля Персона, а отцом – его дед, Персон Первый Цееш. У сьеры Мараны нет ни братьев, ни сестёр. На настоящий момент она – единственная здоровая носительница крови Цеешей, и её дети по достижении совершеннолетия могут претендовать на трон на законных основаниях. Не знаю, откуда об этом проведал регент Ривейн, но в свете всего вышесказанного поспешная женитьба на сьере становится более чем объяснима.

Против воли, рассказ увлёк меня.

- Ну, да, – пробормотала я и покосилась на прикрытую вуалью женщину. – Одно дело, если ты просто регент, и совсем другое – если ты отец законного наследника трона.

- Именно! – восторженно воскликнул сье Ардин. Едва ли в ладоши не захлопал. – Вы смотрите в корень проблемы!

- Но… Есть ли проблема? – неуверенно сказала я.

Все снова замолчали и принялись разглядывать меня, как какое-то чудище болотное.

- Регент Ривейн не горит желанием объявлять о происхождении своей супруги до дня официального снятия полномочий, – продолжил Брук. – Во-первых, тем самым жизнь сьеры Мараны может подвергнуться опасности, во-вторых… Если ко дню снятия полномочий сьера уже будет носить его ребёнка, ничего не помешает провести фактическую коронацию регента в тот же день. В законах Эгрейна есть соответствующий пункт. Регент Ривейн станет законным правителем страны на восемнадцать лет до совершеннолетия наследника, если это будет мальчик, или до совершеннолетия сына своей дочери, если у него самого сыновей от сьеры Мараны больше не будет.

Снова мучительная пауза, прерываемая лишь постукиванием пальцев по дереву.

- Но… – я не выдержала и нарушила молчание.

- Но… – подхватил Брук, – этого не должно произойти.

- Почему? – растерялась я. – Чего не должно произойти?

- Ничего, – отрезал седовласый сье Ловур. – Ничего из этого произойти не должно. Ребёнок Ривейна Холла не должен взойти на трон. Ривейн не должен взойти на трон. Это убийственно для Эгрейна, для всех нас. Этот наглый выскочка, этот кровопийца…

- Есть более достойные кандидаты! – подпрыгнул на своём стуле сье Ардин. – Гораздо более достойные! Ривейн уничтожит Эгрейн. Утопит его в крови бесконечных войн! Взять хотя бы острова…

- Мы искали выход из сложившейся ситуации, – Брук как-то недоумённо посмотрел на собственные пальцы, словно их перестук ничуть от него не зависел. – Наименее болезненный для страны и для… для всех. Нас много. На стороне регента армия. Однако против решения патриарха она бессильна. Если патриарх признает более достойного кандидата.

- Зачем вам я? – в третий или четвёртый раз повторила я. Почти отчаянно. Что же, они думают подсунуть меня регенту, чтобы он, увлекшись безродной девицей, бросил свою законную драгоценную супругу вместе с планами на престол?! Какая чушь! – Договоритесь с этим… патриархом. Подкупите или…

Все трое посмотрели на меня, как на сумасшедшую.

- Патриарха нельзя подкупить, юная сьера! – как малому ребёнку выговорил мне сье Ловур. – Он стоит слишком высоко. Он неподкупен.

- Тогда…

- Убрать регента сложно, – с милой, извиняющейся улыбкой проговорил Ардин, словно речь шла о вредных сорняках на королевской грядке. – К тому же нельзя, чтобы это произошло раньше, чем будет готов сье Каллер… Чем всё будет готово.

- У Ривейна и одной из Цеешей не должно быть общего ребёнка! – всё так же строго сказал старик.

- Есть же… – я споткнулась, – всякие… снадобья, препятствующие…

- При заключении брака сьера Марана была вынуждена принести клятву, – негромко сказал Брук. – Магическую клятву верности. Это очень сложная процедура, поскольку в Эгрейне практически нет специалистов, владеющих соответствующими навыками. В соответствии с этой клятвой сьера не может нанести своему супругу прямой или косвенный вред, и равным образом – себе и своему собственному здоровью. Кроме того, сьеру ежедневно осматривают лекари. Мы отчасти контролируем их, но длительное время обманывать регента они не смогут. О применении противозачаточных снадобий станет известно, кроме того, они вредят здоровью и могут стать причиной невозможности вовсе выносить дитя, что, как вы понимаете, неприемлемо.

- Но, на наше счастье, мы встретили вас!

Я переводила взгляд с одного лица на другое. Посмотрела на безмолвную женщину в углу – и она вдруг грациозно беззвучно поднялась, не снимая с лица густой непрозрачной вуали. Сделала несколько шагов в нашу сторону. Невольно я встала тоже, не отрывая от неё взгляда. Все проблемы, тревоги, заботы отошли на второй план – так безумно захотелось мне вдруг откинуть эту вуаль и увидеть её лицо.

Часть 4.

- Позвольте, сьера, – поклонился Брук и осторожно, точно хрустальную, взял её руку в свою. Я успела заметить витой золотой браслет на узком запястье.

Брук медленно стянул чёрную кожаную перчатку. Самая обычная женская рука. Вот только…

Я наклонилась и изумленно уставилась на белое пятно треугольной формы между большим и указательным пальцами. Такое же, как у меня!

В этот же момент женщина откинула вуаль с лица, я перевела взгляд на него, в первый момент не осознав, что же в ней такого особенного.

Одного со мной роста, она, пожалуй, была постарше на пару лет и более худощава. Острые скулы и волосы на пару тонов светлее моих, волнистые – благородные сьеры по современной моде завивали волосы специальными щипцами. Наверное, она была красива, но холодное, даже ледяное выражение её карих, как и у меня, глаз создавало какое-то отталкивающее впечатление.

- Сьера… – я уже понимала, какое имя услышу, но всё ещё не могла связать воедино расползающиеся нити происходящего.

- Сьера Марана Дайс. Марана Цееш, – Брук посмотрел на женщину благоговейным взглядом. Так смотрела на козье стадо запойная наша соседка Лювия, когда допивалась до ангельских видений. Перевёл взгляд на меня. Обернулся к привставшим со стульев спутникам. – Удивительно, не так ли?! Принесите зеркало!

Сьеры слаженно подскочили с места и пару мгновений спустя приволокли огромное, в половину человеческого роста зеркало. Установили его на стулья.

- Вердана, посмотрите сами, – Брук легонько подтолкнул меня между лопаток. – Посмотрите же!

Я встала рядом с супругой регента и посмотрела в зеркало не без дрожи. Оно бесстрастно отразило два женских лица.

Почти одинаковых женских лица.

- Вы замените сьеру Марану, Вердана. Разумеется, мы вас всему обучим и обеспечим… подмену. Регент Ривейн постоянно занят делами, он немного времени проводит с женой, к которой относится равнодушно. Отношения супругов не предполагают доверительных разговоров или совместного досуга, у каждого своя жизнь, за исключением... – Брук выдохнул, но, собственно, в свете разговоров о наследнике было и так понятно. – Тянуть мы не можем. Рано или поздно регент своего добьётся.

Сьера Марана по-прежнему молчала, никак не комментируя безумный бред мужчины.

Всё-таки группами с ума сходят, определенно.

***

- Сье Брук, – начала я, стараясь не смотреть на остальных. – Ваш план крайне маловероятен. Подмену моментально заметят. Мы со сьерой, конечно, похожи, но всё же отличий много. Нас не спутают. У меня волосы темнее. И кожа у сьеры светлая, нежная, а я с детства под солнцем бегаю. У меня родинка на щеке, у сьеры нет, и сколько подобных отличий может отыскаться на теле: какой-нибудь крошечный шрам или пятнышко, и пиши пропало. И потом, я всё же совсем ничего не знаю, ни о дворе, ни о регенте. Не смогу поддержать даже самый пустяковый разговор. Не умею сидеть за столом, как положено благородным, никогда не была в Гартавле, не говоря уже о дворце. Регента я даже в лицо не видела, как и остальных придворных. К тому же…

- Милая девочка, не думаете же вы, что мы отправим вас к регенту вот так просто? – Брук улыбнулся и обвёл вокруг меня рукой. – Конечно же, нет. Мы приведём вас в надлежащий вид и всё вам расскажем. Вам останется только думать о ваших братишках. И не делать глупостей, – улыбка вдруг пропала с его лица. – Скажем, за каждую вашу попытку сделать что-нибудь… что-нибудь лишнее или не сделать что-нибудь нужное, мы будем убирать по одному вашему брату. А на седьмой раз уберём вас.

- Прошу вас… – я не знала, что сказать. Безумные люди, безумная идея, и мне не дают даже шанса объяснить, что я не справлюсь, просто не способна справиться! И пугают моими мальчишками… Естественно, а чем ещё меня можно запугать? Даже оказаться у палача по обвинению в воровстве не так страшно, не так безвыходно. Нет смысла умолять этих людей. Они либо сумасшедшие, либо… говорят правду. Не знаю, что страшнее.

- Если то, что вы говорите, правда, – резко сказала я. – Вам же хуже. Я не смогу сыграть свою роль так, как вам это нужно, меня разоблачат, и не уверена, что буду молчать о вас под пытками.

- Вас не должны разоблачить, сьера. Мы вам поможем.

В дверь постучали, и Брук кивнул:

- Войдите.

Я вскочила с места, задела зеркало, оно повалилось на пол, стекло брызнуло осколками, но никто из присутствующих даже не вздрогнул. Не вздрогнула и я, точнее, я уже тряслась, как в лихорадке, потому что на руках вошедшего незнакомого мужчины неподвижно лежал мой маленький Арванд.

Брук ухватил меня за руки и прижал к себе – хватка у него была попросту стальная.

- Вы же понимаете, что лучше стоять смирно?

Я понимала – одной частью своей души. Какой-то маленькой, забившейся в угол частью. А другая часть – огромная, весомая, рвущаяся на помощь, была сильнее. Она скулила и задыхалась.

Сье Ловур, стоящий рядом, вдруг размахнулся и отвесил мне пощёчину. В голове одновременно загудело и прояснилось. Я замолчала и перестала вырываться.

- Итак, надеюсь, для начала одного будет достаточно. Сейчас ваш брат крепко спит, но скоро проснётся, правда, вы этого уже не увидите, придется поверить нам на слово. И если вы не проявите должного старания во время обучения, если вы будете ныть, жаловаться или сомневаться в успехе предприятия, если вы решите угрожать нам, то будете получать подарки в виде всего того, что можно отрезать от вашего милого братика. Сначала второе ухо, потом руки, ноги, а потом то, что останется, нафаршируем яблоками и подадим к вашему столу.

Никогда не думала, что могу упасть в обморок. И, к сожалению, я действительно не падала в обморок, а хотелось бы.

- А чтобы вы не сомневались в серьезности наших намерений… – Брук кивнул, и сье Ловур вытащил из рукава небольшой кинжал. Я почувствовала привкус стали во рту так же явственно, как если бы взяла лезвие в рот. Замотала головой и попыталась вырваться, опуститься на колени перед Бруком, замычав, как немая, потому что слов попросту не осталось.

- Нет. Нет, не надо. Я сделаю всё, что нужно, всё. Я буду делать всё, что вы скажете. Не надо. Не надо, пожалуйста. Прошу вас. Не давайте мне повода мстить вам.

Сказав последнее, я замолчала от ужаса и подняла на Брука глаза, потому что встать на колени мне всё-таки удалось.

- Не надо недооценивать нас, девочка, – сказал Брук и небрежным движением собрал свои длинные волосы в хвост. – Ты действительно сделаешь всё, что нужно. Станешь сьерой Мараной. Убедишь регента, что ты – это она. Будешь удовлетворять любой его каприз и рассказывать нам о любом его шаге, слове, чихе, вздохе. Я знаю, это непросто. Но ты будешь очень, очень стараться. Встань, – он подал мне руку. – Всё-таки я думаю, что подарок на память тебе пригодится. Как-никак, от тебя слишком многое зависит.

Сье Ардин, больше уже не улыбавшийся, сделал шаг ко мне и ухватил за вторую руку, удерживая. А Ловур, так и не убравший кинжала, подошёл к лежащему без сознания на руках мужчины мальчику и схватил его за руку.

Я зажмурилась, но крика не последовало. Словно во сне почувствовала, как разжимают один за другим мои сведённые в кулак пальцы и вкладывают туда что-то маленькое, влажное и тёплое. Сквозь туман подступающей тошноты услышала голос Брука:

- Вы будете очень стараться, сьера Вердана. Очень. Да, кстати, – он вдруг ухватил меня за плечо, разворачивая к себе, – не девочка уже, надеюсь?

Я стиснула зубы и помотала головой.

Должно быть, Брук уловил что-то в моём лице, потому что укоризненно покачал головой и сказал:

- Это важный вопрос. Мы к нему ещё вернёмся, Вердана.

Глава 4. Новая кожа

Привыкать к этой другой жизни было тяжело, хотя в чём-то новые условия оказались сытнее и комфортнее прежних. В своём доме на Ржавой улице мы экономили на дровах и углях и частенько не разжигали камин, поэтому я привыкла к холоду, а здесь, несмотря на осень, в любое время суток было тепло. Пол выложен толстыми пушистыми коврами, на которые приятно ставить босые ноги, а не маленькими лысоватыми ковриками, что шила Ларда из остатков одежды для мальчишек. Столько средств и возможностей для ухода за собой: вода горячая, а не тёплая, ванна вместо привычного таза, порошок для чистки зубов не так царапается и скрипит, мыло пенится и пахнет приятно, травами, а не отдаёт камфарой и не щиплет кожу. Гребень для волос костяной, рукоятка удобно ложится в руку. Раньше я вскакивала чуть свет, закалывала волосы чем придётся, ополаскивала лицо остывшей за ночь водой – и неслась по делам. Теперь у меня тоже было полно дел, но совсем другого рода. И не будь вокруг меня клетка, не будь жизнь и здоровье Арванда на кону, может быть, я наслаждалась бы заботой о собственном теле и праздным существованием богатой аристократки.

Тяжелее всего мне давалась слутова вышивка. Иголки кололи подушечки, нитки ложились криво, и я ненавидела их: и иголки, и нитки, и пяльцы, и ножницы. Мои руки, с ловкостью низовых игравшие со свинцовым шариком и медными чашечками-напёрстками, руки, споро шарившие по карманам и подкладкам в поисках золотых и серебряных монет, оказывались совершенно беспомощными рядом с орудиями труда благополучных, благовоспитанных сьер. «Вышивка успокаивает», – талдычила приставленная ко мне Бруком наставница Льема, но у меня при одном виде ниток пальцы начинали дрожать.

Впрочем, не стоило обманываться, вышивка была тут не при чём. Потрошение подкладок и карманов сытых и беспечных сьеров и сьер Гравуара по понятным причинам чаще всего приходилось на ярмарочные и праздничные дни. Я повидала все развлечения и увеселения, которые предлагал наш город, самый крупный в Эгрейне: танцы, актёрские постановки, выступления фокусников, акробатов, силачей… Был и зверинец. Диковинные создания, привезенные в Эгрейн из далёких жарких и холодных стран, отловленные в море, пойманные в небе, выкопанные из земли, обычно находились в плохом состоянии и были истощены и изранены, но людям глазеть на них это не мешало. Сейчас я чувствовала себя такой же пойманной и запертой в клетке тварью с содранной кожей – нечто среднее между экзотической безвольной игрушкой и жалким чучелом.

Впрочем, меня-то кормили, за мной ухаживали, а не только учили цирковым трюкам, и зрителей пока что не наблюдалось, так что чучело было ближе к действительности. В некотором смысле я была даже благодарна всем этим простым людям, исполнителям чужой воли, тратившим на меня своё время и силы: я, наконец, поверила в то, что всё происходит по-настоящему. И не сошла с ума.

Моя безликая комната не была похожа на тюрьму, нет. Больше всего – на лечебницу святой Игонны, покровительствовавшей больным духом. Здесь имелось зарешёченное маленькое окно под потолком, через которое невозможно было выбраться наружу, вместо стульев стояли мягкие пуфы, вместо кровати – лежанка на полу. Рядом высилась стопка книг по истории Эгрейна. Не особо занимательное чтение, но выбора не было, и я читала.

Интересно, чего Брук опасался больше, что я нападу на слуг и сбегу или того, что убью себя?

В любом случае я не собиралась делать ни того, ни другого: пока я жива и кажусь исполнительной и покорной, моя семья будет жить. Пять месяцев. Пять месяцев максимум, если меня не разоблачат, если ничего непредвиденного не случится. А дальше…

Не было у меня никакого «дальше». После того, как амбициозные планы заговорщиков осуществятся – или провалятся, никто не оставит меня в живых. Меня и Арванда, которого они якобы собирались пять месяцев держать взаперти гарантом моего послушания. Остальным мальчишкам может повезти, если в них не будет необходимости, если я буду послушной и удачливой. И Джусу. Жив ли Джус? Он видел, что меня схватили, но скорее всего подумает на полицаев. И это даёт ему шансы.

Пять месяцев – лучше, чем ничего, и всё же слишком мало. Арванду только десять, и он заслужил прожить долгую нормальную жизнь. Всё, что мне остаётся – попробовать сыграть свою игру. Правда, пока не знаю, как.

Из «опасных» предметов, которые мне доверяли учителя, были только вышивальные иголки и столовые приборы. Учителей, помимо сьеры Льемы, имелось аж шестеро: учитель по этикету и уходу за собой, сье Ардин в роли наставника по дворцовым танцам, инструктор по верховой езде, учитель грамотной речи, лектор по истории и политике, и отдельный человек занимался тем, что я назвала про себя «дворцеведением». Шесть человек на одну меня!

Я больше не считала своих тюремщмков безумцами, хотя задумка по свержению регента всё ещё казалась невероятной. Но не сумасшедшие, нет. Скорее, одержимые.

Однажды я поинтересовалась у сье Ардина, занимавшегося обучением меня танцам, кто же должен сменить ненавистного им всем Ривейна на троне Эгрейна, по правде сказать, не ожидая ответа. Однако Ардин с обычной своей улыбкой тут же ответил, что имя желанного будущего правителя, отца наследника с каплей вожделенной крови Цеешей – Каллер. Однако расспросить подробнее не удалось.

- Не сье Брук? – не без удивления уточнила я.

- Нет-нет, – рассеянно отозвался Ардин, оглядывая меня, как художник – почти готовую скульптуру, которая ему почему-то перестала нравиться.

- Кто такой Каллер?

- Человек, который достоин трона Эгрейна. Попробуйте двигаться мягче, сьера.

«Двигаться мягче» было проблематично. Во-первых, я никак не могла привыкнуть к новой обуви из плотной, облегающей ступню кожи, к тому же на каблуке, из-за которого мир казался пугающе неустойчивым. А во-вторых, тело вообще перестало казаться принадлежащим мне, последние дни это был какой-то кусок ноющей о пощаде плоти.

Дважды в день – ванна с солью и содой, во время которой полагалось растираться кашицей из замоченной в сливках молотой пшеницы и дроблёных кофейных зёрен. Потом – массаж с пахучим маслом и жидким тёплым мёдом в суровых руках сьеры Льемы. Травяные отвары для волос, которые в первый же день высветлили неизвестным мне бесцветным снадобьем с неприятным резким запахом. Полировка ногтей. Восковые маски – для укрепления всё тех же ногтей и удаления лишних волос. В большинстве своём процедуры были болезненные на грани терпимости, но они позволяли забыться, не думать об Арванде, мальчиках и своей судьбе. Выводить несколько застарелых шрамов пришёл сухонький молчаливый лекарь, нанесённое им снадобье имело, вероятно, магическую составляющую: слишком уж жгло кожу, но результат того стоил. Магов-целителей в Эгрейне было мало, снадобья и услуги способных лекарей ценились очень высоко, что ещё раз дало мне понять: всё серьёзно. Всё по-настоящему.

Какая девочка не мечтает жить во дворце и стать королевой? Вот только слишком часто мечты сбываются криво и косо, словно услышавший их ангел был тугоух. Что ж, я получила и прекрасные платья, и дворец, но вдобавок к ним – золотую клетку и постель незнакомого мне, но уже ненавистного регента.

Да, я выросла не во дворце на пуховых перинах и с самого детства знала, что к чему, но спать с незнакомым мужчиной, который видел во мне не более чем тело для выращивания столь ценного для него наследника и не считал нужным это даже скрыть, было… омерзительно. Тем более омерзительно, что хотя о моей дальнейшей судьбе не было сказано ни слова, я понимала – этому ребёнку не дадут родиться. Со мной или без меня. Пусть в нём не будет королевской крови, пусть он никогда не сможет претендовать на престол – не дадут. Просто из ненависти к регенту, о причинах которой я не знала.

Девственницей я уже не была, но и опыта постельных утех у меня, можно сказать, не имелось никакого. Однако на прямой вопрос Брука – при других обстоятельствах я бы, разумеется, ничего не ответила – лгать не стала. Ложь следовало поберечь на самый важный случай, а пока что разумнее было говорить правду.

Вопрос был ожидаемым, закономерным, с учётом того, что меня брали в большей степени для постели регента, и всё равно... Неприятным. Даже сейчас.

Неприятным, как и воспоминания.

Часть 2.

***

...В напёрстки я проиграла всего один раз. Нет, мой дар не отказал, просто в дело вмешался случай. Мне только-только исполнилось восемнадцать, и в тот день Джус меня не сопровождал, да и ребят Топора рядом не было: работать я не собиралась, узнавала по поводу школы для Торна. Разузнав и снова подивившись тому, как много денег нужно для того, чтобы отправить на учёбу одного-единственного ребёнка, я пошла вдоль набережной, по тропинке между полосой песка и улицей, огибая уличных торговцев фруктами и изредка попадающихся игроков. В нашем южном Сумрачном квартале, неблагополучном и довольно бедном, школ не было вовсе, вот и пришлось идти восточнее, в сторону побережья. И всё равно обрадовалась, увидев незнакомого новичка за игрой в напёрстки – был шанс, что обо мне он не знает.

Так оно и оказалось. Я подсела рядом и с деланным любопытством понаблюдала за игрой и очередным облапошиваемым клиентом. Пальцы игрока мелькали, как спицы. Ничего нового: немногочисленные лопухи-зрители, все, как один, следили за напёрстками, точнее, за металлическими чашечками, по форме напоминающими напёрстки. А шарик между тем надежно прятался в руке ведущего. В самом конце наивный клиент тыкал в один из напёрстков, тогда как шарик оказывался в изначально пустом напёрстке.

Похлопав ресницами и поохав, я безошибочно указывала на два напёрстка и говорила, в глубине души наслаждаясь происходящим:

- Здесь точно ничего нет! – и, если успевала, поднимала чашечки сама. А если не успевала, то спешно "передумывала", стоило шулеру подтасовать результат.

В этот раз вначале всё шло как всегда. Дождавшись ухода клиента, я немного поломалась, будто бы сомневаясь и жалея монету, а потом сдалась на уговоры и обычные комплименты и опустилась на предложенный табурет. Проиграла одну партию для затравки, три выиграла, одну опять проиграла, чтобы не слишком уж пугать, снова выиграла пять, две проиграла, выиграла восемь и собралась уходить, а вот потом...

- Давай по последней, малышка, – хмыкнул низовой. – Вижу, сказочно везёт тебе сегодня, да и мне не в обиду сдаться такой красавице.

Я заколебалась. Проиграть-то я не могла, и всё же…

- Ты красивая, – мужчина закусил самокрутку. – И удача тебя любит… Я никогда не проигрывал, да ещё и девчонке. Сыграем? Мне сегодня не везёт. Тихо, да и сел не на своём месте, выперли меня с прошлого, чтоб им пусто было, Безногий и Курбас. Вона, гляди, осталось всего пара горстей медяков и серебра полгорсти. Выиграешь – отдам всё, что есть. Не пожалею. А проиграешь – я тебя приласкаю. Давно не удавалось присунуть такой курочке.

У него было обветренное, сморщенное и загорелое лицо человека, проводившего день-деньской под открытым небом, сощуренные маленькие глазки и тёмные от табака зубы. Я никогда не проигрывала, а полгорсти серебра – недурно. Как раз хватит собрать Торна в школу…

Я кивнула. В этот момент за спиной пропахшего табаком мужика стремительно, с пронзительным воплем взлетела чайка. Пухлая, покрытая тёмными волосками рука дёрнулась, и свинцовый шарик скакнул в траву.

- Эх, незадача, – досадливо крякнул игрок, наклонился и принялся шарить в траве рукой. - Теперь точно удачи не будет, примета такая... А мы вот как поступим!

И положил на стол новый. На вид – такой же, как предыдущий, один в один. Я не сразу поняла, в чём подвох, думала в тот момент о Торне и прочих, думала о том, на что потрачу выигранные сегодня деньги… Я протянула руку к напёрсткам, на которые и не смотрела – и замерла.

У свинца свой неповторимый кисловатый привкус, железо отдаёт горечью, медь, из которого сделаны напёрстки, сладка. Я чувствовала её сладость – но и только. Даже в руке игрока ничего не было зажато.

- Ну, девонька, давай! – задорно выкрикнул мужик, а я не могла признаться в том, что ничего не чувствую. В Эгрейне было мало магии и мало магов. Я не знала толком, что с ними бывает, но слухи ходили обрывочные и не самые радужные.

Я ткнула наугад.

- А нетушки, а вона где! – мужичок приподнял соседний напёрсток, и я, как зачарованная, протянула руку и взяла шарик. Он был тёплым и лёгким. Ногтем я поскоблила бок.

Жёлудь.

Обыкновенный жёлудь, покрытый серой краской.

- А ну-ка, пойдём, – низовой поманил меня пальцем, подушечка пожелтела от табака. Я вскочила и огляделась – людей поблизости не было, но убежать я успею…

Я не успела.

- Платить не хочет, сынки! – явно подделываясь под стариковский голос, проскрипел мужик. Тут же рядом возникли невидимые прежде «быки», матёрые парни едва ли старше меня, с пустыми глазами и тяжёлыми кулаками. Один из них размахнулся и ударил меня по лицу. Ударил умеючи – чуть ниже, и разбил бы губу, выбив пару зубов, чуть выше – и мог бы проломить висок. Голова онемела, в глазах потемнело, но там, ниже головы, я всё отлично чувствовала.

Вот только двигаться почти не могла, словно чугунная голова отделилась от ватного туловища. Не могла я сказать о Топоре и Пегом, да и какая разница до них была этим чужакам?

Впрочем, чужеродность собственного тела была мне на руку. Всё прошло быстро, даже саднящая боль пришла гораздо позже. Далеко меня не потащили – подходящие кусты, укрывшие нас от редких прохожих, нашлись неподалёку, я слышала чью-то беззаботную болтовню, но на помощь позвать не могла – рот завязали какой-то давно не стиранной тряпкой. Спиной я чувствовала песок и камни, каждый камень, каждую щербинку и выбоину. Мужик пнул меня пару раз по животу, без особой охоты пощипал меня за грудь через корсаж – синяки потом сходили долго и неохотно. Задрал мне подол, стянул нижнее, развёл колени, пошерудил пальцами между ног. Отчего-то именно его пальцы с жёлтыми подушечками и грязными нестриженными ногтями вызвали большее отвращение, чем член, вялый и тонкий, испещрённый лиловыми венами. От низового вблизи пахло просто омерзительно: табаком, немытым телом и гнилыми зубами, кажется, запах сходил дольше, чем синяки. Возможно, ему тоже казалось, что я как-то непривычно и особенно пахну, во всяком случае, он упоённо обнюхивал меня, как дворовая собака кусок мяса, и если бы я могла, то выбила бы ему зубы за одно это. От какого-то особенно резкого движения его пальцев внутри что-то будто лопнуло, порвалось болезненной струной, а он хмыкнул и протянул: «Ну, вот и всё, нечего бояться-то. Теперь хорошо будет». Хорошо не было: я не сразу поняла, что проступившая между ног влага была кровью, но мучительно медленное, тесное, саднящее проникновение не смягчила и она. Кончил он за несколько минут – я старалась не издавать никаких звуков и не смотреть ему в лицо. Моим же бельём зачем-то вытер кровь и своё семя с внутренней стороны бёдер, хлопнул меня по животу и сказал напоследок что-то вроде «хороша, как королевская дочка».

Может быть, мне это послышалось. Сейчас это должно было показаться даже забавным: кто бы мог подумать, что от дочери вора до без пяти минут королевы меня будет отделять всего только год?

***

Я почти забыла об этом всём за последнее время, очень старалась забыть: сама была виновата, как-никак. Впрочем, вру – сперва мне очень хотелось утопиться, но мысль о братьях перевесило мучительный стыд воспоминаний, которыми я не решилась поделиться даже с Лардой. Ларда бы меня поняла… Но я не стала. Заставила себя забыть.

А вот теперь вдруг вспомнила.

«И его я тоже найду и убью», – подумалось с какой-то холодной непререкаемой убежденностью, так, что я сдавила голову руками. Нашлась, мстительница! Ты выживи сначала, а то на каблуках тебе неудобно, от верховой езды ломит поясницу и бёдра, подушечки пальцев исколоты в кровь, а во время репетиции обеда вчера я трижды уронила мудрёную вилку для десерта с двумя зубчиками.

Воспоминание о лице Арванда, бледном и хрупком, воспоминание о его тёплом и влажном от крови пальчике, несколько мгновений лежащем у меня в ладони, прежде чем пальцы беспомощно разжались, заставляло меня держаться. Держать лицо. Продолжать колоть пальцы и сдирать кожу. Слушать, запоминать, соглашаться, терпеть. День за днём. Неделя за неделей. И, если получится, хотя бы продать две наших непрожитых жизни чуть-чуть подороже.

Глава 5. Уроки дворцеведения

Когда-то, как и все девочки, я хотела стать принцессой. Носить прекрасные платья с драгоценными камнями… Дура. Пока я была самой собой – девочкой из Сумрачного квартала, не то что бы счастливой, но свободной – я и была принцессой. Королевой собственной жизни.

Кукла, призванная заменить сьеру Марану, о свободе могла только мечтать.

Мне хотелось поговорить с ней, замкнутой женщиной с моим лицом, выкупающей собственную свободу ценой моей. Впрочем, если план заговорщиков удастся, сьера вовсе не сбежит из своей золочёной клетки. Просто сменит одну на другую. Будет ли некто Каллер лучше нынешнего регента? Как и большинство людей из низов, я не верила в это: в то, что на трон в принципе может прийти кто-то "лучше".

- Сьера Марана, несомненно, будет вынуждена побеседовать с тобой, – ответил Брук на мой невысказанный, только родившийся в голове вопрос. На "ты" он перешёл легко и непринуждённо. – Но не сейчас. Ей сложно отлучаться из дворца, её тщательно охраняют. Повторим распорядок дня.

- Подъём в половине седьмого, – покорно начала я. – Гигиенические процедуры, которые помогают осуществлять две моих фрейлины.

- Имена?

- С тёмными волосами Далая. Со светлыми волосами Фрея. Любовница регента Ривейна.

- Это к делу не относится, но хорошо, что ты запомнила. Продолжай.

- К восьми часам я привожу себя в порядок. Завтрак приносят в спальню, в постель или на стол, по моему пожеланию. Через полчаса посуду уносят. Я переодеваюсь. Приходит целитель, осматривает столь ценное чрево…

- Просто осматривает.

- Да-да. В девять часов десять минут утра мою спальню посещает регент. До девяти сорока. Бывает, он уходит раньше.

Я старалась говорить нейтральным спокойным голосом, усмиряя всё то, что бунтовало внутри – мне точно пригодится это умение. Ох уж эти ежедневные тридцать минут в расписании: регент ценит время, что и говорить. Да, я с детства зарабатывала на жизнь нечестным путём, но никогда не думала становиться шмарой, пусть даже почти королевской.

Человек предполагает, жизнь располагает.

- Регент уходит, а я остаюсь в своей комнате. Привожу себя в порядок, переодеваюсь. Выхожу гулять вокруг замка. Гуляю до одиннадцати часов тридцати минут. Возвращаюсь. Переодеваюсь, – последнее слово уже почти выплюнула в лицо неподвижно стоящему передо мной Бруку. – Второй завтрак. Далее чтение и вышивка. Переодеваюсь. Обедаю в собственной комнате. Переодеваюсь для дневного отдыха до шестнадцати часов. Встаю. Пе-ре-о-де-ва-юсь. Полдник. Посещение дворцового храма и благодарственная молитва Высшим богам за такую счастливую насыщенную жизнь. Пе-ре-о-де-ва-юсь! Прогулка конная в сопровождении грума, одной из фрейлин и приставленных ко мне офицеров, лейтенантов Сваруса…

- Свартуса.

- Простите. Свартуса и Гравиля. Мои, то есть, Маранины верные стражи, верность которых, то есть молчание, надёжно обеспечивается правильно собранными компрометирующими их документами, так ведь? Прогулка длится до девятнадцати часов. Возвращаюсь…

- Переодеваешься, – бесстрастно договорил Брук. – А потом…

- Ужин. Облачение в вечернюю одежду. Осмотр второго целителя, не понесла ли ещё королевская самка…

- Не хами, Вердана. Тебе нужно избавляться от низкопробного лексикона даже в мыслях.

- Вышивка и чтение. Десятиминутное общение с супругом, если у него нет других более важных дел. Впрочем, обычно они есть. Фрейлины помогают мне раздеться. Отход ко сну.

Паршивая жизнь марионетки. Сьеру Марану отчасти даже можно было понять. Несколько раз я начинала считать, сколько за день переодевается супруга регента – и каждый раз сбивалась. Должно быть, одна её гардеробная была больше моего дома. Моего прежнего дома на Ржавой улице.

- Всё верно, Вердана. Это твой режим дня. Не понимаю твоего ёрничания. У тебя есть горничные и фрейлины, которые помогут справиться с одеждой и прочими бытовыми задачами и неурядицами.

«И одна из которых спит с «моим» мужем. Возможно, больше тридцати минут в день. И ведь хватает же его на двоих», – я промолчала, но Брук приподнял бровь.

- Что тебя не устраивает? Ты хочешь настоящей семейной жизни с регентом Ривейном, которого никогда не видела и будешь видеть всего три месяца? Жизнь высоких особ не принадлежит им в полной мере, Вердана.

Такова плата.

Часть 2.

Я наконец осталась одна и встала под своим маленьким зарешёченным окошком. Справа от меня на стене висела подробная карта Гартавлы – королевской резиденции на востоке Гравуара, маленькой крепости, куда нет ходу простым смертным. Гартавлу с давних времён окружал глубокий ров и высокие, в несколько человеческих ростов стены, превращая её в подобие хорошо защищённого от вторжений острова.

Не представляю себе, как я попаду туда. И даже в самых смелых мечтах не могу представить, что выйду.

На регента Ривейна за последние четыре месяца – с того момента, как умер король Персон – было осуществлено четыре покушения. Мягко говоря, он очень подозрительный и осторожный человек... и мне было трудно осуждать его за это.

Правда, только за это. По словам Брука, Ардина и Ловура, регент был жестоким правителем. При нём, например, противостояние с Дармарком за Варданские острова достигло небывалой степени обострённости и унесло несколько сотен жизней. За четыре месяца его единовластного правления было проведено около трёх десятков публичных казней, и несколько десятков человек на долгие годы осели в подземных темницах Гартавлы, многие пережили пытки, не менее сотни были высланы из Эгрейна без права возвращения обратно. Судя по блеску в глазах обычно молчаливого сьера Ловура, делившегося со мной безрадостными цифрами, кто-то из его близких разделил участь тех бедолаг.

Ничего этого ранее я не знала. То, чья задница греет трон в настоящий момент, как-то не влияло на порванные штаны Брая, лихорадку Грая, нытьё Лурда по поводу новой семиструнки…

Я задрала голову и увидела через зарешёченное окно кусочек неба и горсть рассыпанных по его синему бархату звёзд. «Звёзды – слёзы ангелов, Дана», – говорила мне когда-то мама. Она так редко могла поговорить со мной, но почти каждая её фраза врезалась в память. Запах цветочной воды от её шеи и волос – отец не покупал ей духи, она контрабандой вынесла пузырёк из своей прежней жизни. И использовала очень редко и бережно.

Останутся ли в памяти моих мальчишек какие-то мои слова и фразы, торопливо рассказанные сказки и прибаутки, сочинённые на ходу, окрики и шлепки, смазанные поцелуи – или они забудут меня, так же, как почти что забыли отца и мать? И как будет лучше для них – чтобы помнили или забыли и не сожалели, не скучали?

Дверь стукнула, я обернулась и увидела на пороге Брука. Черные волосы, обычно собранные в хвост, фривольно рассыпались по плечам, очков нет. Вместо привычных рубашки, жилета и камзола – завязанный на поясе домашний бархатный халат, позволявший видеть голую безволосую грудь.

Мне стало не по себе.

- Что-то случилось? – я скрестила руки на груди. – Что-то с Арвандом?

- Мальчишка жив и вполне здоров, хотя и не совсем… укомплектован, – фыркнул Брук, я почувствовала слабый запах вина, даже сквозь разделявшие нас четыре-пять шагов.

Он же пьян! А прямо стоит, скорее всего, только потому, что держится за дверной косяк.

- Я ложусь спать, – голос дрогнул, но, наверное, это было слышно только мне.

- У нас мало времени, – его голос подрагивал тоже. – Максимум ещё месяц. А ты не готова. Зажатая нескладёха.

- Я занимаюсь всем, что вы мне велите. Делаю и учу всё, что нужно. Изо всех сил.

Да, я старалась. Читала. Делала необходимые косметические процедуры. Осваивала танцы и этикет. Читала. Вышивала. Ежедневно по нескольку часов занималась верховой ездой – это входило в обязательный перечень умений благородной сьеры. Тело ниже пояса отчаянно ныло, но я терпела.

- Не всё.

Словно решившись, Брук вошёл и прикрыл за собой дверь.

- Я же вижу, – он понизил голос, винный запах стал отчётливее, вызывая желание зажать нос. – Ты неопытная в постели. Деревянная. Кто бы тебя по сеновалам раньше не валял, это не регент. Он будет приходить к тебе ежедневно, кроме твоих женских дней, этот запрет соблюдается строго. Регент не должен почувствовать, что что-то не то...

Меня пробила дрожь, но в комнате не было ничего тяжёлого или острого. Каждую вышивальную иголку сьера Льема педантично убирала в маленькую деревянную шкатулку, пересчитывала и забирала с собой.

- Сьера Марана его не любит. Было бы странно, если бы она…

- Оставь детский лепет по поводу «любит-не любит». Сьера Марана прекрасно понимает свои обязанности и никогда не отказывала супругу в близости. Ничего большего от неё и не требуется.

- Я тоже не буду, – сглотнула я, – отказывать. Мы с вами всё обговорили. Я знаю, для чего я там.

- Ты неопытна и зажата, – повторил Брук и сделал ещё два шага. Теперь он стоял прямо передо мной. – Тебя заподозрят и раскроют.

- Вы просто пьяны и не понимаете, что говорите.

Нельзя бояться. Нельзя показывать свой страх.

- Я выпил по необходимости. Алкоголь мне вреден, видишь, на что приходится идти, ради… долга перед отечеством?

- Под этим предлогом вы решили затащить меня в постель? Я не шлюха, сье Брук, не надо из меня её делать. У нас, в Сумрачном квартале, говорили, что шмару за версту видно. Не думаю, что регенту понравится, если его жена…

- Заткнись. Это необходимость. Можно подумать, мне этого хочется.

- Вам этого хочется, – сказала я, кивая на его топорщившийся в области паха халат. Внезапная догадка пронзила голову, и я проговорила, не успев ничего обдумать. – Так жаждете завалить саму сьеру Марану? Но она не для вас, вот и приходится…

Брук шлёпнул меня ладонью по губам.

- Разболталась. У мальчишки ещё целых девять пальцев на руках, помнишь? Делай, что велено. Я регент. Ты моя жена. Подчиняйся.

Он рывком развернул меня и вжал в стену. Задрал сорочку до пояса и завязал узлом, стянул панталоны до щиколоток, приподнял мою ногу. Обхватил обеими руками груди, сжал. Я подавила болезненный выдох. Зажмурилась.

- Нет, ты не шлюха. Ты полено, Вердана... Расслабь ноги. Слут, тесная, но сухая, как солома… Сколько мужчин у тебя было?

Я молчала.

Звёзды – это слёзы ангелов. Я не ангел.

А значит, от моих слёз нет никакого толка.

Глава 6. Дьявольски простой план.

- Мара, – шептал навалившийся на меня мужчина, чёрные длинные волосы попадали мне в рот, вызывая рвотный рефлекс. – Мара, Мара, моя Мара…

На секунду меня охватила злость, прорываясь сквозь кокон безразличия, которым я себя окружила – как мне казалось, плотный и надёжный, точно литая броня. Обычно я лежала неподвижно, пока Брук старательно и со всем прилежанием готовил меня к роли безотказной регентской постельной грелки – увы, нельзя было сказать, что я совсем ничего не чувствовала, но такой радости, чтобы понять это, своему мучителю я не доставляла. Я с самого начала подозревала, что дело не только в том, чтобы подсунуть регенту фальшивую жену, не имеющую заветного родства с королевской династией Цеешей и не связанную магической клятвой верности. Всё было слишком очевидно, всё как на ладони даже для неопытной и наивной меня: прекрасная недоступная госпожа, безнадёжно влюбленный слуга.

Не новый сюжет.

Здесь я была жертвой, по иронии судьбы похожей на супругу регента девушкой, которую никому не жалко было пустить в расход. Но сейчас, когда вколачивающийся в меня Брук начал так нежно шептать чужое имя, я вдруг почувствовала настолько неудержимую ярость, что, наверное, могла бы задушить его голыми руками. Только что в этом толку? Брук не единственный заговорщик, а в заложниках – мой маленький брат. И я поступила единственным доступным мне образом: обняла его сама, обхватила бёдрами, непритворно охнув от того, что он оказался глубже, от того, насколько чувствительным могло быть моё тело к этим ворованным прикосновениям горячей плоти. Куснула его в шею – иллюзия страстного соития, иллюзия взаимности почти полная. Потянула зубами за кончик уха и прошептала, тихо, но отчётливо:

- Я люблю тебя. Я хочу тебя. Ривейн, я тебя люблю. Ривейн, я безумно тебя люблю… Ривейн.

Брук отреагировал не сразу, он был близок к разрядке, разгорячен и возбуждён, но он отреагировал. Отстранился, открыл глаза и, задыхаясь, посмотрел на меня, словно только сейчас понимая, кто рядом с ним находится. И, несмотря на страх наказания, я почти торжествовала. Это была не та месть, которая мне нужна, я мечтала умыть в крови их всех, каждого из них, но так было даже слаще. Я одна, я слабая, но даже если у меня ничего не выйдет, один этот миг почти что перевесил всё прочее: боль и бесконечное унижение.

- Ты… – пробормотал Брук, торопливо поднимаясь и накидывая халат на плечи. – Ты…

- Старательно выполняю ваши указания, – сказала я, откидываясь на подушку, уже почти не стыдясь своего обнажённого тела. – Учусь, представляя будущего законного мужа на вашем месте. Вы довольны, сье?

Он почтивыбежал из моей комнаты, а я встала, накинула сорочку, посмотрела в крошечное зарешеченное окошко, в которое пробивался серый рассвет, и подумала о том, что уже совсем скоро окажусь в Гартавле.

Так оно и произошло.

Брук объявил, что я готова.

***

По правде сказать, я не думала, что с подменой законной жены регента на фальшивую будет столько сложностей: в конце концов, будущая королева целых три раза смогла выбраться из дворца, чтобы увидеть меня и поговорить со мной. Однако всё вышло не так: в те разы, когда я еще «не была готова», регент в Гартавле отсутствовал, усмиряя народные волнения на севере Эгрейна, там, где проходила граница с Дармарком и Пимаром. По мне так просто следовало дождаться, когда жители по обе стороны границ выкинут очередной фортель и схлестнутся из-за очередной волны золотой лихорадки и якобы обнаруженных золотых приисков, но моего мнения никто не спрашивал.

Впрочем, официальным поводом для вылазок сьеры Мараны были визиты к болеющей матери, которая умудрилась покинуть наш мир незадолго до завершения моего «обучения». Поездки к тёще, также носительнице крови Цееш, регент терпел и позволял, но воспользоваться этим поводом более было невозможно, хотя у сье Мараны оставался вроде бы ещё и здравствующий отец, а возможно, и какие-то другие родственники. Время истекало, до истечения официального срока регентства оставалось всего три месяца и десять дней. Может быть, сьера Марана просто больше не могла терпеть свою жизнь, в отличие от меня, имея возможность хоть как-то её изменить.

Вторая наша встреча случилась через несколько дней после первой, после того, как я закончила с истерикой и вышла из оцепенения, сдалась и смирилась, прошла через ряд косметических процедур и только-только приступила к обучению манерам, дворцовому этикету и другим бессмысленным в старой жизни, но совершенно необходимым в новой вещам.

Я смотрела на тёмную фигуру с идеально прямой спиной и холодным выражением на лице – моём лице! – и гадала, была ли она такой же там, с регентом, или эта маска предназначалась специально для меня. Двигалась сьера Марана мягко и плавно, шагала бесшумно, контрастно тёмные на фоне светлых волос карие глаза казались непроницаемо серьёзными.

Не думаю, что даже после года, даже после пяти лет обучения нас можно будет спутать.

- Мне нужно рассказать вам о Ривейне и о себе, – бесстрастно проговорила сьера. – Если будут вопросы – спрашивайте, но сначала выслушайте. Люди Каллера изучили от и до биографию ваших матери и отца. Мы с вами находимся в родстве, что, в общем, было ожидаемо, учитывая наше сходство.

Да, это было ожидаемо… и всё равно странно.

Часть 2.

- Сразу хочу сказать, что к королевской династии вы отношения не имеете. Я Цееш по матери, а наше с вами родство идёт по отцовской линии. Точнее, ваша мать приходилась моему отцу троюродной сестрой, она внучка брата моего прадеда. Законы передачи некоторых черт внешности довольно своеобразны, хотя родство довольно дальнее, мы действительно очень похожи.

«Надеюсь, только внешне», – мысленно произнесла я. В Сумрачном квартале, где я выросла, жизнь была сложная и жестокая, но общую кровь там умели ценить. Эта молодая женщина, благородная и холёная, допустила, чтобы искалечили маленького мальчика, по сути, брата, была готова пожертвовать моей жизнью, тогда как совершенно посторонний вор и убийца Пегий защитил меня от своры жаждущего молодого девичьего тела ворья. «Мораль – та ещё шмара», – поговаривали у нас, и только сейчас я стала понимать, почему.

- Мне двадцать три года, двадцать четыре исполнится весной, шестнадцатого апреля.

«До этого я не доживу», – опять же про себя добавила я.

- Мы с регентом до свадьбы виделись один раз. Его Величество Персон слёг от какой-то хвори, и в тот же самый день, когда уже ничего нельзя было сделать, Ривейн первый раз переступил порог моего дома. Наш брак был заключен на следующий день после того, как молодой король умер, предварительно объявив в присутствии своего духовника, который его исповедовал, что назначает министра Ривейна Холла регентом.

Она прикрыла глаза, то ли вспоминая, то ли не желая, чтобы я поняла, что она чувствовала по этому поводу – если чувствовала.

- Почему вы согласились на этот брак? – я задала вопрос, заполняя паузу. Собственно, это было основное, чего я не могла понять. Может быть, ненависть возникла не сразу?

- У меня не было выбора, на руках у регента был приказ с королевской печатью. Очевидно, перед смертью Его Величества он умудрился заставить её поставить. На тот момент я не знала о связи своего рода с Цеешами. Жила самой обычной жизнью и собиралась замуж за другого человека. Истекал срок его военного контракта, со дня на день он должен был вернуться. Но не вернулся. Став регентом, Ривейн тут же отослал его на Варданские острова – по поводу их суверенитета последние несколько лет регулярно случались стычки с дармаркцами. Его убили.

Она ещё несколько минут не открывала глаз, но потом поднялась и взяла стопку листов, принесённых с собой, положила на столик между нами. Это были карандашные портреты, довольно реалистичные и умелые.

- Вам многое рассказывали о моём распорядке дня, верно? Возможно, я в чём-то повторюсь. У меня есть три постоянных горничных, Арда, Луза и Салия. В их обязанности входит уборка комнаты, поддержание порядка в моём гардеробе и исполнение любых моих просьб, – я посмотрела на три молодых женских лица, ничем особо не примечательных. – Портреты я вам оставлю, они подписаны, будете изучать и запоминать. Отношения с горничными сугубо хозяйские, никаких сантиментов или панибратства, я приказываю – они выполняют. Возможно, у себя вы всё по дому делали сами, но в Гартавле порядки другие. Если вам нужно что-то, вы обращаетесь к слугам и требуете.

Сьера Марана склонила голову и посмотрела на меня.

- Впрочем, жестокость и грубость проявлять будет также неуместно. Горничные исполнительны и почтительны. Если у вас будут претензии к слугам, вы можете обратиться к Ривейну. Он их заменит.

«Интересно, когда лучше всего к нему обращаться, – неожиданно зло подумала я. – До акта ежедневного соития или после? Или, может быть, в процессе, чтобы не терять время даром?»

- Есть две фрейлины. В их обязанности входит помощь с переодеванием, сопровождение меня во время прогулок, приемов пищи и походов в храм, развлечение беседами, чтение вслух и музицирование. Я умею неплохо играть на клавишане, но во дворце почти никогда этого не делала, так что вам не нужно об этом беспокоиться.

«Я беспокоюсь не об этом».

- Это Далая. Это Фрея, – передо мной появились портреты миловидных женских лиц, но у меня не было уверенности, что я смогу всех запомнить и узнать, увидев вживую.

- Любовница регента, – не сдерживаю я комментарий, разглядывая юную блондинку с пухлыми губами и по-детски наивным взглядом голубых глаз.

- Совершенно верно. У нас хорошие отношения, хотя доверительными или дружескими их, конечно, назвать нельзя. Мы никогда не обсуждаем Ривейна и их связь, и когда она отлучается по его просьбе, я ничего не говорю. Ни ей, ни ему. Ни до, ни после.

- Но…

- Так принято. Проявление недовольства считается дурным тоном в наших кругах. Фрея хорошая девушка. Её обесчестил один из слуг ещё в юном возрасте, так что с надеждой на брак с достойным человеком можно было попрощаться. Влиятельный покровитель – неплохая альтернатива одиночеству. Что касается меня, то мне всё равно.

Я не была в этом так уверена.

- Откуда вы тогда узнали об их связи?

- Это не сложно. Во дворце все на виду, и даже у стен есть уши. Помните об этом.

Часть 3.

***

- Разумеется, придворная жизнь подразумевает увеселения, но в эпоху правления регента Холла их практически не было. За последние пять месяцев было дано два благотворительных бала и одно театральное представление. Отчасти из-за траура по Его Величеству Персону, отчасти из-за привычек самого регента. Регент не любитель подобных мероприятий, – Брук констатировал факт, и в интонациях его голоса никак не отражалось отношение к происходящему. – Однако скоро истекает отпущенный ему срок правления, а дворянство, мягко говоря, настроено не лояльно. Возможно, поэтому на следующей неделе состоится Королевская охота, в Вестфолкском лесу, разумеется. С одной стороны, это просто развлечение для скучающей знати. С другой – создание определённого прецедента, ведь за семь столетий правления Цеешей ежегодную Королевскую охоту пропускали лишь трижды, и ни разу никто, не имеющий отношения к правящей династии, её не проводил. Это наш шанс осуществить подмену.

Я слушала и смотрела на него, впитывая каждое слово и в то же время… За этот последний месяц для меня что-то изменилось. Да, я по-прежнему ненавидела их всех, и я по-прежнему знала, что воспользуюсь любым шансом, чтобы уничтожить их всех, но…

Но этот мужчина спал со мной. Называя другим именем, представляя другую женщину, мечтая о мести, вёл себя намеренно презрительно, а порой грубо, но всё же. Вопреки всякой логике я хотела, чтобы наш разговор шёл иначе. Чтобы он говорил со мной как со мной, как с живым человеком, а не бездушным манекеном.

Арванда я не видела уже пять дней. В последнюю нашу встречу он чувствовал себя неважно, простыл. И я видела, как ему страшно – без меня, без братьев, без Ларды, которую он частенько называл «мамой», в незнакомом месте с чужими людьми. После того, как я окажусь в Гартавле, я уже никогда его не увижу, им – людям неведомого мне Каллера – не будет нужды держать при себе увечного паренька, к тому же свидетеля.

Они убьют его. Возможно, через девять дней.

Я сидела с идеально прямой спиной. Следила, чтобы на переносице не образовывалась морщинка, следила, чтобы не закусывать губу. Со стороны я являлась образцом сдержанного спокойствия.

Но внутри меня бушевало пламя.

«Соври! – мне хотелось орать. – Соври. Скажи, что с Арвандом всё будет хорошо, что вы позаботитесь о нём. Скажи мне, что я останусь жива после того, как вы убьёте регента – или что вы собираетесь с ним сделать... Скажи мне ложь, которую я хочу услышать, посмотри мне в глаза, пожалуйста!»

- Я расскажу об охоте, ты, должно быть, не знаешь подробностей. Вестфолкский лес включает в себя не только собственно лес, но также поля, луга, реки, болота, пустоши. Прилегающие территории, где может появиться дичь. Олени, лани, косули, лисы и кабаны объявлены личной собственностью правителя Эгрейна, самовольная охота на них запрещена и карается смертной казнью.

- А фазаны и куропатки? – ровным голосом уточнила я. Каждое моё слово, каждый мой жест находились под контролем, но как же это было трудно. Брук чуть склонил подбородок. Каждый его взгляд в мою сторону – оценка.

- Для охоты на птиц, а также куниц и зайцев в Вестфолке требуется получить специальное разрешение. Продолжаю. Должность королевского лесничего в данный момент занимает сье Корвон Донн. Он же королевский ловчий.

- Ваш союзник?

- Не перебивай. В обязанности ловчего входит предварительный отлов дичи для охоты и доставка её в установленное место.

- Вот как? Охота – это фикция?

- Охота – это светское развлечение, причём небезопасное. Звери остаются дикими зверями, встреча с которыми может быть крайне травмоопасной. Один из первых Цеешей, Рамтор Цееш, был убит диким кабаном. К тому же охота не может затягиваться на недели. Столетие назад правители выделяли на неё дюжину дней. В наши дни даже это – непозволительная роскошь, поэтому не стоит демонстрировать скепсис. Сейчас я объясню план подробно, и у нас ещё будет дней восемь на репетиции в саду.

- Я хочу увидеть Арванда.

- Увидишь, – равнодушно отозвался Брук, и я отвернулась, особенно остро ощущая лезвие в голенище его сапога.

После того, как я назвала его именем регента, по ночам ко мне он больше не приходил.

Портрет регента – не карандашный рисунок, а полноценный цветной масляный портрет в полный рост принесла мне сьера Марана, точнее, сопровождающие сьеру Марану в нашу вторую встречу слуги. Я разглядывала его долго, пытаясь увидеть чудовище, о позорном низвержении которого мечтает и знать, и простой народ, но видела только довольно хмурого мужчину лет тридцати, очевидно высокого и сильного, с короткими, но густыми светлыми волосами, тёмными бровями и проницательным взглядом зелёных глаз. Глубокий, но узкий шрам змеился на левом виске. Марана говорила, что вся левая половина его тела покрыта шрамами: неудачное ранение в последнем морском бою, после которого первого в истории Эгрейна двадцативосьмилетнего адмирала демобилизовали.

- Расскажите мне о нём ещё, – попросила я своё холодное отражение.

- Разве Брук не предоставил необходимую информацию?

- Разве мне не нужно знать о регенте только то, что знаете о нём вы?

Сьера неохотно кивнула.

- Наше знакомство было поспешным. Он появился в нашем доме без предупреждения, сам, в сопровождении своих прихлебателей-военных. Ривейн заботится о собственной безопасности, на него уже было четыре покушения… думаю, тебе говорили. Но охрана была у него ещё до всего этого, даже тогда, когда тело несчастного Персона ещё не остыло. У него имелась при себе бумага с королевской печатью… родители не могли не пустить его в дом. Позвали меня.

Разумеется, я была в ужасе, так как сразу же сказала, что против этой свадьбы и обручена с другим. Однако слушать он ничего не желал, он даже на меня практически не смотрел. И причину выбора озвучил сразу же: родство с Цеешами. Предусмотрительная сволочь. А жених мой потом пропал без вести на этих проклятых островах.

Мне было грустно и как-то холодно от этой истории, но чувство жалости упрямо не появлялось.

- Он жесток с вами? Я имею в виду, регент? Может быть, бьёт? Оскорбляет?

- Нет. В этом нет необходимости. Я не сопротивляюсь и не спорю. Наше общение ограничено утренней получасовой встречей. Впрочем, как правило, она заканчивается быстрее.

- Какой он? Я имею в виду… вообще. Как человек.

Марана задумалась. Но её лоб остался гладким, а глаза – непроницаемыми.

- Он военный человек, как я уже говорила. Дисциплинирован, строг, не склонен к эмоциональным всплескам. Да, он любит соблюдать единожды заведённый порядок, поэтому расписание для него не только необходимость, но и естественная потребность. Порядок во всём, порядок везде: в вещах, в одежде… В режиме дня.

- Вы замужем за регентом уже почти пять месяцев. И всё это время – никаких разговоров? Только…

- Никаких. Регенту нет никакой нужды со мной разговаривать.

«А вам?» – хотела я спросить. Неужели сьера была настолько уверена в том, что долго этот брак не продлится? Неужели это месть за гибель её первого жениха? Я никогда ни в кого не влюблялась, возможно, это со мной что-то не так, а другие люди поняли бы её и сострадали бы ей, а не недоумевали. Да, безжалостного насильника я ненавидела бы, как ненавидела сейчас этих людей, но если бы не было другого выбора… Вероятно, я постаралась бы как минимум познакомиться с собственным мужем.

- Ривейн обеспечил меня охраной, предоставил мне всё необходимое, кроме свободы и права на собственное тело, – всё тем же мёртвым голосом продолжала сьера Марана. – Из-за магической клятвы я не могу себя изуродовать или покончить с собой. Имейте в виду. Кроме того, я не могу нанести регенту прямой вред: ударить, убить, добавить яд в его пищу или что-то в этом роде.

- Я и не собираюсь, – пробормотала я, внезапно испугавшись до колик: а вдруг за этим меня и отправляют во дворец? Максимально приближённое лицо, от которого регент не ждёт опасности. Может, всадить кинжал в сердце я и не смогу, а вот добавить яд…

- Просто предупреждаю. Не стоит пытаться его ударить.

- Сьера, – вопросов у меня оставалась масса. – Вы уже пять месяцев замужем, и… до сих пор не… Зачем тогда нужны эти сложности с подменой? Если за пять месяцев у регента не появилось наследника, то с большой долей вероятности…

- Я была беременна, но упала с лестницы около месяца назад, – всё тем же ледяным голосом сказала Марана. – Плод умер.

- Вы же не можете причинить себе вред… – у меня волосы на голове зашевелились, кажется, от ужаса.

- Верно. Каблук на одной из моих туфель был сломан, я об этом не знала. Однако если подобное произойдёт ещё раз, возможно, иметь детей я больше не смогу. Мы не можем рисковать.

Мне хотелось закрыть лицо руками, но я невольно только выпрямила и без того ровную спину и постаралась смотреть так же, как и она, отстраняясь от чувств и себя самой.

- Однако родить ребёнка от другого вы не против.

- Это не имеет значения для вас, – холодно обронила женщина. – Не спорьте. Ваше дело выполнять поставленные задачи.

Часть 4.

***

Ветер, холодный осенний ветер, трепал мои светлые волосы – мне всё ещё было трудно привыкнуть к их нежному платиновому оттенку. Волосы необходимо было спрятать под маленькую зелёную шапочку с пером, это было неудобно, но делать сложную гладкую причёску было нельзя – сьера Марана предпочитала носить распущенные волосы. Приходилось привыкать к постоянно лезущим в лицо прядям.

Происходящее казалось нереальным.

Два месяца, которые я провела у Брука и прочей шайки Каллера, который так и не соизволил показаться мне на глаза и познакомиться лично, были вечностью, но и эта вечность истекла. Нельзя сказать, что я совсем не покидала своей временной темницы, напротив – выезжала почти ежедневно обучаться верховой езде, но всё это было не то, всего лишь репетиция.

И сейчас всё внутри меня пульсировало и замирало.

Я попрощалась с Арвандом вчера и поклялась ему, что вернусь и заберу его, и мы вместе вернёмся домой, к остальным. Он спрашивал меня о братьях, и я рассказывала, каждый раз выдумывая новые подробности, сдерживаясь, чтобы не заскулить от необходимости быть сильнее и увереннее, чем он. Я знала, что всё это было ложью – и мои рассказы, и мои обещания, и всё равно старалась поверить себе же самой, чтобы быть убедительнее.

Этот кошмар закончится. Мы вернёмся домой. Вместе. Обязательно.

- Вы не боитесь? – не выдержала я перед нашим выходом из дома прямиком в Вестфолкский лес, обращаясь к собранному молчаливому Бруку.

- Что? – погружённый в собственные мысли, он, казалось, не вдумался в смысл моего вопроса.

- Я не связана с вами никакой магической клятвой.

- И что?

- Я же могу… ну… всё о вас рассказать.

- Кому? – он улыбнулся. – Регенту? И что будет дальше? Тебя либо сочтут сошедшей с ума и изолируют ото всех, что не помешает регенту добиваться желанного наследника, либо тебе даже поверят и до поимки подлинной Мараны запрут, продолжая на всякий случай добиваться наследника. Проведут через ещё одну церемонию заключения магической клятвы, только и всего. А потом несчастная супруга регента для всех умрёт в родах. Кровь на родство с Цеешами сможет проверить только патриарх. А нас не найдут. Зато, возможно, найдут твоего братца, всех твоих братцев, разобранных, как детские пирамидки. Хочешь потом собирать их заново в королевском морге, нанизывая части тел на выдернутые позвоночники? И знай, если ты покончишь с собой, ничего не изменится. Я, знаешь ли, очень памятлив. И принципиален.

Я не думала об этих его словах сейчас, подъезжая к Вестфолкскому лесу, в костюме одного из младших помощников ловчего: зелёные бриджи, короткая бархатная курточка цвета молочного шоколада, шапочка с пером – поверх охотничьего костюма, один в один повторяющего костюм сьеры Мараны. Было неудобно в двойной мешковатой одежде, но никто и не обещал, что мне будет удобно. В седле я держалась куда увереннее, чем в первый день, но всё ещё далеко не так ловко, как эти аристократы.

Брук, тоже на лошади, подъехал бок о бок ко мне, заглянул в лицо. Правильные черты лица, чёрные глаза, густые ресницы, которые не скрывали даже очки, шелковистые волосы, собранные, как обычно, в короткий хвост – он был очень красив, куда красивее регента. Я снова вспомнила рваный влажный шёпот «Мара, Мара, Мара…» – и широко улыбнулась.

- Я не покончу с собой, не переживайте. Я выживу. И вернусь. Стану вашим ночным кошмаром, я вам обещаю.

- Кошмары мне никогда не снятся, Вердана. Удачи, – он похлопал меня по плечу и пустил своего коня галопом, а я – своего, трусцой. В противоположные стороны.

Глава 7. Королевская охота

На краю Вестфолкского леса, краснеющего кривобокими чахлыми осинами, меня ждал человек Брука, высокий и угрюмый мужчина с кинжалом на поясе и ружьём за спиной. Из ружья мне до этого стрелять не приходилось ни разу. После короткого, довольно скептического осмотра мужчина поправил выбившуюся из-под шапки прядь волос, накинул мне через голову бесформенную холщовую тунику, спереди доходящую до середины бедра, а сзади до колен, перевязал тонкой бечевой на талии. Без лишних слов сам повесил на плечо тяжелое, неудобное, не внушающее никакого доверия ружьё. Придержал поводья моего и без того смирного коня и коротко, пронзительно свистнул – от резкого звука натянутые до предела нервы были готовы и вовсе лопнуть. Из леса выехал ещё один мужчина, на этот раз – приземистый и полноватый, с кудрявыми тёмными волосами, лет сорока на вид. Хмуро кивнул мне, и мы тронулись: он впереди, и я следом, удивляясь, как это моя коняжка умудряется не спотыкаться о толстые узловатые корни деревьев, пересекавшие узкую тропинку. Минут через двадцать, когда я дважды чудом не выколола себе глаз острыми, стремительно теряющими пёстрое осеннее оперение ветками, мы выбрались на небольшую светлую поляну. Снизу и сверху, от земли и серебристого пасмурного неба тянуло холодом. Казалось, что за тёмными стволами прячутся неведомые хищники, пристально вглядывающиеся мне в спину.

- Моё имя Тук, – скороговоркой проговорил мужчина. – Смотри и запоминай. Тебя буду звать Лей, если понадобится. Сперва держись с остальными ловчими, в лица господам не смотри. Повторяй за остальными, если что – ты новенький. Сегодня охота идёт на кабанов и косулей.

Охотничий сезон в Эгрейне заканчивался обычно в октябре, а вокруг уже вовсю багровел ноябрь, но регент имел право на подобные нарушения. Со слов Брука я знала примерный регламент грядущего мероприятия. Честная компания – около пятидесяти человек господ, среди них несколько гостей из соседних Пимара и Дармарка, примерно в полтора раза больше сопровождающих слуг, все на лошадях – собиралась вместе у так называемых Северных ворот. Ворота действительно имели место быть, огромные, деревянные, по какой-то прихоти перенесённые на Вестфолкский тракт из одной разрушенной древней крепости. Навстречу гостям, по факту являвшимся хозяевами, торжественно выезжал главный ловчий, он же лесничий Вестфолка, торжественно подавал Его Величеству – в данном случае ещё только регенту – особенный рожок, вырезанный из бивня какого-то древнего вымершего зверя, и регент торжественно трубил, обозначая начало охоты. Традиционно охота была, конечно, псовая, псарня в королевском дворце имелась знатная, а эгрейнские гончие, поджарые, длинноухие, звонкоголосые, выносливые, ценились и далеко за пределами страны. Но сегодняшняя «тихая» охота стала исключением, псы подхватили какую-то редкую желудочную хворь, и было решено выходить без них.

Я росла среди людей, про которых принято было говорить, что они «как звери», и это были по-настоящему безжалостные и жестокие люди. Однако – вот странность – что у ворюг Борова, что у громил Пегого никогда не мучали животных без нужды, а живодёров отделывали порой похлеще иных паскудных бажбанов. Я видела несколько раз, как режут людей, но никогда при мне не убивали животных. И самым абсурдным образом это тревожило не меньше предстоящего знакомства с регентом и возможного разоблачения.

Мне казалось, что сотня с лишним человек – не считая загонщиков и прочей обслуги – внушительная толпа, но Брук, услышав это, рассмеялся, и только теперь я понимала причину его весёлости. Лес оказался огромен, в нём вполне можно было затеряться и двум сотням, и трём, и блуждать неделями, не встречаясь. Зверья выпускали около трёх сотен голов, сотню кабанов и две сотни косулей, и это не считая вольных диких животных, тех, кто мог попасться по чистой случайности. На мой вопрос о волках Брук отмахнулся, но как-то неубедительно.

Поскольку ажиотаж и азарт гона охватывали даже самых равнодушных гостей, охотники не толпились – во-первых, существовала немалая опасность в пылу застрелить кого-нибудь двуногого, во-вторых, у едущих впереди было бы столь обидное преимущество. Однако толпа разбредалась по лесу не хаотично, а в строго указанных загонщиками направлениях. Немногочисленных дам сопровождали слуги: от одного для самых отчаянных до трёх для самых высокопоставленных сьер. Помимо общей охраны была у слуг ещё одна важная миссия: считалось, будто сьерам не положено марать руки кровью, даже на охоте. Поэтому в загнанного хозяйкой зверя стрелял слуга, и метил мёртвую тушу тоже слуга.

Загонщиков было десятка два, все одетые одинаково: накидки, высокие сапоги, шапочки с перьями, молодые, сосредоточенные, молчаливые. С пылающими щеками и колотящимся сердцем я ждала, что кто-то вот-вот заподозрит неладное, но нет – в лицо мне никто не смотрел. Зверьё для загона выращивали в огороженной заповедной зоне неподалёку, метили синей краской, чтобы отличать от приблудившихся диких и вести строгий учёт. Согнанные в два загона кабаны – косули были где-то в отдалении – фыркали, толкались и тревожно похрюкивали, но в целом, вели себя куда спокойнее, чем я ожидала. Возможно, всё-таки был призван какой-то особый маг, успокоивший ненадолго животных. А ещё отобранные для охоты самцы были больше и мощнее, агрессивнее, чем знакомые мне мирные домашние хрюшки. Но вот металлическая дверца была распахнута, и я, как и остальные, схватила небольшой латунный рожок, оставивший во рту неприятно-кислый привкус ещё до того, как губы коснулись холодного края.

Звук, сначала приглушённый и мягкий, утробный, а потом неожиданным образом усиливающийся и взмывающий вверх, оглушил – и не только меня. Несколько мгновений кабаны ещё толкались, не видя выхода к обманчивой свободе, и тогда загонщики пальнули в воздух. Первый кабан даже не выбежал – вывалился наружу и неожиданно резво для такой крупной тяжёлой туши рванул вперёд, остальные, помедлив, бросились за ним. В воздухе ещё витал их резкий мускусный запах.

Вдалеке в ответ тревожно и радостно зазвучали рожки охотников.

Часть 2.

Мы поскакали вперёд, сперва все вместе, но спустя несколько минут разделились на группы по три-пять человек. Тука я опознала почти сразу – он выделялся среди прочих полнотой и пышными кудрями, выбивавшимися из-под шапки. Теперь оставалось следовать за ним. В седле я держалась на удивление неплохо для того, кто занимался верховой ездой совсем недолго, и всё равно мне в лесу мне стало страшно, куда страшнее, чем на открытом пространстве: ветки так и норовили оцарапать щёку или сбить шапку. То тут, то там раздавались голоса, выкрики, возгласы, возбужденные, звонкие, словно отлетавшие от стволов, путавшиеся в бурой сухой листве. Я не различала отдельных слов. На дорожку передо мной выскочил заяц и метнулся в кусты, слева вспорхнула крупная птица – всё это заставляло сжиматься мышцы, напрягаться до предела, а Тук нёсся всё быстрее, и я подумала, что вот-вот вылечу из седла, и на этом моя история закончится, не начавшись.

Голоса и звуки выстрелов неожиданно стихли, лес потемнел, словно сурово сдвинув косматые лапы могучих сосен над нашими головами. Мы вылетели на очередную поляну, и я испуганно охнула, забыв о ломящей боли в бёдрах и пояснице: на поляне лежал, раскинув звездой руки и ноги, человек в костюме загонщика, мёртвый или без сознания, над ним склонились двое других молодых мужчин – все в одинаковых тёмных одеждах слуг. Сьеру Марану я увидела не сразу, она стояла в двух шагах от нас, держась за поводья своей кобылы, и от её стройной фигурки, облачённой в традиционный для женщин, занимающихся верховой ездой, утеплённый брючный костюм, такой же, как и у меня под одеждой ловчего, веяло невозмутимой несокрушимой уверенностью.

Даже если регент не отличит нас на вид, если даже в постели не почувствует разницы, даже если целители, фрейлины, слуги ничего не заподозрят, поскольку мы похожи, как две сосновые иголки, не думаю, что я когда-нибудь смогу источать такую ауру душевного холода. Я другая, хотя мы почти сёстры.

- Что здесь произошло? – прогудел Тук. – Сьера, с вами всё в порядке? Лей, не путайся под ногами!

Он поспешно слез со своего коня, грузно опустился на корточки перед пострадавшим бедолагой, поискал пульс на шее, запястье, оттянул зачем-то веки на глазах. Покачал головой и встал на одно колено.

- Лошадь понесла, сье, – дрожащим голосом ответил один из слуг, постарше. – Выстрела напугалась, молодая лошадка-то, глупая, а тут…

- Не двигайтесь! – вдруг выдохнул Тук и покосился на меня так, что сапоги приросли к земле. Я обернулась – и увидела матёрого кабана, показавшегося грозной бурой тучей, медленно выходящего из зарослей. И ещё одного.

Желтоватые клыки казались куда более грозным оружием, чем болтающиеся на поясе кинжалы.

На торчащих треугольных ушах не было синей метки.

Дикие.

Мальчишки-слуги схватились за ружья и торопливо заслонили собой Марану, Тук ухватил меня за рукав, дёрнул себе за спину. Первый кабан захрипел, попятился. Второй обнюхивал низкорослый орешник и равнодушно шебуршал последней россыпью буро-золотистой листвы. Я перевела дыхание, потёрла зудящую щёку и недоумённо покосилась на бордовый след на перчатке: всё-таки оцарапалась, а ведь сьера Марана…

Выстрел, больше похожий на раскат грома, грянул неожиданно близко, и кабан, коротко и пронзительно взвизгнув, рванулся вперёд. Я тоже дёрнулась было вбок, но Тук резко развернулся, толкая меня от себя. Закричал один из мальчишек-загонщиков. Я увидела, как чёрная туша врезалась в него, подбросив вверх, точно набитое соломой чучело, и не особо соображая, что делаю, бросилась в кусты и вдруг увидела в полутора десятках метров поодаль худощавого мужчину с крупным носом и почти сросшимися на переносице густыми чёрными бровями, под которыми двумя провалами темнели глаза – тоже неумолимо чёрные. Он вскинул ружьё, а потом опять прогремел выстрел. Кислый привкус свинца наполнил рот, левое плечо будто обожгло кипятком. Боль плеснула жаром, а потом сконцентрировалась в одной точке, заворочалась, словно раскаленный металлический прут, тогда как левая рука, бок онемели и почти не чувствовались. Лицо Тука неожиданно оказалось сверху, оно расплывалось, словно карандашный набросок, смытый дождём. Я поняла, что упала, падение было неестественно долгим, а приземление неожиданно мягким.

«Про выстрел Брук не рассказывал», – отстранённо, вяло подумала я, наблюдая, как пасмурное низкое небо надо мной вращается, точно падающий иссохший лист.

Глава 8. Охотничий домик

«Теперь, наверное, я умру. Пятая смерть. Охота закончится, слуги соберут туши убитых животных, каплю крови из тела самого крупного кабана по традиции добавят в горячее вино в кубок регента. Слуги уже погрели его там, в Королевском охотничьем доме. Нет, не в кубок. В рожок. В честь окончания охоты король делает глоток горячего вина с кровью из охотничьего рожка, прежде чем протрубить. Глупая и дикая традиция».

Мысли ворочались спутанные, невнятные. Боль почти не чувствовалась, но меня трясло от озноба и жара одновременно, губы пересохли, очень хотелось лечь, но лечь мне почему-то не давали. Чьи-то руки удерживали меня в неудобном полусидячем положении, голова запрокидывалась.

- Пятая смерть, – бормотала я. – Пятая.

На регента, если я правильно запомнили, покушались четыре раза. Что ж, хоть в чём-то я его обогнала. Эта нелепая мысль вызвала нездоровый смех, от которого мигом стало больно в груди, я тихонько захныкала, и наконец-то на губы полилась вода, холодная и невыносимо вкусная после кислоты стойкого свинцового привкуса.

Какие-то лица мелькали перед глазами, и я тщетно пыталась узнать в них те, которые показывала мне Марана. Но лицо регента – точно такое же, каким оно было на масляном портрете – не узнать не могла. Моя правая рука, слабая и беспомощная, коснулась нахмуренного лба, густых тёмных бровей, напряжённой переносицы, колючего подбородка, хищного носа, шрама на виске. Глаза тёмно-зелёного, болотного цвета смотрели на меня угрюмо, тревожно. Это лицо казалось более реальным, чем мои собственные пальцы.

Имя регента неожиданно выпало у меня из памяти, а вспомнить его казалось невероятно важным. Что это за жена, которая не помнит имени мужа? А меня как зовут?

«Мара, Мара, Мара…»

Воспоминание принесло неожиданный прилив злости и сил, и я вдруг услышала собственный голос:

- Ривейн, я люблю тебя. Я безумно тебя люблю…

А потом темнота наползла на глаза, как пролитые кем-то чернила.

***

Треск.

Тихий, ненавязчивый и какой-то уютный, непонятного происхождения. Даже не треск – потрескивание, словно чуть влажные дрова ссорятся в очаге.

Плечо почти не чувствовалось, но и боль ушла. Ушла боль, головокружение, без следа прошёл озноб, а вот жажда осталась. И слабость, словно моё тело принадлежало тряпичной кукле.

Одна голова включилась в работу, и я открыла глаза, не без сожаления признавая, что реальность может оказать предельно неприятной. К сьере, найденной на пустой поляне с огнестрельным ранением в одежде ловчего, будет очень много вопросов и крайне мало доверия. Я уже арестована?

Первое открытие: дом, в котором я находилась, был деревянный. Побеленный потолок, милые вязаные салфеточки на стенах. Я лежала на кровати, облокотившись спиной на горку небольших подушек. Рядом в кресле сидела маленькая старушка с прикрытыми глазами и загадочной улыбкой тоненьких синеватых старческих губ. Кажется, если дышать ещё тише, чем дышу я, можно было услышать легкое прерывистое похрапывание.

На другой стене – окно, прикрытое льняными бежевыми, немного мятыми занавесками. Дверь в третьей стене обрамляли охотничьи трофеи: кабанья голова и слегка проеденная молью медвежья шкура. Я перевела взгляд дальше и увидела отсвет огня. Действительно, трещали ветки в камине.

Перед камином располагалось ещё одно кресло, в котором, спиной ко мне, сидел человек. Я видела светлые короткие волосы, край синего камзола и сильную мужскую руку, лежащую на подлокотнике. На полу развалилась довольно крупная серо-коричневая собака с жесткой даже на вид шерстью.

Канцлер, пёс Ривейна.

Я сглотнула – слюна во рту собралась с трудом.

Медленно-медленно правой рукой приподняла край лежащего на мне пухового одеяла. Левая рука и плечо перевязаны, но блузу и юбку можно разглядеть. Вероятно, Тук всё же умудрился каким-то образом снять одежду ловчего с раненой меня.

Мужчина резко, но бесшумно поднялся с кресла и развернулся ко мне. Что ж, изображение на портрете имело огромное сходство с оригиналом, правда у этого регента морщинка между бровями была более резкой, а под глазами пролегли тени.

«Чуть не потерял ценную для разведения самку. Уникальный единственный экземпляр. Странно, что сьере даётся столько воли в перемещениях», – вяло подумала я.

- Кто вы? – вдруг спросил мужчина, и я почувствовала, как сердце маленькой глупой ледышкой опускается в область пяток.

_______________________________________________________

Регент Ривейн Холл

Часть 2.

- Сьера Марана, в девичестве Дайс, ваша жена, – ответила я хрипло, особо ни на что не надеясь. Если уж он задаёт такой вопрос... Но на лице регента, словно вырезанном из камня, не отразилось ни гнева, ни злорадства.

- Как меня зовут? – продолжил он безумный диалог, я окончательно растерялась, но ответила, ежесекундно ожидая подвоха или вспышки ярости:

- Ривейн. К чему эти вопросы?

- Вы бредили, пока лежали без сознания. Как вы себя чувствуете? – спросил новоявленный муж, а я подавила нервный смешок. Марана не предупредила меня, что они с мужем общаются «на вы».

О чём ещё она могла забыть или намеренно умолчать?

- Терпимо. Небольшая слабость, и руку не чувствую. Что произошло?

- Вероятно, целились в кабана, а попали в вас. Виновного ищем.

Вот и поговорили. Может быть, впервые за все пять месяцев супружества, хотя я подозревала, что сьера Марана слегка преувеличила отстранённость регента. Смотрел он на меня как-то странно, но в его зеленоватых глазах не было презрения, ненависти или отвращения, даже скуки или равнодушия не было. Скорее настороженность... и что-то ещё.

Тем временем регент подошёл к двери – шаги у него были широкие и тяжёлые, по-военному чёткие. Окликнул кого-то, коротко, как будто подзывал собаку – и в комнату вкатился маленький суетливый человечек с угодливым лицом.

- Лекарь, – отрывисто бросил мне регент.

Второй раз в жизни меня осматривал настоящий лекарь, первого приглашал Брук, но тот как-то больше действовал по старинке, руками. А этот просто сел со смущённой, даже испуганной полуулыбкой, не то что не касаясь меня – руки не протягивая, но я почувствовала, как холодеет вокруг воздух. В нос ударил запах, какой бывает в воздухе после грозы, голова окончательно прояснилась, но предательски заныли свежие и старые раны.

Царапина на щеке, полученная во время утренней скачки в лесу. Простреленное плечо. Много-много лет назад неудачно вывихнутая лодыжка…

Не сказав ни слова мне, лекарь тихо обратился напрямую к регенту, так тихо, что слов я не разобрала. А вдруг он именно сейчас объясняет, что эта женщина никогда не падала с лестницы и не теряла ребёнка? А вдруг…

Брук должен был это предугадать. Он же утверждал, что лекари подкуплены. Сфера влияния неведомого Каллера поражала.

Лекарь, всё так же суетливо поклонившись, вышел, а регент повернулся к огню. Замолчал, словно обсуждать нам с ним было больше нечего, а давешняя вспышка мне просто причудилась.

- Что он сказал? – не выдержала я.

- Что процесс излечения идёт нормально, и примерно через час можно будет возвращаться. Пуля, к счастью, прошла навылет, не задела ни кости, ни жизненно важных органов, – сухо проинформировал "супруг". – Через час как раз прибудет экипаж для вашего перемещения с максимальным комфортом.

Странно, но он меня раздражал. Даже больше, чем сломавший мою жизнь и фактически месяц с лишним насиловавший меня незнакомец Брук. Даже больше, чем ледяная Марана, считавшая нормальным, что другая женщина должна была заменить её в супружеской постели… Регент же по большому счёту тоже был жертвой и лично мне ничего плохого не сделал. Пока не сделал.

- А где мы находимся?

- Охотничья сторожка, летом здесь живёт лесничий с матерью. Королевский охотничий дом, к сожалению, не был готов к нашему визиту, а вам было нужно… тепло.

Нелепо двусмысленная фраза.

- Спасибо.

Не знаю, за что благодарю, но, вероятно, поблагодарить стоит. Наверное, за то, что дождался моего возвращения, что не бросил в лесу – я была готова к любому варианту. Что не понял, кто я. Что лично сидел и ждал моего пробуждения. Но при этом не приближался, волнения не выказывал, обращался предельно отстранённо.

Нужно мне его волнение! Наоборот, стоит порадоваться, что я получила передышку, и наше знакомство прошло так гладко. На последствия ранения можно списать многие странности поведения. Возможно, это всё же затея Брука, хотя если так... он всё же сильно рисковал.

Пёс поднялся и подошёл ближе, принюхиваясь. Раньше мне не доводилось видеть такую породу: висячие уши, бородка, необычный цвет густой жёсткой шерсти, словно соль смешали с чёрным перцем. Марану Канцлер по её словам недолюбливал, а как отреагирует на чужачку? Собаку не обманешь…

Рычать пёс не стал, Ривейн не обращал на него внимания, и я обращать не стала.

- А где все остальные? Слуги, гости...

- Гости разъехались. Слуги дожидаются снаружи. Вам нужна их помощь?

- Нет, вовсе нет.

Снова молчание.

- Вам нет необходимости дожидаться экипажа, – предложила я, потому что его присутствие становилось всё более и более тягостным, словно в домике заканчивался воздух. – Я сама…

Всхрапнув особенно громко, старушка проснулась, открыла маленькие острые глазки, заохала и засуетилась вокруг.

- Сьера Фарес, подождите снаружи, – отрывисто бросил регент. Подошёл ко мне.

Несколько минут мы молча смотрели друг на друга.

А потом он сорвался.

- Сама?! Ну, уж нет, Слут вас раздери, если вы ещё куда-нибудь поедете «сама»! Как вы могли быть так… так неосторожны! Я говорил вам не отлучаться, я говорил вам держаться вблизи остальных, если рядом со мной вам находиться противно! Я предупреждал, что ещё одна выходка в таком духе… В итоге погибли люди! И вы могли погибнуть! Вы!

Люди? Ах, да… слуги. Тот, кого сбросила лошадь, а ещё, возможно, тот, на кого напал кабан. И третий… Тук мог позаботиться о свидетелях. Я невольно вжалась в подушки, плечо заныло.

- Вы постоянно всё портите, срываете все мои планы! – рычал регент мне в лицо, наклоняясь всё ближе, так, что я могла детально разглядеть его злые тёмно-зелёные глаза, и узкий глубокий шрам, и нервно раздувающиеся ноздри. – С самого начала, когда вы лгали мне постоянно, умалчивали и отпирались до последнего: о своём происхождении, о своих взглядах, даже о том, что вы любите есть на завтрак! Из-за вашего упрямства и эгоизма сорвался первый этап переговоров по Варданам, из-за вас сейчас под угрозой второй, потому что правители Пимара и Дармарк вправе отозвать посольства при прямой угрозе жизни, а как ещё это называется, если я не могу обеспечить безопасность собственной жене? Из-за вас…

Он осёкся, мерцающие глаза потускнели, словно источник сияющего света внутри него захлопнулся, и наступила темнота. Далее он говорил уже обычным невыразительно-холодным голосом:

- Если вам настолько невыносимо моё общество, я подожду вас за дверью. Надеюсь, вам не придёт в голову вылезать в окно или ещё что-нибудь в этом духе, – он вышел так резко и хлопнул дверью – собака едва успела проскочить. Вдобавок к плечу заболела голова.

Старушка, что-то бормоча и причитая, просочилась в дверь, за ней – темноволосая девушка, в которой я не без радости узнала Далаю. Фрейлина принялась подтыкать мне одеялами и робко спрашивать, как и что. Старушка тоже поохала надо мной, сунула в руки плошку с остывшим травяным отваром бледно-жёлтого цвета – на вкус он оказался горьким, и больше одного глотка я не осилила. Воровато оглядевшись, предполагаемая мать лесника извлекла нечто мохнатое и вытянутое, больше всегонапоминавшее засушенную рысью лапу, и принялась водить ею надо мной, продолжая что-то шептать себе под нос.

Я на них не смотрела. Вспоминала слова и реакцию регента. Что ж, холодность и неприкрытая неприязнь сьеры Мараны задевала его. Что никак не мешало ежеутренним визитам в спальню и наличию любовницы… С помощью фрейлины я натянула на себя одеяло и принялась ждать экипажа, искренне надеясь, что обида регента продлится подольше. Увы – Ривейн сел в один экипаж со мной. Правда, за всю дорогу до дворца не произнёс ни слова.

Глава 9. Гартавла. Нарушение распорядка.

Гартавла – древняя королевская крепость на востоке Гравуара – была, по сути, государством в государстве. Точнее, городом в городе. Формально это был королевский дворец с комплексом необходимых хозяйственных сооружений, но на самом деле – укреплённая и защищённая от всяческих внешних вторжений цитадель, способная выдерживать длительную осаду. Запасы продовольствия, полноводный колодец, несколько действующих мануфактур, и даже военные казармы с тренировочным полигоном для личного полка Его Величества – всё было подготовлено к тому, чтобы коронованные сье и сьеры могли спастись при серьезном нападении, и, подозреваю, те, кто строил Гартавлу пару-тройку сотен лет назад, опасались отнюдь не иноземного вторжения, во всяком случае, не только его.

Гартавлу, как положено, окружал глубокий ров, ежедневно вычищаемый специальными слугами, и высокая каменная стена. У массивных ворот денно и нощно дежурило не менее полутора десятков стражников и как минимум один маг. Внутри ни я, ни кто-либо из наших ни разу не был, разумеется: вход доставщиков провизии и прочих жизненно необходимых для высоких особ лиц осуществлялся по строжайшему досмотру. Как рассказывал мне Брук, даже делегация Высокого храма, иностранные послы и королевская родня не избегала этого самого досмотра.

Экипаж регента пропустили беспрепятственно.

Несмотря на то, что я была напряжена до предела, какая-то маленькая, почти забытая и забитая восторженная девочка внутри меня, не наигравшаяся в детстве девочка мечтала высунуться по пояс из экипажа и жадно разглядывать всё вокруг, каждую мелочь: сверкающую металлическую чешую кирас и украшенных разноцветными перьями шлемов стражников, хлопающие на ветру, как крылья, полотнища флагов цвета сочной зелени молодой листвы, крошечные окошки-бойницы в монолите угрожающе устремляющихся в сизое небо стен. Некстати вспомнилось, что ещё одна категория простых жителей беспрепятственно попадала в Гартавлу: смертники. Обычная тюрьма в Гравуаре располагалась на западе, а вот смертные казни проходили в её восточном сердце, надёжно укрытом от глаз обывателей.

Да, внутри я не была, но подробнейшая карта Гартавлы, висевшая на стене в моей каморке в домике Брука, была изучена вдоль и поперёк. Я знала, что увижу огромную пустую площадь, мощённую округлым зеленоватым, точно покрытым мхом, булыжником. Вокруг площади подковой располагался внушительный королевский дворец, приземистый, трёхэтажный, но рекордсмен на Континенте по протяжённости, резиденция династии Цеешей на протяжении семи столетий. За зданием дворца находились Королевские сады, воспетые во многих поэмах, великолепием которых мне не удастся в полной мере насладиться: до весенней оттепели они закрывались на зимний сон. Впрочем, посмотреть на них можно было с Центральной лоджии, находящейся в центре сходящихся симметричных лестниц, огибающих, если память мне не изменяет, Зал Приветствия. Я знала, что дворец оформлен в бело-золотой гамме: позолоченное благородное дерево, гипсовая лепнина, широкие тяжёлые рамы многочисленных зеркал, обманчиво невесомо-ажурная мебель. Знала, что пол выложен разноцветными мраморными плитами, отражающими свет массивных многослойных, как свадебные торты, люстр.

И всё же, вступив на эти древние плиты в первый раз, я покачнулась от внезапно нахлынувшего головокружения человека, попавшего в собственный сон, сон, внезапно ставший явью.

***

- Сьера Марана, ваша сорочка…

- Сьера Марана, ваши чулки…

- Сьера Марана, ваша нижняя юбка…

- Сьера, верхняя юбка…

- Сьера, накидка…

- Сьера, платье….

- Сьера, туфли…

В домике Брука мне помогала одеваться некая сьера Льема, и всё же торжественный ритуал, принятый во дворце, отличался от репетиций примерно так же, как мука от готового хлеба. Первое и главное открытие, которое я совершила: одеваться приходилось практически самой, поскольку прикосновения горничных и фрейлин к королевскому (почти) телу были строго регламентированы. При водных процедурах, например, горничные мыли голову и вытирали обнажённое тело госпожи полотенцами без особых проблем, но подвязывать чулки я должна была самостоятельно, фрейлины лишь почтительно их мне подавали, а потом стояли в двух шагах и с овечьими лицами, вытянутыми от осознания важности происходящего, наблюдали, как я старательно пыхчу со скользкими шёлковыми ленточками.

Что ж, я-то была только рада. Незаменимость помощниц была заметна только при застёгивании многочисленных пуговичек и застёжек, преимущественно находящихся на спине, и при создании причёски. Ловкие пальчики Фреи порхали в моих волосах, укладывая их причудливыми прядями, а я посматривала в большой овальное зеркало то на неё, то на себя, то на темноволосую Далаю, выжидательно стоящую чуть поодаль. На Далию чуть меньше, на Фрею чаще. То и дело в голову лезли абсурдные картинки, как она запускает свои острые коготки в волосы регента и довольно улыбается, словно сытый хорёк.

- Сьера выглядит прекрасно, – смиренно заключила Фрея, но её голубые глаза смотрели задорно, в уголках губ притаилась смешинка. По сравнению с ледяной Мараной она казалась нежным тёплым солнышком.

- Благодарю, – я старалась отвечать ровно. – Можете идти. Мне нужно побыть пять минут в одиночестве.

- Целитель ожидает, сьера, – с полупоклоном произнесла Далая, и они ушли, одна за другой. Действия фрейлин напоминали идеально отлаженный марионеточный театр, они даже говорили по очереди, не сбиваясь, точно их озвучивал один человек.

Одиночество во дворце, как я уже успела понять, являлось наиболее дорогой и малодоступной диковиной, редкостным экзотическим блюдом, лакомиться которым приходится слишком редко, чтобы пресытиться его восхитительным деликатесным вкусом. Что ж, птичка в клетке, первая ночь прошла спокойно, по большей части из-за успокоительного отвара, после которого сон навалился безапелляционно и неотвратимо. Но вот ночь миновала, завтрак – каша с ягодами и ломтиком пахучего сыра – был съеден, бесконечная карусель переодеваний запущена, и от визита чужого мужа меня отделяло только посещение целителя.

часть 2.

***

Я не хотела видеть лекаря, не хотела принимать регента, впрочем, ночные визиты Брука сделали своё дело – вряд ли регент сможет чем-то меня удивить или напугать. То, что я чувствовала, не было страхом, скорее, крайней степенью брезгливости. Но мне было ради чего терпеть, точнее, ради кого. И я терпела, хотя порой хотелось зажать рот ладонью – вот как сейчас.

Ничего, привыкну. Ко всему можно привыкнуть, верно?

Целитель, сье Артуп, знакомый мне по портретной галерее Мараны, пожилой мужчина, так и норовивший вжаться в мраморный пол и занять как можно меньше места, ко мне ожидаемо не прикоснулся, даже к раненому плечу. Меня снова окутало уже знакомым густым теплом, и мысленно я порадовалась ему – озноб отступил.

Вероятно, спектр ощущений при посещении лекаря – тепло или холод – зависел от особенностей дара конкретного человека. А может быть, от личности и характера.

«Если усилия регента принесут свои плоды, он, должно быть, сразу же от меня отстанет», – мелькнула неожиданная мысль, но нервная тошнота от неё только усилилась. Целитель пробормотал, что заживление раны идёт хорошо, что плечо не должно доставлять мне хлопот, а если будут неприятные ощущения – стоит его позвать, что пару дней следует воздержаться от верховой езды и прочих активностей. Я собиралась было уточнить, относится ли к числу «активностей» супружеский долг, но целитель уже рысью попятился к двери.

До визита регента оставалось десять минут, золотые часы на каминной полке безжалостно показывали время. Я опустилась на маленький бордовый пуфик, сжала руки на коленях. В личной комнате сьеры Мараны преобладали золотые красные оттенки, и это слегка нервировало, хотя, безусловно, комната была роскошна.

К роскоши и богатству я относилась неоднозначно. В доме Борова частенько бывали ценные вещи, но по большей части ворованные. Сам Боров к дорогим шмоткам и штучкам был равнодушен, вот деньги, монеты он любил. А я привыкла воспринимать все эти вещицы как часть другого мира, находящегося за пределами Сумрачного квартала, как нечто красивое, но бесполезное и чужеродное. Ряды шкатулок из костей животных и редких пород деревьев, полные каких-то маленьких драгоценных мелочей, серебряный гребень для волос, туалетный столик с овальным зеркалом – всё это не было моим. Как в детстве – прекрасное и обманчиво близкое богатство кем-то своровано, остаётся только проводить взглядом – и отпустить с миром.

Я не привязывалась к вещам.

Можно ли было сказать это о Маране?

Всё в этой комнате было каким-то обезличенным, лишенным, если можно так выразиться, индивидуального запаха. Единственная вещица, привлекавшая взгляд, стояла рядом с кроватью – роскошной кроватью с балдахином – деревянный кукольный домик высотой мне по пояс. Несмотря на свою усталость, я рассмотрела его во всех подробностях: удивительного мастерства уникальная работа, потрясающая детализация. Крошечные полотенчики и салфетки, постельное бельё, малюсенькие краники в ванной, пуховки на трюмо, настоящее зеркальце... И две куколки размером с ладонь, нарядно одетые девочка и мальчик. Я осторожно потрогала шёлковый светлый локон девочки – Марана специально предупредила, что свою дорогую игрушку она никому не позволяла брать в руки. А я бы хотела передвинуть посудку в кукольном шкафчике, снять с вешалки в прихожей плащ, коснуться небольшого клавишана цвета слоновых бивней – издаст он какой-нибудь звук или нет?… Тут даже кровать с балдахином имелась! Правда, другого цвета.

В дверь стукнули, не стукнули даже, едва коснулись деревянной поверхности костяшками пальцев, но я вздрогнула и подскочила на месте. Регент не был похож на человека, который стал бы стучать перед входом куда бы то ни было, хоть в спальню жены, хоть в Высокий храм. Я дёрнула незапертую дверь. Регента за ней не обнаружилось.

Незнакомый молодой человек в болотной ливрее торопливо отступил. Дворцовый этикет строг. На охоте многие негласные запреты теряли свою силу, а в стенах Гартавлы между супругой регента и простой обслугой должно было быть не менее двух шагов.

- Его превосходительство приносит свои извинения, у него срочные неотложные дела.

Ах, да. Именоваться «Его Величеством» сье регент не имел права, но чин адмирала давал ему право на обращение «Его превосходительство».

…что чувствует приговорённый, получивший нежданную отсрочку? Радость? Я не испытала радости, скорее – невнятную тревогу. Марана уверяла меня, что регламент никогда не нарушается. Произошло что-то важное? Что-то страшное? Или никаких тайн – всё дело в заботе о моём здоровье после ранения?

Дверь за слугой закрылась бесшумно, я осталась одна. Подождала – но ни фрейлины, ни горничные, уверенные в том, что сьера покорно исполняет свои непосредственные обязанности дворцовой шмары, не появлялись. Я переодела туфли с «комнатных» на «выходные» и выскользнула в коридор.

Что чувствует приговорённый к смерти, когда понимает, что дверь его камеры осталась не запертой разиней-стражником?

Часть 3.

***

Каблуки постукивали по мраморной мозаике пола. Тут и там возились слуги, вычищая золу из каминов, протирая поверхности комодов и столов, поправляя ковры и цветы в вазах. При виде меня вся эта армия обслуги опускала глаза и отвешивала почтительные поклоны, но никто и не думал задавать мне какие-либо вопросы, останавливать или предъявлять претензии: так и должно было быть, но осознать это в полной мере пока не получалось. Я прошла до лоджии мимо полуоткрытых и запертых дверей в залы и жилые комнаты по левую руку, мимо череды высоких, обрамлённых бело-золотыми портьерами окон по правую руку, старательно делая независимый королевский вид. Чуть поколебалась: спуститься вниз широкой, устланной белоснежным ковром лестнице вниз? Или выйти на лоджию?

Моя комната располагалась на третьем этаже. Комната Ривейна тоже. Все самое интересное могло оказаться этажом или двумя этажами ниже.

Осенний ветер не испытывал никакого почтения к особе, имеющей кровное родство с одной из Цеешей, сомневаюсь, что он и для короля или патриарха сделал бы исключение. Я подошла к перилам не без опаски: высота была незначительной, но меня пугала даже она. Я не привыкла смотреть сверху – ни на мир, ни на людей. В Сумрачном квартале не было высоких зданий.

Знаменитые королевские сады до весны погрузили в сон. Листья кустарников и деревьев казались серебристой паутиной, по нелепой причуде безумного садовника намотанной вокруг голых стволов и веток. Каменный фонтан в самом центре – без воды, разумеется. На скамейки наброшены серые глухие покрывала.

Мёртвое царство для мёртвой королевны. Я поёжилась и отступила – по сравнению с этим неподвижным тёмным миром дворец казался радужным и безопасным местом.

Что бы ещё посмотреть в неожиданно выпавший перерыв? Я попыталась припомнить карту дворца. На первом этаже кухня, бальный зал, зал послов, зеркальный зал, библиотека, оружейный… нет, туда мне точно не надо. Изобилие металла, самых разных металлов с непривычки кружило голову, наполняло рот едкой слюной, которую хотелось скорее сплюнуть, чем проглотить. Конюшни? Не успею, ещё поди искать начнут. На втором этаже зал для переговоров, капелла для храмовых церемоний…

Каким-то образом мне удалось отстраниться от снующих туда-сюда слуг: сьера ведёт себя странно, но сьера была ранена, упала, головой ударилась... Выйдя с лоджии, я двинулась по коридору обратно, заглядывая в полуоткрытые двери и мысленно сверяя их с планом из собственной памяти.

Одна из дверей была заперта на торчащий снаружи ключ, и именно её я почему-то никак не могла припомнить. Небрежно кивнула пыхтящему над массивным подсвечником рыжему вихрастому мальчишке с забавными лопоухими ушами, чем-то неуловимо напоминающему Брая, и тот мигом оторвался от замены изрядно оплывших свечей и почтительно повернул ключ в скважине. Во всём, что не касалось собственного тела, рекомендовалось делегировать действия окружающим – неудивительно, что сьера Марана согласилась принять участие в заговоре. Хотя бы скуку развеять.

Не указанная на плане комната на первый взгляд не представляла собой ничего особенного. Просторная, с высоким потолком, она напоминала рабочий кабинет: пустой стол, кресло с наброшенным поверх чехлом, вычищенный камин, одноцветный круглый ковёр с коротким ворсом. Стеллажи с книгами.

И множество птичьих клеток разных размеров, пустых. А ещё – пустые стеклянные кубы, на дне которых лежали россыпью крупные чёрные камни и ветки.

Я поколебалась, но располагающий схожестью с братом мальчишка всё ещё копошился со свечами, чуть настороженно поглядывая в мою сторону.

- Чья это комната?

Мальчишка вжал голову в плечи, от старательности ответа его голос больше напоминал писк:

- Его покойного Величества Персона, да будут ангелы стелить его постель на небесах!

Слишком скромно для Его Величества, впрочем, всё ценное, похоже, уже перенесли в другое место. Эгрейнская казна, кстати, тоже находилась в Гартавле, нести недалеко…

- Он любил… животных?

- О, да, сьера! – чуть оживился мальчик. – И птиц, и других всяких, даже ползучего гада держал, звал Сье Роджером, вот как! Очень свой зверинец любил, сам нередко ухаживал! Ну, как ухаживал, кормил, то есть, разговаривал…

- А… где сейчас животные? – зачем-то продолжала я терзать вопросами парнишку, пожалуй, в большей степени из-за невольной к нему симпатии, чем из искреннего интереса к теме беседы.

- Погибли, сьера, – удручённо сказал мальчик. – Ящеры погибли, и черепаха, и сье Роджер, вот, говорят, безмозглые они, а всё же понимают, и как хозяина не стало, так вот и их, одного за другим… А птиц, говорят, выпустил кто-то, тут я не знаю. Раз – и не стало их, птиц-то, но не до того всем было, вот оно как.

- Понятно, – механически отозвалась я, испытывая огромное желание потрепать мальчика за вихрастую макушку, как проделывала это с Браем, когда он был младше и не чуждался сестринских нежностей. – Как жаль…

- Рыбы вот остались.

- Рыбы?

- Да, в королевском саду стоит аквариум. Мой отец за ними присматривает! – очень гордо добавил мальчик.

А я подумала о том, кто же и зачем мог выпустить королевских птиц. Был ли это жест мстительной злости против любимцев последнего из рода Цеешей – или же протест против неволи, отчаянный крик о свободе того, кто, рожденный для неба и ветра, по чье-то прихоти был вынужден смотреть на тёмный и тесный человеческий мир сквозь прутья решётки?

Глава 10. Распорядок продолжает нарушаться.

Я отложила ненавистную иголку и мрачно уставилась на белую ткань. Сьера Марана вышивала хорошо и быстро, у меня же получалось в лучшем случае что-то одно из двух. От традиционных изображений милых кроликов, пташек и цветов сводило зубы: трудно было представить что-то более далёкое от моих мыслей и душевного состояния. Я перевела взгляд на Фрею и Далаю, сидящих на дозволительном этикетом расстоянии и всё равно навязчиво близких. Далая почти не поднимала глаз и молчала, чем вызывала мою глубочайшую признательность, а вот светловолосая Фрея словно давила улыбку, и это раздражало невероятно. Ловкие пальцы фрейлин так и мелькали, нитки, иголки… Я положила пяльцы на колени, поймала взгляд Фреи и сказала:

- После ранения рука отчего-то стала хуже меня слушаться.

- Позвать целителя, сьера? – откликнулась блондинка, а я покачала головой:

- Просто нужно время.

Взгляд у неё был какой-то… странный. Что я сделала не так? Не те интонации, не те слова? А ведь она спит с регентом и может донести свои подозрения до него. Но я слишком мало общалась с настоящей Мараной и плохо поняла, какая же она на самом деле. В любом случае, выходило гадание на осиновой коре, так что стоило ли сокрушаться?

Снова посмотрела на лежащую на ткани иголку. Сплавы ощущались слабее чистых металлов, но всё же… Если уж силами Высших мне достался магический дар, то почему такой бесполезный? Лучше уж лекарский. Или дар заклинателя погоды – в древности, говорят, и такие были. Я прикрыла глаза, но иголку чувствовала, как и множество других серебряных, золотых, стальных, железных и медных изделий, наполняющих комнату некоронованной королевы Эгрейна. Зачем мне это всё?

Ненавижу шить.

«Дзын-нь!» – раздалось едва слышно в полной тишине комнаты, я открыла глаза и увидела, что игла лежит на полу. Обе фрейлины деликатно не отрывались от своих работ: если внезапно ставшая криворукой госпожа молчать изволит, они тоже будут молчать.

- Я не хочу сегодня больше вышивать, – решительно сказала я, и девушки с готовностью отложили свои пяльцы. Выжидающе смотрели на меня, а я мысленно отправила их к Слуту для самых кровожадных экзекуций. Зачем нужно это постоянное сопровождение? Чтобы я не сбежала? А стража на что? Чтобы не самоубилась? Так не надо королев до такого состояния доводить! Чтобы не скучала? А ты спроси для начала, чего сьера королева делать желает! Например, пяльцы надеть на чью-то чугунную голову и иголки вогнать поглубже, прямо в мозг.

Сьера королева желала свободы. Возмездия. И безопасности. Но поскольку это недостижимо…

Чего я хочу? Перетерпеть и дождаться коронации, которой всё равно не будет?

Самый малозатратный вариант. Стиснув зубы, встречать регента каждое утро. Не умереть со скуки до вечера. Не умереть от тоски и тревоги до конца безумной авантюры.

Или попытаться что-то изменить. Сбежать? И подставить Арванда? Брук мстителен и жесток.

...если Арванд ещё жив. Если.

Был ещё один вариант. Регент Ривейн. Он мне не понравился: на вид чурбан чурбаном. Чужую женщину от жены не отличил. Да и женился-то на инкубаторе. На племенной скотине! При этом у него ещё хватает наглости в чём-то скотину обвинять, что он там говорил об упрямстве и эгоизме? Но в чём-то наши интересы совпадали, и если я сумею найти с ним общий язык…

Этого мало. Мало постараться ему понравиться, надо, чтобы он мне поверил. Чем я могу доказать, что я не Марана? Я никогда не была беременна, но, с другой стороны, регент не маг и не лекарь, откуда ему знать, вдруг Марана обманула его тогда, а не сейчас? Сымитировала выкидыш? Чем я могу доказать, что я на его стороне? Уверена, двухэтажный дом заговорщиков уже девственно пуст и чист. Каллера, организатора заговора, я не видела в лицо ни разу и не знаю о нём ничего, кроме фамилии, явно фальшивой. Брук – человек-невидимка, как и его сторонники. Мне не оправдаться, а если регент поднимет шум… Брук, опять же, мстителен и жесток.

Остаётся только одно. И для этого мне не нужно сидеть на одном месте, занимаясь иглоукалыванием пальцев.

Две пары глаз сверлили меня трепетно, выжидательно, неотрывно. Серые глаза Далаи, голубые – Фреи. В конце концов, они такие же куклы-марионетки, как я. Они тоже хотели свободы и безопасности, но могли получить только жалование. А жалование давалось им за угождение мне и слежку. Но это не их вина.

- Прикажете подготовиться к прогулке? – голос Фреи звенел колокольчиком. Если регент не только с ней спит, но и разговаривает, это звучит забавно со стороны: колокольный гул его низкого голоса и её высокие тона.

Не моё дело. Моё дело – Арванд.

Всколыхнувшийся было гнев стих. Не исчез окончательно, просто опустил голову и спрятал клыки.

- Да. То есть, не совсем. Проводите меня в Королевские сады, – сказала я первое, что пришло в голову. – Прогулка, разумеется. Не стоит нарушать распорядок. И… возьмите с собой хлеб.

Девушки посмотрели на меня искоса, но кивнули. Мы переоделись, и я вознесла молитву Высшим богам о том, что из-за внеплановой занятости регента два этапа возни с одеждой были пропущены.

***

Мы спустились вниз и двинулись к Королевскому саду бесконечной анфиладой парадных и гостевых помещений первого этажа, я впереди, две мои спутницы чуть поодаль, по обе стороны от меня.

- Чем сейчас занимается мой… – я хотела произнести небрежное и уверенное «муж», но не смогла выговорить и заменила на нейтральное, – Ривейн? Не именно в данный момент, а вообще? Последние дни и недели?

- Простите, сьера Марана, но мы не знаем, – я не поняла по голосу, кто из них мне ответил, но это было и не важно.

- Неправда.

- Сьера…

- Я же не прошу вас шпионить или вынюхивать тайны. Но ни за что не поверю, что вы не знаете, чем сейчас живёт Гартавла. Уверена, уж вы-то всё видите и слышите, – грубая лесть, глупое подстрекательство, к тому же в ответ девушки явно могли ответить мне то же самое – если бы рискнули.

Секундное замешательство.

- Всем известно, сьера, – очень осторожно ответила Далая и вышла чуть вперёд, по левую руку от меня, отставая на каких-нибудь полпальца, – что шесть месяцев назад закончилась последняя битва за Варданы.

- Варданы?

- Варданские острова, – по правую руку от меня показалась светловолосая головка Фреи. – Флот Эгрейна, а регент Ривейн его главнокомандующий, разгромил объединённые дармаркские и пимарские войска подчистую. Не так масштабно, как два года назад, и всё же…

Мне показалось, или в её серебристом голоске мелькнули горделивые нотки.

Гордится влиятельным и блистательным любовником?

Что ж, и есть чем.

- Но если война окончена… – сказала я, уже жалея, что завела этот бессмысленный непонятный мне разговор.

- К сожалению, война до сих пор не окончена, хотя прямых военных действий не ведётся, – сказала Далая.

- Идут переговоры, – подхватила Фрея.

- Стороны никак не могут договориться и заключить устраивающее всех мирное соглашение…

- Уже шестьдесят лет не могут, сказать по правде…

- Возможно, Его превосходительству удастся поставить долгожданную точку…

- Но мы об этом ничего не знаем!

- Да-да, вам лучше спросить у самого регента, месьера!

А я подумала, насколько всё иначе может обстоять, нежели кажется извне. Я – уличная напёрсточница и воровка, притворяющаяся чужой женой, без пяти минут король, выбившийся из низов, две смазливые безголовые куколки, знающие о внешнеполитических играх государств. Кто же ещё здесь скрывает свои страшные или не очень тайны?

Часть 2.

Перед массивными стеклянными дверями, за которыми виднелись чуть искажённые очертания погружённого в сон сада, фрейлины внезапно остановились.

- Месьера…

- Месьера, сад уже погрузили в сон.

Я посмотрела на них по очереди. Марана прожила в Гартавле всего пять месяцев, лето и часть осени. Она не обязана была знать какие-то нюансы.

- Погрузили, и что же?

- Наш визит может разбудить древесных духов, – очень тихо ответила Далая. Я покосилась на неё: издевается? Но девушка была серьёзна, как и всегда.

- Детка, вера в древесных и иных низших духов оскорбляет Высших, – повторила я азы. – Ты не ребёнок. Впрочем… Я не заставляю тебя идти с собой, если ты веришь в сказки для маленьких детей. Мы пойдём вдвоём с Фреей. К королевскому аквариуму. Покормим рыбок, только и всего.

На лице светловолосой фрейлины восторга я не увидела, даже привычная лукавая полуулыбка спряталась так, что без свечи не отыскать. Но никаких возражений не поступило, Далая, потупившись, упрямо осталась стоять у дверей, а Фрея покорно пошла за мной, как положено по регламенту.

Мы прошли совсем чуть-чуть, огибая спящие деревья, мимо спящего фонтана. Воды не было ни в одной из трёх постепенно уменьшающихся кверху каменных чаш, каменная фигура сверху, представляющая собой две разведённые в молитвенном жесте ладони тоже была суха, но мне чудились застывшие в воздухе серебристые капли.

Я мысленно хмыкнула. В духов я не верила, да и в Высших, сказать по правде, – постольку-поскольку. Когда-то что божества, что Гартавла с её обитателями казались мне недостижимыми, как небосклон. Но всё внезапно изменилось, и, возможно, мне пора было начинать молиться усерднее и верить со всем старанием. Где короли – там и боги.

- Вот, сьера, – прошелестела Фрея, и, следуя за указующим жестом её тонкой руки, я подошла и заглянула за каменный бортик довольно внушительной в диаметре округлой каменной чаши мне по колено высотой. Больше всего королевский аквариум напоминал огромную вкопанную в землю кастрюлю без крышки. Вода в чаше казалась неподвижной и чёрной – возможно, глубина его достигала нескольких человеческих ростов. В центре высился остроконечный чёрный каменный выступ. Я присела на бортик, разглядывая собственное отражение на идеально гладкой, без единой морщинки, водной поверхности.

Может быть, обитатели аквариума умерли, как и другие животные? Были убиты по чьей-то злой воле? Или просто предпочитают отдыхать на дне?

Я посидела немного, разглядывая лицо сьеры Мараны. Рука не болела, лекарь своё дело знал, но голова вдруг закружилась, а во рту пересохло, и в то же время язык и дёсны неприятно защипало. Кругом были деревья и камень, обычно в таком окружении у меня не появляется никаких дискомфортных ощущений, а сейчас я чувствовала себя так, словно проглотила с десяток медных монет. Впрочем, у меди вкус другой, куда более привычный и не такой едкий...

Незнакомое ощущение.

Я провела языком по дёснам – мне казалось, что я вот-вот нащупаю кровоточащие язвочки. Покосилась на застывшую Фрею – не чувствует ли она нечто подобное? Может быть, так и ощущается "недовольство древесных духов"? Что-то тяжело плеснуло, чёрный хвост или плавник ударил по водной поверхности, я успела заметить обтекаемые очертания тела рыбины размером примерно с две моих ладони.

Я кивнула Фрее, и она торопливо достала заранее припасённую булку. Секунду я колебалась, а потом раскрошила пористую золотистую мякоть в ладони и стряхнула в воду.

Несколько мгновений тишины – и вода забурлила, будто закипев, так, что я соскочила с бортика. Что ж, рыбы были живы, и с их аппетитом как минимум всё в порядке. Здоровенные, иные с мою руку длиной… А ведь я люблю рыбу, но не ела рыбных блюд с тех пор, как оказалась в заточении у Брука.

Вытерла попавшую на руку каплю и, отчего-то не удержавшись, лизнула. Вода оказалась горько-солёной. Неужели из моря привозят? Должно быть, так, рыба-то морская.

Дёсны защипало сильнее.

- В конюшни, сьера? – Фрея нарушила тишину, и у меня не было причин возражать ей. Конюшни и поле для объезда лошадей и прогулок, в частности, выгула сьеры регентши, находились севернее Королевского сада. Внутри оказалось тепло, как во дворце, горячника не пожалели.

Только в конюшне, оглаживая бок смирной лошадки, которая посмотрела на меня без особой симпатии – уж ей-то явно было известно, что перед ней фальшивка, хотя для протеста коняжке не хватило норова – я поняла, что едкий привкус и сухость во рту пропали без следа.

***

День длился медленно и неспешно, и я саму себя ощущала холодной рыбой в тёмной солёной воде. Ко времени обеда не было аппетита, ко времени дневного сна я не устала нисколько, на вышивку даже смотреть уже не хотелось, а книги были скучные и непонятные – или только казались мне таковыми? Не дождавшись конца «дневного отдыха», единственным плюсом которого было то, что фрейлины с почтительным поклоном удалились, я встала, самостоятельно стянула сорочку для сна, торопливо надела нижнюю рубашку и нижнюю юбку, влезла в заранее приготовленное дневное зелёное платье – цвет нарядов становился всё более насыщенным к вечеру – и вдруг поняла, что не дотягиваюсь до крошечных пуговиц на спине. Кто придумывал наряды этим знатным сьерам, почему они настолько беспомощны в обслуживании себя?!

Я всё ещё злилась на неудобные застёжки, когда протяжно скрипнула открывающаяся дверь.

- Помоги, – коротко приказала, откидывая со спины чуть спутавшиеся волосы, и кончики прохладных уверенных пальцев почти сразу же коснулись спины, ловко застёгивая маленькие костяные кругляшки. А потом медленно, чувственно провели по обнажённой шее, и я резко обернулась, одновременно отступая.

Регент смотрел на меня безо всякого выражения в своих болотно-зелёных глазах, чем-то напоминавших королевский аквариум с морской рыбой.

В голове всё разом перепуталось, и я мучительно пыталась вспомнить, как правильно с ним здороваться, нужно ли делать поклон или…

- Как вы себя чувствуете? – нейтрально спросил Ривейн.

Паршиво я себя чувствовала, но до его прихода было лучше! Вероятно, жалобы на слабость дали бы мне отсрочку на денёк, но тот, кто хочет врать в главном, не должен врать в мелочах, и я сказала:

- Нормально.

- Сегодня утром я был занят, но зайду к вам после ужина.

- На самом деле слабость и головокружение…

- Примите мятную настойку для успокоения.

Он постоял, словно ожидая какого-то ответа, вероятно, и не подозревая, сколько усилий мне стоило этот ответ ему не дать. А потом вышел из комнаты, и только тогда, через пару мгновений в комнату вернулись фрейлины.

Глава 11. С запахом мяты.

Мятная настойка пахла алкоголем и травами, и пробовать её я не стала. Отослала фрейлин и горничных прочь, подумала о том, не изобразить ли мне умирающую и не потребовать бы лекарей – но отказалась от этой мысли.

Опустилась прямо на пол, настолько чистый, словно слуги вылизывали его после уборки.

В кукольном домике царила настоящая идиллия. С нервным смешком я заметила, что спальня на втором этаже является миниатюрой моей собственной комнаты: кровать, секретер с зеркалом, платяные шкафы, даже овальный коврик. Не было только очаровательного розового пуфика: на его месте стоял крошечный столик с цветущей розой, накрытой стеклянным колпаком. Тщательность мастера восхищала. Неужели это Ривейн подарил Маране такую прелесть?

С некоторой натяжкой куколку-девочку можно было представить в роли самой Мараны, а куколку-мальчика – в роли регента.

Я взяла их в руки, поднесла друг к другу.

- Тук-тук-тук, – кукольный мальчик постучал фарфоровым кулачком по деревянной дверце.

- Кто там? – откликнулась девочка, у неё даже платье было того же синего оттенка, как у меня сейчас!

- Смерть твоя! – с завыванием пробасила я, и в этот момент постучали уже в самую настоящую дверь. Я едва успела отложить кукол, а дверь уже открылась, впуская регента. Чёрные брюки, оливкового оттенка камзол. Всё то же каменное лицо и неподвижный холодный взгляд.

- Почему вы сидите на полу? – после паузы, наконец, сказал он. Я пожала плечами.

- Голова кружится, хочется быть ближе к земле.

- Рука болит?

- Нет. Благодарю за беспокойство.

Я с некоторым злорадством ждала, как будет действовать и что будет говорить мне регент, если я так и продолжу строить из себя дурочку и смотреть на него снизу вверх. Но он решил вопрос без особых предисловий: наклонился, ухватил меня за талию, как ребёнка, поставил перед собой, разглядывая, словно фигурку из тростникового сахара. Я и пикнуть не успела, а он уже повернул меня к себе спиной и принялся ловко расстёгивать платье. Чувствовался опыт – он справился с задачей в считанные секунды.

Никогда не видела, как оно происходит у шмар в домах мужской радости, но теперь поняла.

Им нет нужды притворяться. Нет смысла сопротивляться. Высказывать вслух собственное мнение о происходящем. Есть даже возможность подумать о чём-то своём, максимально абстрагировавшись от происходящего. Вот только от многократной повторяемости актов соития, надо полагать, у них всё проходит более… гладко.

Я вспомнила, как Брук размазывал свою слюну мне между ног, тогда как для безымянного низового смазкой служила моя кровь, но регент обошёлся без этого. В его руке появилось нечто вроде маленького стеклянного флакончика с цветочной водой. Он поддел пальцем тугую пробку, а секундой позже прохладная маслянистая жидкость потекла на низ живота. И от неё тоже исходил слабый аромат мяты.

Я поёжилась и сказала себе, что нечего бояться – так мог бы действовать лекарь. Говорят, при боли в мышцах некоторые лекари разминают тело… И то, что я не видела лица Ривейна, играло моим фантазиям на руку.

Его широкие ладони, влажные от сладко пахнущего масла, легли мне на грудь – мои соски затвердели от холода, и мягкое прикосновение было почти неприятным, я невольно дёрнулась, но он лишь легонько сжал их пальцами, а горячий упругий член ткнулся между ягодиц. Не тратя времени ещё на какие-либо ласки, поцелуи или разговоры, он вошёл в меня, и вдруг я услышала короткий рваный выдох в шею, а пальцы на груди сжались. Я была почти благодарна ему за медлительность, после месяца, прошедшего с того момента, как мы с Бруком были близки в последний раз, мне отчего-то было больно на грани терпимого.

Ривейн замер, позволяя привыкнуть к нему, прежде чем начать двигаться, а я запоздало поняла, что по сравнению с настоящей Мараной я могла казаться ему более тесной.

Что ж… уже ничего не исправишь, а сейчас я могла только сжимать в пальцах край сбившегося шёлкового покрывала, дожидаясь окончания экзекуции, почти с отвращением предвкушая, как внутри меня первый раз в жизни окажется мужское семя, слушая непристойные ритмичные шлепки.

Мерзость какая. С самого первого раза и до последнего – мерзость. Брук, который не мог взять меня, не напившись, грязный потасканный низовой, а теперь вот этот… который не может одну женщину отличить от другой!

Рука регента спустилась ниже, скользнула по моему масляному животу, мягко прошлась между половых губ, словно проверяя, изучая жёстким мозолистым пальцем, что же там находится. Слут, да сколько можно! Мысленно я вонзала в него иголки, одну за другой, дойдя до сорока пяти. А потом…

Я и не заметила, в какой момент меня словно прошило насквозь судорогой, не больно, но… странно. А потом ещё и ещё – то ли изнутри, то ли снаружи, то ли соединяя воедино внешнее и внутреннее.

- М-м-м… – протянула я, к своему стыду, вслух, не зная, как на это реагировать. Захотелось чего-то совсем уж немыслимого – удержать его скользящую туда-сюда руку, углубить эти абсурдные и стыдные движения, но он как будто сам почувствовал, чуть сместился, не убирая руки, и я опять услышала собственный короткий и низкий стон. Почувствовала особенно резкий, горячий толчок внутри, ощущая, что между ног влажно, так влажно, словно у меня опять пошла кровь, хотя такого и не должно было произойти.

Регент тяжело дышал куда-то мне в ухо, и тяжесть его тела была неожиданно успокаивающей, приятной. Медленно-медленно он вышел из меня, и это отчего-то не принесло облегчения. Наверное, что-то нужно было сказать, но я молчала, стыдясь влаги между ногами, моей собственной, помимо масла и его семени, вызванной этими его странными касаниями, а в большей степени стыдясь какого-то странного нежелания, чтобы он уходил прямо сейчас, вот так.

Я ждала, что он скажет, а он молчал. Возможно, ждал того, что скажу я. Но попросить его задержаться было бы нелепо, провокационно и двусмысленно. Неправильно и стыдно.

Шмары так не поступают, неважно, где их пользуют – на задворках Сумеречного квартала или на королевском ложе.

- Хорошего вечера, Марана, – хрипло сказал Ривейн и вдруг поцеловал меня в плечо, потёрся щекой о лопатку. Несколько минут, тянущихся одна как десять, – я не услышала, почувствовала, что осталась одна. Только мысль о фрейлинах, которые в любой момент могут войти и застать меня голой, с раздвинутыми ногами, перемазанной Слут знает в чём, заставила меня подняться, завернуться в первую попавшуюся ткань – то самое шёлковое покрывало. Не зная, что сделать ещё, чтобы лопнул тугой, свернувшийся внутри комок, я схватила мятную настойку и сделала два больших глотка, закашлялась, с трудом сдержала накатившую тошноту. Сделала шаг, услышала хруст и почувствовала обжигающую боль в ступне: я наступила ни на что иное, как на стеклянный бутылёк из-под того самого масла. Прежде чем дохромать до двери и позвать фрейлин, я успела подумать, что не могу осуждать Марану: из дворца, от Ривейна хотелось сбежать. Нестись, не разбирая дороги. Любой ценой. Может быть, даже ценой чьей-то жизни.

Глава 12. Умные разговоры

Половина седьмого. Я встаю. Фрея и Далая преданно смотрят на меня. С сочувствием и раскаянием – как же, их не было рядом! – поглядывают на мою порезанную вчера ногу, впрочем, уже зажившую. Всего два дня в новой роли, а лекари со мной трудятся, не покладая рук, не закрывая чакры… Если так и дальше пойдёт, придётся нанять ещё парочку. Мне-то без разницы, а вот Каллер с Бруком разорятся подкупать и контролировать такую кучу народа.

Фрея кажется мне более заспанной, чем обычно, голубые глаза припухли, и только профессиональная выдержка позволяет ей незаметно глотать зевки.

Бессонная ночь? После меня регент навестил и её?

Отчего бы и нет. Мужчина он явно крепкий, несмотря на прошлые боевые раны, что ему получасовой визит к нерасторопной супруге? Даже Брук сравнивал меня с поленом и говорил, что я сухая и зажатая, что в постели со мной скучно… много чего говорил. Вот и регент сбежал от меня почти сразу же. На часы я не смотрела, но там и тридцати минут явно не набежало.

- Выйди, – резко говорю я Фрее. – Выйди, немедленно!

Она тут же исполняет приказ, а я чувствую ответный укол вины. Далая молчит. Наверное, считает меня сумасбродной вздорной эгоисткой.

Оно и к лучшему. Лучше попаду в роль.

Я не обращаю внимания на то, какое платье подаёт мне Далая – если нет особых пожеланий от госпожи, фрейлины могут сами предложить мне наряд на день. Горничные приносят завтрак: запечённые творожные шарики с ореховой пастой. Не люблю вкус орехов, в отличие от Мараны, и ограничиваюсь восхитительным ягодным джемом и мёдом с поджаренными тостами, запиваю всю эту приторную сладость мятным чаем, чувствуя неожиданный прилив сил.

К приходу лекаря я чуть ли не скачу от стены до стены. Хочется выйти из опостылевшей комнаты, а ещё накатывает нервозность, хотя умом понимаю, что менее чем за сутки, прошедшие с первого визита регента оценить результативность его стараний невозможно.

Лекарю – невозможно.

Но, кажется, моя ступня, моё плечо интересуют его куда больше прочего. После осмотра я смотрю на часы. Девять ноль семь. Девять ноль восемь… Девять ноль девять...

Дверь открывается, пропуская Далаю.

- Сье регент придёт к вам вечером, месьера. Изволите собраться на прогулку? На улице сегодня дождь... Может быть, хотите помолиться в храме? Или останетесь и будете…

- Нет-нет, – торопливо говорю я. – Не останусь. Проводи меня по дворцу. Я вдруг поняла, что… что слишком мало видела в нём. Расскажи мне всё.

- Может быть, пригласить кого-либо более сведущего?

- Нет, не нужно. Разве что Фрею. Я была неоправданно резка с ней. Хочу… извиниться.

- Сьера, ну что вы…

Похоже, моё пожелание не удивило фрейлин: те пять месяцев, что Марана прожила в Гартавле, она вела замкнутый образ жизни и не нарушала заведённого распорядка, в который прогулки по дворцу не входили. Могла же она захотеть осмотреться? Внезапно я подумала, где и когда она умудрилась познакомиться с Бруком и Каллером. Во время выездов к матери? Здесь, во дворце? Может ли Каллер оказаться одним из слуг или стражников?

Запросто. Слуги и стражники ходят повсюду, их быстро перестаёшь замечать и воспринимаешь как часть интерьера. Человек, затеявший государственный переворот, должен быть недюжинного ума выдающимся притворщиком. К тому же с приходом к власти регента штат слуг обновили… Однако, по утверждению многих, о назначении Ривейна регентом узнали буквально в день смерти Персона. Как давно готовился заговор? Во дворец не попасть просто так, с улицы. Когда «завербовали» Марану, если о своём родстве с Цеешами она сама не знала до знакомства с регентом?

Всё это шито белыми нитками… и никак не поможет мне. Мало вычислить Каллера, надо ещё доказать Ривейну, что он – это он. Доказать, что я – это я. И остаться в живых.

Слишком рискованно.

***

…Какие же тут неуместно белые ковры!

Капелла для храмовых церемоний была роскошна. Стены задрапированы белыми и золотыми шторами, портреты святых в тяжёлыхзолочёных рамах стоят на полу на специальных подставках, мраморный алтарь достоин человеческих жертвоприношений, свечи в подсвечниках из чернёного серебра – среди металлов серебро ощущалось мной самым нейтральным металлом, и потому я его почти любила. Самое главное – в капелле можно было укрыться от суеты внешнего мира не только фигурально, но и самым что ни на есть буквальным образом: закрывшись изнутри на большую металлическую щеколду.

Дворцовый служитель от Высокого храма, как правило, являвшийся одновременно личным духовником короля и его семьи, жил где-то при дворце и приходил, если можно так сказать, по запросу: исповедать. Марана про него ничего не говорила, так как, подозреваю, попросту ни разу не видела. Вчера я уже посещала капеллу «для молитвы», и сегодняшний день ничем не отличался от вчерашнего: тихо, прохладно и очень спокойно. Фрейлины остались за двустворчатыми дверьми, а я опустилась на колени на белые подушки и немного посидела, приводя мысли в порядок.

А затем поднялась и пошла дальше.

В зале для переговоров атмосфера была совсем другая: несколько возвышающихся ступенями скамей, столы, большие открытые окна, подсвечники чугунные – на вкус как подгоревшее мясо. А главное, тут живо суетились слуги, что-то отмывая, намывая до блеска, хотя и так зал производил впечатление надраенного медяка. При виде меня слуги на мгновение остолбенели, потом склонились в поклонах, но я приказала им продолжать.

- Откуда столько рвения? – спросила Далаю. – В связи с… всеми этими вопросами по островам и переговорам?

- Да, сьера. Иностранные делегации уже прибыли и несколько дней как находятся в Гартавле, но сами переговоры должны пройти позже и в несколько этапов.

- Почему?

- Правитель Эгрейна, которому ещё нужно утвердить свою фигуру на доске мира, демонстрирует таким образом доброжелательность, гостепреимство и готовность к мирному сотрудничеству.

- Принимая противника на своей сокровенной территории? Почему бы не разместить их просто в столице?

- Врага лучше держать на виду, сьера.

- Кем ты работала до того, как стать моей фрейлиной? Уж не в Министериуме ли? – хмыкнула я. Черноволосая служанка откровенно смутилась.

- Горничной, сьера.

- У министра внутренних дел?

- Нет, что вы! Здесь, в замке.

Я не стала мучать сообразительную девушку дальше и повернулась к выходу. Замерла: в дверях стоял Ривейн. Первой моей мыслью было то, что он ищет меня, но я тут же себя отругала. Ривейн был не один. Рядом с ним стоял невысокий и худощавый, даже щуплый на вид мужчина невнятного возраста, от сорока до шестидесяти, и что-то сосредоточенно ему втолковывал, а Ривейн, на фоне своего невыразительного собеседника казавшийся ещё выше и крупнее, сосредоточенно слушал, оглядывая переговорный зал. Откуда-то из-под его локтя вынырнул ещё один мужчина, невысокий, полный настолько, что его горизонтально прямоугольное лицо казалось расплывшейся свечкой. В руках толстяк держал увесистую кожаную папку, из которой торчала стопка листов.

Занимается делами? Конечно. В отличие от моих, дни регента насыщенны не только ожиданиями исполнения супружеского долга.

Взгляд его зелёных глаз остановился на мне.

- Марана? Какая… неожиданная встреча. Светлого утра.

- Высокого неба, Ривейн.

- Как ваше самочувствие?

- Спасибо, прекрасно.

Смотреть на него после вчерашнего было стыдно. Смотреть и не вспоминать то, что было, не думать о сегодняшнем вечере.

И поэтому я, по своему обыкновению, раскрыла глаза шире и тут же уставилась ему в лицо.

Часть 2.

- Месьера… – поклонился худой спутник регента, и Ривейн отчего-то нехотя представил его:

- Марана, это Джалиур, министр обороны и внутренней безопасности.

Я механически кивнула, но взгляд сье был настолько колючим и острым, что мне показалось, будто надо что-то сказать.

- Ваше ведомство занимается… м-м-м… предотвращением покушений?

- Это, безусловно, важнейшее из направлений, – ответил сье Джалиур – ну и имечко! – Но не единственное. Разведка, полиция – всё это находится в нашей компетенции. А, кроме того, оборона Эгрейна от внешних опасностей: армия и флот.

- То есть, по сути, это министерство иностранных дел?

И Ривейн, и Джалиур посмотрели на меня чуточку печально и снисходительно, как на полную дуру.

- Иностранные дела не сводятся к обороне, Марана.

«Ну, да, ещё и к наступлению», – подумала я, но, конечно, не вслух.

- Готовитесь к заседанию по Варданским островам? – если я и хотела блеснуть осведомлённостью, то не вышло: Джалиур только пожал плечами.

- Естественно, месьера. На данный момент это важнейший вопрос.

Лично мне так не казалось, но второй раз показывать себя дурочкой не хотелось. Однако и молчать с умным видом отчего-то не получалось.

- Это действительно настолько важно?

- Сьера, – участливо, как с душевнобольной, заговорил министр обороны. – Вы, вероятно, несколько не осведомлены о ряде деталей… Вы позволите, Ривейн?

Он назвал его не по фамилии, не по должности, не «Ваше превосходительство» а просто по имени, и подобная фамильярность мне отчего-то не понравилась. Конечно, пять с лишним месяцев назад эти люди стояли на одном уровне, но всё изменилось, и дружеское обращение было неуместным. Однако Ривейн попросту кивнул, отошёл со своим вторым спутником ближе к окну и принял из его пухлых рук бумаги, которые принялся тут же просматривать. Джалиур продолжил:

- Варданские острова были открыты два столетия назад и колонизированы жителями Эгрейна. Географически их четыре: Северный рог, Южный полумесяц, Западная звезда и Восточный пик, а фактически три, потому что последний непригоден для жизни ввиду… не важно. Изначально это была колония первых последователей Высших, поселившихся там в поисках истины и покоя. Правитель Эгрейна, Агрилий III Цееш, покровительствовал им, именно на его средства был выстроен первый храм Высших на острове Северного рога, старейший из сохранившихся до наших дней. Агрилия III в истории Эгрейна называют королём-праведником, вероятно, вам это известно. Он был благочестив, но слишком мягок, уступчив и политически недальновиден. Несмотря на то, что острова были необитаемы и после высадки эгрейнских колонистов стали неотъемлемой собственностью нашей страны, никакого политического, то есть документального оформления колонизации не последовало. Тем не менее, целое столетие колония разрасталась, расширялась, в том числе, не могу не признать, за счёт жителей эмигрантов из Пимара и Дармарка, которые тогда ещё были одним объединённым королевством. Её изначальная суть религиозной общины была со временем утрачена: варданцы избрали наместника и совет и стали вести обычную светскую жизнь, занимаясь рыбной ловлей, земледелием, пушной охотой и торговлей с материком. При этом большинство из них продолжало оставаться гражданами Эгрейна, потомками этих граждан. Они жили по законам Эгрейна и верили в Высших. Тем не менее, около века назад отделившийся от Пимара Дармарк безо всякого основания захотел считать эти острова своими. Всё дело в паре политических прецедентов: так, у скал Южного полумесяца разбился корабль дармарцев, они установили там маяк, но обыграли это документально, как вклад в развитие дармаркской колонии. Эгрейн подал ноту протеста, но опять же, не додавил до окончательного прояснения ситуации. Сорок лет прошло в попытках довольно вялых мирных переговоров, но около шестидесяти лет назад на Варданах нашли золото.

- И они сразу же стали всем крайне срочно нужны, причём официально, – понятливо кивнула я, и Джалиур тоже кивнул.

- Разумеется. Пока Эгрейн готовил соответствующие документы, Дармарк не зевал и поднял на Северном роге собственный флаг. После того, как этот флаг был снят наместником Вардан… Эгрейнским наместником, он бесследно исчез.

- Флаг или наместник?

- Оба. И в тот же день у Вардан был уже самопровозглашённый дармаркский наместник. Начались стычки с местными, и Дармарк ввёл свои войска.

- А Эгрейн бездействовал? Неужели военные силы Дармарка равнозначны нашим?

- Наш флот существенно превосходит дармаркский по оснащённости, наша армия превышает их по численности... Но в Дармарке рождается гораздо больше стихийных магов, такая вот природная аномалия. Из-за их... магического потенциала воевать с ними – крайне неприятная задача...

- Джалиур, вы закончили просвещать мою жену? Уверен, она уже проклинает вас и умирает со скуки, – вклинился в разговор Ривейн.

- Тем не менее, Эгрейн два года назад привёл свой флот под командованием Его превосходительства Ривейна Холла. В результате мы разгромили их подчистую. Потом был заключён Временный Уагардский мир, а полгода назад дармаркцы снова показали зубы – и снова были разбиты, однако списывать их со счетов преждевременно, – коротко завершил свой пространный рассказ министр обороны. – Простите, сьера, я увлёкся.

- Нет, что вы, это было очень интересно и… познавательно, – я покосилась на Ривейна и постаралась сделать максимально невинное лицо. – К сожалению, мой муж не умеет рассказывать так ёмко и понятно, иначе я, безусловно, была бы уже в курсе происходящего.

- О, сье Ривейн творит историю, пересказывать её – удел восторженных зрителей, – засмеялся толстяк. – Позвольте представиться – Нормарк, простая канцелярская крыса, но крыса из тех, что никогда не сбегают с корабля даже в шторм! Если вам интересно, сьера, я думаю, глубокоуважаемый регент не будет против вашего присутствия на заседании? На мой взгляд, женщины всегда так разряжают обстановку…

- С удовольствием.

- Исключено, – коротко отозвался Ривейн. – Это совершенно неуместно.

Я повернулась к нему спиной.

- Сье Джулиар, ещё раз спасибо за интересный рассказ. Возможно, мы как-нибудь продолжим наш разговор, а сейчас мне пора возвращаться к тем занятиям, которые моему мужу кажутся такими значимыми: вышивка и прогулки в сопровождении фрейлин. Особенно фрейлины.

В маленьких, но умных глазках Нормарка запрыгали смешинки, а министр только кивнул мне коротко, по-военному. Ривейн взял меня под локоть, его прикосновение обжигало. Ничего. Я смогла вытеснить из головы мысли об Арванде, я смогла выдержать два месяца взаперти у заговорщиков, из которых месяц делила постель с Бруком, я выдержала всё, и это я тоже выдержу.

Ривейн вышел из зала, не отпуская моей руки, мои сопровождающие и его смотрелись вместе смешно и нелепо. Словно мы участвовали в каких-то развлечениях на деревенской свадьбе.

- Марана, с вами всё в порядке?

- Через пару минут будет.

- Что? – хотелось закатить глаза, но я всё же взяла себя в руки. - Простите. Мне действительно было интересно. Сье Джулиар, очевидно, многое знает и готов этим поделиться.

- Но зачем это вам?

- Действительно, незачем. Простите. Меня ждёт второй завтрак и увлекательная вышивка тубероз.

Голос Ривейна доносился до меня через головы Фреи и Далаи, профессионально изображающих движущиеся глухие и немые статуи.

- Если вам интересно, я расскажу вас, как обстоят дела, сам. Несколько позже.

- Когда? – оборачиваюсь я. – До, после или во время…

Но Ривейна уже не было видно.

Глава 13. Горящие свечи

Я переодевалась.

Снова переодевалась, стараясь максимально растянуть этот процесс, зуб на зуб не попадал, и против воли у меня дрожали пальцы. С последним я справилась легко: стакан мятной настойки на пустой желудок, и внутри сразу разлилось тепло безо всякого горячника. Одеяние для племенной скотины будущего Его Величества было соответствующее: тонкая, неудобная шёлковая сорочка, шёлковый халат сверху. Никакого белья, скользящая прохладная ткань словно стекала по голой коже до самых щиколоток. Волосы на голове вымыты, волосы внизу живота убраны, отчего кожа там кажется ещё тоньше и уязвимей.

Моё тело мне не принадлежало: возможно, сьера Марана успела с этой мыслью свыкнуться, но я ещё не могла этого принять. Даже смирившись с безумным планом заговорщиков, я не была уверена, что сдержусь. Я не хотела регента, хотя и не испытывала к нему ненависти, ни одного мужчину не хотела. Не хотела детей. Не хотела этого тихого мирного насилия, которое будет таковым только для меня. Ривейн даже не поймёт, чем это будет для меня, он будет уверен, что всё в порядке. От кончиков пальцев до кончиков волос моё нежелание, отвержение, несогласие пробегало судорогой, электрическим разрядом.

Я не хотела его в себе. Я не хотела в себе его ребенка. Я не хотела!

Двуспальная кровать под балдахином вызывала у меня всё большую панику. А ведь ещё пару часов назад была уверена, что справлюсь, что смогу и выдержу – ради Арванда, ради всех нас, многочисленного семейства Снэй. Даже Брука так не боялась – я хотя бы успела поговорить с ним несколько раз, и в первый раз всё произошло настолько неожиданно, что я просто не успела перепугаться. К тому же от Брука веяло жаром желания, пусть не ко мне самой, только к образу Мараны, но я чувствовала его огонь.

А регент был ледяным, как камень.

Перед тем, как выйти из комнаты, Далая, как и в прошлый раз, зажгла свечи, четыре подсвечника по шесть свечей в каждом, медленно, одну свечу за другой. Это напоминало чудовищный обряд жертвоприношения какой-то дикой религии, предшествовавшей вере в Высших.

Несмотря на плотно занавешенные тяжелыми шторами окна, за которыми уже стемнело, в комнате стало светло, как днём, и даже этот свет пугал меня. Брук всегда приходил ко мне в темноте…

Закрыла глаза и ждала.

«Ничего особенного в этом нет, от тебя не убудет», – говорила мне Марана. Где она сейчас? С неведомым Каллером трудятся над наследником, их пропуском к вожделенному трону Эгрейна? Отчего-то эта почти злорадная мысль заставила меня если не расслабиться, то слегка успокоиться. И когда регент зашёл в комнату, я хотя бы не тряслась, как осиновый лист на ветру.

Толстый ковёр скрывал звук его шагов, но дверь скрипнула – не надо её ни чинить, ни смазывать, пусть лучше так, без внезапных вторжений.

Глубоко вдохнула и вдруг решилась. Раз уж это всё неизбежно – пусть случится по моим правилам.

Я повернулась к регенту лицом и посмотрела в глаза. Холодные, каменные, как и весь он. Наверное, его действительно уважают военные. Ривейн протянул ко мне руку, а я помотала головой.

- Сядьте, – я фактически толкнула его на стул, совершенно дамский ажурный стул с высокой округлой спинкой. Ривейн подчинился, сел, стянул сапоги.

- Будем говорить об островах? – он смотрел на меня слишком уж пристально для того, кто полгода просто пользовал безучастное к нему тело.

- Будем, но не сегодня.

- Тогда идите сюда.

- Позвольте, я сама… Пожалуйста. Позвольте мне самой... самой.

Он молчал, и это было правильно. Никакие слова между нами ничего бы не изменили и не исправили, а происходящее ещё больше походило бы на фарс.

Халат соскользнул на ковёр, словно белый текучий шёлк выплеснули на меня из ведра.

Я расслабила тугие завязки на груди у сорочки. Тихо-тихо потрескивали свечи, перевёрнутые капли пламени подрагивали от моих движений, от нашего дыхания.

Я вполне смогла бы раздеть его и наощупь.

Сорочка скользнула вслед за халатом, и хотя в комнате было тепло – только что протопили, да и горячник поколотили как следует, но мурашки пробежались по коже. Распущенные волосы щекотали лопатки и поясницу.

- Закройте глаза, пожалуйста, – я старалась контролировать собственный голос, хотя и получалось неважно. Ещё секунду он смотрел на меня, а потом… потом действительно прикрыл веки. Они чуть подрагивали, как в тревожном сне, и я подумала, что даже в таком сильном и суровом человеке было что-то уязвимое и трепетное.

Я задула свечи – одну за другой, и спасительная темнота окутала моё обнажённое тело – уязвимое и трепетное – надёжнее, чем любая одежда.

- Уже всё, – шепнула я, делая шаг к нему, наклоняясь, ещё чуть-чуть – и острые металлические пуговицы царапнут кожу на груди. – Уже всё…

…а в следующий миг он вцепился в мои руки так, что едва пальцы не сломал. Больно, но я не могла высвободиться. Неожиданно резко регент обхватил меня руками и зашептал, яростно, словно кромсая темноту голосом:

- Зажги свет! Немедленно! – я едва ли не взвизгнула от впившихся в кожу коротких, но острых ногтей.

В его голосе не было ни намёка на страсть или что-то подобное. Скорее… скорее это было похоже на страх.

Настоящий ужас.

Часть 2.

- Отпустите! – я попыталась вырваться, но он был очень сильный. Сильный, и при этом хватался за меня, точно боящийся воды ребёнок, которого злой шутки ради бросили в реку. Боров как-то подшутил так над Торном, когда тому было года три – с тех пор братишка терпеть не мог воду, даже пруд стороной обходил, не то что морское побережье… Воспоминание о брате привело в чувство, как и всегда, и я перестала бороться, наоборот – расслабилась, обхватила регента за плечи, обнимая. Холодная пряжка его пояса коснулась моего голого живота.

- Тише, тише, – зашептала я, – стойте спокойно, я зажгу свечи. Слышите? Я зажгу. Сейчас. Сейчас будет светло.

- Зажги... – прохрипел регент. Я ухватила его за руки – глаза уже привыкли в темноте. Всё ещё продолжая нелепо обниматься, мы сделали несколько шагов до кресла, я почти толкнула его, и, не удержавшись, опустилась на его колено. Ривейн обхватил меня за талию, и это не было объятием мужа или любовника. Он словно держался за меня, чтобы не упасть, как маленький мальчик.

- Отпустите, – повторила я. – Я свет зажгу.

Он с явной неохотой отпустил руки, а я торопливо подняла с пола упавший халат, схватила тяжёлый подсвечник, выскользнула в коридор, чтобы зажечь его от настенных свечей, хотя, вероятно, слуги делали это как-то иначе, просто я не обращала внимания. Пальцы дрожали.

Совсем скоро в комнате снова стало светло, хотя я предпочла бы полумрак. Регент всё ещё сидел в кресле, бледный, смотрящий куда-то прямо перед собой. Я отыскала хрустальную рюмку и налила терпко пахнущей мятной настойки. Попыталась сунуть регенту в руку. Пальцы его были крепко сжаты в кулак. Пришлось поднести к губам.

- Пейте.

Он повиновался, а потом посмотрел на меня более осмысленным взглядом. Мне опять стало не по себе, словно я собиралась нырнуть в тёмный омут без дна. Знала ли Марана об этом страхе? Очевидно, нет, иначе предупредила бы меня.

- Я уже всё забыла, – торопливо сказала я, а регент неожиданно перехватил мою левую ладонь и перевернул её внутренней стороной вверх. На мягкой части под большим пальцем отчётливо розовели полукружья следов от впившихся ногтей, чуть ниже белого треугольника.

- Простите, – отрывисто бросил он. – Темнота… плохо на меня действует.

- Вам следовало предупредить меня.

- Раньше вы никогда не гасили свет.

- Всё меняется, – сказала я, прежде, чем придумала более подходящий ответ.

- Простите, – повторил он, и вдруг потянул меня на себя, так, что я опять уселась ему на колени. – Не люблю говорить об этой… слабости.

- Только у слабого нет слабостей.

- С чего это вдруг?

- Так говорил один… мыслитель, – не признаваться же было, что эту фразу любил говорить один старый напёрсточник, Токсон, из тех, кто почти сразу перестал играть со мной на деньги, но при этом никогда не упускал случая поболтать.

- Подобного больше не повторится, – я споткнулась на последнем слоге, обнаружив, что пальцы Ривейна развязывают узелок на поясе моего халата.

- Отчего же. Начало было восхитительным, – его рука скользнула вверх по животу к груди, легко сжимая полукружие в горсти. Я закусила губу, чувствуя непривычный волнующий холодок, пробегающий по спине и ногам, а пальцы, мозолистые и крепкие, вдруг остановились.

- Сама? Так вы говорили? Продолжай-те.

Я выдохнула – запала моей смелости хватило ненадолго, кажется, его вовсе уже не осталось. Но на вторую отсрочку надеяться не приходилось.

Пока я терялась в сомнениях, Ривейн обхватил мою голову руками, притянул к себе и поцеловал.

Целоваться мне ещё не приходилось. В своём «обучении» Брук упустил этот момент начисто.

Вкус губ Ривейна отдавал горькими травами, и я подумала, что это справедливо. Первый поцелуй в моей жизни даже не походил на поцелуй – скорее, я глотала его, чтобы запить, перебить вкус внутренней горечи горечью внешней. А потом несмело коснулась волос, шеи, пальцы замерли на границе ворота рубашки – стоило ли её расстёгивать? Мы не были в постели, и я решила, что не нужно. Как и в поцелуях и прочих ласках не было нужды – еду не целуют, прежде, чем съесть, одежду не ласкают за то, что она укрывает от холода. Я являлась не более чем вещью, призванной выполнять свою задачу, не стоило обольщаться. Страшно подумать, сколько я за сегодняшний вечер нарушила правил, и своих собственных, и тех, что мне диктовали. Соприкосновение губ было чем-то интимным и нежным, чему между нами не было места.

Но сделанного не воротишь.

С ремнём и пуговками на брюках регента я справилась быстро, но что делать дальше – не знала. Ривейн мне не мешал, наблюдал за мной из-под полуопущенных ресниц, а отбрасываемые подрагивающим пламенем свечей тени танцевали на стенах. Мне не хотелось прикасаться к его возбужденному горячему твёрдому органу, мне хотелось совсем другого, неуместного, например, провести пальцем по краешку ресниц, уткнуться носом в колючую щёку. Или чтобы он еще погладил меня по груди...

- Сегодня вы сами на себя не похожи, – его шёпот обжёг ухо.

- Только что подумала то же самое, – прошептала я в ответ.

- Продолжай-те, – он, как и в первый раз, споткнулся на окончании, а я покачала головой и вдруг сказала:

- Я вас совсем не знаю.

- А разве вы этого хотите?

Он снова потянул меня, на этот раз заставляя встать. Теперь я стояла между его ног, и от стыда мне хотелось провалиться сквозь землю. Рука регента мягко поднялась по внутренней стороне бедра выше, он подтолкнул меня к себе и неожиданно коснулся губами низа живота.

- Вы даже пахнете сегодня иначе.

Я не хотела плакать, я хотела не плакать, и поэтому засмеялась. Заткнула кулаком рот, но смех всё равно прорывался сквозь кожу.

- Сегодня вы узнали про меня то, что неизвестно никому другому.

Моя истерика вдруг оборвалась сама собой. Его рука всё ещё лежала на моём бедре, и я стала опускаться, медленно, пока не коснулась кончиков его пальцев. Убрала ладонь ото рта и запустила в его волосы, запоминая ощущение. Не сравнивая. Просто запоминая. Сквозь густой шёлк волос можно было нащупать тонкую вязь шрамов, оставшихся после ранения в голову.

То ли кровь стучала в ушах, то ли свечи стали трещать громче – не знаю. Ривейн ласкал меня между ног, умело и в то же время бережно, то и дело почти невесомо прикасаясь губами к животу, и я знала, что его пальцы были влажными из-за меня, и масло сегодня не понадобится. Мне все ещё было стыдно, но этот стыд словно отступил за какую-то черту. Я попыталась напомнить себе, кто я и зачем я здесь, напомнить о том, что у него есть законная жена, есть любовница, но и это всё стало неважным. В какой-то момент мы сползли с кресла на ковёр.

Ривейн снова поцеловал меня, прикусывая язык, губы, медленно и со вкусом, и когда ожидание стало невыносимым, я сама опустила руку, втискивая её между нашими крепко прижатыми друг к другу телами, направляя его член в себя. Застонала ему в рот – оказывается, это может быть вот так, томительно-тесно, мягко и в то же время совсем не больно. Действительно, не больно.

Только одна мысль ещё продолжала биться дикой обезумевшей птицей – я не хотела услышать имя Мараны сейчас, когда он пульсировал внутри меня, наполняя и растягивая изнутри, горячий, гладкий. И я целовала его в ответ так, что горечь в какой-то момент совсем перестала чувствоваться.

Целовала, не давая сказать ни слова.

Глава 14. Красные капли

Что ж, в любом случае моё появление в Гартавле оставило свой маленький след: регент окончательно сменил время посещения супруги с утреннего на вечернее. Я старалась не думать об этих тридцати минутах, каждая из которых весила больше часа, больше целого дня. Разумеется, только для меня.

Во время наших встреч Ривейн чаще всего молчал, и всё, что он думал или не думал обо мне, было не больше, чем моими домыслами. Наверное, единственное, что я могла утверждать однозначно, было то, что он меня хотел. Но это ни о чем не говорило и ничего принципиально не меняло. Отец постоянно укладывал мать в постель, а потом бил её, даже больную или на сносях. Размалеванные шмары из Сумрачного квартала, потасканные, оплывшие, пропитые, с пожелтевшими от дешевого табака зубами, вызывали у мужчин желание. Я была для регента просто доступным телом, безотказной красивой ступенькой к вожделенному трону. А он...

Мне не хотелось думать об этом.

Неожиданно утренние полчаса оказались свободными, и я не желала тратить их на ненавистную вышивку или скучные книги. Я стала гулять по замку, заглядывая в многочисленные полупустые залы и комнаты, в основном на первом и втором этажах. Далая и Фрея ходили за мной по пятам, но примерно дней через пять я снова отправилась в Королевский сад, предварительно отослав Фрею в библиотеку, составив мудреный список якобы нужных мне книг.

А Далая в сад идти категорически не хотела.

- Расскажи мне о духах, – попросила как-то я её.

Девушка недоверчиво и почти испуганно покосилась на меня. Но отмолчаться не посмела.

- О чем, сьера?

- О древесных духах. Не бойся, я не сдам тебя в Высокий храм, – шутка оказалась так себе, девушка побледнела. – Мне просто интересно.

- Я верю в Высших, – пробормотала она, – но...

- Мне правда интересно.

Далая покусала губы и решилась.

- Высшие создали людей и вложили свет разума в первое человеческое дитя. Но мир существовал и до того, сьера! Духи древнее богов, они обычно живут там, где людей мало или нет вовсе.

- Древесные?

- Не только. Воздушные, водные, земные. Людям нельзя нарушать их покой во время сна, даже самым высокопоставленным людям. Гнев духов – несчастье в доме, сьера.

- Но весна наступит, и люди всё равно придут в сад...

- Весной духи проснутся и будут общительнее и добрее к смертным, – очень серьезно ответила Далая.

Я почувствовала досаду. Из-за глупых суеверий ограничивать мою и без того довольно тесную клетку – нет уж, пусть себе гневаются. Во что я действительно верила, так это в то, что несчастья люди приносят себе сами.

Одним словом, ходить в сад без назойливого утомительного сопровождения оказалось легче легкого.

Сегодня, однако, я оказалась здесь не одна.

Сперва послышался хруст гравия, неторопливые тяжеловесные шаги. Мурашки пробежались по спине, но я мысленно ущипнула себя за нос: это не дикий заброшенный лес, а надёжно охраняемый королевский сад, и помимо духов здесь непременно должны быть работники: садовники, уборщики, а возможно, и конюшенные, сокращающие путь до дворца. И все же при виде черного сгорбленного силуэта с увесистым мешком на плече стало не по себе. Слутова Далая! Мало мне прочего...

Разозлившись окончательно, я решительно поспешила вслед за удаляющейся фигурой. Под моими шагами гравий хрустел гораздо тише.

Человек то ли не услышал моего приближения, то ли не счел нужным оборачиваться. Очень скоро стало понятно, куда он движется – если это всё же был человек, а не потусторонний дух. Во рту знакомо защипало и пересохло. Именно из-за этого неприятного ощущения к королевскому аквариуму я после первого раза больше не приближалась, но теперь не могла остановиться.

Что-то красное мелькнуло на белой дорожке, я наклонилась и поняла, что покраснел сам камушек. Ещё один и ещё.

Из мешка капало красным.

***

- Эй! – окликнула я, стремясь разорвать пугающий морок. – Эй… сье! Постойте!

Мужчина буквально подпрыгнул на месте, а потом дёрнулся было в сторону, но всё же не побежал, обернулся и остановился. Похоже, он не был испуган, просто сработал эффект неожиданности. И меня явно узнал – тут же склонил в почтительном поклоне лохматую голову. Несмотря на то, что сквозь тусклую рыжину волос вовсю пробивалась седина, незнакомец отнюдь не был дряхлым старцем, вряд ли он справил даже пятидесятилетие. Тем не менее, глаза на выкате косили по-страшному, а нос картошкой и слегка торчащие зубы делали мужчину похожим на миниатюрную версию горного тролля. Кровоточащий мешок за спиной добавлял картине достоверности.

- Доброго утра, сьера Марана! – а вот голос у него оказался на удивление приятный, слегка дребезжащий, но низкий и бархатный. – Значит, пошёл я тут, значит, по делам…

У меня не очень хорошая память на лица, но не запомнить такую колоритную внешность я бы не смогла. Среди портретов, которые показывала мне Марана, его совершенно точно не было.

- Кто вы? – если будет изумляться, сошлюсь на плохую память после ранения.

- Грамс к вашим услугам, месьера регентша… Садовничьего нашего помощник!

Часть 2.

***

Мужчина попытался поклониться. У него явно были какие-то проблемы с координацией, во всяком случае, руки и ноги нервно подрагивали и норовили зажить собственной жизнью, хотя разум упорно пытался заставить непослушное тело с тяжёлым мешком на плече согнуться пополам. И тело согнулось, резким рывком, отчего мешок потянуло вперёд, и он тяжело плюхнулся на белый гравий. Морось красных брызг оросила камушки.

- В мешке что? – спросила я, пытаясь сделать вид по-королевски суровый и грозный, а не напуганный.

- Так мясо, сьера!

- Чьё?

Не знаю, что я ожидала услышать, но мужчина не дрогнул.

- Так коровятина же! С кухни, сьера, обрезки всякие, ничего не крал, клянусь небом, взял ненужное, всё равно ж на выброс! Да и то, что пахнуть уже стало, вот, понюхайте сами, коли не верите!

Я отшатнулась от полуоткрытого мешка. С детства терпеть не могла запах тухлятины.

- Куда несёшь?

А вот тут он, очевидно, смутился, сжался, при этом мысок сапога принялся выписывать какие-то немыслимые орнаменты и узоры.

- Ну-у… рыбов покормить!

- Кого? – растерялась я.

- Так рыбов, сьера! – уже увереннее ответил Грамс. – Рыбам-то завсегда кушать хочется, им, конечно, всякой дряни кидают, но разве ж хватает? Сье регент не слишком-то о них вспоминает, не в обиду будь сказано. Рыбы-то знатные, королевские, им кушать хочется, они ведь как – чуть что не то, и всё, кверху брюхом! А старый Грамс не любит, когда кто-то голодный! Не любит, когда кто-то супротив порядка мёртвый! У меня ж как, всё должно быть в дело пущено! Ежели сьере регентше только свежайшее мясо годится, так и ладно, не пропадать же добру? У меня и рыбы кормятся, и кошки, почитай, четыре штуки, и весь королевский зверинец тоже я кормил да ухаживал!

- Зверинец Его Величества Персона? – в безумном диалоге не было необходимости, но я отчего-то продолжала его поддерживать. – Плохо ты ухаживал, раз зверинца-то больше нет!

Мужичок непритворно погрустнел. Снова поковырял гравий мыском старого пыльного ботинка.

- А в том не моя вина, сьера, поверьте, не моя! Тут какая-то злая сила постаралась, помяните моё слово, всё не просто так. Его Величество, уж на что хороший человек был, плохой человек животных любить не сможет, а он любил! Ну, рыб-то ел, да, но они ж, твари холодные, безмозглые, что с них взять? Хоть и их жалко, ежели не в еду, а так просто… А вот птицы были, те – да-а… Теперь-то рыбов некому есть стало, так их и развелось тьма-тьмущая, а я кормлю, потому как хоть и безмозглые, а тоже кушать хотят! Вот оно как…

Грамс попятился, прижимая к себе мешок, а я растерянно кивнула и пошла дальше. Потом резко развернулась.

Не знаю, что я ожидала увидеть. Помощник садовничего удалялся дальше по тропинке, а потом свернул левее. Аквариум, если я начинала верно ориентироваться в королевских садах, находился в другой стороне.

Грамс удалялся, не оглядываясь, и шёл он в сторону замка. Я двинулась за ним и прошла несколько десятков шагов, чтобы увидеть: черная, чуть сгорбленная тень однозначно движется в сторону королевского дворца. Вероятно, каких-то подсобных помещений – вроде бы никаких дверей, ни парадных, ни черновых, для обслуги, там не имелось...

В сущности, если слуга подворовывает на кухне – какое моё дело? Вовсе не жена регента должна следить за порядком, от меня не убудет. Но зачем тащить в подвалы скоропортящееся мясо? Съесть его сырым, пока никто не видит? Пожарить в тайном уголочке? Или есть какой-то тайный лаз из дворца?

Я поколебалась и решила всё же не продолжать слежку. Не сегодня. Из-за смены режима и посещения регентом в вечернее время мне пора было отправляться на молитву.

Далая, как обычно, ждала меня в замке у стеклянных дверей, ведущих в сад. Я увидела её издалека – напряженная, насторожённая, она вглядывалась вперёд. Ещё бы – а ну как драгоценная сьера изволит утопиться в аквариуме или поскользнётся да голову себе на камнях разобьёт? Я открыла рот, чтобы крикнуть, что всё нормально, но в этот момент из накрытого серебристой вуалью куста на тропинку выскочила чёрная кошка.

Я не обратила бы на неё внимание, кошек и у нас, в Сумрачном квартале, было пруд пруди, отчего бы им не водиться и здесь? Однако кошка вдруг выгнула спину и двинулась на меня какой-то пугающе неправильной, вихляющей, даже танцующей походкой, подёргиваясь, нелепо поджимая хвост и то и дело застывая в процессе движения в каких-то нелепых позах.

Кто-то схватил меня за рукав, и я чуть не вскрикнула: уже привыкла к тому, что без веской причины никто не подходит ко мне так близко.. Но это была всего лишь Далая.

- Сьера, простите, простите меня, но пойдёмте, пойдёмте отсюда, пожалуйста, – умоляюще зашептала фрейлина, увлекая меня за собой в сторону замка. – Не смотрите на неё…

- Что с ней? – спросила я, стараясь не поддаваться глупому вымораживающему страху. – Это какая-то болезнь?

- Я вам говорила, а вы не верили… – серые глаза девушки казались совсем чёрными. – Это всё духи, сьера. Они злы. Они дают нам знаки, нельзя просто так игнорировать их и тревожить их покой… Не ходите в сад!

- Глупости, – отрезала я. – Просто кошка чем-то больна, вот и… Что ты как дитя малое? Скажи лучше, ты знаешь Грамса? Помощника садовничего. Такого… с торчащими зубами и рыжими волосами?

В стенах дворца Далая ощутимо расслабилась. Перевела дух, оставила мою руку в покое.

- Знаю, сьера. Что-то случилось?

- Нет, ничего, – ответила я. Несмотря на то, что во дворце было тепло, мне стало холодно, и я спрятала руки в складках плаща.

Глава 15. Внеплановый визит

Мои опасения по поводу того, что фальшивую Марану сразу же разоблачат, не оправдались. Жизнь потихоньку входила в колею, я привыкала ко дворцу и распорядку дня. Несмотря на то, что обслуги и охраны, всевозможных приближённых к регенту людей и придворных во дворце толкалось немало, из-за огромных размеров он казался почти пустым. В дворцовом храме Высших почти всегда было пусто, в саду лишь изредка встречались слуги.

Чем занимался все первые десять дней моей жизни в Гартавле регент, я понятия не имела: разговоров мы почти не вели. Ривейн не устраивал балов и прочих светских мероприятий, пару раз собирал какие-то закрытые заседания с министрами или советниками, а также иностранными делегациями – я услышала об этом из редких перешёптываний сопровождающей меня стражи.

Десять дней спустя, пятого ноября, я выдохнула с облегчением – организм предоставил мне передышку в ежевечерних встречах с регентом. Не сказать, что они были такими уж мучительными, эти встречи, скорее... наоборот. И это пугало: я не хотела и не должна была к нему привязываться. По сути, мне не в чем было винить регента, но я чувствовала себя рядом с ним не просто обнажённой – человеком с содранной кожей. Брука я ненавидела, презирала и боялась, эти чувства были понятными и естественными, а то, что я чувствовала, когда за Ривейном закрывалась дверь, никак нельзя было назвать ненавистью. Хуже.

Это была обида.

Глупо обижаться на человека, который действовал в рамках своего мира, своего положения. Который не врал тебе и ничего не обещал. Который вообще видел в тебе – не тебя. С которым вы по сути не были знакомы.

Эту обиду я старалась побороть в себе изо всех сил и была рада нескольким дням передышки, без этих ежедневных визитов, которые переворачивали во мне всё. Должна была быть рада.

А ещё мне было попросту страшно. Настолько, что иногда до одури хотелось вонзить себе в живот вилку или десертный нож, и тогда я судорожно сжимала пальцы, ожидая, пока это абсурдное желание меня отпустит. Но то, что женские дни пришли вовремя, говорило об отсрочке… Надеюсь, что так.

Сегодня после полдника я отпустила фрейлин, сославшись на головную боль – особо притворяться не пришлось, и в кои-то веки почти с наслаждением схватилась за вышивку: сейчас мне требовалось чем-то занять руки. Казалось, это игла ведёт за собой пальцы, стежок за стежком я вышила на белой канве «Вердана» и уставилась на собственное имя, которое не слышала так давно.

Отвыкну я от него или нет? Назовёт ли меня кто-нибудь так ещё или нет? Вердана. Дана. Данка…

Дверь негромко хлопнула, когда я выводила имя Брая, и я опомнилась: положила пяльцы на колени, накрыла ладонями. Подняла глаза, уверенная, что увижу Фрею или Далаю – а увидела Ривейна.

Со слов Брука я знала, что о женских днях регента должны уведомить лекари, поскольку интимные встречи в эти «нечистые» дни категорически запрещались Высоким храмом. Прежде мне не доводилось обсуждать с мужчиной такие деликатные и личные вещи, и даже в ушах шумело от стыда, но потом я привыкла. Для Брука и остальных мы с регентом были не мужчиной и женщиной – до поры до времени нужными фигурами на шахматной доске. А фигурам нечего стыдиться.

- Что вам угодно?

Регент молчал. Если бы у него было ко мне какое-то дело, например, сообщить о какой-нибудь очередной королевской охоте, в которой мне тоже будет необходимо принять участие, или запретить прогулки по саду в одиночестве, он уже мог озвучить мне это.

Ривейн подошёл ко мне – я всё ещё сидела в кресле с вышивкой, этикет требовал подняться, но я растерялась и забыла об этом. А потом неожиданно положил руку мне на плечо, поглаживающим мягким движением провёл к шее, а затем я почувствовала, как он осторожно расстегивает верхнюю пуговицу на платье.

- Вы что делаете?! – хотелось вскочить, но кресло было слишком тяжёлым, и сделать это, не врезавшись в мужчину, я не смогла бы. – Сегодня я… я не могу. Вас должны были поставить в известность!

- Я знаю.

Руки он не убрал. Напротив, к первой руке добавилась вторая, зарывшаяся мне в волосы. А потом горячие мозолистые пальцы скользнули под корсаж и коснулись соска, мягко сжали, насколько позволяла тугая ткать.

- Прекратите! – я вывернулась и встала-таки, ударившись поясницей о подлокотник кресла. – Наше с вами соглашение не предусматривает…

- Марана, успокойтесь. Мы… мы можем просто… побыть рядом. Вместе. Доставить друг другу небольшое удовольствие. В конце концов, вы моя жена.

Я отступила ещё на шаг и почти упёрлась спиной в окно.

- Для удовольствий у вас есть другие женщины, и не делайте вид, будто это не так. А что касается меня, о каком удовольствии вообще может идти речь?

Слут, я не должна была так говорить, я не должна была бунтовать. Но это ощущение содранной до мяса кожи рядом с ним было невыносимо.

- Марана…

- Вам нужен от меня наследник, я помню об этом, – я постаралась успокоиться и привести дыхание в норму. – Ничего больше. Так вот, сегодня в любом случае неподходящий день. Что касается меня, то я хочу только покоя.

Молчание. Как никогда отчётливо я слышала какие-то звуки извне, за пределами моей комнаты: голоса, даже шаги и поскрипывание дверей, но, возможно, мне они просто чудились.

- Я думал, что-то изменилось, – холодно произнёс регент.

- Изменилось? – нельзя было говорить так едко, Марана бы в любом случае так говорить не стала! – Да, вам действительно показалось. Я провожу целые дни в своей комнате за вышивкой, вы занимаетесь своей жизнью. Жизнь Далаи и Фреи известна мне больше, чем ваша. Впрочем… вам тоже жизнь моих фрейлин явно известна больше, нежели моя. Мы зовём друг друга на вы. Ничего не изменилось, Ваше превосходительство. Думаю, даже если появится ребёнок, для меня в отношениях с вами ничего не изменится. Эти полчаса, в которые вы меня навещаете, значат слишком мало, по сравнению с остальными двадцатью тремя с половиной часами моей жизни, до которых вам нет никакого дела.

Теперь я старалась не смотреть ему в лицо и не видела реакции на свои слова. В какой-то момент пяльцы вдруг выпали из моих рук, и я торопливо наклонилась, чтобы поднять их – не хватало только, чтобы регент заметил вышитые имена и начал задавать вопросы. А когда я выпрямилась, то почти уткнулась ему в грудь. Я ждала, что Ривейн снова меня коснётся – и боялась, что не смогу отказать ему ещё раз. Но он сказал:

- Как вам будет угодно, сьера.

Скрип и стук двери – и я бессильно прижала вышивку к груди. Поднялась, подошла к кукольному домику и осторожно взяла в руки куколки Мараны. У них были матерчатые туловища, а головы сделаны из фарфора. Стукнула их лица друг о друга тихонько, имитируя поцелуй.

Я была права, я была абсолютно права в каждом слове, но почему-то не чувствовала себя победившей или удовлетворённой. Совсем не чувствовала.

Часть 2.

***

Я смотрела на вышитые имена – моё собственное, настоящее, и имена братьев. Что с ними сделать? Бросить ткань в камин? А если она не сгорит полностью? Глупо было так себя выдавать, а особенно – рисковать братьями. Воспоминания о них, надежда и боль – всё, что у меня осталось.

Раздался стук в дверь, и одна из горничных ужом проскользнула в комнату. У неё могло бы быть симпатичное лицо, если бы не слишком маленькие, близко посаженные глаза, из-за которых она самую малость казалась дурочкой. Имя её напрочь выветрилось у меня из памяти. Впрочем, о чём это я? Жена регента имеет право не занимать свою голову подобной чепухой или вовсе называть прислугу любыми именами, которые придут ей в голову.

Я это понимала. Беда в том, что полноправной супругой себя я так и не чувствовала.

- Ваша книга, сьера, – с поклоном сказала девушка, а я недоумённо свела брови к переносице: за книгами я никого не посылала, обычно поручая поиск каких-нибудь приличествующих замужней женщине романов Фрее. Собиралась возразить, но не стала.

Ничего просто так здесь происходить не может.

- Слишком долго, я уже расхотела её читать, – равнодушно сказала я. – Впрочем, оставь на тумбочке. Уходи, я устала.

- Да, сьера, – она снова поклонилась и ушла, не глядя мне в лицо. Я выждала ещё минуту и приняласьлистать книгу. Два листа из непривычно тонкой бумаги выпали на пол. На первый взгляд могло показаться, что никакого текста на них нет, но если вглядеться…

Текст был написан чернилами бледно-лимонного цвета, кажется, я даже почувствовала тонкий едкий запах лимона, исходящий от бумаги. Возможно, если подержать лист над пламенем свечи, буквы станут ярче, но я не стала рисковать. Просто поднесла бумажный лист к окну – утренние лучи позволили разглядеть текст скрытого послания.

«Будь начеку. Присмотрись к гостям на встрече по 3С. Ривейн не должен уйти раньше срока. Пока ещё 9. К.»

Что ж. Постельные утехи с регентом ожидаемо были лишь прелюдией. Основная моя задача – шпионить для Каллера, кем бы он ни был. И это первая весточка от самого Каллера. Он более чем краток.

Вот только к каким «гостям» я должна «присмотреться»?! Что ещё за «3С»? Не должен уйти раньше срока – как это понимать? Речь идёт об очередном покушении?! Ничего не знаю, ничего не понимаю. Но узнать и понять придётся, потому что «девять» – это именно то, ради чего я здесь, ради чего это всё происходит.

Пальцы Арванда.

Я встала и подошла к двери, дёрнула за верёвочку. Где-то вдалеке прозвенел колокольчик, Далая тут же материализовалась рядом, глядя на меня в ожидании приказа.

- Проедемся верхом, – решила я, хотя небольшой дискомфорт внизу живота чувствовался, и организм был не против полежать. Но я хотела освежить голову.

- Да, сьера.

- А где Фрея? – спросила я вдруг, хотя спрашивать не собиралась. Далая отвела взгляд, пусть и всего на мгновение.

- Её нет, сьера. Вышла...

Что ж, всё понятно. Получив отказ от жены, регент обратился ко всегда сговорчивой любовнице – для того она, собственно, и была нужна. Очень удобно и очень правильно. Пока «муж» был занят, я могла всё хорошенько обдумать – ну, или проветриться, как только что заявила Далае.

Всё правильно.

Да, всё правильно.

Но…

- Прогулка откладывается, – сказала я своей безотказной фрейлине. – Проводи меня к личным покоям регента.

Глава 16. Полноправная жена

Наши отношения с Ривейном не предполагали моего участия в его делах. Я являлась не более чем племенной кобылкой, ценной и оберегаемой, что правда, то правда. Но место кобылы – в стойле, а не в королевских залах. Кобылы вопросов не задают. И к гостям ни на каких «встречах по 3С» не присматриваются, просто потому, что никаких гостей, кроме регента, не принимают.

Неужели Каллер этого не понимает..? Или он хочет сказать, что за несколько дней я должна пройти путь от постельной игрушки, нет, от будущего инкубатора по выращиванию будущего наследника до полноправной спутницы жизни, присутствующей рядом с регентом во время приёма гостей и принятия важных политических решений? Да уж, в роли постельной грелки у него Фрея, хотя и от меня отказываться регент не собирался, а после нашего последнего разговора и вовсе трудно было представить, что мы когда-нибудь будем общаться нормально. Как же, задели мужское самолюбие, отвергли его, такого великолепного и соблазнительного.

А я не соврала практически ни в чем. Мы ничего друг о друге не знали. Кроме одного его странного страха… И тех общеизвестных фактов, что поведал мне Брук.

Регенту Ривейну на сегодняшний день было тридцать лет. Выходец из старого, но нетитулованного дворянского рода, пятый ребёнок в семье, младший, на которого изначально никто не возлагал надежд. В молодости учился, много путешествовал, свою головокружительную карьеру начал простым матросом. Удача ему благоволила, впрочем, отрицать талант, трудолюбие и целеустремлённость я бы тоже не стала. Подвязался на дипломатической службе в Пимаре и Лапланде, был адъютантом ещё Фрауса Цееша, отца почившего Персона. Во время войны с Дармарком за пресловутые острова стал капитаном, а потом и вовсе дослужился до адмирала эгрейнского военно-морского флота, одержав ряд вполне себе выдающихся побед. Сложил свои полномочия после тяжёлого ранения два года назад, в результате чего его левую половину тела буквально собирали по частям, впрочем, нет, после этого была ещё какая-то стычка... Я вспомнила узкие змеящиеся шрамы, почти незаметные глазу, но вполне ощутимые руками, лучше любых слов и орденов говорившие о том, что этот человек не был кабинетным червём.

Зачем я вообще его трогала?

От воспоминания накатила жаркая волна. Ну уж нет.

Можно и нужно было обойтись и без этого всего.

Просто мне стоило посмотреть на всё другими глазами. В словах Брука относительно политики Ривейна может быть немало истины. Вместо того, чтобы налаживать мир с соседями бывший военный, дорвавшийся до вершин власти, жаждет войны. Он не поддерживал в полной мере Высокий храм и коалицию его служителей. Он начал своё регентство с массовых, хотя и замалчиваемых казней и арестов придворных, часть из которых прямо сейчас подыхают в ледяных подземельях под Гартавлой на воде и заплесневелом хлебе. С внезапной смертью Его Величества Персона, молодого и в целом здорового человека, тоже не всё так просто и гладко, поговаривают, именно регент приложил к ней свою покалеченную руку, правда, неизвестно, каким образом... Но вполне очевидно, с какой целью.

Власть.

Со мной Ривейн ещё ни разу не был жесток. Но я всего лишь женщина, принадлежащая ему по праву целиком и полностью, стоит ли портить ценную вещь? Отношение к жене не должно было мешать мне, как жительнице Эгрейна, ненавидеть его и способствовать его противникам… Видимо, так.

Знать бы наверняка, кто прав! И прав ли хоть кто-нибудь…

В любом случае своим указанием Каллер невольно развязал мне руки. Стараясь подражать поведению Мараны, я фактически ничего не делала, но двигаясь в указанном Бруком первоначально направлении, было невозможно выполнять приказы Каллера. А потому…

Что ж, «доставлять удовольствие» Ривейну я в любом случае не собиралась, что бы он ни имел в виду. А кстати, что он имел в виду? Не важно. Однако стоило попробовать проявить хоть какую-то инициативу и хоть что-то разведать.

- Далая, проводи меня в покои регента Ривейна.

Ресницы девушки дрогнули, но лицо осталось прежним – выражение лёгкой почтительной заинтересованности и участия.

Покои регента находились здесь же, на третьем этаже. Их месторасположение было мне известно, но в ту сторону я по понятным причинам лично ещё не заходила. Не было необходимости. И вот теперь я шла за Далаей, точнее, перед ней – по этикету обгонять меня она без особого на то указания не имела права, и думала, что всё происходит неправильно: и мой визит, который может быть расценен как капитуляция или даже провокация, и странное требование Каллера, и голубоглазая Фрея, которую я могу сейчас застать с регентом в самой недвусмысленной позе. Как я потом смогу находиться рядом с ней, как я потом смогу лечь с ним в одну постель?

«Ишь ты, трепетная лань! – мысленно обругала я себя. – Ты и так всё знаешь, что изменит то, что ты увидишь? Пешка играет свою роль на шахматном поле, а не толкает соседнюю пешку!»

- Пришли, сьера, – тихо окликнула меня фрейлина, и я остановилась.

- Что там, дальше по коридору? – спросила, чтобы немного потянуть время и унять подрагивающие пальцы.

- Покои Его Высочества Декорба, сьера.

Надо же, какое близкое соседство. Впрочем, если Ривейн был дружен с молодым королем, не исключено, что он и с его братом находился в приятельских отношениях. Находится. Интересно, чем болен принц?

Последний мысленный вопрос я озвучила вслух, и Далая, понизив голос и оглядевшись, ответила:

- Падучая.

Я только сочувственно качнула головой. Принцу не позавидуешь, такие болезни наши лекари лечить вроде бы не умели.

Два стражника, стоящих по обе стороны от дверей, никак не отреагировали на наше появление, неподвижные, точно живые статуи, они всё же склонили головы. Сосредоточившись, я могла почувствовать их оружие – боевое, но, кажется, не напитанное живой горячей кровью. Далая молчала, и я, сперва занеся руку для стука в дверь, в итоге просто решительно её толкнула и вошла.

Стражники не препятствовали.

Я оказалась в предваряющем личные покои регента небольшом холле. Стражник здесь тоже был, правда, всего один. Кроме него за столом сидел совсем молоденький юноша и что-то увлечённо писал на большом, слегка помятом листе, покусывая изрядно замусоленный кончик большого гусиного пера. Как-то нехотя оторвавшись от своего занятия, он поднял голову и несколько секунд недоумённо смотрел на меня, словно ожидая, что я вот-вот растворюсь в воздухе.

Юноша показался мне смутно знакомым.

Часть 2.

***

- Ривейн… – мне пришлось самой прервать тишину, и парнишка, наконец-то, опомнился, вскочил, стол покачнулся, чернильница опрокинулась, и черные густые капли медленно закапали на пол.

Неуклюжий бедолага, трогательно лопоухий, заметался между поклоном мне и всё увеличивающейся чернильной лужей. Наконец, выбрал поклон.

- Сьера…

Точно, тот мальчишка, который чистил подсвечники! Мы ещё поболтали с ним о питомцах короля Персона.

- Тебя повысили? – строго, но одновременно и доброжелательно спросила я.

- Понизили… в тот раз. Наказали, то есть. А вообще я тут работаю, у самого его превосходительства!

- Где Ривейн? – я скопировала интонации Нады, нашей соседки из Сумрачного квартала, полной и довольно неаккуратной бабищи, которая, тем не менее, минимум раз в неделю приходила к Ларде и прочим соседкам устраивать сцены ревности с поиском своего гулящего муженька. Паренёк задрожал, выдающиеся уши порозовели.

- Его здесь нет, сьера! – при этом он как-то нервно оглянулся на двери, и глаза у него забегали. Для меня нервозность мальчика окончательно подтвердила то, что Ривейн сейчас как раз-таки у себя и именно в этот момент развлекается со светловолосой Фреей.

Я посуровела, к сожалению, не очень-то наигранно: картинка обнажённой Фреи, отчего-то стоящей на четвереньках, призывно покачивающей округлыми бёдрами, и приближающегося к ней регента так и стояла перед глазами.

- Ты кто вообще такой? Как зовут?

- Артин, к вашим услугам, сьера.

- Камердинер?

Мальчишка, кажется, даже ушами зашевелил от напряжения:

- Можно сказать и так, но… Нет, сьера. Сье Вартон отсутствует по личному приказу его превосходительства. Я только временно замещаю.

- Куда ушёл Ривейн? – к сожалению, Нада в основном давила оппонентов телесной массой, которой у меня не было. Зато была власть. – Где. Сейчас. Мой. Муж?!

- Сьера, прошу вас, я пока ещё только младший постельничий, – заюлил Артин. – Знаю только то, что мне сказали, говорю, что велено, я…

- Уши отрежу, – сказала я, пытаясь на глаз определить, заперты ли двери на ключ или просто прикрыты. Повернулась к безмолвному стражнику. – Ты! Уши ему отрежь! Сейчас же!

- Сьера! – мальчишка торопливо опустился на колени прямиком в чернильное пятно. – Умоляю! Сье регент не велел его беспокоить до пяти часов! Категорически не велел беспокоить! Давеча ночь всю не спал, послы из Пимара ещё понаехали, будь они неладны, вы же знаете, у них принято работать от заката и до рассвета, Слут их пожри! Ой, простите, сьера…

- Не знаю и знать ничего не желаю, – отрезала я. – Открывай немедленно.

Может быть, какой-то части меня даже хотелось увидеть Ривейна с другой. С учётом того, что мне предлагалось шпионить против него, это было бы даже полезно. Никаких сантиментов, никаких иллюзий… Только суровая реальность.

Артин затрепетал и зашевелил ушами. Поднялся – на зелёных бриджах в области левого колена расплылся чернильный след. Шагнул к дверям и открыл, склоняя голову – я едва удержалась от того, чтобы потрепать его по волосам, всё-таки годы интенсивного сестринства не прошли даром.

Первое, на что я обратила внимание: подсвечники. Множество подсвечников по всей комнате. На огромном, до потолка, окне не было портьер.

Кровать в углу комнаты – внушительных размеров, без балдахина. Спящий человек в центре.

Один.

Ривейн действительно просто спал, уткнувшись лицом в подушку, так, что наружу торчала лишь золотистая макушка. Если прислушаться, можно было уловить ровное глубокое дыхание. Голое плечо по сравнению с изумрудным покрывалом казалось белоснежным, на этом фоне сеточка глубинных застарелых шрамов стала ещё заметнее. Несмотря на пасмурную погоду, было ещё светло, горела только одна свеча на дальнем столике у стены, высокая и толстая, очевидно, предназначенная для розжига остальных в случае необходимости. Не осознавая, что делаю, я наклонилась и почти коснулась обнажённой кожи. Представила, как мои пальцы следуют по этим высохшим руслам шрамов ниже, по лопатке к пояснице, ещё ниже...

Соскучилась. Ещё не прошло и суток с его последнего визита, а я… Стыдоба. Позор. Тряпка безвольная, шмара, слюни распустила.

Снизу послышалась какое-то ворчание, и только тут я вспомнила о собаке, собаке, недолюбливавшей Марану. Дратхаар, Канцлер. Опустила взгляд: пёс лежал на прямоугольной деревянной лежанке и смотрел на меня, внимательно, но вроде бы не зло. Марана говорила, что Ривейн любит порядок, чёткость, симметрию… Что ж, в комнате это чувствовалось даже в том, что придали форму собачьему коврику.

Ривейн спит. Устал. Какие-то послы из Дармарка, нет, Пимара… А я ни о чём не знаю.

Я отступила, не желая его беспокоить и самую малость страшась разбудить, разозлить. Пёс не рычал, не пытался вскочить, схватить, но наблюдал за мной пристально, неотрывно.

Вышла – парнишка Артин остервенело тёр салфеткой перепачканную коленку. Вскочил, снова зацепил злосчастную чернильницу, на этот раз она на столе не удержалась и гулко, с треском рухнула на пол, моментально разлетевшись осколками.

- Успокойся! – повысила я голос. – Я уже ухожу. Не дёргайся, а то весь кабинет разнесёшь. Сье регент отдыхает. Не беспокой его, как приказано.

На лице Артина было большими буквами написано «а я же вам говорил!», но он только склонил голову, и в этот момент в дверь постучали – сильно, уверенно, но негромко. Артин мигом подобрался, открыл рот, собираясь что-то ответить, но покосился на меня и сник.

- Открывай! – сказала я, мальчишка подошёл к дверям и распахнул их, пропуская целую делегацию: пять или шесть довольно-таки взмыленных мужчин в кирасах дворцовых стражников. На меня они взглянули не без изумления: увидеть жену регента в его приёмной явно не ожидали.

- Сьера Марана Холл! – шёпотом возопил Артин. Парню бы в глашатаи идти, а не трудится этим, как его… постельничим. Что вообще делает человек с такой должностью? Заправляет постель? Выносит ночной горшок Его Величества, то есть, пока что ещё просто его превосходительства? Ублажает в постели, если господину не спится?

Жизнь при дворе окончательно меня испортила.

Часть 3.

***

- Слушаю вас! – пожалуй, не стоило наглеть настолько сильно и заниматься самоуправством, но я действительно не хотела будить Ривейна. Он так сладко спал. Впрочем, если произошло что-то действительно серьёзное…

Ситуация разъяснилась довольно быстро, несмотря на то, что начальник дворцовой стражи был несколько ошеломлён возможностью докладывать женщине. Однако ни одна мышца на его выдержанном лице не дрогнула, и спорить он не стал. Себе дороже.

Ситуация была простая до крайности. Я уже знала от Брука, что регент отличался подозрительностью, и несколько покушений не сделали его более спокойным в этом отношении. Именно поэтому после смерти Персона Гартавла фактически опустела на треть, если не на всю половину – большинство праздношатающихся дворян было попросту выселено за её пределы – а может, и перевешано-пересажено, как утверждал Брук. Тем не менее, какой-то ежедневный поток посетителей сохранялся, в том числе поставщики еды и прочих товаров первой необходимости, послы с их обслугой, особенно сейчас, в преддверии очередного заседания по поводу заключения Тройственного союза…

3С... 3С! 3С – Тройственный союз. Неужели всё так просто?

Происшествие было пустяковым, но с учётом реальных прецедентов требовало рассмотрения. Одного из слуг дармаркцев сегодня обнаружили на дворцовой кухне, точнее, в погребе. Ещё точнее – в винном погребе. Дармаркец, вероятно, всего лишь заплутал, однако поварята, заметившие явного чужака и ничего не понявшие из проникновенной речи на непонятном языке (сейчас дармаркцы и эгрейнцы говорили на континентальном, но многие горцы ещё не утратили память о языке далёких предков), изрядно напугались бурной жестикуляции, свойственной горячим черноволосым жителям Даркмарка, и, недолго думая, попросту выскочили из погреба, задвинули дверь на засов и позвали старших. А дальше всей кухней принялись горячо обсуждать судьбу путанника: сдать дворцовой страже? Простить и отпустить втихомолку? Наказать своими силами? Никому не хотелось оказаться виновным ни в международном конфликте, ни в возможном покушении путём отравления ценных напитков столетней выдержки… Но гость решил всё за них: покричав и побившись головой в добротную дубовую дверь, неожиданно затих.

- Бошку разбил? – всплеснула руками одна из жалостливых поварих. Остальные поглядели на неё скептически.

- Утешается, – веско высказался за всех старший повар. После чего до всех кухонных дошёл ужас их положения: неизвестно, сколько может выдуть от отчаяния проклятущий дармаркец, а вот кто будет компенсировать ущерб потом… Так что в итоге всё-таки пошли за стражей.

Теперь стражники задумчиво чесали репу. Изрядно наклюкавшегося мужика нужно было куда-то деть, прежде чем допросить и тщательно проверить, нанёс ли он какой-то ущерб винным запасам, качественно или количественно. То, что этот мужик – представитель иностранной делегации, сильно усложняло ситуацию. В итоге было решено побеспокоить регента, поскольку лучше перебдеть, чем недобдеть.

Я оглядела собравшихся, уставившихся на меня в безмерной надежде переложить на кого-нибудь ответственность.

- Куда обычно отправляют перед допросом… ну, есть ли какие-то камеры предварительного заключения подследственных? – выдала я мудрёную фразу, едва не вспотев от напряжения. Стражники покосились на меня с уважением, но без особого понимания.

- В какой острог сажают всяких повязанных шмар, ножевых и прочих?

Лица стражников несколько просветлели.

Спустя ещё минут десять диалог наладился. Тюрем в Эгрейне было несколько, это я знала доподлинно, но единственная тюрьма для политических заключенных находилась не где-нибудь там, а непосредственно в подземельях Гартавлы. Чтобы и до виселицы на площади идти далеко не надо было, и в случае возникновения каких-либо вопросов далеко не бегать, а от обыкновенных воров и убийц держать отдельно. Вспомнив рассказы сье Ловура о томящемся в несправедливом заточении родственнике, я, неожиданно для себя самой, решительно двинулась следом за стражниками. Возражать они не посмели. Нашу маленькую процессию Далая проводила круглыми от изумления глазами и тоже увязалась вслед за мной. Впереди двое стражников торжественно вели уже слегка проспавшегося, но всё ещё весьма затуманенного сознанием дармаркца.

По дороге к нам присоединилась разыскивающая госпожу Фрея.

Словно нашкодившая ребятня, каждый с мыслью «возможно, скоро мне нехило попадёт», мы вышли из дворца и обошли его с другой стороны, двигаясь по направлению к Королевскому саду. Вход, точнее, спуск в подземелье прикрывала внушительная чугунная решётка.

- Сьера! – умоляюще зашептала Фрея. – Вы же не пойдёте… туда?!

- Ещё как пойду.

- Сьера, не стоит вам…

- Ты решаешь, что мне стоит, а что нет? – искренне удивилась я. Чувство, что передо мной открываются любые двери, вдруг опьянило почти столь же сильно, как несчастного дармаркца – эгрейнские вина. Голова шла кругом, но я старалась держать себя в руках.

- Сье регент будет недоволен…

Я обернулась и посмотрела в её глаза, голубые и широко распахнутые, как у дорогих фарфоровых кукол.

- Это мой регент, Фрея. И я лучше знаю, чем он будет доволен, а чем недоволен, ясно? Фрея, остаёшься снаружи. Далая, идёшь со мной.

Металлическая решётка лязгнула, открываясь: начальник стражи закончил переговоры с хранителем ключей. Мы вошли внутрь, спустившись по доброй сотне неровных каменных ступенек, и сразу запахло сыростью и землёй.

- Сьера, какая честь, – ещё одно новое лицо, очевидно, заведовавшее тюремной частью Гартавлы, склонилось в поклоне: седовласый худой мужчина с впалыми щеками и неожиданно тёмными глазами на фоне нездорово бледной, почти серой кожи и волос.

- Устроить пленника как можно лучше, в еде, воде и медицинской помощи не ограничивать, – приказала я, стараясь не терять самообладания. – Тёплую одежду тоже предоставьте, всё-таки гость из жаркого Дармарка. Пусть ожидает завершения расследования и решения регента.

- Как прикажете, сьера Марана, – торопливо кивнул тюремщик. – Впрочем, у нас здесь условия хорошие, милостью сье регента. Никто не жалуется, иные так и выходить не хотят! И спокойно, и тихо, и кормят сносно, и…

В это мгновение раздался крик. Нет, не так: леденящий душу вопль, вой, поднимающийся от низкого стона к разрывающему барабанные перепонки визгу. Секунда, другая – и вой оборвался, словно кричащему резко вставили кляп до самой печени – или огрели дубинкой по голове.

- Кого-то сейчас выпускают? – повернулась я к седовласому, мгновенно покрывшемуся испариной, точно лист после туманной ночи.

- Простите, сьера..?

- Тут же всё хорошо и тихо, возмущаются только те, кого выпускают досрочно, – пробормотала я.

Глава 17. Жуткая жуть

Гартавлавские подземелья в реальности оказались куда менее жуткими и таинственными, чем представлялось мне когда-то раньше, в мире, где властвовали Боров, Пегий, Топор и им подобные. Я чувствовала их грубую подавляющую силу, с которой рядовые стражи порядка Сумеречного квартала не могли тягаться да и не пытались, предпочитая закрывать глаза и даже сотрудничать, а не лезть с кулаками, но вот королевских стражей, тюрем и палачей опасались все. Сейчас же, помимо скудного освещения и неприятного сырого холода, проползающего под одежду, я не видела тут, внизу, ничего особенно ужасного. Длинный извилистый коридор, земляной пол, каменные стены, чугунные решётки с узкими – взрослой руки не просунешь – просветами. Никаких бегающих крыс, насекомых, запаха нечистот, стонов и звяканья кандалов. В полумраке можно было разглядеть только то, что камеры-клетки не такие уж и тесные. Я шла за своим провожатым – сье Дорусом – стараясь не думать о том, что над нашими головами находятся неимоверно тяжёлая толща земли и целый дворец с несколькими сотнями людей в придачу. Не имея возможности спорить и возражать в открытую, тюремщик жалобно бормотал, что всё в порядке вещей, один из узников болен рассудком, отсюда и крики. Однако я потребовала провести меня вглубь – и мне опять же не отказали. Дармаркского пленника увели, а процессия из стражников, тюремных охранников и перепуганной притихшей Далаи уныло потянулась за мной: никто не решился возражать сьере регентше, пусть от её капризов и волосы вставали дыбом у честных сье. Интересно, доносит ли Фрея регенту на меня во время их интимных встреч? Сейчас у неё появились новые сведения.

Вопли не повторялись. В почти полной тишине было слышно, как ворочаются в камерах-узницах люди, пусть и по собственной вине, но безжалостно оторванные от остального свободного мира, его соблазнов и прелестей волей других людей. Мужчины, женщины… были ли здесь женщины? Окажусь ли я здесь же, если регент узнает обо всём – или сразу же проследую к палачу? Надеюсь, сам Ривейн не станет марать рук даже в ярости…

- Сьера Марана не замёрзла? – преувеличенно участливо спросил сье Дорус. – Мы-то здесь люди привычные.

- Нет, всё отлично, – я вздохнула и остановилась прямо посередине коридора, Далая едва в меня не врезалась. Действительно, пора было возвращаться, нечего мне тут делать.

Чьи-то тёмные пальцы с острыми синеватыми ногтями просунулись сквозь прутья ближайшей узницы, и я невольно отшатнулась.

- Сьера… – пробормотал человек за прутьями. – Милостивая сьера!

В отличие от узницы коридор был хоть как-то освещён, поэтому заключённый, вероятно, мог разглядеть меня лучше, чем я его.

- Я этого не делал, я не делал этого! – жарко зашептал человек. – Не делал! Я чту Высших и их заветы, это ошибка, у меня жена, у меня дети… двое… трое, если Адори уже родила! Сьера, будьте милостивы, отправьте кого-нибудь к моей Адори, скажите, что я люблю её, детей, я ничего этого не делал!

- Кто вы? – нельзя было поддаваться постыдной неуместной жалости, такой явной провокации, нельзя было останавливаться и прислушиваться, я знала это доподлинно. Ничуть не меньше, а то и гораздо больше напёрсточников и прочей шушеры в Сумрачном квартале зарабатывали профессиональные нищие. Их так же контролировал Боров, а затем – Пегий. Тесного знакомства с нищими я не водила, но знала, что главное в такой работе – привлечь внимание, зацепить, остановить «сумчатого» – будущую жертву. Чем угодно: кликушеством, стоном, вскриком, лицезрением ужасающих лохмотьев, мнимых или настоящих ран, только бы случился этот первый контакт, взгляд, остановка – а дальше уже начиналась профессиональная магия. Нельзя останавливаться, нельзя смотреть в глаза, нельзя вступать в разговор.

Сейчас я нарушила все эти три правила.

- Сьера, умоляю… – подал голос седоволосый Дорус. Но я подошла ещё ближе, назло, – и лицо узника, неожиданно круглое, со светлыми раскосыми глазами и прядями чёрных волос на лбу – проступило из темноты.

- Сьера, пообещайте найти Адори и передать весточку от меня… Я отблагодарю, я знаю, что они прячут, всё расскажу, сьера!

- Уймись, – выступил вперёд Дорус, его голос зазвучал угрожающе. – Угомонись, Мехран, а не то…

- Через мою узницу есть тайный проход! Прошу вас! Адори…

- Простите, сьера, простите, но от здравого ума-то закон нарушать не начнёшь, – у меня было другое мнение по этому вопросу, но Дорус всё бормотал и бормотал, пыхтел, пытаясь увести меня дальше. – Вы не слушайте, как заговоры всюду видеть, так они первые, а потом все как один плачутся про пожилых матушек, голодных детишек да страдающих зазноб… А кто тебя за руку-то тянул, а? Работал бы себе честно, так и детишки бы не голодали, и жена была бы под боком. А то вон оно как?!

- За что тебя? – спросила я, жестом прервав сопровождающего. Пленник смахнул чёрные пряди со лба.

- Ничего не делал, ни в чём не виноват! Возил во дворец молоко и мясо, своя ферма у меня была, большим уважением пользовалась, а потом сказали, мол, отравить хотел Его Величество. Якобы в молоке отраву нашли, кошки отпили да подохли. Как можно, сьера! Я же не такой дурак, чтоб Его Величество отравить, да и к чему оно мне, ежели я при нём как сыр в масле катался! Адори, моя Адори, на восьмом месяце была…

Я думала о том, что заставило меня остановиться – ведь не пустая жалость, от которой меня отучили в детстве, показывая другую изнанку неприглядного мира. Но что?

Далая зябко дышала на сжатые ладони. Действительно, очень холодно, нужно возвращаться, не слушая всяких пустомель, и…

Вопль повторился. Не такой громкий и пронзительный, как первый, но однозначно кричало то же самое существо – язык не поворачивался назвать его человеком. Вся палитра звуков: от стона до низкого утробного хихиканья. И, кажется, несмотря ни на что, звук стал гораздо ближе.

Я обернулась к тюремщику: он вжался в землю, затравленно глядя на меня. Всхлипнула Далая, осенила себя каким-то оберегающим знамением.

- Кто это? Где это?

- Сьера, прошу вас… я не имею права.

- Я имею. Все права.

Словно повинуясь какому-то наитию, я махнула в сторону узницы Мехрана.

- Открывайте.

- Но…

- Открывайте! Там всего лишь один безоружный пленник, ваше дело проследить за моей безопасностью! Вы же приносите ему еду, выносите нечистоты…

- Сьера! – почти простонала фрейлина. Не исключено, что за каждый упавший с головы драгоценной Цееш волос у бедной девушки вырывали клок волос, но сейчас мне было не до того. Сье Дорус завозился с огромной связкой ключей, висевшей у него на поясе – удивительно, как он вообще мог передвигаться с таким-то грузом. Тюремная охрана, рассыпавшись в извинениях, вошла в узницу, оттеснила бедолагу со странным именем к стене – он оказался невысоким и довольно круглым не только лицом, но и телом. Я окинула краем глаза тюремную обстановку – накрытая овчиной циновка-лежанка на полу, стол и табурет. Жестяной кувшин и жестяной же стакан.

- Всем молчать. Говори, Мехран. Что тут прячут и где?

Пленник облизнул губы, видимо, внезапно осознав, что могущественная сьера скоро уйдёт, явно навсегда позабыв о несчастном узнике, а вот все остальные останутся и припомнят ему неуёмную болтливость, хорошо, если язык не отрежут. Поэтому я добавила:

- Обещаю, что передам весточку твоей Адори.

- Адори Хорейн, сьера! Здесь… здесь есть проход, за которым они прячут того, кто кричит так страшно.

- Сьера, – чуть ли не к моим ногам кинулся тюремщик. – Пощадите, это государственная тайна, это очень опасно. Регент знает, это он приказал… он повесит меня, а у меня дети, внуки…

- У вас у всех дети и внуки.

«А у меня брат. Шесть братьев, из них один совсем маленький в руках неведомых врагов. И у каждого есть пальцы и уши, и каждый хочет жить, и каждый ждёт меня. Особенно Арванд, если он ещё жив. Ему больше некого ждать».

- Открывайте. Именем регента.

В лицо Адамса больше я не смотрела. Смотрела на стену, ожидая увидеть замаскированную дверь, но ошиблась – проход был в полу. Прямо под столом – тяжёлый металлический люк.

- Сьера, ну, зачем вам, – предпринял последнюю попытку уговорить меня остановиться сье Дорус. – Да, там мы храним особого заключённого, это верно. Особо… опасного заключенного. Он не в себе, так что это вынужденные меры безопасности. Регент, разумеется, знает всю ситуацию, и, разрешив вам пройти, мы подвергнем вас серьёзной опасности…

- А вы никому об этом не расскажете, – мирно оборвала я бессмысленную речь. – Я не расскажу, и вы не расскажите. Все останутся живы и здоровы. Ведите. И кстати, Мехрана не обижайте, я планирую его ещё разок навестить, всё узнаю, ежели что, и очень рассержусь.

- Прикажите вашим людям остаться наверху, сьера…

Больше он не спорил, только тяжко вздыхал, и первым спустился по узкому тёмному ходу. Ступеньки были неровные, неудобные, запах земли и холод усилились, и мне казалось, что я опускаюсь в свежевыкопанную могилу. Когда-то давно, ещё при первых Цеешах, ещё до всеобщего признания милосердных Высших, был вроде такой обычай – при смерти мужа и жену за ним отправлять, туда, за грань.

Криков более не раздавалось, но теперь я слышала чьё-то громкое хриплое дыхание, перемежаемое рычанием и стонами. Неужели человек, даже безумный, может так дышать? Что за тайны хранит Ривейн? И нужны ли мне эти тайны?

Часть 2.

***

Нужны. Я из рук вон плохо играла в карты, хотя много раз пыталась научиться, но можно ли вообще победить, не имея ни одного козыря? Не зная даже, что считать козырями…

Мы спускались долго, действительно долго. Небольшое помещение с высоким потолком в недрах гартавлской темницы было освещено не привычными мне свечами, а тусклыми масляными лампами, кособокими, словно их делал неловкий слепой мастер. Здесь оказалось не очень душно, очевидно, какая-то система вентиляции всё-таки была предусмотрена, но стены и потолок давили, и мне стало по-настоящему дурно, проступил холодный пот на лбу и висках. Посередине комнаты находилась настоящая металлическая клетка, а в ней лежало, свернувшись калачиком, тёмное, абсолютно голое существо. Сначала мне показалось, что это чернокожий человек, я таких не видела, но слышала о них не раз. Однако присмотревшись, заметила, что кожа не чёрная, а скорее тёмно-серая и – слабо светящаяся, как глубоководная медуза.

Если бы не хриплые вздохи и стоны, можно было бы подумать, что существо мертво, настолько неподвижным оно казалось.

- Не подходите ближе, сьера! Ну, вот вы увидели. Давайте подниматься обратно.

- Откуда он? – спросила я, не желая уходить, не разглядев все детали. – Кто он? Что он?

- Я не знаю! – почти визгливо отозвался сье Дорус. – Я и понятия не имею! Я просто тюремный комендант, а не специалист по такому… по таким… по вот этому вот, храни нас Высшие от этаких тварей…

- Кто это?!

- Не знаю! Их называют некрошами, сьера… Но я человек-то маленький, неграмотный, не знаю я ничего!

- Это не человек? – до меня подобное доходило с трудом.

- Сами же видите и слышите, – почти обиженно воскликнул Дорус, видимо, обида на свою горькую судьбу перекрыла в нём страх на то, что я наябедничаю регенту. – Мертвяк это самый натуральный! Ещё Его Величество Персон приказал стеречь, регент приходил как-то, глянул да ушёл и носа с тех пор не кажет, а я сторожи!

Для демонстрации он выхватил из кармана связку ключей, видимо, чтобы потрясти ею перед лицом для большей наглядности, но ключи вдруг предательски выскользнули из пальцев и упали на пол.

Существо в клетке вздрогнуло и поднялось.

Не так, как поднимаются нормальные люди, хотя по очертаниям оно, несомненно, напоминало человека: две руки, две ноги и голова с длинными тёмными волосами. Оно поднималось так, как будто его тянула за лопатки неведомая, но мощная сила.

Некрош встряхнулся, будто мокрая собака, – вместо брызг я увидела полупрозрачные, тающие клубы чёрного дыма. Зарычал, утробно и голодно. Очень худой: сквозь мерцающую серую кожу проступали кости.

Два красных глаза вспыхнули в темноте.

***

- Сьера, сьера, ну, чего вы удумали, – лепетала Далая, пока мы шли обратно по тёмным, холодным и сырым коридорам. – Надо же было такое выдумать! Идти куда-то в подземелья, да ещё и почти в одиночестве! Да ещё после звуков таких, от которых волосы дыбом! Что там…

- Скажешь регенту – высеку, – сказала я. – Лично высеку, до кровавых соплей. Поняла?

- Да как можно, сьера!

- Очень даже можно.

- Я не…

Срывать своё смятение на кругом зависимой и, по сути, ни в чём не повинной девушке было жестоко и глупо, но мне хотелось.

Внезапно она замолчала, словно подавившись словами – и замолчали все остальные, разом. Мне даже не было нужды поднимать глаза, потому что я и так знала, кого увижу.

…глупо было ожидать чего-то другого.

***

Регент захлопнул за собой дверь, предварительно втолкнув меня в спальню. Никаких публичных сцен устраивать не стал, просто сопроводил до дверей мараниных – моих – апартаментов, отправил всех сопровождающих прочь и уставился на меня, пронзительно, но и не без любопытства.

А я пожала плечами, неожиданно ощутив вовсе не страх, что было бы естественно. Нет, это чувство было сродни будоражащему предвкушению, как в юности, когда я только-только начинала играть в напёрстки. Мне хотелось увидеть хоть какие-то эмоции на ледяном лице Ривейна, как тогда, в охотничьем домике, в день нашей первой встречи. Пусть бы злился, пусть бы отругал меня, только бы не смотрел утомлённо и разочарованно, как на глупого, в сотый раз нашкодившего бестолкового ребёнка.

- Вам настолько скучно? – неожиданно спросил он. Я снова пожала плечами.

- Присоединитесь ко мне за ужином?

Вот так?! И никаких отчитываний и ругани?

- Вы так любезны, сье.

Неумолимо хотелось нарваться на его злость, вывести его на какую-то вспышку, хотя мне совершенно было это не нужно. Спросить, хорошо ли он выспался в одиночестве, которое не нашёл, кем скрасить, припомнить эти дурацкие запавшие мне в память слова об удовольствии, которое мы – якобы – можем друг другу доставить. Нельзя было рисковать всем, жизнью Арванда – нельзя! И я проглотила несказанное, как горькое скисшее блюдо, от которого свело язык и заныл живот.

- Надеюсь, вы не будете жестоки к дармаркскому пленнику, – только и выговорила я.

- Вы поступили правильно, хотя вам стоило разбудить меня. В подземелья более не ходите, это опасно, – коротко бросил Ривейн и вышел.

Я осталась. Стоило подумать о записке Каллера, а не заниматься ерундой… регент имеет право хранить в своих подземельях хоть армию оживших мертвяков. В мои задачи слежка за ними не входит.

Нужно попасть на заседание по поводу заключения Тройственного союза: устав от многолетней делёжки Вардан, представители Пимара, Дармарка и Эгрейна собираются вместе для выработки мирных соглашений. Это раз. Непонятна роль Каллера, но это уже дело не моё.

На Ривейна может быть совершено очередное покушение, а допустить этого нельзя: делом пьяного дармаркца стоит заняться. Это два.

А три – Адори Хорейн. Если бы кто-то мог сказать мне, что Арванд жив и здоров, но мне остаётся только ждать, молясь и Высшим богам, и Низшим духам, да хоть Слуту душу продав..! И если я не могу получить благую весть, но могу принести её – нельзя не воспользоваться этим. Нельзя.

Глава 18. Совместный ужин

Первый совместный ужин с Ривейном начался в абсолютной тишине – если не считать то и дело звякающих о посуду вилок, ложек и ножей. Я не поднимала на регента глаз, но ощущала его присутствие так же остро, как если бы он был весь сделан из серебра и золота. Еда оказалась, впрочем, выше всяких похвал: в бытность свою Верданой мне не доводилось есть столь хорошо прожаренного мяса с гарниром из хоравана – тёмной крупы с крупными зёрнышками и выраженным ореховым привкусом. Мы с братьями никогда не голодали, но в нашей семье не было избалованных гурманов и привиред. В других обстоятельствах, возможно, я наслаждалась бы новыми вкусами.

- Вина? – Ривейн всё же нарушил молчание первым, а я гадала, что ему от меня нужно. Трудно было поверить, что ему действительно захотелось провести со мной время. Неужели он всерьёз рассчитывал разогнать таким образом мою «скуку»? Или у него была какая-то цель?

Марана рассказывала мне многое, но что-то я уже успела подзабыть, а что-то непременно должно было быть ею упущено, приходилось импровизировать и постоянно быть настороже.

Вина хотелось, терять над собой контроль – нет.

- Вынуждена отказаться, – я в последний момент взяла вилку с четырьмя длинными зубчиками, а не с двумя короткими: последняя предназначалась для десертов. – Вино, по словам целителей, может неблагоприятно сказаться на наследнике, над созданием которого вы так упорно… трудитесь.

- Да что с вами? – регент неожиданно резко бросил свою вилку, и она звонко звякнула об опустевшую фарфоровую тарелку. – Почему вы так… почему вы так реагируете, что за сарказм? Вы знали, что несёте в себе кровь Цеешей, вы не могли игнорировать… ответственность, обязательства перед Эгрейном. Кроме того, вы женщина. Неужели вы не хотите детей?

- Детей? – я приподняла бровь. – Так значит, одним наследником ограничиваться вы не собираетесь?

- Не цепляйтесь к словам. У нас с вами разный жизненный опыт, поэтому нам там трудно понять друг друга. Вы были единственным ребёнком, а я рос в шумной, многодетной семье. Вы не хотите детей?

- Нет, – вырвалось само, и Ривейн опустил взгляд в тарелку с некоторой досадой, а возможно, и осуждением, и я исправилась.

– Вообще-то с вашей стороны это бестактно и грубо, спрашивать меня о подобном после того, что произошло.

Меня передёрнуло от воспоминания о том, насколько равнодушной казалась сама Марана, говоря об избавлении от наследника регента, именуя его всего лишь «плодом». Со стороны, наверное, казалось, что его вопрос причинил мне боль.

- Простите, – глухо сказал Ривейн. – Моё замечание, вопрос были неуместными и жестокими. Но вы не выглядели тогда огорчённой произошедшим.

- Не давала воли чувствам. К тому же…

Я действительно задумалась. Кое-какие мысли имелись, хотя не все из них стоило высказывать вслух – например, о том, что нашему ребёнку просто не дадут родиться. Ривейн молчал, и было трудно понять, ждёт ли он продолжения фразы или разговор уже ему надоел, и теперь он обдумывает какие-то свои дела, политические или личные.

- Один из древних мудрецов говорил, что с появлением ребёнка женщине придётся смириться с тем, что часть её сердца будет отныне всегда гулять где-то вне её тела, – наконец, сказала я. – Не могу утверждать, что я в полной мере к этому готова.

Я-то знала, о чём говорю, пусть мальчишки и не были моими детьми… а впрочем, почему «не были»? Да, рожала их не я, но растила и пестовала – я, как умела, как могла, как чувствовала. И теперь моё сердце ощущалось щербатым, точно старая побитая кружка.

- Это в какой-то мере верно для всех видов привязанности, – сдержанно отозвался регент. Мне показалось, что он отнёсся к моему высказыванию в лучшем случае со снисходительным скепсисом, и не выдержала:

- Ваша мать о вас не заботилась?

- Откуда такие мысли? – Ривейн приподнял брови.

- Просто предположение. Расскажите о себе? Наверное, расти в большой семье было… весело.

Мне было трудно удерживать в голове и то, что я знала о нём, и то, что я должна была помнить о себе-Маране, единственной дочери довольно пожилых родителей. Казалось, что идёшь по пояс в воде в неизученной части побережья: так и норовишь споткнуться об острый камень.

- Мара… Вы позволите называть вас так?

- Лучше Ана.

Совсем не лучше... Скажите на милость, какой вежливый! «Вы позволите вас так называть? Вы позволите взять вас? У нас, простите, договорённость. Не позволите? Простите, мне плевать!»

- Ана. Что с вами происходит? – Ривейн чуть-чуть отодвинул тарелку. – Вы ведёте себя странно в последнее время. Бродите по замку и по саду в одиночестве, спустились в подземелья. Пришли ко мне в спальню...

Настучал-таки, постельничий слутов! Это, конечно, куда удивительнее встречи с умертвием в подземелье... впрочем, пока что о некроше разговора не было. Очевидно, что Далая, что тюремщик Дорус умели-таки держать язык за зубами.

- Пришли ко мне в спальню, – с задумчивым видом повторил регент, – и почему-то вышли, не разбудив…

- Уже не помню, зачем приходила, а значит, повод был незначительным. Я живой человек, – у меня внутри всё холодело от беспокойства и тревоги. Грубо, слишком грубо и наобум действую! – Вы знаете, Ривейн, последние события… ранение на охоте, потеря… потеря ребёнка, всё это повлияло на меня. Я вдруг осознала, как скоротечна бывает жизнь. И да, вы были правы: мне скучно. Кстати, как решился вопрос с дармаркским пленником?

- Вино проверили, всё чисто, пленник пока что остался там, куда вы его и поместили.

- За выпитое содрали три шкуры с поваров?

Ривейн посмотрел на меня в некотором недоумении, очевидно, этот вопрос вообще не приходил ему в голову.

- Если вы позволите, я бы хотела получитьвозможность участвовать в решении хотя бы самых маленьких вопросов. Мне действительно становится душно в собственной комнате.

- Душно?

- В переносном смысле. Тесно. Стены… давят.

- Вот как. Что ж. Если вас волнует толщина кошелька поваров…

- Волнует, – решительно сказала я. Против воли залюбовалась движениями его тонких и длинных пальцев, мнущих тонкую тканевую салфетку.

- Примерно через три недели в Гравуаре состоится Праздник всех душ, – неожиданно произнёс регент. – Может быть, вам было бы полезно развеяться.

- Да, – ответила я, опуская глаза и отчаянно надеясь, что на лице не видно эмоций. – Думаю, это было бы неплохо. Благодарю за приглашение, Ривейн.

Его имя мне сокращать не хотелось.

Слуги собрали грязную посуду, оставив на столе только кувшин с вином и два бокала: мой, пустой и чистый, и бокал Ривейна, который он покрутил в руках, поднёс ко рту, но глоток так и не сделал, задумавшись, вероятно, о превратностях перепадов женского настроения.

- Я… пойду? – неуверенно спросила я, тут же разозлилась: Марана бы так не сказала, сидела бы молча, гордо и неприступно, как ледяная скульптура. Ривейн и так уже что-то подозревает, осталось сложить два плюс два, и всё станет очевидно. А потом меня ждёт темница с мертвяками, а Арванда…

- Да, конечно, – отозвался Ривейн, сделал-таки глоток вина и встал. Подошёл ко мне, протянул руку, помогая подняться.

От него пахло вином, совсем чуть-чуть, кисловатый, но приятный запах.

Приятный, наверное, и на вкус…

«Шмара ты настоящая», – ругалась я на себя, но не сопротивлялась. Но и сопротивляться было особо нечему: мы просто постояли рядом, а потом Ривейн выпустил мою руку из своей. Впрочем, до моих апартаментов проводил, выглянувшие Фрея и Далая тут же испарились.

- Спокойной ночи, Ана.

- Спокойной ночи, Ривейн.

В мире Сумрачного квартала Гравуара царили разврат и похоть. Многие мои знакомые девки уже лет с пятнадцати знали мужчин, и не одного, и даже не десять, многие, ещё не вступив под покровительство одной из мамок Пегого, не стыдились и деньги брать, правда, и давали негусто – а чего платить, коли такого добра навалом. Не проходило и недели, как какую-нибудь гулящую сьеру находили с перерезанным от уха до уха горлом, а рядом скулящего пьяного вдрызг муженька, часом ранее стащившего свою зазнобу с чьих-то чужих колен. Но даже там, у нас, мужья и жёны ночами спали вместе.

Хорошо, что здесь иные порядки. Потому что в Сумрачном квартале не приняты браки по расчёту.

- Спокойной ночи, – повторила я, постаравшись добавить в голос умеренную щепотку скуки и раздражения. – Мне необходима помощь фрейлин, чтобы переодеться ко сну. Впрочем, конечно, вам мои фрейлины могут понадобиться тоже.

Слут подери мой язык.

Ривейн сощурил глаза.

- Я человек с военным прошлым, Ана. Предпочитаю раздеваться самостоятельно. Впрочем, если у вас ещё раз появится желание проявить инициативу…

- Не появится. Я имела в виду не помощь с одеждой. Может быть, сказка на ночь…

- Вы спрашивали о моей матери, – неожиданно сказал он. – Нет, она любила меня, разумеется. Но вместо сказок на ночь запирала нас, меня и моих братьев, в комнате одних в полной темноте. Ей казалось, детям так проще уснуть. Братья были старше, и им нравилось пугать меня страшными историями. Они были погодки, а я существенно младше.

- Так это с тех пор…

- Нет. Во время последней военной операции в результате травмы головы я ослеп на несколько часов. Зрение восстановилось, но темнота с тех пор… действует мне на нервы.

- Понятно, – только и сказала я. Рука сама собой протянулась к тонкому шраму на виске. Вряд ли, говоря об удовольствии, регент имел в виду такую безыскусную ласку. И тем не менее, Ривейн не уходил, будто чего-то ждал. – Я устала, Ваше превосходительство.

- Увидимся через четыре дня, Ана.

- Почему через четыре дня? – я растерялась. Глупо, но рядом с ним я чувствовала себя более защищённой, чем без него, хотя наоборот – должна была бы радоваться нежданной свободе.

- Плантации погружают в сон перед наступлением зимы, требуется моё присутствие. Я вас очень прошу – не надо ничего вытворять. Лейтенанты Свартус и Гравиль будет сопровождать вас везде за пределами комнаты в моё отсутствие.

- Вы разговариваете со мной, как с ребёнком! – возмутилась я.

- Вы сами давали повод! Кто вас просил идти в темницы? Ещё и этот дармаркец… Я беспокоюсь.

«Так возьми меня с собой», – хотелось мне сказать, но я удержалась. Лишнее.

- Не стоит, сье. Я буду тише воды, ниже травы.

- Надеюсь. Я попрошу вас воздержаться от конных прогулок в эти дни. Пространства околодворцовых угодий труднее контролировать.

- Как вам будет угодно.

- В таком случае, до свидания.

…он всё ещё стоял в дверях, а я чувствовала неловкость.

- Погладьте угол стола.

- Что?!

- Есть такая примета. Перед выходом нужно погладить угол стола.

- Зачем?!

- Чтобы дорога была ровной.

- Не понимаю…

- Неужели у вас во флоте не было никаких примет?

Он замолчал, будто вспоминая.

- Угол стола?

- Точно.

Ривейн покосился на меня, но неожиданно спорить не стал. Подошёл к столу и положил ладонь на угол.

- А где вы остановитесь?

- Капитан корабля не оглашает конечный порт до отплытия, – в тон мне ответил Ривейн. – Плохая примета для моряка.

- А ещё есть?

- Моряки – народ суеверный, сьера… Не берут женщин на борт, например. Морская стихия ревнива.

«Почему он не уходит?!» – на мой взгляд, все возможные темы для разговора были исчерпаны.

- Но можно провожать моряков в порту?

- Даже нужно.

Сдаваясь, я подошла к нему. Не знаю, почему Марана говорила, что регент к ней равнодушен, когда даже я, неопытная, мало что понимающая в отношениях и мужчинах сьера, чувствовала напряжённое притяжение между нами. На чём бы оно ни основывалось…

Я положила руки ему на плечи:

- Возвращайтесь с попутным ветром, Ривейн.

- Перед долгим морским походом моряк обязан поцеловать девушку.

- Сколько в вашей жизни было долгих походов?

- Немало.

- Слутов бабник.

- Что, и даже не поцелуете? – он едва улыбнулся краешком губ.

- По сравнению с вашими былыми походами, то, что будет сейчас – мелкая лужа.

- Да, вы правы. Что ж… До скорого.

И он, наконец, ушёл.

Глава 19. Поварские кошельки

На следующий день я спустилась на кухню в сопровождении Фреи, Далаи и одного из двух своих неизменных стражников, пухленького усатого лейтенанта Свартуса. Конвой двигался слаженно, почти бесшумно, а я заставляла себя не думать о троице за спиной. Троица, вероятно, счастлива: ни духи, ни злобно орущие в темницах мертвяки на этот раз не потревожены.

А вот на кухне наше явление произвело фурор. Ривейн, надо полагать, непосредственно общался только с главным королевским поваром: высоким и неправдоподобно тощим типом с высокомерным и сварливым лицом, очевидно, с лёгкостью менявшимся на подобострастную маску, но на саму кухню регент не заглядывал – что ему тут делать? Мне же было интересно всё.

Кухня занимала значительную часть первого этажа и частично спускалась в подвалы, где в подземном холоде, поддерживаемом в том числе и магическими средствами, хранились разнообразные продукты, вода, уголь, дрова и лед, а также находились жилые помещения для работников. Поваров, поварят и разных кухонных служек было навскидку чуть более шести десятков, около четырёх человек трудились только для регента и его семейства, в данный момент представленного только мной. Кроме того постоянно на территории кухни находились два кухонных надзирателя и специальный целитель, головой отвечающие за свежесть, качество и безопасность поставляемых блюд.

Запахи, дым и чад окутали меня с головы до ног, настолько интенсивные, что захотелось отряхнуться. На миг меня замутило, а потом накатил липкий страх – я знала, о чём может говорить внезапная тошнота у замужней сьеры, и не хотела даже думать о такой возможности. Однако в кухонном помещении действительно было жарко, душно и дымно, несмотря на открытые окна, выходившие в какой-то внутренний дворик, на котором под большим навесом высилась внушительная стопка дров.

Работники ножа и поварёшки замерли, как зачарованные персонажи старинной сказки, но чугунные сковороды продолжали шкворчать, от подпрыгивающих на огне кастрюль с кипящим содержимым исходил белый ароматный дым… Я полюбовалась застывшим с поднятым ножом толстяком, но когда мальчишка поварёнок уронил в кастрюлю рукавицу-прихватку и едва-едва успел поймать её в самый последний момент, явно заработав ожог, сжалилась над бедолагами.

Если бы я была самой собой, то начала бы с приветствия и извинений: за то, что отрываю от работы и просто так. Но Марана не должна была опускаться до подобного, и я просто сказала:

- Мне нужно узнать подробности давешней истории с дармаркцем… – но тут только что вошедшая и замершая в дверях дородная повариха лет пятидесяти, с мягким округлым лицом и такой же фигурой, вдруг всплеснула руками, завыла белугой и яро ринулась на меня. Топчущийся позади Свартус мигом вынырнул и героически заслонил меня собой – я едва сдержала нервный смешок.

- Девочка моя, Мара!

…почему-то Марана не предупредила меня ни о чём подобном.

***

Энное количество минут спустя ситуация прояснилась. Рыдающая и улыбающаяся повариха, сьера Аташа, как оказалось, работала в фамильном имении Дайсов и юную наследницу знала с рождения, любила, баловала и подкармливала самыми вкусными кусочками. Во дворец перешла совсем недавно: после смерти хозяйки и замужества дочери сье Дайс, отец Мараны, рассчитал большую часть прислуги. Ничто не мешало мне оборвать расчувствовавшуюся низкородную сьеру на полуслове, но я дала слабину и позволила ей выплеснуть эмоции и полные тёплой уютной нежности воспоминания: любая информация о Маране могла быть полезной. То, что поведала моя нечаянная родственница, чьё место я заняла, о себе сама, казалось скупым и сухим пересказом фактов.

Кроме того… пожалуй, я, Вердана Снэй, нуждалась в этих эмоциях и воспоминаниях

Повариха знала о том, что любимая деточка стала женой регента, но не решалась попытаться подкараулить бывшую госпожу. Со слов поварихи я узнала, что после смерти Его Величества Персона, регент первым делом сменил почти всех поваров. То ли былая кухня ему не нравилась, то ли, что прозаичнее и явно ближе к истине, весьма опасался быть отравленным преданными прежней власти холопами. Так что для тосковавшей по работе Аташи всё сложилось недурственно. И всё же она грустила по прежнему дому: Дайсы были любящим семейством, чьё счастье омрачалось лишь невозможностью сьеры Хорры родить обожаемому мужу сына. После явления на свет дочери сьера Хорра потеряла один за другим трёх нерождённых младенцев, после чего окончательно утратила надежду на ещё одного малыша и всю свою нерастраченную любовь выплеснула на дочь.

Впрочем, малышку Марану любили все: бабушки-дедушки, пока были живы, отец, слуги… Странно, что при этом она выросла этаким куском безжалостного льда, – меня кольнуло неожиданной завистью. И странно, что не оценила регента – камень и лёд казались превосходным гармоничным сочетанием.

- Как же вы исхудали, моё золотце! – причитала Аташа. – Совсем отощали, совсем тут вас за…– тут она боязливо покосилась на стражника и исправилась. – Утомили совсем мою кровиночку! А давайте-ка я вам покушать приготовлю, совсем как раньше?! Я же все ваши любимые блюда помню! Обнять-то мне вас ещё можно, или вы уже такая важная сьера, что и подойти-то нельзя?

Я помедлила, слегка растерянная этой несокрушимой лавиной неподдельного обожания, а потом коротко приказала стражнику не дёргаться и кивнула. Аташа прижала меня к себе, а мне в её тёплых и мягких, как свежеиспеченный хлеб, пахнущих сладкой выпечкой объятиях внезапно стало так хорошо и спокойно, что слёзы на глазах выступили.

Никто меня так никогда не обнимал.

Не принимал.

Не любил.

Часть 2.

Может быть, только мама, в самом-самом раннем детстве, ещё до рождения Брая и остальных, потом-то ей было уже не до меня. Или… нет, больше никто. Ларда стала мне доброй подругой, но не больше. Братья, конечно, по малолетству лезли обниматься постоянно, но детская привязанность совсем иная, она не согревает, не укрывает от бед и невзгод.

- Как вы, девочка моя хорошая? – не могла я представить холодную Марану, нежно обнимающуюся с поварихой, никак! Но, возможно, это замужество против воли так изменило, ожесточило молодую девушку. Нежеланное замужество и гибель жениха… Не следовало забывать об этом, чтобы не выпасть из своей роли.

- Нормально.

- А может, приготовить вам ваш любимый миндальный пирог? С цукатами? Я ещё помню рецепт, бусинка моя маковая, хотя здесь такое не готовят. Мужская кухня, военная: мясо да мясо, словно мы звери какие. А у нас-то, помните, орехи доставляли ящиками…

«И слава высшим!» – мысленно добавила я. В отличие от Мараны орехи я не любила, а вот мясо и рыбу – очень даже. Особенно рыбу… Но Марана чётко обозначила свои пищевые пристрастия, так что выбора у меня не было.

- Было бы неплохо.

Глаза поварихи засияли.

- Это судьба, что мы с тобой... с вами здесь вместе оказались! Не грусти...те, девочка моя, маковка! – зашептала она мне вдруг. – Не в любви, так хоть в сытости, мать моя говаривала…

- Да уж, – я не собиралась развивать эту тему. – Здесь даже рыбы питаются с королевской кухни.

- Рыбы? – теперь она искренне удивилась.

- Некий Грамс кормит их мясом…

- Вот уж нелепость! Не акулы ж это, чтобы мясо им таскать. Хотя… Грамс всех вокруг кормит, жалобщик, уже и с кухни таскать начал! Вы уж закройте на него глаза, жалко его, сьера моя милая, не выдавайте!

- Аташа, – сказала я, с трудом высвобождаясь из её ласковых полных рук, – помоги мне. Нет-нет, я не голодна, совершенно, вы… вы все прекрасно справляетесь со своими обязанностями. Еда чудесная, выше всяких похвал. Но мне очень нужно поговорить с теми, кто обнаружил вчера дармаркца в винном погребе.

Повариха шумно вздохнула и повернулась к своим – двум мужчинам и ещё двум женщинам, стоявшим поодаль. Один из мужчин склонил голову:

- Сейчас позову, сьера Марана.

«Сейчас» не продлилось долго: спустя буквально несколько минут передо мной склонилась юная троица в поварских костюмах, два мальчика и девочка, мои ровесники или даже чуть младше. Все они дрожали, как зайцы, даже пухлые губки девочки заметно подрагивали.

- Сьера, мы ничего не знаем! Сьера, мы тут не при чём, клянусь вам! Для вишнёвого пирога требовался коньяк, и Самуш, тот, кто нас обучает, старший повар, приказал мне принести его из погреба! Я попросила ключи, а он сказал мне, что, мол, не заперто, так иди...

Атмосфера на кухне изрядно накалилась: теперь жар шёл не от кастрюль и печек, а от разгневанного таким предательством старшего повара – узнать сье Самуша было нетрудно по моментально заалевшим щекам. Мысленно я посочувствовала девчонке: вряд ли ей простится эта откровенность.

Оставлять ценный погреб незапертым было никак нельзя.

- Я и пошла… Прихожу и вижу: чужак бродит. А тут Дивс с Лайром подошли помочь, ну, мы переглянулись: высокий такой, мускулистый, чернявый – точно, не наш. Ну, мы и щеколду-то задвинули… Уж как он ругался, сьера, думали, потолок рухнет!

- Смелый поступок, – сказала я, чтобы подбодрить и без того перепуганную девочку. Та вскинула подбородок:

- Не знаю, сьера, смелый ли. Теперь столько бед и проблем… Но если бы я мимо прошла, а что-то случилось бы, кто бы был виноват? Я бы себе не простила...

- Ты поступила правильно. Как вы думаете, – я посмотрела на всех по очереди, – мог ли этот дармаркец просто заблудиться, как говорит? Или он сознательно шёл ограбить винный погреб приютившего его регента?

Теперь на лицах девушки и мальчишек было недоумение.

- Подумайте, – настаивала я.

- Вы там, вероятно, никогда не были, сьера, – осторожно сказал один из мальчиков-поварят. – Этот погреб был несколько столетий назад построен, как и ведущая в него лестница. Очень хитрая лестница, сьера Марана, ступеньки там идут «гусиным шагом», они разного размера и формы, да и лестница винтовая, кручёная. Нетрезвый человек там попросту не пройдёт, на то и расчёт был, чтобы ежели подобная ситуация случится, охочий до выпивки вор не смог быстро выбраться, ноги бы переломал...

- То есть вы думаете, что он забрался туда специально?

- Во всяком случае, был трезв, когда шёл… А что касается того, что заблудился, сьера, может, оно и так, но уж больно спуск неудобный, чтобы идти просто так. Десять раз подумаешь. Впрочем, дармаркцы вино любят, мог и прийти угоститься.

- А вы рассказывали об этом… кому-нибудь?

Все трое потупились.

- Это всего лишь наши догадки и домысли, сьера, – наконец, произнёс второй парнишка. – Вы первая, кому они интересны. Но это же очевидно. К тому же...

К тому же во всём виноват старший повар-раздолбай, конечно же. А судя по тому, что он всё ещё здесь, никто не спросил с него за незапертый погреб… Я задумалась. Ребята правы в том, что вряд ли дармаркец попал туда случайно, а если это так… но вино не было отравлено! Что же ему было там нужно?

Сама не знаю, почему эта пустяковая история никак не отпускала меня. Возможно, предупреждение Каллера...

- Проводите меня в погреб, – попросила я, останавливая взгляд на одном из поварят. Потом подумала, что Самуш, тот самый главенствующий над молодняком старший повар, непременно отыграется на подставившем его молодняке. И только затем вспомнила, что я – супруга регента. Ледяная Марана.

- Самуш, вы уволены, – сказала я. – В вашем деле не бывает пустяков. Вы, все, слушайте, – я повысила голос. – Погреб должен быть закрыт. Всегда. Головой отвечаете за ключ, – кивнула Аташе на прощание, и, не слушая жалобных возгласов потерявшего тёплую службу старшака, пошла за мальчиком-поварёнком прочь из кухни.

Моя свита уныло поплелась за мной.

***

Ступеньки и впрямь оказались весьма мудрёной конструкции, они словно бы набегали одна на другую. Лестница винтом уходила вниз, перил не было – только каменные стены, так что, на мой взгляд, тут и трезвому пройти было непросто. Длинная пышная юбка мешалась, будь я одна, подтянула бы её до колен, но приходилось просто ступать, медленно и степенно, то и дело ожидая, что нога соскользнёт. Не с этой ли лестницы упала сьера Марана, избавляясь от нежеланного наследника? Я поёжилась. Представляю, каково здесь ходить с ценными тяжелыми бутылками!

Нет, крайне маловероятно, чтобы дармаркец попал сюда случайно. Чем только думали эти следователи или кто там отвечает за безопасность королевского замка?

- Это очень и очень древний погреб, сьера, – почтительно сказал Лайр. – Здесь практически ничего не менялось со времени постройки замка. Глиняные амфоры, в которых бродит вино, им сотни лет!

Вооружившийся предварительно ключом поварёнок повернул ключ не без труда, с усилием сдвинул металлическую щеколду толщиной в собственную руку и только потом потянул внушительную дубовую дверь. Разжёг свечи принесённой с собой свечой.

За такой дверью впору прятать сокровищницу! Впрочем, вино, древнее вино – и так ценность немалая.

Версия о попытке отравления – самая логичная, но… куда же делся яд? Если вино отравить злодей не успел – значит, яд остался где-то здесь. Не обыскать дармаркца не могли...

Возможна сложная схема: посланец имел при себе и яд, и противоядие, и принял их оба, но в этом случае уже ничего не поделаешь и не докажешь… Ограничимся более простым и реалистичным вариантом: посланник имеет при себе яд и, будучи обнаруженным, прячет его.

Но яд не нашли… А вино проверили.

Часть 3.

***

Обстановка погреба слегка напоминала тюремную: тускло, стыло и холодно. Каменные стены, земляные полы, арочные потолки, ряды солидных пузатых деревянных бочек с металлической окантовкой, пустые стеклянные бутыли на полках, ждущие своего часа. Два довольно просторных помещения, хранилище с бочками с готовым вином, и то, где новое вино ещё только бродило в закопанных в землю внушительных глиняных амфорах.

Искать здесь яд можно годами. Лайр принялся зажигать остальные свечи, стало светлее.

- Часто ли регент пьёт вино? – да уж, хороша жена, которая не в курсе подобного! Во время наших совместных ужинов вино подавали к столу, более половины стакана дражайший супруг не выпивал, возможно, сдерживался в моём присутствии. Но поваренок, естественно, никак не отреагировал на нестыковку.

- Редко, сьера. Сье Ривейн не любитель подобных увеселений. Но вино исконно подают на всевозможных важных событиях и встречах, если у регента собрание, совет, совещание, то на подобные мероприятия мы всегда готовим несколько бутылок, такая традиция. Для всех, кроме пимарцев, конечно.

- А что не так с пимарцами? – спросила я, думая о своём.

- Им вера не позволяет, сьера. Они не употребляют алкогольные напитки.

- Хм, – сказала я только для того, чтобы что-то сказать. В погребе пахло землёй и пряными ягодами.

Откуда Каллер мог узнать, что что-то угрожает Ривейну? И если организовал такой масштабный заговор против него, почему не хотел, чтобы очередное покушение удалось? И чего хочу в этой ситуации я?

Ответ на первый вопрос, впрочем, очевиден: ещё не время. Долгожданного наследника от Цееш пока нет, к тому же не решён вопрос с пресловутыми островами, и решить её должен именно Ривейн, а в запасе два с половиной месяца, и смута после смерти регента Каллеру прямо сейчас ни к чему.

А вот ответ на второй вопрос…

Если Ривейн погибнет, погибнем и мы с Арвандом. Ненужные свидетели... Или, будучи ненужной и бесполезной, в суматохе я могу попробовать сбежать. Одна. Брата уже не спасти...

Нет.

Нет, не о том я думаю, нельзя так думать! Если дармаркец всё же планировал отравление, где, Слут побери, он спрятал яд?

- Лайр, расскажи… – я каждый раз спотыкалась на окончании, но Маране не стоило быть слишком вежливой, – что здесь находится.

- Конечно, сьера, – если мальчишка и удивлялся внезапному интересу сьеры регентши, то виду не подавал. – Коллекция вин династии Цеешей включает в себя традиционно около семидесяти пяти сортов. Плодовые вина, злаковые, ягодные, наша национальная гордость: смородиновые сорта, преимущественно сортовые, но есть и купажированные, то есть, смешанные. Здесь вы можете видеть креплёные вина, покрепче, то есть, а грушевый сидр, самый лёгкий из напитков, вот здесь. Сидр любила мать Его Величества Персона, но после её смерти никто…

- У Его Величества Персона есть ведь ещё брат? – я начинала постепенно впадать в отчаяние. Слишком много всего. Мне не на что рассчитывать.

- Верно, сьера. Его высочество Декорб Цееш. Но он никогда не пьёт алкогольные напитки, ввиду слабого здоровья у него отдельная диета.

- А это что? – я ткнула пальцем в маленькие бочонки, примерно в два раза меньше обычных. Как и прочие, они были снабжены небольшими металлическими кранами.

- Детское вино, сьера.

- Что?! – тут я действительно изумилась. Нет, в Сумрачном квартале было много неблагополучных семей, где дети рано знакомились с пороками взрослых, хотя я бы и Браю, и Граю по губам бы надавала, узнай наверняка о том, что они выпивали. Но то, что в королевском дворце к этому относятся так спокойно…

- Нет-нет, сьера! – чуть улыбнулся мой рассказчик – хороший парнишка, надо убедиться, что у него не будет неприятностей из-за увольнения Самуша… – Это не то, о чём вы подумали! В этих бочках готовятся совершенно безобидные плодовые и ягодные напитки, которые можно употреблять даже детям, а также всем, кто по каким-либо причинам воздерживается от вина, как тем же пимарцам или сьерам в полож… – он смутился. – Выглядит детское вино точно так же, как и обычное, и пахнет почти так же, но не оказывает никакого дурманящего эффекта. Хранится не так долго, но несколько лет простоять может.

- Понятно, – вздохнула я, проводя рукой по шершавому деревянному боку, отдававшему неожиданным теплом, многовековой благородной стариной. – Лайр, после того происшествия… все вина были проверены?

- Можете не беспокоиться, сьера! – улыбка тут же сошла с его румяного круглощёкого лица. – Все было перепробовано, и маг был придворный, и наш, кухонный лекарь, дворцовые лекари, стражник ещё, и полицай уже с утра приезжал, шутка ли… Теперь ещё полгода любое вино перед подачей на стол сье регенту будет опробовано одним из кухонных на глазах у остальных…

- Ох, и повезло вам! – я постаралась смягчить интонацией довольно двусмысленную фразу.

- Не скажите, сьера, – неожиданно серьёзно ответил он, а я вспомнила о своих недавних опасениях.

- Дорого вам обошлось это происшествие?

Мальчик промолчал, из чего я сделала вывод, что оказалась права – за дегустацию вина были сделаны немалые вычеты из жалования простых работяг.

- Мне кажется, героическая проба возможного яда заслуживает небольшой премии, – примирительно сказала я. – Но пока что ничего не обещаю… Да, Лайр. Не мог бы ты угостить меня?

- Конечно, сьера. Что вы желаете?

Я устало огляделась, глаза разбегались, а в животе заурчало – обед я, кажется, пропустила. Если сейчас попробую чего-то алкогольного, наверное, и вовсе начну засыпать.

- Налей детского вина. Мне просто хочется пить.

Юноша тут же сбегал за бокалом и почтительно наклонился к бочке. Протянул мне бокал – я вдохнула упоительно терпкий запах. Малина, смородина… а может быть, и что-то из трав и специй.

- Как получается делать так, чтобы ягоды не бродили?

- Простите, сьера, этого в подробностях я не знаю. Возможно, кто-то из старших…

- Неважно. Я просто так спросила.

Не знаю, что удержало меня в последний момент от глотка. Может быть, болезненное воспоминание о нашем с Ривейном разговоре о детях. Может быть, какое-то чутьё. Или неожиданно выступившая горьковатая слюна с привкусом желчи. Я опустила руку со всё ещё полным бокалом и посмотрела на Лайра:

- А детское вино проверяли на яд?

Поварёнок смешался, открыл было рот – и тут же его закрыл. Посмотрел на меня с искренним недоумением. А потом задумался.

- Не припомню, сьера. Но… регент Ривейн не стал бы такое пить. Поэтому, может быть... Вино всё проверяли, это точно. А детское... не знаю. Его за вино-то не считают!

Регент Ривейн не стал бы, возможно, так. Зато стали бы пить приглашённые пимарцы. Или жена регента, то есть, я. В любом случае, уверена: окажись я на том приёме, выбрала бы что-то безалкогольное. И тогда…

- Сьера, приказ был проверить всё вино! – жалобно проскулил мальчишка, выделяя последнее слово.

Мысли завертелись в голове. Лайр, побледневший, даже позеленевший, безотрывно смотрел на меня, ожидая указаний.

- Не поднимай шуму, – велела я и выглянула в коридор, где моя верная свита – фрейлины и стражник – переминалась с ноги на ноги, поёживаясь от стылого воздуха.

- Ты, – ткнула я пальцем в Далаю. – Пригласи сюда лекаря, сье Артупа. Нет, кухонного не надо, только этого. Тихо и незаметно. А ты, – этот жест достался уже Фрее. - Принеси сюда несколько тёплых пледов, и побыстрее. Постарайтесь избегать лишнего внимания и лишних вопросов. Ты, – указала я на лейтенанта Свартуса. – Сбегай за начальником стражи.

- Не могу оставить вас одну, сьера, приказ регента!

- Ладно. Фрея, тогда начальника стражи зовёшь ты!

- А я? – робко спросил поварёнок Лайр.

- А ты сейчас будешь пробовать напитки из этих бочек. Проверим, отравлены они или нет.

Парнишка побледнел ещё сильнее, отшатнулся от меня, и я вздохнула.

- Сьера регентша шутить изволит. Надеюсь, я ошибаюсь, а если нет… Если нет, то надеюсь, каждый из вас понимает, что рот следует держать на замке, пока всё окончательно не прояснится.

Глава 20. Шаги вслепую

Слишком много свидетелей, кто-нибудь да проболтается раньше времени, несмотря на угрозы. Фрея, Далая, Свартус, лекарь, поварята, начальник стражи… целая толпа. Ну да что поделаешь.

Моя нечаянная догадка оказалась верной: в «детском вине», которое, по сути, представляло собой безобидный ягодный сок, оказался сильнейший яд, вроде того, которым в подвалах замка травили крыс. Бочонки выкатили из погреба, а вот что было делать с ними дальше? Уничтожать до окончания расследования ценную улику было нельзя, оставлять в погребе – опасно и глупо. Закопать, что ли, на заднем дворе? Нет, лучше складировать в одной из свободных камер темницы. Сейчас заговорщики-отравители уверены, что их план удался, и было бы неплохо, если бы они какое-то время оставались в этой уверенности… Ещё лучше было бы понимать, кто они такие или хотя бы кто должен был стать непосредственной жертвой. Непьющие пимарцы на грядущем заседании по поводу создания Тройственного союза? Или всё-таки я?

Не убить регента, а подставить… Кому это могло быть выгодно? Дармаркцам, жаждущим отмщения за «свои» Варданы..? Или тому, кто хочет получить трон. Без козырной карты в моём лице, без одной из Цееш, шансы Ривейна на трон невелики. К тому же это могло бы стань вторым покушением на Марану, я совсем забыла о выстреле на охоте!

Конечно, надо было рассказать обо всём Ривейну. Если бы он только был тут! Каллеру? Наша связь с ним была односторонней, инструкций, как связаться с ним, мне не оставили. Кроме того… Каллер, возможно, в курсе. Не в этом ли была подлинная цель при замене жены регента на меня: уберечь настоящую Марану от смерти в случае покушения?

Это звучало куда убедительнее гипотетической невозможности избежать нежелательной беременности при подкупленных-то целителях.

И если я хочу выжить, а я хочу, вопрос стоит не только в том, чтобы просто перетерпеть регента в течение трёх месяцев, а в том, чтобы увернуться от козней недоброжелателей.

Я резко остановилась и развернулась, а Далая и Фрея чуть ли в меня не врезались, как и стражники: в общей шумихе к нам присоединился ещё и лейтенант Гравиль.

- Ты! – ткнула я пальцем в Свартуса. – Найди и приведи мне сьеру Адори Хорейн.

- А… – начал было стражник, но я мотнула головой.

- Адреса я не знаю. Найди. Её муж отбывает наказание в Гартавлской паутине. Не так давно он был поставщиком молока для королевской кухни.

- Но сье регент… – мученически закатил глаза стражник, впрочем, не теряя подобострастного выражения на лице, всё вместе это смотрелось довольно забавно. Я вздохнула:

- Регент всегда позволяет жене маленькие капризы. Не самой же мне за ней бегать!

***

Обед пропускать я не стала, хотя то и дело вспоминала свой последний совместный ужин с Ривейном, совершенно ненужный никому из нас ни с какой точки зрения.

Бунтовать и нарушать распорядок кардинальным образом, давая впоследствии повод Ривейну заниматься своим воспитанием, – тоже. В те полчаса после дневного отдыха, в которые меня обычно навещал супруг, я посетила дворцовый храм и, пожалуй, первый раз в жизни искренне помолилась Высшим богам: за Арванда, за всех остальных братьев, за себя, а потом, украдкой, и за Ривейна тоже: покушения на его жизнь и благополучие не были выдумкой больного разума, увы. Они были реальностью.

Я обещала Ривейну не ездить без него верхом, а погода сегодня, накануне декабря, была удивительно тихая: морозная, но безветренная, самое то, для прогулок... Внезапно я придумала, чем заняться.

Неуклюжий постельничий Артин сидел на прежнем месте в кабинете регента, но уже не один: за столом возвышался очень пафосный, худой и долговязый, крайне унылого вида мужчина в очках, опасно балансирующих на кончике носа. На нём было буквально написано «камердинер», и он первый из обитателей Гартавлы посмотрел на меня без подобострастия, а со сдержанным почтительным вниманием, приправленным дозой скепсиса.

- Сьера, к моему великому прискорбию…

- Я знаю, что регент Ривейн в отъезде, – оборвала его я. – Артин! Ты-то мне и нужен.

Мальчишка выгнул грудь колесом, только что не закукарекал от важности. Чернильных пятен на его коленках на этот раз не было, зато на щеке красовалась чумазая полоса, а из бокового шва рубашки торчали нитки, словно он зацепился за гвоздь.

- Хочу выйти на прогулку с Канцлером. Или Ривейн взял его с собой?

- Нет, сьера, оставил.

- Тогда бери собаку и пойдём.

Камердинер сдавленно закашлялся, но промолчал, не рискуя выражать своё отношение к происходящему как-то иначе.

- Как прикажете, сьера, – Артин округлил глаза. Ну, да, у прежней Мараны отношения с собакой вроде бы не сложились, но мне, при удачном стечении обстоятельств, предстояло ещё два месяца прожить здесь...

А я любила собак.

Мы отправились тревожить садовых духов всей толпой: Фрея для придания благопристойности, Свартус и Гравиль для безопасности, Артин для компании и Канцлер – в качестве предлога. Я невольно вспомнила детскую сказку про золотую курочку, к которой волшебным образом прилипали все, когда-либо коснувшиеся её или другого коснувшегося, а потом ходили длинной вереницей, не в силах оторвать ладони.

Морозный воздух начала декабря дня щекотал и покусывал щёки. Канцлер подошёл ко мне близко-близко, благосклонно обнюхал мои ладони, дружелюбно ткнулся мокрым носом.

- Вот он и привык к вам, сьера! – нарочито бодро сказал Артин, одновременно и побаиваясь, и чувствуя некоторую гордость из-за возможности относительно неформального общения с будущей королевой. – А то поначалу всё чурался да чурался, аж рычал… Не поймёшь их, зверьё это. Вот мой папаша к ним подход имеет, любит он их, даже слишком.

- Настолько любит, что ворует мясо с королевской кухни?

- Вы что, сьера! – искренне возмутился мальчишка. – Мой отец при Дворце с малолетства работает и на хорошем счету, иначе и меня бы не взяли! Он честный, ни разу для себя ни крошечки не вынес!

- А я и не говорю, что для себя. Кошки тут, рыбы…

- Вам жалко что ли, сьера? – выпалил мальчишка и тут же испуганно хлопнул себя по губам.

- Позвольте, я ему объясню, как разговаривать нужно, месьера, – вмешался идущий поодаль Гравиль, а Артин опустился на колени на белый гравий, губы и оттопыренные уши затряслись вразнобой.

- Умоляю, сьера, Слут попутал! Но отец мой правда лишнего не возьмёт. Если брал что, так только стухшее, что и так в выгребную яму, не иначе! Не в обиду будь сказано, но ни вы, ни Его превосходительство рыбу не жалуете, аквариум-то совсем заброшен. А она ж большая, хищная, отец пришёл листву-то напавшую убрать, а она вынырнула, говорит, одна такая, и смотрит на него, грустно-грустно так, только глазами своими большими моргает, печально так…

- У рыб нет век. Встань, не дури.

- Что?

- Нет век. Нечем ей моргать.

- Ну, может и нет… В общем, жалко папаше моему всех. Такой уж он уродился. Рыба-то и стухшее сожрёт…

- Бывает, – сказала я, уже перестав вслушиваться в бормотание мальчишки и возвращаясь к собственным невесёлым мыслям обо всём сразу.

- Ему даже вас…

Канцлер выбежал вперёд и вдруг остановился, прислушиваясь. Сделал стойку, уставившись куда-то в обёрнутые зеленовато-серебристой дымкой кусты.

- Эй, – Артин подошёл к нему, положил руку на холку, а из куста на дорогу вышагнула рыжеватая кошка. В прошлый раз, кажется, была чёрная…

Такая же тощая и столь же нелепо и резко двигающаяся, как и та, первая. Собака смотрела на неё настороженно, но попыток броситься не делала. За спиной испуганно охнула Фрея.

- Ты веришь в духов, Артин?

- Ну-у… – парнишка замялся, явно не зная, какой именно ответ мне понравится больше. – Не очень, если честно. Ежели вы про кошку, то хворают они тут чем-то. Отец даже к целителю одну таскал, но тот его высмеял, мол, утопи да и всё. Вот чего им не так-то? Вроде ж и кормят хорошо, крыс тут, правда, нет, но отец кормит, так они ещё и рыбу таскают… Ой.

Он снова прикрыл рот рукой, ожидая отповеди за ненадлежащее хранение дворцового имущества, сиречь той самой королевской рыбы, но тут к нам подошёл один из слуг, а через пару минут лейтенант Свартус доложил, что искомая сьера Хорейн дожидается меня в одной из гостевых зал. За столь скорую работу ребятам безусловно полагалась награда… я посмотрела на удаляющуюся кошку, выгибающую спиной тощую спину самым нелепым образом. Если их уже как минимум две… а вдруг это заразно?

- Артин, всех больных животных надо изловить, показать лекарю и, если не найдётся способа лечения, пристрелить, – сказала я. – На тебя можно положиться? Сможешь передать отцу? Пусть скажет лекарю, сьера Марана велела, лечить со всем старанием. А если уж не удастся… Пристрелить, но только так, чтобы не мучились, чтобы сразу, а тела сжечь.

- Да, месьера. Я всё понял.

Часть 2.

***

Сьера Адори оказалась поистине очаровательным существом: слегка полноватая, светловолосая и уютная, как сдобная булочка, намазанная маслом, молодая цветущая женщина. К мягкой и полной груди она прижимала обёрнутого кружевными пелёнками неожиданно смуглого, как и отец, пухлого младенца с пушистым облачком тёмных волос на голове.

Я так давно не видела таких крошечных малышей, пожалуй, с тех пор, как родился и подрос Арванд. Но руки ещё помнили теплую тяжесть на руках и тот особенный сладко-молочный запах, который свойственен только недавно родившимся детям, ещё не успевшим начать делить весь мир на чёрное и белое. Я загляделась на ребёнка, испытывая что-то острое и щемящее, а между тем сьера смотрела на меня перепуганными оленьими глазами, очевидно, не в силах произнести ни слова.

- Я видела недавно вашего мужа, сьера. Он жив и просил передать вам… передать, что у него всё хорошо. Насколько может быть хорошо… Что он жив, любит вас и ваших детей.

Оленьи глаза наполнились слезами, а лицо задрожало.

Минут сорок спустя, когда я уже фактически чувствовала себя реинкарнацией святой Ионы, защитницей обиженных дев и страдающих вдов, а многодетная одинокая мать и жена политического заключенного Мехрана пролила несколько вёдер крупных прозрачных слёз, умудрившись загадочным образом не разбудить спящего младенца, после того, как по моему приказу лейтенант Свартус убежал за выяснением всех сопутствующих обстоятельств, история немного прояснилась.

Как оказалось, окончательно и официально вина поставщика молока и говядины Мехрана Хорейна так и не была доказана. Имелось немало косвенных признаков, указывающих на то, что заговор, несомненно, был, о чём свидетельствовало два не подлежащих сомнению факта: в молоке обнаружили следы неизвестного, но, очевидно, смертельно опасного вещества, и это было именно то молоко, которое доставил бедняга Хорейн. Однако прямого свидетельства, что отраву подложил именно он – не было. При должной смекалке можно было ухитриться и совершить злодейство на пути от процветающей фермы с хорошей репутацией и какими-то необыкновенными высокоудойными коровами до Гартавлы. Едут себе неторопливые обозы… Одним словом, уверения круглолицего Мехрана в собственной невиновности могли оказаться правдой. Вероятно, недоказанный состав преступления – или как это называется на языке полиции? – послужил причиной того, что вместо неминуемой казни, почти моментально следующей за попыткой лишить страну правителя, чернявый заработал только заключение под стражей…

Я не знала, о чём ещё расспросить эту милую молодую мамочку, чем её утешить. Не рассчитывала же я с её помощью за десять минут раскрыть источник покушения на регента?

- Можно подержать? – кивнула я на ребёнка и, чуть понижая голос, добавила. – Не бойтесь, я умею обращаться с детьми.

Маране Дайс негде было этому научиться. Но очаровательной Адори знать это необязательно.

Она колебалась пару мгновений, а потом передала мне ребёнка. Я прижала его к себе и почти коснулась носом тёмной пушистой прядки.

«Наш с Ривейном ребёнок был бы другим, – мелькнула непрошенная мысль. – Светловолосым и тонким. Но запах был бы, наверное, похожим. Молоко и мёд. Молоко и мёд…»

- Как его зовут?

- Айне. Это девочка, месьера.

- Какое необычное имя.

- Это означает «сияющая». В переводе с дармаркского.

Ребёнок чуть не выпал у меня из рук.

- Почему с дармаркского?!

- Так Мехран дармаркец, – распахнула Адори свои необыкновенно круглые глаза. – Правда, уже десять лет как переехал в Гравуар.

- А мне он говорил, что его ферма здесь уже несколько десятилетий, что несколько поколений Хорейнов служили королевской фамилии, – пробормотала я, не слыша собственный голос.

- Да, так и есть! – неожиданно белозубо улыбнулась Адори и забрала ребёнка. – Вообще-то, это моя ферма, благодарение Высшим, что её хоть не отняли у меня. Мехран взял мою фамилию, это обычный порядок при смене гражданства, месьера, хотя у дармаркцев так не принято, но муж ради меня порвал со своими корнями… Месьера, вы поможете ему? Он чудесный человек, мой Мехран, я клянусь вам, всё это какая-то ошибка! Молиться буду за вас, сьера.

Порвал ли?

Я неопределённо кивнула ей, уже не чувствуя прежней уверенности.

***

Вечер без Ривейна проходил в смятении и сомнениях. Я поймала себя на том, что жду, когда знакомо скрипнет дверь. Мы были с ним всего десять раз, десять дней, но я уже его ждала. Разумеется, я хотела рассказать о яде, о заговоре, может быть, потребовать, чтобы наглецов и преступников вышвырнули прочь из дворца. Острова островами, переговоры переговорами, но это уже переходит все границы! Всё указывает на дармаркцев, они даже на охоте были, и ледяная тьма глаз стрелявшего в меня черноволосого человека навсегда отложилась в памяти.

Как же тревожно.

…Это от одиночества. Конечно, всё дело именно в этом. Я всю жизнь прожила в большой шумной семье, и теперь компании чужих молчаливых фрейлин, косящихся на меня с постоянным ожиданием подвоха или тычка, недостаточно, чтобы почувствовать себя в своей тарелке.

Нужно связаться с братьями, – эта мысль вдруг заставила меня встряхнуться и забыть о всяких глупостях. Я не свободна, конечно, но и не взаперти: даже узник Мехран смог добиться того, чтобы его жене передали весточку!

Чем я хуже?

Я думала о том, кому могу довериться. Рядом со мной оказалось множество людей: Далая и Фрея, Свартус и Гравиль, Артин и его отец Грамс, каждый из которых был ниже меня по положению и каждый – свободнее. Я могу обратиться к любому из них с просьбой – нет, приказом! – узнать, как поживает семейство Снэй в Сумрачном квартале Гравуара.

…и у меня нет никакой гарантии, что об этом не узнает Каллер, что он не сделает ответный шаг, чтобы раз и навсегда отбить у меня желание любопытствовать. Каждый из людей рядом со мной может оказаться завербованным Каллером.

Или Ривейном. И у Ривейна могут быть резоны проверять свою ледяную жену, постоянно демонстрирующую ему своё презрение и неприятие. И несмотря на то, что наши отношения на шажочек сталитеплее и ближе… Стоит ему узнать об обмане, всё рухнет, я знаю. Он не из тех, кто сможет простить предательство. Сейчас он улыбается Маране, законной жене, благородной и чистой, но стоит ему понять, что перед ним сумрачная лживая шмара…

К кому мне обратиться?

- Идём, – бросила я своей извечной маленькой свите, как-то само собой пополнившейся мальчишкой и собакой. Можно было не пояснять, но я всё-таки пояснила. – На кухню. Хочу дать некоторые указания относительно ужина.

Часть 3.

***

Аташа неприкрыто радовалась встрече, и я увлекла её подальше от кухонного дыма и чада, во внутренний дворик, к поленнице дров. Сквозь прозрачные двери мне были хорошо видны скучающая мордашка Артина, бородатая собачья морда и ещё четыре унылых физиономии, неотрывно следящие за мной. С одной стороны, для сьеры регентши не наблюдалось прямой угрозы, с другой, быть отделёнными от меня стеклянной стеной для них было поистине мучительно.

Я повернулась к свите почти спиной, чтобы по губам не читали. Наверное, я сошла с ума, что доверяю тайну всей своей жизни какой-то незнакомой бабе, но моя жизнь и так висит на волоске, что не способствует здравости рассудка.

- Аташа, мне очень нужна твоя помощь. Это очень важно и очень, очень секретно. Вопрос жизни и смерти.

Я ожидала, что она будет расспрашивать или сразу же выскажет готовность сделать для меня всё, что угодно, но её лицо вдруг окаменело.

- Мара, только не говори мне… Только не говори мне, что он вернулся!

«Кто?» – едва не выдала я, но вовремя прикусила язык, а повариха продолжала уничижительно качать головой:

- Девочка моя хорошая, тебе по жизни такое счастье привалило, как Его превосходительство, такой человек хороший в мужья достался, и знатный, и именитый, и тебя любит, знаю! Королевой станешь, верю, что станешь! Ну что тебе ещё нужно, за голытьбой-то всякой бегать!

Очень хотелось вот прямо сейчас соврать про избирательную потерю памяти и выспросить всё без остатка, но… Ривейн не узнал меня. Фрейлины – не узнали.

А человек, знающий Марану с рождения, запросто что-нибудь заподозрит. Нельзя было переигрывать, и я равнодушно пожала плечами:

- Не понимаю, о чём ты, но это не имеет отношения к Ривейну. Мне нужно, чтобы ты нашла один дом… дом в Сумрачном квартале, принадлежащий одной семье. Там живёт женщина, Ларда Снэй и семеро… детей. Шестеро. Нет. Пятеро.

Горло перехватило судорогой.

- Запомни. Снэй. Ларда Снэй. Передай ей вот это, – я протянула записку.

В записке было всего два слова: «я вернусь». Очень хотелось бы написать, «мы», но у меня не было права давать им такую надежду.

Без подписи, разумеется. Лучше было бы передать денег, но, как и тогда, когда я жила в доме Борова, короля Сумрачного квартала, посреди царящей роскоши королевского дворца Гартавлы собственных денег у меня не имелось. Мне попросту негде было бы их тратить: еда, одежда, украшения, у меня было всё, кроме свободы. Не просить же деньги у Ривейна, он обязательно начал бы выяснять, на что.

…разве что у Каллера или Брука. Вот только я понятия не имела, как с ними связаться в случае чего. Впрочем, деньги я рано или поздно добуду. Главное – узнать, что у братьев всё в порядке.

- Не спрашивай, – торопливо сказала я, глядя, как ярый пыл в борьбе за мою женскую честь на округлом лице поварихи сменился растерянностью, а потом задумчивостью. – Уверяю – я ничего плохого не задумала, и это никак не затронет Ривейна и наш с ним брак. Просто… это очень хорошие люди. И я просто хочу быть уверена, что у них всё хорошо.

- Как же ты изменилась, малышка моя, замужем-то, – наконец произнесла Аташа. – И не узнать: говоришь иначе, держишься, даже походка королевская. Надо же, как на людей семейная жизнь действует!

«Семейная жизнь»! Эта семейная жизнь – десяти дней сроку, один совместный ужин и полчаса в постели. А иногда на ковре.

Впрочем, к чести Ривейна надо сказать, что последний раз он почти дотянул до сорока минут.

Глава 21. Свечи в саду

Похоже, Марана действительно встречалась с неким женихом до замужества. А почему бы и нет? Всё-таки ей было уже двадцать два года, может, чуть меньше, взрослая молодая женщина. Мог ли Ривейн и впрямь отправить этого жениха на смерть? А почему бы и нет? Несмотря на то, что сам регент не брезговал изменять супруге, как и большинство мужчин, он вполне мог оказаться ревнивым собственником. К тому же отправить военного на фронт в дни военных действий – не совсем убийство, точнее – легальное убийство. Это не расстрел без суда и следствия, не нож в спину. Военный должен воевать.

Но вряд ли любящей девушке от этого легче. И вот в её душе взрастает невыносимая ненависть… и на её пути появляются Каллер и Брук.

А потом выясняется, что будущую королеву могут убить, и на пути Брука так удачно появляюсь я…

Перед очередной прогулкой я улизнула от назойливых фрейлин и заглянула в тот самый бывший кабинет Его Величества Персона. Клетки всё ещё находились на месте, с прошлого моего визита, казалось, ничего не изменилось. Я провела пальцем по залитому воском подсвечнику и не сдержала рассеянной улыбки: Артин явно пренебрегал своими обязанностями по чистке.

Здесь было очень спокойно и тихо, а призраки меня не пугали. Наоборот: сказать по правде, я не отказалась бы от визита последнего Цееша, ведь у него могли быть ответы на большинство моих вопросов.

Эта мысль принесла за собой другие, и я опустилась в кресло, прямо на защитный чехол. По официальной версии, молодой король погиб от некой неизвестной болезни, однако Брук однозначно обвинял в этом регента. А на самом деле… Нужно ли мне знать, что произошло на самом деле?

Я посмотрела на пустые клетки, выглядевшие так сиротливо и неприкаянно. Представила короля – в замке висели портреты, по пояс и в полный рост в военном мундире, всё, как положено. Он выглядел едва ли не моим ровесником, совсем юный, улыбающийся, симпатичный, тёмные волосы, голубые глаза, настоящий принц из девичьих сказок, крепкий, высокий, с широкими плечами и узкими бёдрами, очевидно, не пренебрегавший физическими тренировками. И вдруг этот полный жизни и сил юноша, всего год побывший королём, юноша, вокруг которого было несколько принесших клятву верности целителей (ха-ха, но всё же), умирает от неизвестной болезни. Старший брат болен с рождения, мать и отец тоже умерли куда как раньше срока… Мать – от родильной горячки вместе с младенцем, отец от гангрены: он был человек старой закалки, и, пока рука не почернела чуть ли не наполовину, лекарей к себе не подпускал. А ещё он – большая редкость! – любил законную жену и был в огромной печали от её трагического ухода.

Не слишком ли много смертей и болезней в одной семье, пусть и королевской? Особенно королевской…

Положим, в состоянии здоровья принца Декорба, своего ровесника, регент совершенно точно не виноват, но что касается Персона… Кто-то ненавидел юного короля, ненавидел настолько, что даже уничтожил зверинец после его смерти! И если я с большой оглядкой могла поверить в то, что мой фальшивый, но, увы, не фиктивный супруг устранил друга, стоящего на пути к вожделенному трону, то представить себе Ривейна, травящего черепаху и ручную змею, было никак не возможно. Я решительно вышла из королевского кабинета, решив для себя: да, я хочу знать правду. Я не хочу погибнуть от рук заговорщиков. И не хочу, чтобы погиб Ривейн, мой единственный шанс выбраться отсюда. Я должна узнать. Мне не всё равно. И я узнаю.

***

…Сегодняшняя погода радовала. Конечно, небо затянули свинцовые тучи, я даже почти чувствовала их привкус под языком, ветер успокоился. В ожидании вестей от Аташи я – в пику регенту – всё же отправилась на конную прогулку, а потом – в сад. Фрея плелась за мной, зябко ёжась. Хотя она и старалась это скрыть, но выглядела какой-то опечаленной и потерянной.

…скучает по Ривейну?

Декабрь начался почти бесснежно, точнее, снег уже несколько дней упорно выпадал, к обеду опять безнадёжно таял, а к вечеру крошечные лужицы затягивались тонкой ледяной корочкой. Интересно, что происходит с дворцовым аквариумом зимой?

Задавшись этим вопросом, я окликнула копошащегося в кустах Грамса, и он торопливо, покачиваясь, подошёл ближе. Никаких кровоточащих мешков на этот раз при нём не наблюдалось, зато в руках в толстых, но местами прохудившихся варежках помощник садовничего сжимал большие садовые ножницы.

Со мной он поздоровался учтиво, но как-то хмуро, отвёл взгляд в сторону, и своей обычной болтливости не проявлял. Нетрудно было догадаться о причинах.

Жене регента не должно было быть до этого никакого дела. Беда в том, что я так и не могла почувствовать себя настоящей Мараной, да, сказать по правде, и не хотела.

- Вам жаль убитых кошек?

- Высшие боги и те, кто бьет поклоны Высокому храму, считают человека венцом творения, сьера, – на мгновение сквозь дурашливую внешность полубезумного нелепого старика проглянуло нечто другое, некто другой: умный, печальный и строгий лик сильного и сдержанного мужчины. Видение было почти мгновенным – и тут же рассеялось дымом. – Но я не думаю, что это так. Человек не венец, а конец божественного промысла. Человек – божественный промах. Жаль мне кошек, месьера, и рыбов, и зверинец королевский – знать бы, что за слутов упырь погубил, уж я бы ему кишки на шею намотал! Да и упыря жалко…

- Упыря? Знаешь об упыре? – наугад спросила я и поняла, что попала в точку.

Грамс резко смутился, защелкал ножницами – моя бравая охрана тут же воинственно запереступала ногами – и отступил.

- Жалко, – беспомощно повторил он, пожал плечами и пошёл к ближайшему кусту.

- Грамс, а я рыбам хлеба принесла, – сказала я. – Проводи меня?

Кортеж шествовал в нескольких шагах, а я формулировала вопросы, которых было так много, что они не могли протолкнуться в узкое отверстие рта.

- Может быть, животные Его Величества Персона погибли из-за той же заразы, что и кошки?

Грамс остановился и поглядел на меня с упрёком.

- Уж поверьте, большей чуши я и не слышал... Ох, простите месьера, вырвалось. Передушили их, тех, что в зверинце были, сьера. Безжалостно, жестоко, знать бы, у кого рука поднялась, уж я бы… А кошки, мало ли, где хворь подхватили? Кому они нужны. Вона, девка ваша, тёмненькая которая, с вами-то нос морщит, а сама бегает сюда, обжимается с парнем по кустам, да и окуривает кусты! Со свечой ходит, бормочет себе под нос, уж и вонючие свечи-то! Уж я её шуганул метлой пару раз пониже спины!

- Зачем? – растерянно спросила я. – Зачем окуривать кусты?

- Да вроде как духов отгонять, вот ведь глупости-то! Ты свою, человечью, жизнь праведно живи – и нечего тебе бояться того самого, – он ткнул кривым мозолистым пальцем в небо, – запредельного.

Мы подошли к аквариуму, и я стала бросать кусочки хлеба в воду, не без удовольствия наблюдая, как толкаются серебристые рыбьи спины. В кормлении животных было что-то успокаивающее.

- Почему же тогда не перегубили и рыб? – высказала я вслух своё недоумение. – Птиц выпустили, прочих животных передавили…

- Живучие. Рыбов не передушишь незаметно, скользкие, их поймать надобно! И, потом, рыбы-то для еды, не для души, так сказать, не для сердца. Оно видите, как, Эгрейн-то гордится флотом своим, ну и морем там… рыбу как бы на троне сидящим есть положено. Традиция ихняя такая, королевская. На все главные праздники рыбу подавать. Регент, ну да сами знаете, плохо ему с рыбы, да и короны нет пока, вот они тут и плодятся, твари безногие. А вот сье Роджер был, даром, что гад ползучий, а глаза умные, вот, клянусь, сьера! Так смотрел, так смотрел! Эх, да что тут…

Сказать по правде, мне и самой хотелось «окурить» окружающее пространство, неприятный чужеродный привкус во рту изрядно отравлял пребывание здесь.

Надо будет узнать у Далаи, где она брала свои свечи.

Глава 22. Конское презрение

Я проснулась куда раньше половины седьмого. Судя по непроглядной темноте за окном, было не больше пяти. В шесть утра за окном тоже темно, но это другая темнота. Я как-то отличала их, даже не глядя на часы.

Несколько минут я лежала в постели, вспоминая, кто я и где я, мысленно желая братьям доброго утра и вознося Высшим молитву об их здоровье и благополучии. А потом, прикрыв глаза, и низшим духам. Вдруг Далая права… хотя бы чуть-чуть, хотя бы отчасти?

И вдруг я вспомнила, что сегодня должен вернуться Ривейн. Если всё в порядке, Ривейн вернётся. Придёт ко мне. Может быть, даже по старому распорядку, после завтрака. Щёки вспыхнули. Я поднялась с кровати и подошла к кукольному домику. Опустилась перед ним на колени.

- Тук-тук, – сказала кукла-мальчик. – А вот и я…

- Ну и что, – ответила кукла-девочка. – Что это меняет? Что вообще может измениться? Мне кажется, наша судьба принадлежит не нам.

- Я был простым матросом, а теперь я почти король. Многое меняется.

- Я была свободной девочкой из Сумрачного квартала, а теперь я шлюха и преступница. Да, многое меняется.

- Разве тебе не нравится принадлежать мне?

- Нравится, – признала светловолосая куколка, я даже щёлкнула её по губам, потому что это нельзя было произносить вслух. – Но это украденное удовольствие. Украденное время. Чужое. За него придётся очень дорого заплатить.

…я услышала приглушённые голоса и выглянула в холл, потому что одиночество стало вдруг совершенно непереносимым. В десятке шагов левее увидела Далаю, которая о чём-то шепталась с высоким черноволосым мужчиной с орлиным профилем. Я улыбнулась, немного завидуя: как хорошо быть молодой, свободной и иметь право любить, ничего не скрывая, ни от кого не таясь.

Прогулка была как глоток свежего воздуха, но стоило нам вернуться к конюшням, как притихшие было страхи, печали и тоскливое ожидание вернулись и атаковали с новой силой. Мне помогли спуститься, и я, почувствовав под ногами твёрдую землю, ласково и благодарно похлопала по тёплому лошадиному боку. Обернулась на лай Канцлера – и вдруг увидела регента. Его высокую сильную фигуру, не настолько точёную, как у короля Персона на портретах, но узнаваемую. Сопровождающие меня расположились правильным почтительным полукругом, и оттого пришествие регента с этим его извечно непроницаемым лицом было более чем эпичным. Собственно, головы не склонили только я и Канцлер. Впрочем, собака по едва уловимому щелчку пальцев притихла, выражая свою радость скупым поскуливанием и стуком хвоста, излучая счастье всем своим телом, как звезда свет.

- С возвращением, – сухо, сдержанно сказала я, радуясь, что у людей нет предательски выдающего чувства хвоста.

- Благодарю. Как поживаете, Ана?

- Всё в порядке.

Меня едва не отравили, а так – да, всё в порядке.

- Что вы делали? – вполне светски вопросил Ривейн, подходя ближе.

- Общалась с местными духами, – я пожала плечами с преувеличенно-беззаботным видом, чувствуя на себе его тяжёлый взгляд. – Отличные ненавязчивые собеседники, хотя бы потому, что не говорят ни слова. Вы знаете, что даже в наше время некоторые ещё втайне верят в духов?

- И вы к ним тоже относитесь?

- Почему бы и нет? Высшие, говорят, вдохнули в человеческое дитя свет разума и сияние доброты, но в большинстве двуногих я не заметила ни того, ни другого. Может быть, врут и обо всём остальном? Тогда как о духах нам неизвестно ничего, кроме того, что они не любят, когда их тревожат. Это я как раз могу понять.

- Куда вы направляетесь? – помолчав, регент задал следующий вопрос. Возможно, ждал моих вопросов о своих делах и, разумеется, не дождался.

- На конюшню, куда же ещё. Каждый мой день похож на предыдущий. Вам должно быть это известно.

Меня можно находить с закрытыми глазами.

- Я просил вас поберечь себя и воздержаться от конных прогулок.

- Я берегла изо всех сил, как послушная жена. Двигалась приставным шагом, засовывала металлический поднос под платье.

- Зачем?

- От шальной пули.

- Какая похвальная предусмотрительность.

Что-то я разболталась. Марана не стала бы говорить так. Не стала бы ёрничать. Я повернулась и пошла, просто для того, чтобы скрыть от регента своё лицо.

«Но Мараны больше нет для Ривейна», – мелькнула новая мысль. А за ней пришла следующая, ошеломительная: а что, если заговор сорвётся? Каллер передумает или погибнет, или передумает сама Марана, или наследника у них с Каллером так и не получится, или ещё что-нибудь произойдёт, и тогда… Ривейн станет королём или не станет, но главное – Ривейн останется жив, а я смогу остаться рядом с ним.

Я останусь с ним, я найду возможность незаметно для него разыскать Арванда и сбежать…

…или разыщу Арванда, а сама останусь с ним. С Ривейном.

Это было так абсурдно, абсурдно даже думать об этом, что я остановилась, прямо в двух шагах от конюшен, а Ривейн, следовавший за мной по пятам, не удержался и буквально врезался в меня и тут же ухватил за плечи, поддерживая. Сжал пальцы.

- Простите, – я подняла на него глаза и замолчала.

Он смотрел на меня каким-то тёмным и пустым, но одновременно глубоким взглядом. Долго, странно, но я не рискнула более задавать вопросы. А затем регент обернулся к сопровождающим и к вышедшим нам навстречу конюшенным:

- Можете быть свободны. Все.

- Сье… – начал было Гравиль, но регент оборвал его:

- Вон.

И буквально втолкнул меня в конюшню, тёмную, неожиданно тёплую.

Часть 2.

Кони зафыркали, запереминались в стойлах, реагируя на наше вторжение. Солнечный свет пробивался в небольшие квадратные окна, а под сапогами хрустела солома. Королевские конюшни снабжали горячником, внутри было тепло.

- Сами будете… – начала было я, но продолжать не имело смысла. Ривейн утянул меня в пустое стойло и прижал к себе.

- Вы нарушаете регламент, – сквозь редкое и нестройное ржание лошадей я слышала биение собственного пульса.

- К Слуту регламент. Прошло целых пять дней. Без вас.

Под плащом с меховой оторочкой и пелериной, жакетом и длинной свободной однослойной юбкой у меня были бриджи для верховой езды. Заказала у модистки несколько дней назад, решив, что небольшое нововведение из мира «моды» практичных низов только оживит высокую моду, во всяком случае, для меня, вынужденной экстренно осваивать верховую езду. Но для Ривейна, торопливо и бесцеремонно стягивающего с меня одежду и задирающего амазонку, это стало сюрпризом. А я воспользовалась моментом, чтобы повернуться к нему, для надежности обхватив его лицо руками.

- Вы с ума сошли? Что на вас нашло? Фрея разве не…

- Замолчите.

Он прижался ко мне губами, и это не было похоже на поцелуй. Скорее, на попытку закрыть болтливой жене рот. Я отодвинулась, постаравшись сделать лицо отстраненным и скептическим, правда, не была уверена в результате.

- Вам настолько неприятно, Ана?

- Вам это важно? Не думаю…

- Замолчите.

Я замолчала, обиженно и даже возмущённо, чувствуя, что внутри меня – словно маленький Высокий храм во время праздничного служения. Чьи-то ладони отхлопывали единый ритм, заходились в плаче колокола.

Ривейн снова наклонился ко мне и поцеловал уже по настоящему, мягко, но требовательно раздвигая губы, а мне так хотелось то ли заплакать, то ли ударить его, со всей силы, кулаком нос разбить, потому что поцелуи – это лишнее. Для него лишнее!

«Останусь с ним?»

Я упёрлась в его плечи – надеюсь, магическая клятва не воспрещала хотя бы это. Молчать я не могла.

- Что с вами? – сказала я, чувствуя его ладони, совершенно недвусмысленно сползшие ниже моей талии. – Что вы творите?

- Вы против?

- Разве я могу быть против? – прозвучало горько, но вряд ли он догадывался об истинных причинах этой горечи. Я не была против. Не якобы-Марана, связанная долгом, клятвой и чем бы то ни было ещё, а я. И от этого мне было так муторно. От этого так больно. От этого я позволяла себе говорить не то, опять и опять. – Целители уже досмотрели вашу племенную скотинку, она здорова, чиста и готова к очередной плановой случке.

Ривейн со всей силы вдруг ударил кулаком по деревянной стенке, старой, но всё ещё крепкой. Я схватила его за руку.

- Вы однозначно сошли с ума.

Абсурдным образом почувствовала досаду. Выдернула деревянную узкую щепку, вонзившуюся в мякоть его ладони, посмотрела на выступившую красную капельку. Наклонилась и, не давая себе времени обдумать, слизнула её. Вкус крови отдавал железом. У него были сильные пальцы, большие ровные ладони, но я знала, как настойчиво и бережно они могут меня ласкать. Он никогда ещё не поднимал на меня руку, и хотя его сила подавляла, по-настоящему страха перед ним я не испытывала.

Я сдалась, напряженное тело расслабилось, задрожало. Он это почувствовал.

- Возможно, сошёл.

Ривейн повернул меня лицом к этой самой стенке, протискивая между нею и моей щекой свою ладонь, а второй рукой стянул почти до колен мои бриджи. Можно было бы ему помочь, но я не стала. Мои руки безвольно свисали вдоль тела.

- Что это за наряд? – щекотно прошептал он в ухо, а я совершенно потерялась, цепляясь за этот дурацкий простой вопрос. – Почему вы надели штаны под платье?!

- Так удобнее… ездить.

Ощущение внезапно оголившейся беззащитной кожи злило и будоражило, голый человек по определению уязвим. Подобная уязвимость рядом с ним была невыносима. Теперь Ривейн возился с собственными брюками, а я не могла выдерживать тишину, прерываемую только колокольным безумием внутри, шуршанием одежды и чуть беспокойной лошадиной перекличкой:

- Целители непременно должны осмотреть и вас. Вы ведёте себя безумно. Возможно, вашу голову еще можно… – вздрогнула, чувствуя поверхностное прикосновение горячей плоти к ягодице, но договорила из чистого упрямства. – Вылечить.

Он заставил меня прогнуться к нему, точнее, мне хотелось думать, что заставил, но это, увы, было не так. Я сама прогнулась к нему, ненавидя саму себя за то, что мне хотелось поторопить его. Слишком медленно, не знаю, зачем и кого он заставлял ждать.

- Так вам неприятно? – прошептал он, медленно скользя вперёд и назад, поглаживая рукой поясницу и ягодицы, а затем проталкиваясь внутрь моего бесстыдно податливого тела.

И я ответила, вцепившись ногтями в его руку:

- Очень. Не-приятн-но, – голос позорно сорвался на последнем слоге. – Очень неприятно…

Пальцы всё сильнее сжимались на бёдрах, задавая темп, кажется, с каждым толчком я чувствовала его в себе всё глубже, раскрываясь, подаваясь ему навстречу. А потом Ривейн обхватил меня под грудью, подтягивая ещё ближе, горячо и часто выдыхая мне в шею, и я задрала голову, пытаясь отыскать его губы, хотя делать этого и не стоило. Открыла глаза – и мы посмотрели друг на друга, прежде чем выдохнуть ставший общим воздух.

- Если хотите остановиться… Вы хотите остановиться, Ана? Я не хочу… не хочу принуждать вас. Силой – не хочу.

Сволочь. Не нужно вот этой игры в обоюдное желание. Оно не обоюдное. С его стороны – похоть и расчёт, с моей – попытка смириться с неизбежным. Необходимость смириться – мне не нужно с ним конфликтовать, наоборот – если в какой-то момент придётся умолять сохранить жизнь обманщице, лучше это делать не в состоянии войны. Войны, исход которой обречён на поражение.

Я и смирилась, как могла. Прижалась к нему ещё сильнее, запрокинула голову, спускаясь поцелуями от колючего подбородка до стоячего воротничка камзола. Пять дней.

- Ана…

Пусть как хочет, так и называет. Но… «Ана» – это не «Мара», моё собственное имя тоже можно было так сократить. Всё-таки я ещё не до конца сдалась, хотя он приподнял мою ногу, обостряя ощущения до предела.

- Понятно, почему здесь, – сказала, нет, простонала я, стараясь чуть меньше стучать зубами. – Для племенной скотины в стойле самое мес…

Ривейн зажал мне рот рукой, и я её прикусила, да что там – впилась зубами, темп толчков ускорился, и меня выгнуло дугой, в глазах потемнело. Если бы он меня не держал – упала бы, настолько острым, почти болезненным было удовольствие, прошившее меня насквозь.

Но он держал. А потом отстранился, резко, слишком резко – и я почувствовала горячие капли семени где-то на пояснице.

- Как… расточительно, – прошептала, всё-таки оседая на солому, ужасно хотелось натянуть штаны или хоть чем-то прикрыться, сухие соломинки кололи обнажённые ягодицы и бёдра, но руки не слушались. – Не предаёте ли вы тем самым Эгрейн…

Что он хотел мне продемонстрировать? Не только племенная скотина? Зачем? Я всё равно ему не поверю.

Пучком соломы он вытер мне спину, а я сделала над собой усилие и встала. На влажную от пота кожу узкие брюки натягивались с трудом, колени дрожали. «Какой стыд», – пришла более чем запоздалая мысль. Кажется, намерения регента были очевидны всем, кроме меня.

Между ног всё ещё было влажно, в низу живота тянуло. Нужно вымыться, чем быстрее, тем лучше.

Ривейн, тоже успевший натянуть брюки и поправить камзол, мягко повернул меня к себе, поглаживая щёку, подбородок, и опять потянулся за поцелуем, медленным, тягучим, неторопливым. И я опять не смогла оставить сжатыми свои губы. Это было ещё более интимно, потому что лишено смысла. Не соитие во имя продолжения рода, просто нежное, горячее и влажное касание, позволяющее распробовать вкус друг друга. Ради удовольствия от близости. Как благодарность. Как признание.

Ужасная ложь. Но его слова про пять прошедших дней будоражили меня даже больше прикосновений. Пять дней, да. Я тоже считала.

- Лошади замолчали, – сказала я вслух, как только восстановила дыхание, желая стукнуться головой о многострадальную стенку.

- И что?

- Презирают нас, наверное.

Пару секунд регент молчал, а потом… а потом засмеялся, глухо и тихо, прикрывая лицо рукой, но всё же. За всё то время, которое я провела в Гартавле, я первый раз слышала, как он смеётся.

***

- Что это? – спросила я у Аташи, когда та неловко протянула мне какой-то холщовый пакетик.

- Орехи, ягодка моя. Угостись, а то ж регент-то их не любит, не поставляют во дворец…

И почти без перехода, без предисловия, продолжила:

- Была я в том доме-то.

Пауза.

- И? – не выдержав, поторопила я. – Что?

Сердце ходило ходуном, так, что я вцепилась пальцами в скамейку.

- Да ничего. Нет там никого.

Я села.

- Как никого? Быть такого не может! Там обязательно должен хоть кто-нибудь быть!

- Не было. Света ни в одном окошке не горело, и в дверь-то я цельный час колотилась, – ни звука, ни шороха. Соседка, баба какая-то, вышла на шум, я к ней, где, мол, хозяева, а она только глазами зыркнула, злобно так, ушла к себе да дверью хлопнула. Около часа я там бродила. Никого нет, ягодка. Ни души.

Этого не могло быть. Никак! Они никогда не уходят все одновременно, вечером мы всегда дома, и Ларда дома. Дом, полный мальчишек, не затихает до полуночи, и дел полно у каждого. Даже если нет Арванда. Нет меня. Остальные должны быть, это не обсуждается! Брай, Грай, те могут загулять, особенно без присмотра, но Торн, Гар, Лурд… Кто-то должен был остаться! Не может не быть никого.

- Что случилось-то, солнышко? Может, что не так глупая Аташа сделала, а?

Пришлось закусить ладонь, потому что выть, орать, проклинать и плакать вслух было нельзя. Не при Аташе. Не в саду, где из окон дворца на нас может смотреть кто угодно, не при Фрее, нельзя, нельзя! Сначала я должна узнать точно, довести дело до конца, и только потом, когда я выясню доподлинно, где каждый из них, только когда я отомщу за каждого из них, вот тогда я буду визжать, разрывая ногтями кожу на лице, вот тогда я провалюсь под лёд своего отчаяния. Но не раньше. Ни мгновением раньше.

Я убрала руку от лица и сказала перепуганной и расстроенной поварихе:

- Всё хорошо. Всё в порядке. Спасибо тебе большое. Просто не ожидала, что жильцы… переедут так скоро.

- Всё-таки ты очень изменилась, – после небольшой паузы сказала Аташа. – Мать моя мне всё твердила, что люди никогда не меняются: враки это! Совсем другая. Повзрослела, мудрее стала. Добрее.

- Обними меня, – попросила я. И в её тёплых, мягких и полных руках моя боль отступила, пусть только на пару минут и на пару шагов, но мне стало чуточку легче.

Глава 23. Следы зубов

Я шла по коридору в сторону капеллы, стараясь держаться, как раньше. Быть ледяной Мараной с равнодушным и холодным выражением лица. Быть такой же внутри. Не думать об уходящем времени, об опасностях, о врагах. О брате. О пропавшей семье.

Но у меня ничего не получалось. Глаза то и дело наполнялись слезами, а дрожащие губы сами собой разъезжались в нелепой, немного жалкой улыбке. Может, и не стоило знать. И тогда я дожила бы эти три... уже почти два месяца относительно спокойно в своих иллюзиях. Мне могло бы быть сейчас даже хорошо от… от всего. При воспоминании о встрече на конюшне после краткосрочной разлуки ноги могли бы дрожать, и это была бы томительно-приятная слабость. Встреча, после которой будут ещё такие же.

Не думай, Вердана, не думай о том, что ты не можешь изменить, иди, просто иди…

И когда кто-то бесцеремонно схватил меня за руку и потянул в одну из некогда жилых, а теперь пустых комнат третьего этажа, я не успела ни стереть солёную полуулыбку с лица, ни закричать или даже ойкнуть.

Идущий рядом Канцлер, которого Артин иногда по моей просьбе приводил «погостить» в отсутствие Ривейна, рыкнул, но он был охотничьим псом, не сторожевым. Тот, кто схватил меня, пнул его ногой. Дверь захлопнулась, отсекая меня даже от собаки.

Где она, эта хвалёная стража,эта вездесущая свита, когда они так нужны?!

- Давно не виделись, Вердана.

Нет.

Нет, нет, нет, нет!

Только не он.

Откуда он мог здесь взяться?!

- Вы не боитесь, что вас увидят? – процедила я сквозь зубы, а Брук беззастенчиво меня разглядывал с ног до головы, улыбаясь безо всякого напряжения:

- А с чего ты взяла, что мне следует этого бояться?

Да, действительно. То, что Брук занимает высокий пост, было сразу очевидно – по его повадкам, манерам, по всему его облику в целом. Подкупленные лекари и его полная информированность о происходящем в Гартавле также говорили: он здесь свой человек, но всё-таки я не была уверена, что настолько.

Думала и гадала, как же Каллер будет получать от меня информацию, а всё оказалось просто.

Брук имеет свободный доступ во дворец.

И это… ужасно.

- Рассказывай, – коротко велел он, продолжая изучать меня, как мясник – свежую свиную тушу. В его взгляде было что-то неприличное, мокрое, даже склизкое. Он не просто раздевал меня – освежёвывал. – Выглядишь прекрасно, дворцовая жизнь тебе идёт. С супругом всё хорошо? Вижу, хорошо, неудовлетворённая женщина выглядит совсем иначе. Кто ж сможет устоять… Или всё-таки может? Что-то результатов стараний нашего регента пока что не видать, – Брук положил руку мне на живот, попытался положить, а я отшатнулась.

- Что с моей семьёй?

Он приподнял брови, а я повторила:

- Где моя семья?

- Ты думаешь, у меня есть третий глаз, и я вижу, что они делают прямо сейчас? Что с тобой, девочка? Регент приложил тебя головой во время последней случки?

- Моих братьев и моей мачехи нет в моём доме, мой дом пуст, – сквозь зубы сказала я. – И вы не можете об этом не знать, вы это сделали, больше некому. Где они? Зачем, я же всё делала, как вы сказали, вы…

Не сдержавшись, я вцепилась в его шею ногтями, чувствуя податливую кожу, я хотела проткнуть её, стереть невозмутимое, омерзительно-насмешливое выражение с этого красивого лица.

Брук был без оружия, я знала это безошибочно, но он мог запросто справиться со мной голыми руками, что и проделал: неожиданно пнул по голени, перехватил за запястья так, что кости едва не хрустнули, толкнул в какое-то кресло, нависая сверху. Царапины на его шее вспухли, побагровели.

- Никогда больше не делай так, Вердана Снэй, слышишь? Никогда. Мне ничего не будет за убийство безродной самозванки.

В его голосе зазвучала ярость, а ещё – желание, притуплявшее его злость, делающее голос хриплым, тихим. Я чувствовала это, потому что кроме ярости, ненависти, презрения и желания никогда ничего от него не чувствовала.

- К сожалению, это тело следует пока поберечь, – его ладонь очертила контур лица, спустилась на грудь. – К моему огромному сожалению...

Его руки смяли моё лицо, а потом отпустили.

- Где моя семья?!

Я пыталась понять ответ ещё до того, как он скажет какие-то слова, и то, что я увидела, мне не понравилось. На миг в глазах Брука мелькнула неуверенность. Растерянность. Но тут же исчезла, уступая место привычной злой весёлости.

- Где нужно. Всё под контролем, Вердана, всё в порядке. Нам ни к чему, чтобы ты разводила тут самодеятельность. Кто тебе разрешал? Думаешь, мне хочется заниматься твоим воспитанием? Думаешь, мне хочется калечить этих бедных детей? Но ты не понимаешь нормальных слов!

Я не верила ему. Но мне впервые захотелось поверить. Неизвестность пугала больше.

- Нет, – прошептала я, сползая на пол и становясь на колени. – Нет, пожалуйста… Но вы… вы же не оставили мне выхода. Не оставили никакой возможности связи. Вы… Послушайте, не надо, я больше не…

- Я был готов тебе доверять, ты казалась мне рассудительной девушкой. Но я ошибся.

- У меня есть для вас информация.

- Информация – это хорошо. А непослушание – плохо. Очень плохо, Вердана. Я подумаю, как я тебя накажу. Ладно, довольно лирики, рассказывай. Всё с самого начала.

Я сцепила зубы так, что тупая боль пронзила затылок, но всё же заставила себя пересказать свою жизнь во дворце за последние дни, умалчивая только о нескольких моментах, например, о том, что касалось лично Ривейна, о его страхе темноты.

А вот об отравлении детского вина рассказала всё.

- Дармаркцы совсем потеряли берега, – подвёл итог Брук, поправляя очки. Нахмурил изящно выписанные брови. Снова принялся разглядывать меня. От его угроз и собственной беспомощности голова готова была лопнуть. – Вообще-то, я не просто так тебя навестил. У меня есть для тебя одно поручение, как раз чтобы исправить твой промах.

Не двигаться. Смотреть широко открытыми глазами прямо на него. Дышать размеренно и ровно.

- Слушаю вас.

Часть 2.

- Вот что мне в тебе нравится, это отсутствие длительных истерик. Вижу – хочешь. И ударить, и заорать, и зарыдать… А ты не сдерживай себя – поори и порыдай! Зря за тобой всюду эту две профурсетки ходят? На кой Слут они ещё нужны?!

Брук улыбнулся мне покровительственно и продолжил:

- Видишь ли, помимо наследника от одной из Цееш, у Ривейна есть ещё один способ повлиять на решение патриарха. Завещание Персона Цееша.

Я так удивилась резкой смене темы разговора, что отвлеклась от своих бед и страданий и действительно собралась. Сосредоточилась.

- Разве было какое-то завещание? Насколько я помню, в нашу первую встречу вы говорили, что его нет.

Брук смотрел на меня, его тёмные глаза под стёклами очков были непроницаемыми. Один раз за сегодня мне удалось его смутить, больше он не мог себе позволить чего-то подобного.

- Всё дело в том, дорогая, что доподлинно это неизвестно, – мягко сказал он. – Официально, во всяком случае, – нет, иначе тебя бы здесь не было, и у Ривейна не было бы необходимости в браке. Видишь ли, Ривейн и Его Величество Персон дружили. Ну, скажем так, молодой король нуждался в поддержке. Он был хорошим человеком, но слишком неопытным и мягким. Склонен доверять людям. Мог ли он оставить завещание в пользу Ривейна? К сожалению, да. Он верил ему, он понимал, что не успел оставить наследников, он не мог не беспокоиться о том, что будет с Эгрейном в случае трагической случайности. Хотя вряд ли ожидал столь скорого и трагического исхода своей болезни. Никто не ожидал.

- Подождите, – я почти за голову схватилась. – Я не понимаю. О каком завещании идёт речь?

- О завещании, которое мог оставить Его Величество Персон в пользу ныне регентствующего Ривейна Холла.

- Но если оно есть…

- Мне известно только то, что Персон подумывал о нём. А кроме того, незадолго перед смертью вызывал к себе духовника. Как представитель Высокого храма, тот мог засвидетельствовать подлинность завещания единолично.

- Его допрашивали?

- Некромантия запрещена Высоким храмом, – белозубо улыбнулся Брук. – Он повесился несколько часов спустя. В общей суматохе о сье Лабеле вспомнили не сразу. Но вспомнили. А было уже поздно. Повесился в капелле, на одной из тесёмок, которыми завязывают портьеры, и это несмотря на то, что Высшие не приемлют добровольный уход из жизни. К тому же повеситься с переломанными пальцами добровольно довольно трудно, как мне кажется, независимо от веры. Не советую пробовать.

- Ему помогли? Но кто?

- К сожалению, пальцы на моей совести. Не думал, что он окажется таким несговорчивым и малодушным: испугался боли и предпочёл покинуть наш грешный мир, но не выдать ни содержание завещания, ни место, куда оно было спрятано, даже сам факт его существования.

- Но…

- Дорогая, а ты думала, всё так просто?

Что ж, если для Брука не проблема пальцы отрезать, представляю, с какой лёгкостью он их ломает. Однако ужасаться его методам было некогда, да и бессмысленно.

- Если завещание было составлено в пользу Ривейна, то где оно?

- Вопрос вопросов. Вариантов множество. Либо завещания не было вовсе, либо его кто-то нашёл и уничтожил, либо держит, как туз в рукаве, чтобы в самый последний момент посадить Холла на крючок и что-то выгадать для себя. Либо – и именно эту версию я предлагаю рассмотреть сейчас – оно где-то спрятано и ещё никем не найдено. Оно где-то здесь, во дворце.

- Персон написал его и спрятал? Но зачем?! Почему было не передать Ривейну?

- В тот день Ривейна во дворце не было. Я предполагаю, что состояние Его Величества резко ухудшилось, в связи с чем он написал завещание и куда-то спрятал его – сам или с чьей-то помощью. Последнее вероятнее, так как передвигаться ему было уже тяжеловато, а комнату его обыскали всю, от и до, до самой последней пылинки, уж поверь.

- Но это глупо! – упрямо возразила я. – Если бы Его величество хотел, чтобы Ривейн стал его преемником, он должен был не прятать завещание, а оглашать публично.

- Кому? Ему стало хуже очень резко, очень внезапно, созвать Министериум он бы уже не успел, сообщить Патриарху – тоже. Высокий храм расположен на границе трёх государств, далековато от Гравуара. Ривейн отстаивал Варданы, а Персон прекрасно понимал, что у его протеже есть и противники.

- Но он должен был оставить какой-то знак, всё равно!

- Возможно, знал сье Лабель. Возможно, кто-то допросил его с пристрастием, прежде чем отправить к Высшим богам, но мы не знаем, сказал он своим мучителям что-либо или нет. Это же королевский дворец, Вердана! Тут все что-то скрывают и все себе на уме.

- С момента смерти Персона прошло почти полгода. И вы ничего…

- Мы ничего не нашли. Но не теряем надежду. Ты новый человек здесь, Вердана. Свежий взгляд новичка иногда даёт больше, нежели всё хитроумие искушенного в интригах мудреца. Если ты найдёшь завещание Персона и передашь его мне, я отпущу твоего брата живым к семье. Неплохой обмен, как ты считаешь?

- А меня? – это было лишнее, но я всё же произнесла это вслух.

Брук улыбнулся, несколько сочувственно, словно глядя на болезного духом. Это можно было бы озвучить как «ты же умная женщина, зачем задаёшь такие глупые очевидные вопросы?»

- Вы хотите уничтожить завещание? – зачем-то снова спросила я.

- Не твоё дело, чего я хочу. Твоё дело его найти.

- Да вы что?! – мне захотелось прикрикнуть на ухмыляющегося Брука, как на Грая или Брая, и я прикусила язык. – Его Величество имел доступ ко всем помещениям дворца, ко всей Гартавле. А вы… Вы лучше меня знаете мой регламент. Когда мне искать какую-то бумажку, не привлекая внимания, и где?! В собственной спальне?!

Брук мои слова, можно сказать, проигнорировал.

- Не просто бумажку. Чтобы написанное без свидетелей завещание имело силу, на нём должна быть сургучная печать с гербом Эгрейна, а внутри стоять личная подпись, магически засвидетельствованная представителем Высокого храма. Если Персон оставил завещание в пользу Холла, значит, считал, что тот сможет его найти. В данный момент ты ближе к нему, чем кто бы то ни был. Думай, Вердана. Но время уходит. Поторопись.

- Разрешите вопрос?

- Да, дорогая? Не стоит переусердствовать с покорностью. Мне гораздо больше нравится, когда ты живая и колкая, в меру, конечно, а не дохлая кукла.

«Плевала я на то, что тебе нравится, – мысленно огрызнулась я. – Можно подумать, Марана твоя ненаглядная – не дохлая!»

- Если некромантия запрещена Высоким храмом, что делает вполне себе активное умертвие в темнице под дворцом?

Несколько мгновений Брук с любопытством меня разглядывал.

- Надо же, и туда уже забралась и сунулась. На вид тихоня-тихоней, а сама… Да, некромантия не разрешается, собственно, как и убийства, грабежи, азартные игры, проституция… и не тебе объяснять, как люди относятся к этим запретам.

- Его Величество занимался…

- Не говори ерунды, – поморщился Брук. – Разумеется, не он создавал некроша. И покушения на занимающую престол особу начались не только с Холла. На Персона тоже покушались, очевидно, считая его слабым местом. Его Величество Фраус был скор на расправу, его боялись, а вот его сына… В общем, Персону подбросили некроша, за пределами Гартавлы, но к счастью, покушение не удалось. Тварь разорвала только лошадь, а Персон спасся чудом.

- И… посадил умертвие в тюрьму?! – это, мягко говоря, не укладывалось в голове.

- Персон жалел всех без разбору, – хмыкнул Брук. – За два года его правления не было вынесено ни одного смертного приговора. Его бы воля – не случилось бы и кровопролитных сражений за острова, но влияние Холла было слишком велико. Да… боги забирают лучших. Его Величество оставил тварь, даже подкармливал её. Говорил, мол, однажды она сможет узнать своего хозяина, и таким образом вопрос с покушениями решится. Смешно.

- А кто мог организовать покушение?

- Кто угодно. В Эгрейне умельцев мало, хотя при желании тоже отыскать можно. В Пимаре и Дармарке с этим проще. Там и одарённых магически больше, и на такие эксперименты с высокой степенью вероятности будут смотреть сквозь пальцы.

Брук замолчал, рассеяно глядя в стену, словно забыв и обо мне, и о завещании, а я гадала, откуда он знает так много и можно ли верить его словам.

Молчание затянулось.

- Что ж… Держи глаза и уши наготове, моя королева. Братишки передают тебе привет, особенно младшенький. Очень соскучился. Милый мальчик. Кстати, у меня же есть для тебя подарок.

Брук засунул руку в карман, доставая что-то маленькое, прямоугольное…

Ноги подкосились, в глазах потемнело, всего на несколько мгновений, но Брук успел меня подхватить и удержать, прижимая к себе. Прежде чем я сказала что-либо, засмеялся мне в лицо, от его горячего дыхания свет так и норовилпомеркнуть.

- Или лекари всё же неправы, и ты уже..? Успокойся, я просто принёс тебе средство, осветляющее волосы. Твои скоро начнут темнеть у корней, моя прекрасная простолюдиночка.

Он улыбнулся и мягко втолкнул принесённый картонный пакетик в вершину треугольного выреза платья. Острый край вдавился в кожу, но я почти не почувствовала этого, потому что следом под ткань корсажа протиснулись пальцы Брука. Сдавили нежную кожу так, что я едва удержалась от жалобного писка.

- Я иногда по тебе скучаю. В постели ты была, как бревно, но на редкость милое бревно…

- Лекари правы, но мы с Ривейном стараемся, – растянула я губы в ответной светской улыбке. – Ежедневно и интенсивно. Не переживайте, его всё во мне устраивает.

Несколько минут мы продолжали обмениваться взглядами, а потом Брук склонил подбородок к плечу, вытащил руку. Взял мою ладонь в свою, поднёс к губам и мягко, влажно поцеловал. Скользнул губами выше, задирая свободного покроя рукав. И вдруг я невольно охнула от внезапной боли, отдёрнула руку. Чуть выше запястья краснел отчётливый след укуса.

Можно было зубы пересчитать.

- Наконец-то я услышал, как ты умеешь стонать! – Брук нарочито медленно вытирал рот. – Холл научил?

- Вы с ума сошли! Ривейн увидит, и…

- И решит, что ты завела любовника. После чего участь твоя будет незавидной, сьера Снэй. Кстати, не рассчитывай на развод: они запрещены. Так что… в твоих интересах придумать, как не выдать нашу взаимную нежность. И ещё, – он снова взял меня за руку и сжал пальцы так, что, кажется, вот-вот кости треснут. – Не надо никакой самодеятельности. Оцени степень моего милосердия, я не буду наказывать мальчика за твоё непослушание. Просто не надо от нас ничего скрывать. Братишка тебе не простит, бедолага. Я же предупреждал, даже у такого худышки ещё много чего можно отрезать. До скорой встречи, сьера Вердана. До очень-очень скорой встречи.

Глава 24. Неожиданная находка

«Подумай, Вердана»

Прежде всего я думала, что в королевском дворце творится Слут знает что!

Два с половиной года назад от гангрены умирает король Фраус Цееш, и двадцативосьмилетний регент Ривейн Холл тут же становится министром иностранных дел Эгрейна при молодом, только что коронованном Персоне. Но, насколько я понимала, обязанности Ривейна не ограничивались заседаниями в Министериуме и собственно "иностранными делами". В некотором роде он стал регентом уже тогда, два года назад, потому что вчерашний принц нуждался в наставнике. И вот проходит два года, и теперь внезапно умирает Персон. Ривейн в этот момент ещё находится на обратном пути с Варданских островов, где шли переговоры с Дармарком… дались же они Дармарку, эти острова! Зажатый между безмятежным сельскохозяйственным Лапдандом, энергичным Эгрейном и маленьким Пимаром со своими специфическими верованиями и номинальным участием в жизни страны Высокого храма, горный Дармарк выходил только северной своей границей к Северному же морю, что, очевидно, не устраивало предприимчивых горцев. Эгрейну усиление Дармарка было не выгодно, Лапланд традиционно хранил полный нейтралитет, а вот Пимар в силу своей малочисленности продавился и выпускал соседей-дармаркцев к Уагарскому морю, т.е. собственно к лакомым Варданам. Поэтому непьющие пимарцы, носатые, темноглазые, с обритыми черепами, обряженные в странные хламиды, тоже явились со своими заклятыми соседями. Рука об руку. И хотя их военный потенциал был невелик, всё же две страны против одной – это двое против одного.

Тягомотина с этими островами тянулась уже шесть десятков лет! Связано ли исчезновение династии Цеешей с...

Нет, не об этом надо думать, раскрывать политические интриги – не моё дело, моё дело – выжить и найти слутово завещание. А я-то ещё думала, почему бы сьере Маране просто не сбежать от Ривейна! Зачем им понадобилась замена? Да, он бы искал её, но по итогу Эгрейн большой, можно спрятаться и отсидеться в тайном уголке несколько месяцев…

Однако заговорщики понимают, что есть ещё и завещание, куда более надёжный путь к трону, нежели гипотетический ещё не зачатый даже наследник с каплей королевской крови. Где Персон мог спрятать завещание так, чтобы его нашёл Ривейн и только Ривейн? Как бы молод он ни был, но не мог не понимать, что в случае его смерти найдутся желающие задвинуть выскочку, а значит, уничтожить завещание и решить судьбу трона по-своему.

Я дождалась послеобеденного отдыха и вышла из комнаты. Лейтенант Свартус тут же двинулся за мной.

- Сье, у вас дети есть? – не оборачиваясь, спросила я.

- Да, месьера, один, – немного испуганно отозвался мой неизменный страж-сопроводитель.

- Сколько ему лет?

- П-пять, сьера.

- Мальчик?

- Да.

- Вы бы хотели, чтобы он пошёл по вашим стопам? Хотели бы, чтобы он гордился вами и вашей военной карьерой?!

- Д-да. Н-но…

- Вот и подумайте об этом! – наставительно завершила я свой допрос, останавливаясь перед покоями Его Величества Персона II, последнего из законных Цеешей.

- О ч-чём, месьера?!

- Обо всём! Кстати, Его Величество умер в этой комнате?

Бедный лейтенант уже не то что побелел – позеленел.

- Н-не могу знать, но, к-кажется…

- Ясно. Ждите меня здесь, в коридоре, и думайте!

Разумеется, прежде чем пустить меня внутрь, лейтенант придирчиво осмотрел покои, остался удовлетворенным отсутствием в них людей и абсолютно неудовлетворённым моим там присутствием, а я облегченно выдохнула, как всегда, оставшись в одиночестве. Больше всего мне хотелось просто лечь на небольшую софу или пройти в спальню за прикрытыми дверями. Если Персон болел и чувствовал себя плохо, он спрятал бы завещание в подушку или… Нет, он же не идиот. Итак, завещание написано, молодой король лежит тут с бесценной бумагой в руке, бумагой, в которой будущее всего Эгрейна. Кругом враги и недоброжелатели.

…а если всё же в смерти короля виноват Ривейн? Как жестока ирония судьбы, когда ты подписываешь смертный приговор самому себе, доверяя врагу и убийце…

Нет. Не верю. Не хочу верить.

Король мог передать завещание духовнику, а мог и не передать...

Итак, примем за рабочую гипотезу то, что Персон спрятал завещание, не выходя из кабинета, и оно, несмотря ни на что, всё ещё тут. Где "тут"?

В книге? В тайном сейфе? Секретная панель в стене, в полу, в столе? Брук, свободно перемещающийся по дворцу, утверждал, что всё здесь обыскано вдоль и поперёк, но…

Что я знаю о Персоне?

Он был королем. Он умер. И ещё – он любил животных.

Часть 2.

Одинокие клетки стояли молчаливым укором бессмысленной людской жестокости. Я попыталась представить себе змею, черепаху, птиц, их постоянное шебуршание, шипение, щебет. Почему-то подумалось, что молодой король был довольно одинок и тяготился своим одиночеством. В отличие от хлебнувшего войны и тягостей жизни Ривейна, вряд ли он жаждал отстаивать суверенитет и гипотетическое золото каких-то там островов, а с большим удовольствием зажал бы в уголке сговорчивую горничную и отправился бы с приятелями в шумную таверну. Но он день-деньской сидит за своим столом, разбирает бумаги и документы, и только глаза живых тварей, не ведающих предательства, неподкупных, тех, кому не важны титулы и это самое золото, наблюдают за ним. С ними он непременно должен был попрощаться перед смертью, раз уж был в сознании настолько, чтобы общаться с духовником.

Я подошла к клеткам, мысленно открываясь, чувствуя, как противной кислой слюной наполнился рот в предвкушении близкого контакта с тяжёлой металлической вещью. Впрочем, дно и верхушки птичьих клеток и клеток рептилий были деревянными, а аквариумы – целиком стеклянными. Так, стекло мимо, в нём ничего не спрячешь. Другое дело – клетки. Я, как могла, исследовала прутья – ни один из них вроде бы не был полым, ни один не отличался по ощущениям от прочих. Теперь дно. Животные, все без исключения, отправляют естественные надобности, силой земного тяготения, оказывающиеся внизу, и очень скоро дерево впитает неприятный запах, даже если будет прикрыто тряпкой или бумагами… Ну, да, так и есть. Донышки клеток представляли собой цельные деревянные пластины, накрытые другими, тонкими и движущимися. Очень простая конструкция, позволявшая время от времени заменять лишь только верхнюю пластину, а не клетку целиком. При этом и аккуратные тканевые сменные коврики имели место быть.

Я подёргала пластинки, и уже в четвёртой клетке обнаружила тонкий бумажный лист, свёрнутый вчетверо. Взяла его в руки, испугавшись, что он вспыхнет или расползётся в моих руках. Неужели я действительно нашла?! Вот так сразу, вот так просто? Я покрутила головой, задумавшись. Свартус стоял за дверью, одновременно и оберегая меня, и привлекая внимание. Время отдыха уходило, фрейлины могли уже обнаружить моё отсутствие и пуститься на поиски блудной регентши, а там, глядишь, и кто-нибудь ещё. В любом случае, я не собиралась отдавать завещание – если это было оно – Бруку вот так, сразу. Он обещал отпустить Арванда, но верить ему нельзя.

Я торопливо развернула лист – и тут же ощутила острый укол разочарования. Никакой гербовой сургучной печати не наблюдалось, да и королевской подписи тоже. Это однозначно не могло быть завещанием, да и авторство Персона было под сомнением… впрочем, почерк красивый, ровный, а в самом низу стояла буковка «П» – изящная, с завитушками. Такой почерк лучше любых печатей выдавал принадлежность его владельца (или творца) к высшему обществу, потому что чистописанию обучали отнюдь не везде. Боров такой ерундой вовсе не заморачивался, а вот в доме Брука мне дали несколько уроков. Для освоения высокого стиля требовалось много практики, и я надеялась, что в качестве Мараны мне никогда не придётся вести переписку с регентом.

Автор спрятанного послания, очевидно, не пренебрегал уроками. Я прочитала записку один раз, другой, третий. Раздражённо сложила её в карман – а вот не надо было считать себя умнее других! – проверила донышки остальных клеток – пусто. Вышла из комнаты – лейтенант Свартус облегчённо выдохнул.

Так, куда же дальше?

Я бездумно пошла вдоль по коридору, прокручивая в голове содержание обнаруженной записки.

«По Норгу. Не реже одного раза в два-три дня: сырое мясо зверя, не птицы, лучше свежее, кровоточащее, но подойдёт и тухлое. Не варить, не жарить, не замораживать. Дождевая вода для питья, если нет – талая. Раз в месяц кровь чел., свежая, в любых дозах – обязательно! Человек должен быть надёжный. Пусть Р. его навестит .

Н. теперь зависит только от тебя. П.»

Что это?!

Мясо, кровь… Свежее мясо, тухлое мясо… кровоточащее… Кровь чел.!

Я опять резко остановилась, но Свартус в меня не врезался – уже привык к моим дурным повадкам.

Мне вспомнился Грамс с мешком, из которого капали на белый гравий алые капли. Норг – что это или кто это? «Н» – некрош? А «Р»? Ривейн?

Некрош. Ещё один экзотический питомец короля Персона, как и рыбы, счастливо избежавший смерти... Чудище так просто не уничтожишь, верно, да и знают про него не все. А старый Грамс со своим особенным чувством сострадания, вероятно, как может, так и кормит мёртвую магическую тварь… Не исключено, что записка адресована именно ему. Разумеется, Персон не мог предположить, что зверинец погибнет, и записку не найдут – чистить клетки больше не будет необходимости.

В любом случае я могу передать записку Грамсу. Если, конечно, адресат действительно он, а не кто-нибудь ещё из обитателей дворца, уже давно в нём отсутствующий. И вообще, какое мне дело до красноглазой человекоподобной жути?

Если только…

Если только искомое завещание не спрятано именно там.

Пусть Ривейн его навестит... Зачем? Вряд ли кто-нибудь без особой надобности рискнёт сунуться к этой твари. Остаётся вопрос, как сам Персон обуздал чудовище, почему он был уверен, что тварь его не тронет, почему был уверен, что тварь не тронет Ривейна. И всё же…

- Идём в сад! – резко сказала я Свартусу.

О моём визите в тюрьму станет известно. О моём странном поведении и нарушении распорядка станет известно. А завещание – если оно действительно в клетке! – я должна отдать Бруку. Не Ривейну. Мой вынужденный любовник, к которому я не питала зла, несмотря ни на что, та жертва, которую необходимо принести во имя жизни других, более важных и близких, зависимых от меня людей.

И всё же я не хотела этой жертвы.

«Останусь с ним…»

Нет, это было невозможно, и я это знала. Но глупая мысль, такая предательски сладкая, продолжала вращаться в голове, раз за разом и день за днём.

Часть 3.

Грамс отыскался без особого труда. В то время, пока я шла от кабинета Персона до сада, никакой более здравой идеи, нежели поискать завещание в клетке некроша, точнее, рядом с некрошем, мне в голову не пришло. Помощник садовничего подошёл, глядя исподлобья – кошек он всё ещё мне не простил.

- Грамс, часто ли Его Величество Персон навещал некроша?

- Кого? – проскрипел мужичонка, до того сильно округлив глаза, что я сразу поняла – врёт с первого слова.

- Мертвичину, что спрятана в темнице, говорю, часто навещал? И не выпучивай глаза-то, я всё знаю. И что ты его кормишь – тоже. А раньше, до смерти Персона, кто его кормил?

- Сам Его Величество и кормил, – буркнул Грамс. – Моё-то дело маленькое. Регент-то сказал, чтобы, мол, сил у него поменьше было, надо его кормить пореже. А может, скаредничает, кто знает…

- А ты докармливаешь.

- Живая ж тварь, сьера!

- Мёртвая.

- Разумная – значит, живая, в некотором роде! – заупрямился Грамс.

- С чего ты взял, что разумная?!

- Так по взгляду ихнему!

- Познакомь нас.

- Чего?! Вы чего это удумали, сьера? Чтобы регент меня ж мертвечине-то и скормил потом? Ну, нет, я не пойду, и не просите!

- Если тварь разумная, не станет жрать жену бывшего кормильца, успокойся.

- Но вы-то ей чужая! Незнакомая совсем!

- Довольно болтовни. Не думаю, что ты ходишь туда через общую камеру мимо заключённых, есть же и другой вход, верно?

- Регент с меня шкуру спустит, – закряхтел Грамс. – Надо вам, так идитя к нему и договаривайтесь без меня! Не возьму грех на душу!

- А это ты видел?

Я протянула развёрнутый листок, и Грамс вытянул шею.

- Ох, ты ж, Слут меня подери, откуда…

- Оттуда, – отрезала я. – Почерк Его Величества?

- Ну... вроде как.

- Что там с человеческой кровью?

- Не давал я, – помощник садовничего опустил голову. – Откуда?! Кормить кормил, мясом, рыбу-то жрать не стал, морду воротил, скотина, а человеческая кровь… ну нельзя же так, сьера! Противно это небу и светилу ясному, и любой душе!

- Так ты определись, – сказала я, устав от бессмысленных препирательств. – Либо ты мертвечину кормишь и заботишься, как Его Величество повелел, либо пусть уже дохнет, и тогда как ты, перейдя смертный край, будешь в глаза ему смотреть?!

- Что же мне делать-то, сьера? – запричитал Грамс. – Где я кровь человеческую возьму? Я ж не убивец какой… И свою не дам, мне ещё сына растить!

- А у кого Его Величество Персон кровь брал?

Грамс огляделся почти испуганно.

- Так это… у себя и брал!

- Точно? – с недоверием переспросила я. – Он же король, мог кому угодно приказать…

- Точно, сьера, чтоб мне с места не сдвинуться! Король-то король, но он эту тварь приручить хотел, очень ему интересно было с нею, значит-ца, контакт наладить. А чтобы приручить её, мол, своей кровью поить надобно, она тогда тебя не обидит и всё такое.

- Ну, тебя-то она тоже не обижала.

- Так я и не подхожу близко, еду бросаю – и бегом обратно.

- Если ты меня проведёшь так, чтобы никто не заметил и не узнал, – я облизнула губы. – Я могу дать свою кровь.

***

Стенания Грамса и бессмысленные споры подзатянулись, а времени у меня было мало. Пока мы беседовали, полку прибыло: подтянулись Гравиль и Фрея. Далая, как водится, отлынивала от визитов в дворцовый парк. Впрочем, в чем-то я её понимала – здесь и вправду было как-то нехорошо. Совершенно незнакомый, но отчётливо неприятный привкус во рту, головная боль, а ещё эти танцующие жуткие кошки, пугавшие куда больше того самого некроша… Может быть, будь это действительно мой дворец и мой сад, я бы тоже стала окуривать его наряду с Далаей, а так… Не стоило забываться и напоминать себе о том, как быстро уходит время.

Грамс на моё предложение согласился со скрипом, после доброй пары дюжин моих уверений, что он никоим образом не пострадает, а я задумалась о практической стороне вопроса. Если твари нужна человеческая кровь… сколько её нужно? И как её добыть? Если я займусь этим в собственной комнате, к тому моменту, как мы с Грамсом окажемся рядом с клеткой чудища, кровь уже загустеет и вряд ли будет пригодной…

Нет, резать кожу надо непосредственно в клетке. Обмазать ею кусок говяжьего мяса, и… Высшие боги, какой жутью я готова заняться, непонятно ради чего. Наверное, я совсем обезумела от затворничества, вынужденного безделья и одиночества.

Кое-как с этими мыслями и уныло плетущейся позади толпой я вернулась к себе и застала мнущуюся у дверей комнаты Далаю.

- К вам лекарь, месьера.

Лекарь? С чего бы это вдруг? Утром уже был традиционный быстрый осмотр, никаких новостей – впрочем, для новостей было бы ещё слишком рано…

А если нет? Если на самом деле сье Артуп что-то заметил… почувствовал… просто не сказал мне сразу, а теперь я узнаю, что…

У меня моментально подогнулись ноги, и я прошла в комнату на чистом упрямстве. Это могло случиться, должно было случиться, я здоровая молодая женщина, регулярно ложащаяся в постель с мужчиной, старший ребенок из многодетной семьи, но горло схватило спазмом.

Нет, только не это.

Глава 25. Кормление мертвяка

Человек, стоящий у окна, обернулся на звук моих шагов, и я замерла фонарным столбом у входной двери.

В комнате стоял сье Ардин, один из заговорщиков, достаточно молодой ещё мужчина непримечательной внешности. Мило улыбающийся, как и тогда, в небольшом двухэтажном домике, куда привёз меня Брук почти три месяца назад. Тот, который удерживал меня, пока Арванду отрезали палец. Я ничего о нём не знала, кроме имени – настоящего ли? – и того, что это был человек Брука и Каллера. Ещё один враг среди других врагов.

- Сье Ардин? – надеюсь, мой голос звучал нейтрально, а нервный сарказм не прорастал наружу, как сорняки на огородной грядке. – Какая встреча. Не ожидала, что вы ещё и лекарь.

- В пятом поколении, сьера, – с лёгким поклоном ответил мужчина. – В прошлый раз не было возможности представиться по всей форме. Рад, что вы обжились и обустроились… и не забыли меня.

- Какими судьбами? Ваш коллега больше не работает во дворце?

Я говорила небрежно, одновременно снимая шляпку, влажный от растаявшего снега плащ. Визит лекаря избавлял меня от сопровождения слуг. Предполагалось, что я в безопасности и нуждаюсь в уединении.

- Насколько я знаю, ваша рука… требует внепланового приватного лечения. Я принёс ускоряющую заживление мазь.

Слутов Брук. Нет, он вовсе не хотел, чтобы Ривейн заподозрил свою фальшивую жену в неверности. В данном случае, мне это на руку. Дурацкий каламбур.

- Так значит, вы вхожи во дворец? – я закатила рукав, обнажая след укуса, посиневший, но всё ещё омерзительно чёткий. – Не видела вас здесь ранее.

- В мои обязанности не входят праздные прогулки по дворцу, – пожал он плечами. Извлёк откуда-то баночку с белым густым содержимым, нанёс холодную клейкую массу без запаха на след укуса, никак не комментируя подобную, мягко говоря, необычную травму, сложил ладони ковшиком. Мазь постепенно теплела, пока не стала горячей, почти на грани терпимости, а кожу защипало. Но не время было концентрироваться на ощущениях, уверена – Ардин знал, что делает. Интересно, что ему сказал Брук?

- Как поживает сьера Марана?

- О, всё прекрасно, не о чем беспокоиться.

На самом деле ехидный, сыплющий угрозами Брук вызывал у меня даже меньше раздражения, чем этот постоянно улыбающийся, фонтанирующий искренней радостью доброжелатель.

- Сье Ардин, позвольте один вопрос.

- Конечно, дорогая сьера, – он словно бы задумчиво опустил ладони ниже, провёл ими вдоль моего тела. Не доверяет королевским целителям, хочет убедиться сам? Я едва сдержала дрожь отвращения, ощутив своё тело как нечто отдельное от себя, неподконтрольное себе самой.

- Насколько быстро загустевает выпущенная из тела кровь?

- А… что?! – он словно очнулся от задумчивости и недоумённо уставился на меня. – К чему такой интерес, сьера?

- Теоретически, сье. Поспорили с… с фрейлиной.

- М-м-м, да? Что ж, всё индивидуально, но обычно речь идет о паре минут. Максимум пять.

- А можно ли как-то замедлить этот процесс?

- Да, но… зачем?

- Ради выигрыша в споре, разумеется.

- Возможно, при необходимости опытный сильный лекарь может остановить процесс… Хотя пока не могу представить себе, для чего это могло бы понадобиться.

- А если не лекарю, если обычному человеку без особых способностей?

- Можно попробовать добавить в кровь лимонную кислоту, сьера. Это должно замедлить процесс образования кровяного сгустка. Я удовлетворил ваше любопытство?

Аккуратно он снял мягкой тряпочкой уже остывшую мазь с плеча. Я скосила глаза – осталось небольшое покраснение, но заподозрить именно укус человеческими зубами было бы весьма проблематично.

- Что ж, всего доброго.

- Подождите.

Сье Ардин остановился, оглянулся на меня с некоторым удивлением, словно не понимая, что ещё мне может быть надо.

- Сье Ардин, вы же целитель… Вам дан великий божественный дар спасать человеческие жизни. Как вы-то ввязались в это всё? На ваших глазах и, возможно, не без вашего участия убили нерожденного малыша, искалечили другого ребенка, – я не стала говорить о себе. – Как вы…

- Сьера, – доброжелательно улыбнулся сье Ардин, непрошибаемость фанатика пугала больше одержимости местью. – Как лекарь я прекрасно знаю, что иногда для излечения требуется болезненная процедура ампутации. И прочие, не менее болезненные и неприятные процедуры. Для обновления, для ускорения роста. Это неприятно, но необходимо. В итоге всё будет хорошо.

- Ампутируют отмершие участки тела, тогда как живые дети…

- Это всё красивые слова, сьера. Я верю в силу новой эпохи. Сье регент неплохой человек, неглупый, не робкого десятка, но он несёт в себе все установки старого времени. Единоличное правление, насильственный способ решения конфликтов, стремление ко внешнеполитическому господству… Жестокий и неправильный мир, сьера. Я верю в Каллера. Путь к новому не бывает прост и безболезнен. Но он того стоит. Всего вам доброго.

Я постояла, глядя ему вслед. Фрейлины ничего нового о сье Ардине мне не сообщили, кроме того, что он действительно является дворцовым лекарем, но никаких подробностей они не знали. Я попросила полстаканчика лимонного сока, и мне его принесли, не задавая вопросов.

- Сьера, сье регент будет отсутствовать пару дней, – смиренно сообщила мне Фрея, опустив глаза в пол. Мне показалось, или она действительно улыбалась краешком пухлых губ?

Что ж… всё к лучшему. У меня будет время попробовать претворить в жизнь мой безумный план. И… он же вернётся, верно? Я вспомнила его взгляд и слова про пять прошедших дней. Ривейн скучал по мне.

Я взяла чашку с лимонным соком и выпила её залпом.

***

- А не опасно ли фактически иметь сквозной проход из тюремной камеры? – спросила я Грамса, чувствуя себя дура дурой за подобный вопрос. – Я имею в виду, не разбегутся ли таким образом заключенные?

- Так а мне откуда это ведомо? – резонно возразил Грамс. – Не моего ума это дело. Но раз до сих пор не разбежались, хорошо запирают, видимо. Это почему ещё сделали, потому что пожар был пару десятков лет назад, и много народу погорело. Один только вход работал тогда. А тоже ж, почитай, живые души, стражники ещё ж… Стерегут, небось. Тут ведь, сьера, натуральных-то бандитов, почитай, и нет вовсе, в основном, благородные сьеры заговорщики, а они смирные. Да и мертвечину-то миновать не так просто, не каждый решится.

- Когда смирные, а когда иных бандитов за пояс заткнут.

- И то верно…

Часть 2.

Второй вход в подземные катакомбы тоже охранялся, просто охрана находилась за воротами, за которые я ни разу не успела зайти. Удивительно, откуда стражники знали меня в лицо?.. Может быть, знание наших с Ривейном портретов были обязательным условием при приёме на службу? Как бы то ни было, мы с Грамсом, Гравилем и Свартусом беспрепятственно прошли внутрь: от Фреи мне удалось избавиться, отослав её с очередным «важным» поручением. Охрана бдительно проверила мешок Грамса и даже «своих» моих лейтенантов, заставив обоих оставить оружие. Меня, разумеется, не тронули. Очевидно, никто здесь не обладал "металлоискательным" даром, иначе непременно почувствовал бы небольшой кинжал, удобно притулившийся за поясом моего платья. Интенсивная процедура досмотра была короткой, и мы прошли внутрь. Здесь было холодно, но тихо.

- Стоять, – скомандовала я верной, но крайне докучливой страже. Очевидно, они и понятия не имели, что является целью моей прогулки, иначе не вели бы себя столь смирно. – Ждите меня здесь.

- Но! – запротестовали они хором. – Как можно, сьера…

- Так же, как в прошлый раз. Запросто.

Мы с Грамсом спустились по лестнице куда-то вниз, где холод был, если можно так выразиться, еще могильнее, любые звуки словно отскакивали от каменных стен, но шаги тонули в земляном полу. Стражники открыли нам по меньшей мере три запертых на ключи и засовы двери, прежде чем мы оказались в уже знакомой мне комнате с металлической клеткой, разумеется, с другой стороны. На этот раз человекоподобное существо не лежало на полу, а сидело в углу, обхватив колени руками. И – я могла бы поклясться! – его серая кожа слегка дымилась в полумраке, по ней то и дело пробегала сеточка трещин, искрящихся, словно под кожей у существа была кипучая и пылающая вулканическая лава.

Поза некроша была настолько человеческой, что у меня перехватило дыхание: я тоже любила так сидеть. Целую вечность назад, дома, на Ржавой улице, в те редкие моменты, когда выдавалась свободная минутка, и я могла посидеть с книгой у окна… или у зажжённой свечи, пока кто-нибудь из мальчишек не прибегал с очередной мальчишечьей бедой или важной новостью «надо Данке рассказать»… Я укусила себя за губу со всей силой, на которую была способна.

Некрош поднял голову, глаза вспыхнули алыми точками, кожа засветилась, словно бы отдельными рваными лоскутами. Огненные всполохи пробежались от макушки до пят, заставляя поёжится.

Живой, говорите? Разумный?

Если Персон спрятал своё завещание действительно где-то здесь, он форменный безумец. Огромный дикий хищник не вызвал бы такой оторопи, как это богопротивное существо. Тело, несомненно, человеческое, если не считать потусторонних свечений. Оно было человеком, пока не умерло и не было поднято кем-то и для чего-то, для кого-то, неким обладателем ужасного дара. Мужчина – это становится очевидно, когда обнажённое серое тело бесстыдно вытягивается в полный рост, одеждой снабдить его не озаботились. На каком языке оно говорило? Где его семья и помнит ли он что-то из своего прошлого? Вряд ли. Судя по ломаной грации движений, по звериной мимике, хриплой симфонии рыков и воя, некрош утратил весьма существенную часть личности, если не всю до конца.

Нет, это не моё дело. Моё – завещание.

Существо смотрело на меня, изредка всхрапывая, порыкивая, но в целом довольно тихо. Подспудно я оглядывала клетку… Металлические прутья. Чтобы понять, является ли хоть один из них полым, нужно к ним приблизиться, сконцентрироваться. Расстояние между прутьями небольшое, но достаточное для тонкой и очевидно сильной руки с неестественно гибкими на вид пальцами, увенчанными звериными когтями. На полу валяются потёртые шкуры. Вся остальная комната кажется совершенно пустой.

Ужасно пребывать в подобном заточении. Для человека, для зверя… а для мертвяка?

Я кивнула Грамсу, и он, согласно договорённости, развернул принесённый кусок мяса, кровоточивший, издававший тошнотворный запах перебродивших отбросов, слабый, но отчётливый… или этот запах издавало приблизившееся к решетке существо? Стараясь глядеть только ему в лицо, а не ниже, я достала крошечный припрятанный кинжал. Существо, если и пришло на запах мяса, на него не посмотрело, а уставилось только на меня. Почему? Потому что женщина? Потому что ранка на губе еще кровит? Потому что я первая за долгое время вообще остановила на нём свой взгляд?

Некрош обхватил прутья руками, уткнулся лбом, носом в узкий промежуток между ними, глядя на меня с тоской – или это я, поддавшись неуместной жалости, видела то, чего не было и быть не могло? Чёрные пряди беспорядочно опускались на лоб и виски. Странно, что волосы сохранились.

Недолго думая, я проткнула подушечку указательного пальца, гораздо сильнее, чем собиралась изначально, и тут же, боясь упустить момент, вытянула руку над мясным куском. Сколько капель успело туда упасть? А сколько было надо? Персон не оставил указаний…

Взяла кусок мяса, нацепила его на металлическое подобие кочерги, чуть больше метра длиной с каким-то хитрым крюком на одном конце и оканчивающееся подобием кольца – с другой. За это кольцо «вилка» для некроша верёвкой была примотана с ещё одному кольцу в стене.

Я приблизилась к клетке. Да уж, в тот самый момент, когда я подъезжала к Вестфолкскому лесу, видела себя в роли шпионки, в роли постельной подстилки, в роле племенной кобылы… но даже в самом страшном сне не могла представить, что буду кормить мертвяка коровятиной с собственной кро...

Всё дальнейшее произошло мгновенно. Возможно, мой собственный дар сыграл против меня, возможно, красные глаза некроша незаметно усыпляли, подчиняя чужеродной воле. В правой руке я держала «кочергу» и, приблизившись к клетке, принялась осторожно просовывать кусок снеди между прутьями. Мёртвое существо апатично продолжало смотреть на меня, начисто игнорируя протянутое угощение. Но стоило мясу преодолеть барьер клетки, как тварь неожиданно резко развернулась неуловимым глазу движением, вцепилась когтистыми руками – и отнюдь не в угощение, а в металлическую палку. Вцепилось и резко дёрнуло на себя, а я, вместо того, чтобы разжать пальцы, словно приклеенная со всей силы врезалась носом в прутья клетки.

«Кровь потечёт!» – успела испугаться я, облизнув губы, и вдруг увидела полыхающее огнём лицо некроша, жуткие светящиеся глаза совсем близко. Это лицо было похоже на кусок серого мягкого воска, оно на моих глазах стремительно трансформировалось, вытягиваясь по-волчьи в узкую зубастую пасть, и эта пасть неожиданно распахнулась и вцепилась мне в руку, по глупой иронии моей глупой судьбы – почти что в то же самое место, куда совсем недавно приложился Брук.

Я вскрикнула, захлебнувшись собственным криком, и в этот же самый момент старикашка Грамс, не растерявшись, выкрикнул что-то и бесстрашно подскочил, подхватил палку-кочергу и ткнул ею тварь, а я, наконец, отмерла и отскочила на несколько шагов. Тварь заурчала и плотоядно облизнулась, по-прежнему не обращая на Грамса ни малейшего внимания. Предплечье не болело, но разом онемело, и руку я почти что не чувствовала.

Слут, большей дуры и представить невозможно. Если не умру сама к завтрашнему дню, Ривейн меня убьёт. И – правильно сделает.

Глава 26. С днём рождения

В приморском Гравуаре зимы были преимущественно бесснежные, тёплые. Это в континентальной части, ближе к границам с Дармарком, Лапландом и Пимаром, зимы сопровождались густыми снегопадами, такими, что и травы было не видно, и реки застывали в лёд, по которому ходить можно, а без запасов горячника по ночам в домах становилось так холодно, что можно было утром проснуться с обмороженными пальцами или носом. Сама я из Гравуара не выезжала никогда, так что приходилось верить слухам и россказням. Но снег я, тем не менее, видела: у нас обильно он выпадал примерно раз в три года и быстро таял.

Этот год оказался одним из таких.

Неожиданно для себя я действительно уснула после обеда, а проснувшись, встала, ещё не понимая, во сне нахожусь или наяву, подошла к окну – и увидела летящие с неба белые комки. Если бы я была всё ещё Даной Снэй, проживающей в домишке в Ржавом закоулке Сумрачного квартала, я бы мигом выскочила на улицу, сунув ноги в первые попавшиеся сапоги, а потом стояла бы, задрав голову и раскрыв рот, вытянув руки к серому хмурому заспанному небу. А потом на улицу выскочили бы братья, все, кто оказался бы дома…

«С днём рождения, Данка!»

Какое сегодня число? Точно. Двадцатое декабря.

Мне исполнилось двадцать лет. С утра я и забыла об этом, а вот теперь – вспомнила.

Некому поздравить. Ривейн не знает, а братья… братья и Ларда, вероятно, думают, что я мертва, пропала, как и множество других девушек, жертв разнообразного Сумрачного отребья, чьи утопленные, расчленённые или закопанные тела находили годы спустя – или вовсе не находили. Если мои сами ещё живы... Нет, об этом я думать не буду. Они ждут меня, если любишь, не можешь не ждать. Даже Джус ждёт: его голос я слышу, как наяву:

«С днём рождения, старушка! Смотри, что у меня для тебя есть…»

Я стояла у окна и вспоминала свой день рождения, когда мне было девять – тогда тоже шёл снег. И мама была жива, а Арванд ещё не родился… Боров уже несколько дней не приходил, и мне было так хорошо, так спокойно от его отсутствия. Братья копошились вокруг, как щенки, я даже не всегда отличала одного от другого, несмотря на то, что они всегда были очень разными. Мы все, кто уже умел ходить, тогда выбежали во двор и носились под развешенным на верёвках хрустким выстиранным бельём, пахнувшим свежестью. Глупо было развешивать сушиться простыни и одеяла в такую погоду, но кто же знал, что пойдёт снег… Картинка уже размылась в памяти, остался только запах – и ощущение беззаботного чистого детства.

Гораздо отчётливее я помнила другой праздник, уже после смерти и матери, и Борова. Мы с братьями оказались у шегелей – пошли в их посёлок с Лардой, с курятиной и яйцами. Деньги у нас с ней на семью были общие: она, думаю, не знала толком, как именно я зарабатываю, подозревала всякое, но в мои дела не лезла. С братьями – другое дело, их и поучить могла, и прикрикнуть, и шлёпнуть, а меня – никогда. Словно мы с самого начала стояли с ней на равных, две женщины Борова, две хозяйки одного дома. Я приносила свою часть заработанного, Ларда – свою, меньшую, но более стабильную. Она успела поработать и подавальщицей, и поварихой, и швеёй, а с шегельками менялась – бродячий народ тяготел к домашней птице, а взамен охотно отдавал разные диковинки: причудливо вышитые полотенца, фартуки и юбки, расписные глиняные чашки, а ещё – целебные травяные зелья. Шегели были хитрые, темноволосые, темноглазые и очень смуглые, говорили быстро и невнятно, сопровождая слова бурной жестикуляцией. Поговаривали про них разное: и колдовством, противным небу, не брезгуют, и в Высших не веруют, и воруют, почём зря. Может, оно и так, но детей шегельки любили, поэтому Ларда всегда брала нас с собой, "для антуражу", а идти на обмен с «чернявыми» держащие птицу соседи всегда поручали ей. Шегельки, в основном, сами многодетные, горланистые и суетные бабы, совали нам разноцветные леденцы и печеные на золе яблоки, упоенно теребили светлые волосы братьев, сажали их на колени. Мальчишки мигом смешивались с местными босоногими темноволосыми детишками с вечно полуоткрытыми ртами, сопливыми чумазыми носами и широко распахнутыми глазами. Шегельки одевали мальчиков и девочек одинаково, стригли тоже одинаково – коротко.

В тот день падал снег, но покрывать женскую голову у шегелек было не принято, за исключением праздников. Белые хлопья ложились на чёрные пряди. Одна из женщин подошла ко мне, набросила мне на плечи пёстрый платок. Я удивилась – не в тех годах я уже была, чтобы считаться ребёнком и получать дармовые подарки.

- Ай, красивая, – белозубо улыбнулась женщина. Смуглая обветренная кожа старила её, но вряд ли ей было больше тридцати. – А то иди к нам жить, дочкой назову. Красивая, танцевать научу, шить научу, гадать научу.

- У меня мать есть, – чуточку испуганно сказала я. Сказки о том, что шегели воруют детей, я слышала с детства.

- Врёшь, нет у тебя никого, красивая… – шегелька сощурила чёрные глаза и вдруг схватила меня за руку, левую. Коснулась острым нечищенным ногтем белого пятнышка, кивнула в сторону города. – Там тебя ничего хорошего не ждёт. Одни слёзы.

…почему-то я вспомнила об этом только сейчас. Впрочем, как это – почему? Снова шёл снег на мой день рождения. Но в одном шегелька была не права: слёз почти не было.

Я не плакала.

Часть 2.

Я поёжилась, стоя перед окном. Потёрла пальцами прокушенное некрошем предплечье. Мне повезло: Ардин забыл в моих покоях свою банку с целебной мазью. Без магического воздействия лекаря эффект был слабее, но к утру рана всё же затянулась без видимых последствий, хотя лёгкое онемение осталось.

Тогда, после укуса, меня замутило, кровь моментально пропитала рукав, отважный Грамс, как следует ткнув некроша кочергой, отскочил от клетки и бросился ко мне, охая и стеная. Но боль неожиданным образом прошла, в глазах прояснилось почти сразу. Тварь сидела на корточках в клетке, не глядя на меня, и облизывала подношение, на которое сперва не обратила внимание. Не рвала зубами, а облизывала серым неестественно длинным языком. И поглядывала на меня как-то… иначе. Я бы сказала, с некоторой усмешкой. Более осознанно, чем вначале.

На тёмной ткани зимнего плаща с пелериной пятен крови было не видно. Я вышла на белый свет, игнорируя скулящие попытки Грамса вымолить прощение, сбегать за дюжиной дворцовых лекарей, держать меня за руку или вообще нести на руках. Последнее впрочем, было бы забавно: я представила лица своей свиты, когда блаженный Грамс выволок бы меня, перекинув через плечо, как мешок с сырым мясом.

Старательно делая вид, будто всё хорошо, я поднялась к себе, выгнала фрейлин и горничных, и с содроганием стянула пропитавшуюся кровью ткань, думая, что же я скажу всей этой кодле: лекарям во главе с Бруком и Каллером. Что же я скажу Ривейну…

…нет. Ничего. Ничего я им не скажу.

Искать завещание в клетке с мертвецом-людоедом я больше не стану. Персон был не настолько безумен, как я. В конце концов, веры Бруку всё равно не было никакой. Так что пусть ищет завещание сам, я старалась, но не нашла.

***

- Сьера, Его превосходительство приглашает вас, – опустив глаза к полу, сказала Фрея. Я приподнялась со своего стула, где вышивала – ну, как вышивала, больше смотрела в окно на снег, бездумно сжимая пяльцы в руках.

- Его превосходительство вернулся?

- Да, сьера. Ждёт вас.

- Ждет меня? Где?

Ривейн никогда никуда меня не приглашал и нигде не ждал. Всегда приходил в мою спальню сам, за исключением того единственного раза на конюшне, при воспоминании о котором у меня до сих пор начинало гореть лицо.

- В малой обеденной зале. Я помогу вам переодеться…

И я переоделась, механически, как кукла, ткнув пальцем в одно из трёх предложенных Фреей платьев. Мельком глянула на саму Фрею: она показалась мне в этот момент необыкновенно хорошенькой, свежей, словно светящейся изнутри. Её не кусала мёртвая тварь, её брат не сидел в заложниках у безумного заговорщика, её время общения с любовником не было регламентировано получасом. Ривейн приглашал её не по необходимости, а когда хотел. Когда хотел её сам.

- Вы такая красивая, сьера, – неожиданно сказала Фрея. Я покосилась на неё: издевается? Но лицо девушки было совершенно серьёзным и даже немного печальным. Против воли я улыбнулась – наши мысли, похоже, совпадали.

Может быть, её печаль вызвана тем, что регент перестал ею интересоваться? Сказать по правде, последнее время, за исключением ночей и моих отлучек, Фрея почти всё время была на глазах…

- Спасибо. Ты тоже.

Прозвучало это глупо. Но я усилием воли выкинула мысли о любовнице Ривейна из головы. Искусством в нужный момент избавляться от тяжелых и грустных раздумий я овладела лучше, чем игрой в напёрстки.

***

Малый обеденный зал «малым» был только по названию. На самом деле здесь вполне можно было бы проводить балы человек на шестьдесят, не испытывая особых стеснений. Огромный, накрытый кроваво-алой скатертью стол, к моему удивлению, был пустым. Ожидаемо горели свечи – много свечей. Я повернула голову и увидела дивную картину: одна из стен, ранее закрытая портьерами, оказалась полностью прозрачной, застеклённой, с маленьким выступающим наружу балкончиком. Уличные фонарики, расположенные снаружи, озаряли вечернюю темноту, и падающие хлопья снега казались нереальной, сказочной магией.

Как и тёмный силуэт Ривейна, стоящего у окна и смотрящего в вечернее небо.

В зале было тепло, горел камин, камни горячника согревали помещение по периметру, но мне всё равно стало зябко, и я обхватила себя за плечи, стараясь не стучать зубами. Посмотрела на небольшой альков сбоку – несколько обитых алым бархатом компактных, но вместительных диванчиков, отодвинутая портьера, позволяющая в нужный момент при желании скрыть происходящее от посторонних глаз. Представила, как Ривейн посреди многолюдного бала берёт меня за руку и ведёт к диванам, вежливо и холодно кивая гостям: мол, дела делами, а сьера жена по расписанию…

- Добрый вечер. Приятно, что вы решили расширить географию… наших встреч.

- Что? – регент обернулся и посмотрел на меня с недоумением. Я пожала плечами и не ответила.

- Ну, вот я пришла. Если Фрея не ошиблась, когда вела меня сюда, – взгляд неуклонно съезжал к этим самым диванчикам.

- Да, всё верно, – рассеянно сказал регент. – Я пригласил вас поужинать, – только тут я обратила внимание на небольшой накрытый столик на двоих. Нахмурилась.

- Просто поужинать? В чём подвох?

- Обязательно должен был подвох?

- Ну, вы же не ужинаете с Канцлером. Кстати, где он?

- Канцлер остался в спальне. Мне сообщили, что вы неожиданно подружились. Я рад.

- Мы и не ссорились… Всюду шпионы и соглядатаи.

- Что?

- Ничего.

Ривейн отодвинул мне стул, и я села. Вообще-то действительно подошло время ужина, но любой аппетит пропадал рядом с ним. То он хватает меня, как доступную шмару, с ходу задирая подол, то устраивает какое-то подобие церемонных супружеских отношений… Неопределённость выводила из себя.

- Вы сказали, что ничего обо мне не знаете.

Я снова почувствовала, как кровь приливает к щекам, запульсировала дважды прокушенная рука. Да, я ставила это ему в укор. Но на самом деле знать о нём больше мне не хотелось. Того, что ужебыло известно, хватало за глаза, а то, что надо было знать – причастен ли он к смерти Персона, например – Ривейн мне всё равно бы не сказал, во всяком случае, сейчас.

- Спрашивайте, Марана.

Слут, это не так происходит! Знакомство, зарождение чувств или хотя бы невольной, но подлинной симпатии, доверия, уважения, слегка подбитых задиранием подола…

- Я не знаю, что спрашивать.

Вилка звякнула о край тарелки, я подцепила кусочек мяса и отправила в рот, просто чтобы выиграть несколько мгновений, пока жевала. Еда, как обычно, была восхитительна.

- Вы родились не в Гравуаре?

- Нет. В Мистране. Это недалеко от пограничья.

- Зимы там снежные?

- Очень.

- Как же вас занесло во флот?

- Мы переехали в столицу, когда мне было десять.

Казалось, мы играем в какую-то детскую игру с мячом: я кидаю, а он отбивает. Это раздражало больше молчания, ещё больше раздражало то, что он сам её предложил.

- Как вам удалось? Я имею в виду, вы действительно пробились сами, без протекции?

Ривейн чуть сощурил глаза и тоже положил в рот сочный кусок. Промокнул салфеткой влажные от сока губы. Никогда не обращала внимания на то, как едят взрослые люди, не до того было. Но на Ривейна смотреть почему-то хотелось, и я не без усилия отвела глаза.

- Странный вопрос. Вы думаете, я жульничал?

- Вы жульничаете, – надо же, слово-то какое подобрал! – Сейчас.

- Что вы имеете в виду?

- Брак с одной из Цееш для получения престола. Это нечестно, – я не хотела этого говорить, тем более, изображать обиду. Но прозвучало именно так. Обиженно.

Ривейн снова взялся за вилку, и я последовала его примеру. Несколько минут мы ели, бросая друг на друга косые взгляды. Я снова заставила себя смотреть на что-то другое – на клятые диванчики, на снег за окном, на стол с едой. Мясо – горячее в тарелках и холодное, нарезанное ломтиками, на блюдцах. Овощи. Холодный морс и вино. Хлеб с какими-то семенами и специями. Десерт, очевидно, должны были принести по запросу.

- По крайне мере, я никогда этого не скрывал. А вы, Ана? Разве вы во всем честны со мной? Я тоже ничего о вас не знаю.

Что ж, этот его упрёк попал в цель, как никакой иной попасть бы не смог. Моя ложь была несравнимо глубже.

- Как вы получили этот шрам?

- Я уже говорил. Боевое ранение.

- Это слишком абстрактно.

- Не хочу вспоминать.

- Вы видели русалок в море?

- Что?

- О себе вы говорить не хотите. Стараюсь поддерживать разговор нейтральными темами.

- Мне действительно не хочется вспоминать эту историю, – Ривейн чуть повысил голос, вилка чуть громче звякнула. – Боли я не боюсь, но ощущение собственной беспомощности… невыносимо. Иметь подобную слабость недопустимо, и я действительно сожалею, что вы о ней узнали.

Какое-то время мы ели в тишине.

Я отодвинула стул и встала, и он посмотрел на меня чуть напряжённо, снизу вверх.

- Никто не узнает. Во всяком случае, от меня.

Это была правда. Я не собиралась посвящать в личные тайны Ривейна ни Брука, ни Каллера.

Я подошла к Ривейну со спины, обхватила руками, положила ладони на его глаза, почувствовав пушистые кончики ресниц, и как только моментально напряглась его спина, тут же убрала руки.

- Даже так тяжело?

Он не ответил и тоже поднялся, не резко, но решительно. Свечи вокруг нас пылали, пламя дрожало.

- Давайте каждый раз мы будем задувать по одной свече. Может быть, к темноте всё же можно привыкнуть. К тому же вы будете не одни. Я буду с вами.

Часть 3.

Ривейн не ответил, и я сочла это за согласие, хотя скорее всего он просто не хотел продолжать обсуждать со мной свои «недопустимые» слабости. Выскользнула перед ним, погладила по груди, опустила руку на живот, поджарый, упругий, твёрдый. Еще ниже – ужасно стыдно, но совсем не страшно, разве что – что он меня оттолкнёт. Коснулась через плотную ткань брюк его плоти, которой перестала бояться, которую научилась принимать без отторжения всего за несколько раз украденной у другой женщины близости. Я не верила в милосердие Высших, но что-то во мне сопротивлялось столь грубому нарушению их запретов. Прелюбодеяние – грех. Он грешил по неведению, я – с открытыми глазами.

- Пусть темнота будет для вас ассоциироваться со мной, а не со смертью, – сказала я, свободной рукой беря ближайшую свечу, второй рукой продолжая ласкать его, не отрывая взгляда от его лица. Впрочем, я тоже – смерть, только он об этом не знает. Что я буду делать, если мне прикажут убить его? Если Арванда начнут резать по частям, как и угрожали?

Не могу об этом думать. Не могу об этом не думать.

Я поднесла свечу ближе к нашим лицам.

- Задуйте её сами. Давайте же.

Ривейн молчал, и пламя отражалось в его глазах. Плясало, и с этим шрамом, с этим полубезумным взглядом он походил на демона. Но напряженный упругий член под моими пальцами выдавал вполне человеческие чувства и желания.

Свеча погасла.

Свеча погасла, а темнее не стало, ведь это была лишь одна свеча из многих, но глаза Ривейна как будто продолжали гореть. Я уронила безжизненное восковое тельце на пол, успев подумать о том, что воск может безвозвратно испортить дорогой ковёр. А больше не думала ни о чём: Ривейн дёрнул меня на себя, резко, почти грубо, так, как он никогда раньше не делал, и поцеловал тоже грубо, прикусывая губы, язык, расстёгивая платье, стягивая бельё. Его мозолистые пальцы щекотно пробежались по животу, раздвинули складочки между ног, и из-за резкости вторжения мне стало больно даже из-за пальца… двух пальцев. Я ойкнула, хотя не пыталась отодвинуться от него, и он тут же остановился, словно опомнился, убрал руку. Упёрся лбом в мой лоб.

- Простите.

- Нет, всё в порядке…– тихо сказала я, опережая его обычные вопросы, проводя рукой по его щеке, чуть более колючей, чем обычно. Всем телом подаваясь, выгибаясь ему навстречу. До диванчиков мы так и не дошли, но ковёр с коротким густым ворсом перед окном со снегопадом устраивал даже больше. – Мне не неприятно, мне… Продолжайте, просто не так быстро. Продолжайте, пожалуйста. Продолжайте…

Слут, это сказала я. И сказала вслух. Взяла его за руку и потянула к себе, опускаясь на ковёр, подтягивая к животу согнутые в коленях ноги.

- Никогда не заставляйте меня. Но я сама… Сама… всё в порядке, Ривейн.

Слут, сделай так, чтобы я замолчала!

Он и сделал. Впрочем, совсем молчать не получалось – мои выдохи сквозь сжатые зубы были точно мазки белой краски на чёрном пологе тишины.

***

Я открыла глаза: судя по темноте за окном, если и задремала, то ненадолго. Кажется, по-прежнему я находилась в малой обеденной зале, слишком просторной, чтобы быть моей комнатой. Лежала на ковре у окна. Голая. И не одна: присутствие Ривейна за спиной ощущалось так же явно, как если бы он был сделан из золота, но это было не давящее ощущение, без какого-либо привкуса. Просто я знала, что он рядом.

Мне нужно было встать, одеться и возвращаться к себе. Регламент… я заснула, и регламент пошёл под откос. Какие там тридцать минут, как бы ни все три часа. Наверное, регент злится на меня из-за этого.

Но вставать не хотелось.

Его рука мягко погладила меня по голове, по щеке, и я почувствовала, как что-то небольшое и гладкое касается губ. Попробовала зубами – какая-то ягода. Стоило её раскусить, брызнул сок с кислинкой.

- Никогда не видел русалок.

- Что?

Я даже привстала на локте, повернулась. Свечи продолжали гореть, кроме той, единственной погашенной.

Регент мягко отвернул меня, оставаясь за спиной, там, где я не могла его видеть. Но продолжал поглаживать то плечо, то локоть, то бедро, а ещё кормить этими кисло-сладкими ягодами. Придвинулся ближе, прижимаясь грудью к моей спине.

- Русалок не видел, сколько ни плавал, – тихо и размеренно заговорил он. – Добился всего сам, без протекции. У нас была небедная семья, но к морю отношения никто не имел. Старшие братья пошли в торговлю, помогать отцу, а я поступил в Морской эгрейнский корпус. В каком-то смысле мне просто везло: я был младшим ребёнком, отцу больше были не нужны помощники, против моего выбора не возражали. Учился, ходил в море потихоньку, поначалу были не военные плавания, а каботажные. Кругосветку сплавал, получил звание лейтенанта, пару орденов прихватил. Потом, восемь лет назад, вместе с пимарцами проводили уже боевые операции против Каменного континента. Разбили их подчистую, – по голосу я почувствовала, что Ривейн улыбается. – Я стал капитаном и получил свой корабль. А потом дармаркцы опять высадились на островах, пимарцы, бывшие наши союзники, были вынуждены их поддержать. Четыре года назад стал вице-адмиралом, потом адмиралом… Вышел на сушу после ранения, долго восстанавливался, стал служить королю на суше… Собаку завёл. Что ещё вы хотели узнать?

- Всё. Хочу знать о вас всё.

Часть 4.

Я села, распущенные волосы создавали иллюзию укрытости. Платье висело на стуле вместе с остальной одеждой, блюда с ягодами, фруктами и изрядно подтаявшим мороженым стояли неподалёку от нас на низком столике. Пока я спала, принесли десерт. Для полного ощущения уюта было слишком светло и слишком просторно, но в целом…

Нужно было пользоваться моментом, когда Ривейн расслаблен и спокоен, нужно было задавать ему правильные вопросы, а не болтать, точно мы и в самом деле молодые влюбленные супруги, больше всего на свете желающие завести ребёнка и наслаждаться обществом друг друга.

- Стать таким молодым адмиралом сложно, – осторожно проговорила я. Отщипнула виноградину от грозди и протянула к губам Ривейна. Тот помедлил – и взял, намеренно коснувшись губами моих пальцев, а у меня мурашки побежали по коже. – Но да, возможно, наверное, при должном старании, талантах и… удаче. Но регентом?

- Персон был хорошим человеком, мы сразу нашли общий язык. Со временем из него вышел бы хороший правитель… – я протянула Ривейну ещё одну ягоду. Даже когда я приближалась к клетке некроша, то сердце не замирало так. Эхом повторила его слова:

- Со временем?

- Он был мягким, чувствительным, влюбчивым и обидчивым. Совсем не те качества, которые нужны правителю.

- Вы, стало быть, не такой?

Опять я спрашиваю не то!

Ривейн не ответил.

- Вы знали, что он назначит вас после себя?

Молчание.

- И да, и нет. Персон не думал о возможности смерти до самого последнего момента. Он был совсем молод. Он хотел жить.

- Отчего он умер?

- Болел.

Ривейн поднялся, по-звериному гибко, и эта опасная грация чем-то напомнила мне движения пленённого умертвия. И всё же разница была, ощутимая: ни жалости, ни страха, ни брезгливости к Ривейну я не испытывала. Разве что вину из-за своего обмана, из-за своего предательства. Восхищение его сильным телом. И страх, да, страх. За него.

Как же это было неправильно! Мы были знакомы так недолго. Вопреки ожиданию, он относился ко мне… не зло. И в постели с ним было хорошо. Наверное, просто повезло. Он просто подошёл мне, случайное совпадение, ещё одна удача и не больше. Возможно, что и ему было хорошо со мной, иначе бы он не пришёл тогда «за удовольствием», и не было бы этой фразы о пяти днях, и ягод сейчас... Но всё же этого было недостаточно для того, чтобы доверить ему жизнь Арванда. Если бы не брат… я уже рассказала бы Ривейну всё, как есть. Пусть делает со мной всё, что хочет.

Ривейн поднял какое-то покрывало и завернулся в него, бросил мне второе: магические камни, очевидно, слегка остывали и нуждались в вибрации, в зале похолодало.

- Почему тогда вы женились на мне? – вырвался вопрос, словно бы сам собой. – Как вы меня так быстро нашли? Если не собирались… если не искали заранее… Как нашли так быстро? Откуда взялся приказ с королевской печатью?

Я рисковала. Марана могла знать ответы на эти вопросы и просто их мне не сказать. Она могла соврать мне – после знакомства с Ривейном я как-то не очень доверяла её словам. Он оказался совершенно не таким.

На мои вопросы регент отвечать откровенно не хотел. Но ответил.

- Персон рассказал мне о вас за несколько дней до смерти, когда его самочувствие ещё было сносным, и в то же время лекари уже впадали в панику. У него были кое-какие проблемы со здоровьем и раньше, с желудком, но ничего не предвещало столь резкого ухудшения. Он рассказал о том, что узнал о вашем существовании. Просил меня в случае чего не бросать Эгрейн, а женитьба на вас была единственным шансом…

- Если его самочувствие было сносным, откуда взялся приказ?

- Приказ…

Ривейн опять замолчал. Медленно стянул с меня покрывало, скинул своё и потянул под себя, опять укладывая на ковёр, коленом разводя бёдра, упираясь губами в подбородок.

- Приказа не было. Я его выдумал. Ваши родители проверять не стали.

- Зачем?! – изумилась я. Приподнялась, пытаясь заглянуть в его глаза.

- Я увидел вас и понял, что хочу этого брака.

На эту сентенцию даже реагировать было не чем.

- Почему он просто не оставил завещания? Тогда вам ни к чему было бы устраивать гонку с женитьбой на незнакомке.

- Возможно, не успел. Возможно, не подумал. Я не знаю, как именно он умер и с какими словами, меня в тот момент не было рядом, пришлось отлучиться. Я опоздал.

- Вы хотите стать королем? – спросила я.

- Я выполняю свой долг. Обещание, данное своему королю… своему другу. Но не только, да. Я хочу идти вперёд. Дойти до вершины. Быть полезным для своей страны. Хочу выполнить своё предназначение.

- Вы могли встретить другую женщину, – упрямо повторила я. – Женщину, которую полюбили бы, безо всяких условий вроде крови.

- Меня вполне устраиваете вы.

«Устраиваете»! Что ж, это было закономерно. Его устраивала безотказная постельная грелка, молчаливая, покорная, приятная взгляду, с правильной родословной, одобренная королём – мне подумалось, что Персон мог быть куда предусмотрительнее, чем казался, и рассказал о Маране с умыслом.

- Ну, разумеется, – пробормотала я. – Удобная жена. Любовница под боком. Магическая клятва, чтобы жена от счастья не повесилась.

- Марана, вы опять…

Я стиснула зубы, стараясь успокоиться. Нечего лезть в чужой бордель со своими шмарами!

- Простите.

- Нет, – Ривейн придавил меня к полу. Тяжесть его тела была восхитительной. Тяжесть, близость, чуть влажный жар обнажённой кожи. Вопреки серьёзности темы разговора я обхватила его ногами, чувствуя, как предвкушающе сжимаются пальцы, запястья, лодыжки. Губы Ривейна касались моего уха, голос звучал хрипло. – Поясните. Вы постоянно делаете эти оскорбительные намёки, провоцируете меня, и мне надоело это слышать. Вы знали обо всём заранее, вы согласились на этот брак со всеми его условиями. Дали магическую клятву. Вы захотели узнать меня ближе – я исполняю вашу просьбу. Чем вы недовольны сейчас?

Я стиснула зубы ещё сильнее. Слутова Марана. А я… дура.

- Простите…

Мы были предельно близко. Я попыталась высвободиться, но безуспешно. Попыталась, наоборот, прижаться сильнее – но он держал меня на краю.

- Я требовал от вас только осторожности, верности и соблюдения нашего договора. Не так уж много. Но… мне казалось, что что-то стало меняться. Я ошибся?

Я закрыла глаза, меня качало, как на волнах. Ривейн поцеловал шею, спустился чуть ниже, обхватывая губами сосок, пока его рука поглаживала и мягко сдавливала другой. Сладко, выматывающе.

- Каждый раз вы какая-то другая, непохожая на себя вчерашнюю, – сказал он вдруг. – Удивительная…

Не может такого быть, чтобы слова Мараны об их отношениях были правдой. Она врала мне, конечно же, врала. Я редко вспоминала о Фрее и регенте, я отодвигала эти мысли мастерски, но вот к Маране, холодной, циничной незнакомке – о да, глупо отрицать, я ревновала к ней. Он спал с ней, как со мной. Был её первым мужчиной. Она носила его ребёнка – пусть не любя, не желая, пусть недолго, но…

Я не имела права на эту ревность. На обиду. Я не могла ударить его, ломая своё прикрытие, выдавая небезразличие. Он мне никто. Просто он не был со мной груб, не был жесток, и я привязалась к нему, как бездомная кошка к изредка подкармливающему её фермеру. Привязалась бы к любому на его месте. Мне не хватало поддержки и тепла, и я находила её в его визитах, в мнимой заботе. Мы по-прежнему были чужие, ему по-прежнему был нужен от меня только наследник, «плод», как выразилась Марана, а мне нужно было не сойти с ума в одиночестве и отчаянии, отвлечься от своих мыслей.

Только и всего.

- Вы тоже меня устраиваете, Ривейн, – прошептала я. – В целом, всё нормально.

Часть 5.

- Что мне для вас сделать? – спросил Ривейн неожиданно.

- Я хочу… – пальцы сами собой пробежались по паутине белых шрамов на его руке, коснулись бедра. Ривейн перехватил мою руку, но не выпустил. Я пропитывалась жаром и пульсацией его тела, и, как бы то ни было, чувствовать себя желанной было так сладко, так волнующе. Его член упирался мне в живот. – Что вы делаете завтра, Ривейн? – даже называть его по имени было сложно, не то что сказать, что я хочу его самого.

- Завтра я буду занят.

- Чем? – нужно было уходить, возвращаться к себе… но можно было остаться и продолжить. Почему бы напоследок не взять от этой жизни всё, что могу? Что хочу?

А чего хочет он?

Мои пальцы словно сами собой коснулись его члена, напряжённого, возбужденного, и в то же время кожа была мягкой, почти нежной. Ривейн снова ухватил меня за руку, не давая отодвинуться, заставил пройтись рукой вниз и вверх. Это было так… естественно, и в то же время головокружительно ново. Всё, что происходило у меня с ним, было ново. Брук не занимался со мной любовью, он просто имел меня, унижая и наказывая, и каждый раз был похож на предыдущий, он брал меня, как вещь, не позволяя ни себе, ни мне переходить невидимую черту, за которой следовала бы хотя бы тень подлинной близости. И я глупо радовалась, что с Ривейном у меня что-то происходит в первый раз. Первый поцелуй. Первый оргазм. Первые ласки.

Брук меня не ласкал. Имел.

- Чем вы будете заняты?

- Заседание… дармаркцы, пимарцы. Политика.

- По поводу Вардан? Тройственного союза?

- Да.

Ривейн не терял голову так, как я. И это тоже было обидно, хотя и справедливо. Он был старше, опытнее. Со мной у него впервые ничего быть не могло.

- О каком союзе может идти речь, если они совершили покушение на убийство?! Они собирались подставить вас! Отравить пимарцев! Тот дармаркец отравил детское вино, Ривейн…

- Знаю, – отмахнулся регент, и я уставилась в его лицо.

- Знаете?!

- Марана, не стройте из себя святую простоту, а из меня дурака. Разумеется, отраву в детском вине мы нашли сразу же. Но не собирались придавать это огласке. Что после вашего гениального самовольного расследования… Скажем так, было особенно затруднительно. Мне интересно лишь, почему вы сказали мне обо всём только сейчас.

Я растерялась и возмутилась одновременно. И смутилась тоже.

- Хотела довести дело до конца, – пробормотала наконец. – Не поднимать лишнего шума. А у нас с вами… всего лишь полчаса в расписании.

Он глянул на меня с недоумением.

- Какие ещё полчаса? Вы всегда можете обратиться ко мне в случае необходимости. А обнаружение яда…

- Подождите, – я даже головой тряхнула, чтобы привести мысли в порядок. – Подождите, но если вы знали… Вы-то почему молчите? Почему не вышвырнули их всех из Эгрейна? О каком союзе может идти речь?!

Ривейн только криво улыбнулся.

- Не горячитесь. Детское вино употребляют редко, последний раз – около года назад, если не ошибаюсь.

- И что?

- У нас нет доказательств, что яд был добавлен именно сейчас, – очень серьёзно сказал регент, хотя руки его вопреки важности темы и сухости голоса довольно игриво скользили по моей пояснице и ниже, ещё больше сбивая меня с толку. – Его могли добавить и раньше.

- Да что за ерунда! – я на какое-то время забыла, что передо мной, точнее – на мне, каменный регент, почти король, и стала разговаривать с ним, как с Джусом или Браем. – Какие-то детские оправдания!

- А вам не кажется, что это слишком топорное покушение? Прийти, расшуметься…

- Специально, для отвлечения внимания! Чтобы думали как раз, как думаете вы!

- Он умер, – негромко сказал Ривейн, и я споткнулась на полуслове.

- Кто?!

- Тот дармаркец. Примерно через час после заточения. Сильное опьянение, повлекшее за собой беспамятство, смазало всю картину, первые симптомы отравления были приняты за последствия злоупотребления, к тому же он изрядно… почистил организм, что тоже дало ему время, но ненадолго. Он пил из того бочонка, это очевидно. Вероятно, пробовал всё подряд.

- Или понял, что затея не удалась, и покончил с собой.

Мы смотрели друг на друга, и я сдалась первой.

- Хорошо. Возможно, это не они… Во всяком случае, не стоит спешить с обвинениями. Разрешите мне присутствовать.

- Где?

- На заседании.

- Зачем?!

Я, кажется, смогла его удивить. А ответь я правду, он был бы удивлён ещё сильнее.

- Мне хочется знать, что происходит в моей стране. Не хочу быть просто… племенной кобылой.

- Вы не кобыла, вы моя жена.

Он закрыл мне рот поцелуем, одновременно проникая в меня, рука мягко поглаживала ноющую от возбуждения самую чувствительную горошинку между ног.

- Не вижу... – выдохнула я, – особой... разницы.

- Хотите быть… королевой? – я не могла понять, чем зацепила его, но лицо, такое невыразительное обычно, стало живее, я уже видела его таким в нашу первую встречу в охотничьем домике в Вестфолке. О, регент Ривейн был не чужд эмоциям, но скрывал их великолепно.

Ритм выверенно мягких, бережных толчков ускорялся. Я старалась дышать тише, но не могла.

- Если с вами, то хочу, – выдохнула ему в рот. И лжи в этом ответе было слишком мало, меньше, чем мне бы хотелось.

Его рука сжала мои волосы, резко, болезненно, словно эти мои слова стали финальным толчком к разрядке.

Какое-то время мы просто молча лежали, не отрываясь друг от друга. Потом Ривейн осторожно опустился рядом, притягивая меня, удерживая моё всё ещё подрагивающее разгорячённое тело.

- Будьте готовы к полудню.

- Буду. Буду…

Разговор о политических делах в горизонтальном положении казался абсурдным… а с другой стороны, возражений у меня не было.

- Дармаркцы будут поражены. Их женщины тихо сидят по домам и не диктуют мужьям условия, – хмыкнул он, утыкаясь носом мне в шею.

- Какое дело правителю Эгрейна до замшелых традиций диких горцев, – пробормотала я. Снова захотелось спать.

- Если они будут смотреть на вас, не уверен, что смогу остаться в рамках… Они питают слабость к светловолосым женщинам.

- Пусть смотрят. Не знаю, кому достанутся острова, но я-то в любом случае ваша.

- Моя.

Ривейн осторожно поднялся, снова закутываясь в покрывало, откупорил бутылку, налил вина себе и мне, но мне – на самом донышке. Протянул бокал. И, честно говоря, я была бы не против, если бы вино было отравлено, и моя жизнь закончилась бы прямо здесь и сейчас, на таком моменте.

…нет, нельзя. Нельзя так даже думать. Не время ещё.

- За вас, Марана.

- За острова, – кивнула я. Глотнула. Вино было ягодно-сладким, алкоголь почти не ощущался.

- За вас и острова. Пожалуй, ваше присутствие не будет неуместно.

…снег повалил с новой силой, белые пушистые хлопья медленно кружили в воздухе.

Глава 27. Тройственный союз

Насчёт «замшелых» и «диких» жителей горного Дармарка я, пожалуй, погорячилась.

Дармаркцев на заседании было около двух десятков, и, если не присматриваться особо пристально, они вполне могли сойти за эгрейнцев. Очень высоких, широкоплечих и мускулистых эгрейнцев. Смуглые, впрочем, бледнее шегелей, но такие же черноволосые, густые от природы тёмные гривы волос заплетены в тонкие косички и уложены в причёски, причудливые, но парадоксальным образом вполне себе мужественные. Чем старше мужчина, чем почётнее занимаемая им должность, тем больше косичек и сложнее рисунок. В отличие от пимарцев, одеты они были в мягкие тёмные брюки, заправленные в кожаные сапоги, вместо камзолов или мундиров – куртки из дублёной кожи овец мехом внутрь, с меховой оторочкой по краю. Глаза уже, чем у коренных эгрейнцев, и разрез другой, густые брови и длинные ресницы.

Красивая нация.

Я поймала на себе взгляд одного из них – и меня удивила светлая, серебристо-серая радужка, столь контрастная по сравнению с цветом их шевелюр.

Другие люди, да, но ничего особо выдающегося, экзотического или «дикого».

Осуждали горцы моё присутствие на совете или оно было им глубоко безразлично, но никакой яркой реакции не последовало, дармаркское посольство ограничилось короткими приветствиями коллег – полупоклонами с прижатой к межреберью ладонью, после чего они преспокойно расселись на предназначенных для них скамьях.

Пимарцы были ниже ростом и изящнее по комплекции, все, как один, рыжеватые, бородатые и носатые, будто гномы из детских сказок. Полному сходству со сказочными персонажами мешала одежда. Сказок я была не знаток, однако сильно сомневалась, что у гномов было принято носить просторные, до щиколоток, бесформенные тёмные хламиды. Среди таких колоритных гостей хозяева-эгрейнцы как-то терялись, казались невзрачными, невыразительными и при этом очень разношёрстными – и по масти, и по стати. Кроме Ривейна, конечно. Его я никак не могла бы назвать «невыразительным».

Место регента, слегка напоминавшее трон, было в стороне от основного действия, вероятно, для наиболее удобного наблюдения за выступающими и прочими участниками политических дебатов. Два ряда возвышавшихся ступеньками скамеек были чётко поделены для представителей двух государств: внизу пимарцы, выше дармаркцы. Эгрейнцы сидели за расставленными подковой столами напротив них. Среди «своих» я узнала Джалиура, министра обороны и безопасности, и полного канцеляра Нормарка, занимавшего, кажется, сразу два места, но при этом скромно ютящегося сбоку и усиленно делающего вид, что его роль заключается исключительно в бумагомарании. А я вот в этом сильно сомневалась.

Стража, конечно же, тоже присутствовала, исключительно местная стража, судя по лицам. Зато в противовес эгрейнским сановникам и пимарцам, горцы все как один были вооружены – я увидела ножны для недлинных мечей на их поясах, удивившись тому, что наши враги – если вспомнить как минимум только о последней попытке отравления – явились вооруженными, и никто никоим образом этому не препятствовал.

Ривейн посмотрел на меня, чуть сощурившись, его привычно-каменное лицо не дрогнуло, но мне показалось, что он недоволен моим приходом. Очевидно, всё-таки надеялся, что моя вчерашняя просьба окажется пустой бравадой или женским капризом. Кроме того, было совершенно непонятно, где мне сидеть. Лично я, подобно Нормарку, предпочла бы какой-нибудь тихий незаметный уголок – в конце концов, я собиралась быть слушателем и зрителем, а не участником…

Но, как и у Нормарка, у меня это не слишком-то получилось. У первого в силу особенностей не в меру пышной фигуры, а у меня – потому что попросту не нашлось свободного места. Не на пол же мне садиться!

Впрочем, одно свободное сидение обнаружилось – в ряду скамеек, занимаемых пресловутыми дармаркцами. Прямиком рядом с особо внушительным и угрожающим экземпляром. Я невольно посмотрела на горца: почти все его волосы были уложены причудливыми косичками, а это значит, что, несмотря на моложавый вид, дармаркец уже многого добился и занимал высокий пост. Наши взгляды встретились, и я вдруг вспомнила, как Ривейн высказывался по поводу нежелания, чтобы на меня смотрели.

Дармаркец со сложной причёской улыбнулся иронично и в то же время хищно, и в этот момент я услышала за спиной сдержанное:

- Сьера, позвольте, я провожу вас…

Сье Джалиур всё же подошёл ко мне, словно уловив крамольные мысли чужака-здоровяка, но более вероятно – получив соответствующее указание от регента. Я послушно двинулась за ним следом, затылком ощущая жгучий, пронзительный взгляд горца. Может быть, они тоже владеют каким-то даром, и Ривейн говорил об их взглядах вовсе не из банальной ревности..?

Не ревности, конечно же, нет. Собственничества.

Место для меня нашлось возле самого Ривейна. Он кивнул мне, и такое скупое приветствие оказалось кстати – как будто моё здесь появление было в порядке вещей.

Заседание началось из секунды в секунду – я не заметила часов в зале, но почувствовала, словно враз натянулись невидимые жилы, и люди, такие разные, противоположные по интересам, ценностям, взглядам, стянулись в один клубок, разом заработали единым сплочённым механизмом. Несколько раз в жизни я видела уличные спектакли бродячих артистов, и догадывалась, что актёры репетировали не раз и не два, чтобы добиться подобной слаженности. Но сымпровизировать так, как сейчас?

Пожалуй, нет, не спектакль – оркестр. Уверенными гудящими басами звучали эгрейнцы, воинственными взрывными ударными – горцы. Иногда тонкими въедливыми скрипками выступали пимарцы. Ривейн – то ли дирижёр, то ли терпеливо выжидающее своей партии соло – следил за всеми сразу, до поры до времени не вмешиваясь и не нарушая общей мелодии. Язык на континенте был общим для всех четырёх составляющих его государств, но пимарцы немного гнусавили, а дармаркцы растягивали «р», впрочем, это раздражало только первые полчаса, пока не привыкнешь.

Подспудно я ожидала всплесков, ссор, может быть, даже вооруженных столкновений: более или менее вялотекущие стычки, подначивания и провокации между нашими странами продолжались уже целых шесть десятков лет, а активные военные действия велись в течение восьми, и относительное перемирие, длившееся два последних года, не считая какого-то конфликта полугодовой давности, наступило после кровопролитной битвы, которой командовал сам Ривейн. В результате чего он чуть не погиб, а на память ему остались страх темноты и несводимые шрамы.

Возможно, для присутствующих здесь сановников война была не тем, чем она была для меня, сестры шести братьев, будущих воинов, пушечного мяса: смертоносным ужасом, невесть каким образом продолжавшим существовать под небом и взорами Высших богов. Для Ривейна, пусть и покрытого шрамами, и таких, как он, война стала чем-то вроде игры, шахматной партии, в которой можно терять фигуры и сокрушаться об их потере, но это никоим образом не мешало пожать сопернику руку в самом финале. Несмотря на каменное неподвижное лицо регента, мне казалось, что в нём бурлил азарт.

Я постаралась отвлечься от Ривейна и вслушаться в происходящее. Оркестр? Слишком романтично. Скорее, судебное заседание. Хитроумные и сдержанные пимарцы выступали в роли судий, дышащие жаром и дымом дармаркцы – в роли обвинителей и одновременно в роли неправедно обиженных, лжеоклеветанных подсудимых… Эгрейнцы и отбивались, и наступали, словно пастушьи собаки – то отбегут, то прикусят, то лягут на землю, то зарычат, медленно, но упорно направляя своё строптивое стадо в заданном пастухом направлении… Наверное, знающему человеку наблюдение за этими переговорами могло бы доставить подлинное удовольствие, мне же не хватало знаний. В частности, я так и не смогла для себя определиться, кому же должны принадлежать слутовы острова (и обнаруженное на них золото), кто виноват в развязанной войне, и каким образом можно было бы сейчас разрешить конфликт наиболее безболезненным образом. Участники то и дело ссылались на факты и события мне не известные, называли незнакомые имена, и через час я сдалась и перестала пытаться понять и оценить происходящее, испытывая огромное желание встать, прикрикнуть на всех, как на собственных братишек, и сердито зашипеть: «Мальчики, делим поровну, кто не согласен – дверь там!»

Попробовала разглядывать делегации – и тоже не преуспела, потому что они словно чувствовали мой взгляд, по-звериному резко оборачиваясь, и это выглядело так, будто я их звала или как-то ещё сама привлекала их внимание. В итоге я опустила глаза прямо перед собой, прикрыла веки.

Металла в зале переговоров было много. Пряжки и пуговицы на одежде – знакомый сладковатый привкус меди. Подсвечники – чугун. Кочерга и каминная решётка… Оружие дармакцев.

От нечего делать я стала пытаться прочувствовать каждый вкус в отдельности. Сначала это было трудно, ощущения сливались в один цельный сплавленный комок, но спустя некоторое время я с удовлетворением поняла, что это вполне реально. Например, кинжалы горцев обладали своим собственным общим «земляным» и в то же время дымным, подгорелым привкусом, довольно специфическим. Возможно, всё дело было в способе добычи металла… или обработки.

Я настолько увлеклась новой забавой, что вообще пропустила завершение заседания. Одного из этапов заседания: трудно было бы представить, что за пару часов или хотя бы за пару дней можно было бы разрешить спор, длящийся половину века. На мой взгляд, эти два часа прошли впустую. Дармаркцы требовали компенсации и острова, эгрейнцы оскорбленно возражали, потом они менялись местами, пимарцы морщили свои внушительные носы, трясли бородами и неприятно алчно ухмылялись. Так при своём все и остались, но Ривейн выглядел довольным. Я отметила тень кривой усмешки на его губах, вновь подивившись тому, что этот сдержанный человек мог быть настолько горячим и чутким любовником.

- Марана, заседание окончено. Я думаю, вы пообедаете у себя, – не вопрос, а утверждение, и я уже приготовилась кивнуть, потому что действительно устала. Но Ривейна тут же настойчиво окружили послы и прочие делегаты, даже Нормарку со всей его массой не удавалось пролезть в этот тесный круг, и он забавно подпрыгивал за его пределами. Джалиур и ещё двое мужчин, явно сановников высокого ранга, приняли на себя удар, однако и надежду добраться до самого регента иностранцы не теряли. Первой удача улыбнулась пимарцу: невысокий юркий мужичок средних лет ловко вклинился в гущу желающих сказать Ривейну что-то лично, и через несколько секунд оказался прямо перед нами.

- Ллер Гилани к вашим услугам, сьера, – он умудрился отвесить мне церемонный поклон, и я увидела на его бритом затылке тусклый узор словно бы выцветшей татуировки, тонкие линии, напоминающие паутину. Не успела я как-то отреагировать, как пимарец уже обратился к Ривейну:

- Ваше превосходительство, рад личной встрече.

- Что случилось с Кайхери? – отрывисто спросил Ривейн.

- Безвременно трагически скончался, – улыбка у пимарца была самая благообразная. – Мы скорбим... но нужно жить дальше. И вести народ Пимара в будущее.

- Пока что вы ведёте только народ Дармарка. К чужому морю.

- Боги раздали землю народам, а у воздуха, воды и огня нет хозяев, ибо нет видимых границ. Рад был знакомству, прелестная сьера, – смиренно отозвался пимарец и, поклонившись, без лишних слов ввинтился в толпу обратно.

- На сегодняшний день – верховный вождь Пимара, – тихо прокомментировал Ривейн. – Предшественника убрали свои же. Жаль. С Кайхери иметь дело было куда проще.

В паре метров от нас возник тот самый высокий дармаркец с множеством косичек и удивительно острым светлым взглядом. Такого ни в какой толпе не пропустишь, впрочем, толпа перед ним как-то сама собой расступилась. За спиной великана стояли ещё двое его соплеменников, чуть ниже ростом – охрана или свита. Я вдруг вспомнила, как Брук с пренебрежением говорил о страхе Ривейна за свою жизнь после нескольких покушений. Мне же так не показалось. Он не окружал себя телохранителями, хотя мог бы, выглядел собранным, но не напряжённым, и вот сейчас стоял перед вооруженным противником без малейшего сомнения в лице или смятения.

А ну как горец успеет выхватить свой меч или кинжал, а если метнёт?.. Словно прочитав мои мысли, мужчина вдруг широко ухмыльнулся и кивнул, указывая взглядом куда-то в область собственного паха:

- Не бойтесь, сьера, моё орудие надёжно спрятано в ножнах.

Секундой ранее кто-то из местных министров отвлёк Ривейна, и хотя он стоял неподалёку, у меня создалось впечатление, что мы с дармаркцем говорим один на один.

- Я не боюсь, сье. Просто любопытно: у наших эгрейнских воинов не бывает столь коротких… ножен. Боюсь, спрятанные в них орудия и вовсе разочаровывающе малы!

Часть 2.

Горец хмыкнул, приглядываясь ко мне более заинтересованно. Да, теперь я понимала, что имел в виду Ривейн, говоря про неприятные ему разглядывания: с таким взглядом богатые забулдыги, забредшие в Сумрачный квартал, снимали шмар у Зелёного тракта. А я-то хороша, отвечала ему как одна из них!

- Уверяю вас, сьера, моё вас не разочарует, ни мощью, ни размером.

- Что ж, это нетрудно: просто оставьте его там, где оно находится сейчас. Загадка интригует сама по себе, тогда как неприглядно обнажённая истина зачастую вызывает разочарование и достойна только насмешки.

- Это мне стоило говорить об интригующей загадке и мечтать об обнажённой истине…

- Эхсан, – обратился к нему наконец-то обративший на нас внимание Ривейн. – Твоя беседа с моей женой в подобном тоне неуместна.

- Ривейн, – в тон ему ответил горец, склоняя подбородок буквально на полпальца, – я как раз собирался высказать тебе своё одобрение твоего выбора.

- Мой выбор не нуждается в твоём одобрении.

Давние знакомые? Давние соперники?

- Любому бриллианту нужна достойная оправа, а если этот бриллиант – прекрасная и умная женщина, то заслуженной оправой ей служит восхищение.

- А мне говорили, дармаркские женщины лишены такой возможности, – не без любопытства заметила я. – Ривейн, вы не представите нас?

Дражайший супруг выглядел недовольным. Это могло бы показаться даже комичным, но в присутствии Ривейна мне чаще всего не хотелось смеяться.

- Это ллер Эхсан Клёйль. Вождь северной воды – я правильно запомнил твой последний титул, Эхсан? А это моя жена.

Надо же, у дармаркцев и пимарцев даже обращение было одинаковым.

- Боюсь, этот мужлан попросту не знает, как нужно знакомить жену с другом, пусть и бывшим, – улыбнулся мне сье… точнее, ллер Эхсан. – Как ваше имя?

- Тебе нет необходимости называть мою жену по имени!

- Марана, – тут же сказала я, внутренне порадовавшись тому, что имя выскочило словно бы само собой, без запинки.

- Оно вам совершенно не подходит.

- Почему?

- «Мара» или «мора» – когда-то в древнеконтинентальном этот корень обозначал "смерть".

- Довольно, Эхсан! – повысил голос Ривейн. – Ана, вы устали…

- Нисколько, – возразила я с преувеличенным энтузиазмом.

- Мои соплеменники скорее ювелиры, нежели поэты или художники, – снова выверенно-чётко склонил подбородок ллер Эхсан. – Но я по воле службы повидал мир и знаю, что в других странах принято восхвалять красоту женщины открыто, как в моей стране прославляют красоту оружия. И подобно тому, как настоящей стали не страшна ржа, истинной красоте не могут повредить…

- Эхсан, слишком много болтаешь, – снова оборвал его регент. – Довольно.

Его тон заставил меня приподнять брови и улыбнуться, хотелось бы верить, обворожительно, а не насмешливо. Особо притворяться не приходилось: иностранец действительно невольно вызывал интерес.

- Ну же, Ривейн, перестаньте. Познакомиться с иной культурой, это же так… увлекательно. Так значит, красоту вашего оружия принято прославлять, ллер Эсхан?

- И прославлять и показывать. Красоту и мощь. Оружие для нас столь же неотъемлемая часть жизни, как дыхание, пища… любовь к женщине.

- Любовь, которая не подразумевает свободы?

- Свобода – это яд, коим отравили божественный источник знаний низшие демоны в пику Высшим богам, – горец явно кого-то цитировал, но моего разрозненного образования было недостаточно, чтобы понять, кого. – Мы предпочитаем здоровый и упорядоченный мир. Благопристойные женщины, чистейшая сталь, кристальная совесть, сьера. Вы знаете, почему у моих соплеменников светлые глаза?

Я покачала головой.

- Потому что мы на стороне света. Видим свет и слепы к тьме.

- Банально, хоть и поэтично. Настолько, что, несмотря ни на что, вы приходите вооруженными в зал переговоров? Или это жест недоверия к хозяевам?

- Это жест доверия, – ледяным голосом вмешался Ривейн. – Нашего доверия к гостям и уважения к их традициям. Марана, вам пора к себе.

- Мы дармаркцы, сьера. Я знаю, в вашей стране нас иногда считают дикими, – ироничный кивок, – но мы нерушимо чтим заповеди святого Руфуса, пророка и покровителя, и веруем в Высших. Заповедь гостеприимства для нас священна. Никогда гость не навредит хозяину, пребывая в его стенах. Это непреложный закон. Мы презираем подлость, а свою ярость и силу демонстрируем на поле боя, а не за столом или в кулуарах. И об этом известно всем. Никто не станет отбирать у дармаркца оружие. Хотите взглянуть на него?

- Нет! – резко оборвал его Ривейн, а я одновременно с ним сказала «да». Горец снова улыбнулся:

- Ривейн, как странно видеть тебя таким… Но я понимаю: оправа украшает бриллиант, но не спасает от жадных до его сияния воров.

- Пожалуйста! – я схватила регента за рукав. Не знаю, почему, но мне стало интересно посмотреть на оружие с необычным запахом.

Ривейн действительно вёл себя странно, он вдруг обхватил меня рукой за плечи и притянул к себе, хотя прежде не позволял себе подобных вольностей «на людях» – но как же это было приятно. Хотелось зажмуриться и потереться о его грудь щекой, по-кошачьи.

Тем временем регент неохотно кивнул стоящему перед нами мужчине. Тот потянул кинжалы из ножен, и я завороженно уставилась на сверкающие полосы стали.

- Для изготовления каждого из таких красавцев требуется не меньше года. Пластины из стали проковывают многократно, раз за разом, слой за слоем… Мои изготавливали три года.

- Они пропитаны дымом и кровью, – невольно проговорила я вслух внутреннее ощущение, настолько сильным оно было.

- Что? – удивленно переспросил горец. Покровительственная снисходительная улыбка вдруг пропала с его лица. – Кто вам это сказал?!

- Никто, – торопливо ответила я. – Просто к слову пришлось. Метафора. А левый отличается от правого, да? – вытянула руку, но коснуться оружия не решилась. – Выглядят они одинаково.

- Почему? – всё тем же странным голосом, разглядывая меня, произнёс сье Эсхан. – С чего вы взяли?

- Левый – обыкновенный, – я была уверена в этом, но объяснить, не упоминая запаха и вкуса металла, разумеется, не могла. Ривейн сжал мой локоть и чуть ли не силой потащил меня к выходу.

- До встречи на следующем заседании, Эхсан.

- Вы давно знакомы? – спросила я, но ответа не получила. – Правда, почему они были вооружены на встрече? Даже после всего… Ривейн, да отпустите меня!

Мы прошли в мою комнату. Фрея и Далая заглянули – и тут же испарились, как две капли воды на солнце.

- Ана, я просил вас уйти, а не беседовать с этим…

- Это был просто разговор.

- Вам не нужно с ними разговаривать.

- Да?! А с кем мне разговаривать? – возмутилась я. –Со стенами? С Канцлером? С лошадьми?!

- У вас есть…

- Вот только не надо мне говорить, что у меня есть! Я живой человек, и язык мне нужен не только, чтобы ублажать вас.

- Марана, – предупредительным голосом начал было регент, но я уже не могла успокоиться.

- Я ваша жена, а не пленница и не собственность. Вы считаете возможным диктовать мне, как жить и с кем общаться, но не думайте, что меня это устраивает. В этих четырёх стенах я скоро с ума сойду.

Ривейн прислонился спиной к косяку.

- Вы давно видели море, Ривейн?

- Вчера, – ответил он, не отрывая от меня какого-то испытующего взгляда.

- Так вот представьте себе, я его семь месяцев не видела. Вы хотите наследника? Такие, как я, в неволе не размножаются.

Ривейн ухватил меня за плечо, заглядывая в глаза. То самое, укушенное, и я едва не взвыла – следов не осталось, но болезненные ощущения не ушли до конца, периодически напоминая о себе.

- В вас стреляли на охоте, – почти прорычал он. – В вине был яд! Я просто хочу уберечь вас.

- У женщины семь жизней, – прошептала я. – Так говорят. Я понимаю, но…

- Скоро будет День всех душ, – Ривейн резко отпустил меня, отвернулся. – Шумный городской праздник. Если хотите…

- Хочу! – я сделала к нему шаг, внезапно почувствовав себя самую малость виноватой за тот фривольный разговор с дармаркцем. – Я… я буду осторожной, Ривейн.

Теперь уже мои пальцы коснулись его плеча.

- Вы останетесь? – спросила, стыдясь и самого вопроса, и проступившего на щеках румянца. Мне хотелось, чтобы он остался.

Ривейн отвёл взгляд.

- Сегодня никак не смогу, нужно закончить необходимые дела по заседанию. Простите.

- Всё в порядке, – пробормотала я, отступая. – Так даже лучше. Мне… мне нужно отдохнуть. Всего доброго.

Пауза, возникшая между нами, была до ужаса неловкой.

- Я проголодалась, – сказала я, больше всего на свете мечтая, чтобы он ушёл.

- До завтра, Ана.

- До завтра.

Дверь скрипнула, закрываясь за ним, а я прикусила губу, разглядывая потолок. Постояла не больше десятой доли минуты, а потом резко открыла дверь, намереваясь то ли догнать его, то ли окликнуть. И замерла, потому что увидела, как уходящего по коридору Ривейна догнала Фрея. Что-то сказала ему, он не обернулся, но замедлился, и дальше они пошли вместе.

Глава 28. День всех душ

Мои глаза бездумно скользили по пёстрой толпе. Когда-то я любила праздники, все подряд, без разбору. Любила шумиху, дешёвые яркие сладости, смех и крики. Если бы я тогда не решилась вытряхнуть карманы красавчика Брука, точнее, распороть ему корсаж, сейчас я была бы там – с братьями, с Джусом и Смай. Простая и понятная жизнь, привычная, подходящая.

Сейчас вокруг были ряды вооруженных охранников, и я чувствовала недовольный и горячий взгляд Ривейна даже сквозь стенки экипажа.

Мне не нужна была эта охрана, не нужна была эта роль в не мною поставленной пьесе. Хотелось взять Ривейна за руку, утянуть в толпу и танцевать – не так, как учили меня люди Брука, а так, как танцевали в Сумрачном квартале: быстро, жарко, весело и не в такт, положив руки ему на плечи и ощущая его руки на талии, соприкасаясь бедрами, животом, грудью. Двигаться под кашляющие пронзительные звуки простых расстроенных семиструнок... А потом пойти с ним на пляж, вдвоём, без сопровождения и конвоя, и там, стоя босыми ногами на скользких прохладных камнях в лучах заходящего солнца, врезать ему от души по суровой мужественной физиономии за то, что он был не для меня и не моим, но почему-то умудрился завладеть моим сердцем, какой-то его неотделимой частью. За то, что весь этот его мир был не для меня и не моим!

Я ехала и продолжала смотреть из окна экипажа, своей новой маленькой передвижной тюрьмы, на простых стоящих в толпе людей, скучая по ним, тоскуя по ним, завидуя им со всей силой, на которую была способна. Мне казалось, что вон там, где сидит на корточках уличный музыкант, сжимая старенькую семиструнку в мозолистых ладонях, непременно отирается мой братец Лурд, у лотка с пончиками, мелькнула золотистая шевелюра Смай, сестрёнки Джуса. Сам Джус тоже где-то в этой толпе… А ведь мой приятель из детства был в меня влюблён! Я-то, дура, тогда и вовсе об этом не думала, мне даже в голову не приходило что-то подобное. Если бы Брук со своими людьми не ворвался бы в мою жизнь, Джус, вероятно, сказал бы, что любит меня и предложил выйти за него замуж. Сначала я удивилась бы, поразилась до глубины души… А потом, может быть, согласилась. Жизнь жены скорняка – чем плоха? Простая, но спокойная. Джус хотел, чтобы я завязала с воровством и жила честно.

Я бы тоже сейчас этого хотела.

***

- Никто не знает вас в лицо, – сказала я перебравшемуся в экипаж Ривейну. Это был уже третий экипаж за час – мы пересаживались, незаметно для окружающих. Надо полагать, регент опасался масштабного покушения со взрывами, а я… я едва ли пальцы себе не кусала. Стоило ли просить глоток вожделенной свободы, чтобы наблюдать за всем из окна?!

- Никто? – приподнял он одну бровь, и я мигом исправилась:

- Простой люд… он же вас не знает. Неужели для вас и для меня будет так опасно прогуляться по городу? Без охраны, без сопровождения… просто так?

В этом была доля правды, суть которой заключалась в пограничном положении регента. Облик законного короля был так или иначе известен подданным, как минимум, столичным жителям. Королевские портреты, в том числе с женой и детьми, благословленные служителями Высокого храма, продавались как амулеты на счастье, удачу и благополучие, и многие богатые и среднеобеспеченные семейства охотно их приобретали. По желанию короля его профиль мог чеканиться на золотых монетах – если хотелось заморачиваться с монетным двором. Даже в газете, единственной в Гравуаре газете, нередко печаталось изображение короля, хотя я умудрилась Персона II так ни разу и не увидеть. Но регента – всего лишь регента! – на монетах, понятное дело, не чеканили и портреты его, конечно, не освящали. А потому…

Ривейн повернул ко мне голову. Его холодный изучающий взгляд резал пространство, но я к нему привыкла. К тому же я уже знала, как его гарантированно смягчить: нужно было просто его коснуться. Я и коснулась: стянула перчатку и вложила свою руку в его, переплетая пальцы. Он был чувствителен к прикосновениям. Моим… или не только моим, наверное.

- Ривейн, давайте просто прогуляемся, – попросила я. – На площадях есть столько разных развлечений… У еды на празднике даже вкус другой! Это простая еда. Но вкусная.

- Ана, я человек из народа, – тихо ответил Ривейн. – Вы думаете, я никогда не был на городском празднике?! Мне тридцать лет, из них двадцать восемь я жил за пределами Гартавлы.

Я смутилась и опустила глаза. О происхождении Ривейна действительно было легко забыть.

- Вы так настойчиво пытаетесь оставить меня без охраны, можно подумать, что покушение на меня планируете именно вы.

А вот это был удар ниже пояса.

Разумеется, я-то ничего не планировала… И всё же не могла бы поклясться, что Брук или Каллер не следят за нами.

Но Брук и Каллер не хотят убивать Ривейна! Во всяком случае, они давно могли бы уже обратиться ко мне с этим… Впрочем, правильным будет сказать «пока не хотят». Они тянут время. Марана должна забеременеть, верно? Иначе это всё не имеет смысла, регент Холл нужен, потому что без него и без ставленника, готового перехватить трон, страна погрузится в хаос, начнётся делёжка власти. Проблема в том, что я не знаю, когда случится «тот самый момент». А если прямо сегодня, прямо сейчас? Если заговорщики решат, что Ривейн им больше не нужен, и тут – вот ведь удача! – окажется, что он один и без охраны из-за моего каприза?

- Это опасно, вы правы, а я не подумала, – проговорила я неожиданно пересохшими губами. – Простите.

- Отчего же, – вдруг хмыкнул он. – Я действительно вас понимаю, Ана. Когда-то… когда-то я тоже любил праздники.

- Не могу представить вас хохочущим или танцующим, – искренне сказала я и мысленно содрогнулась: вид лихо отплясывающего Ривейна скорее навёл бы меня на мысли о подмене, проклятии или безумии, настолько я привыкла к нему-другому.

- Есть множество других развлечений.

«Например, игра в напёрстки»

- Не стоит рисковать, – повторила я, уже скорее опасаясь, что регент пойдёт мне навстречу, нежели желая этого, но он неожиданно махнул из окна рукой – и спустя пару мгновений экипаж начал замедляться.

- Ривейн!

Он вышел из экипажа и дал какие-то распоряжения, заставляя меня нервничать всё больше.

- Ривейн, что вы задумали?!

- Компромисс, – коротко сказал он, садясь обратно. Я опять схватила его за руку, заставляя развернуться.

- Не надо, я…

- Не беспокойтесь. Вы сможете покататься без меня каких-нибудь полчаса-час? Мне нужно отлучиться, если что-то будет необходимо.

- Куда вы?! – окончательно испугалась я, приподнимаясь. – Ривейн…

Но он всё же вышел, ничего не объяснив, а я опять осталась наедине со своими взъерошенными мыслями: о нём, о себе, о братьях, о заговорщиках, о Фрее и о судьбе, бездумно разглядывая веселящуюся толпу.

Часть 2.

Сердце вдруг толкнулось под ребрами, и я вытянула шею, почти высунулась из медленно ползущего экипажа, гарцующий шаг в шаг со мной стражник, чьего имени я не помнила, тут же спешился текучим размазанным движением, настороженно глядя на меня:

- Сьера..?

- Остановите, – приказала я, опасаясь, что человек, которого я увидела и узнала, смешается с толпой, растворится в ней прежде, чем стражник меня поймёт. – Вот тот человек... Мужчина, в черной шапке, со шрамом на щеке. Задержите его. Немедленно!

Пояснений, разумеется, не требовалось, но я пояснила:

- Это вор. Задержите его. Сейчас же. Это приказ!

Толпа шарахнулась в стороны, раздались сдавленные крики, но пешие горожане ничего не могли противопоставить вооруженным стражникам регента. Ривейн категорически запрещал мне покидать экипаж, но нарушать его запреты становилось моим маленьким хобби.

Спустя несколько минут стражники крепко держали за обе руки обмякшего, насмерть перепуганного мужичка лет пятидесяти, загорелого, плешивого, с кривыми тёмными зубами, а я смотрела в его искажённое страхом ничем не примечательное лицо. Нет, не ошиблась. Это был тот самый низовой, что полтора года назад силой задрал мне подол после проигрыша в напёрстки. Из-за слутова жёлудя... Я заставляла себя не думать об этом, но сейчас от запаха табака, даже в воспоминании, рот противно наполнился слюной, живот сжался.

А вот он, похоже, меня не узнал. Не ожидал увидеть в знатной даме с вооруженной охраной, так уверенно отдающей приказы, ту самую девчонку. Да и сколько у него их было, таких девчонок...

Я подошла ближе. Нечего бояться, теперь мне нечего бояться!

- Вот здесь, – я безошибочно ткнула в нагрудный карман. – У него золото, золотые монеты. Шесть золотых монет – немыслимая сумма для такого оборванца. Они украдены. Я... я видела, как он вытаскивал их из кармана стоящей рядом сьеры, одну за другой. Это возмутительно: в святой праздник Дня всех душ, когда народ Эгрейна близок к сакральной грани, приближающей нас к Высшим богам, омрачать радость празднующих подобной мерзостью. Это оскорбление не только для живых жителей Эграйна, но и для тех, кто пересёк линию заката, – краем глаза я заметила, что регент верхом на своей каурой подъехал и тоже слушает мою маленькую импровизированную речь. Не вмешиваясь.

Низовой перестал лепетать какие-то оправдания, затих и только затравленно озирался. Нижняя губа у него дрожала.

- Поэтому я требую справедливого возмездия. В назидание прочим и в устрашение. Исконно в Эгрейне наказывали воров, отрубая покусившиеся на чужое руки – и страх удерживал иных от греха и злодеяния. Да будет так.

- Сьера Марана... – начал было подъехавший ко мне Гравиль, но я не стала его слушать. Посмотрела на стражников:

- Я лично прослежу за выполнением приказа и приведением наказания в действие. Именем Его превосходительства. Уведите. Пусть праздник продолжается.

Тишина, воцарившаяся на площади, звенела еще несколько мгновений, а потом, когда я села в экипаж, её сменили сперва неизбежные шепотки, а потом голоса, смех и музыка вернулись, точно волны, смывая ужас от безжалостного, моментального и безоговорочного приговора жены регента Ривейна, как следы на песке.

***

Экипаж привёз меня на побережье. Дверца открылась, и я вышла, мигом промерзнув до костей от пронзительного декабрьского ветра, невольно жалея об оставленных на сидении перчатках – но возвращаться за ними уже не хотелось.

Здесь было… ветрено. Очень, очень ветрено. А ещё холодно и пустынно. Волны казались почти чёрными, а песок серым, как ноябрьское небо. Выпавший снег пару недель назад снег, разумеется, давно уже растаял, но погода была по-настоящему зимней.

Я последовала за стражниками. Почти на самом берегу, всего в полуторе сотен шагов от линии моря, храбро стояла небольшая двухэтажная таверна. Такие обычно закрывают на осень и зиму – желающих промерзать на морском сыром ветру, добираясь до неё, не наблюдалось, другое дело – летом. Но, приглядевшись, в окнах можно было заметить всполохи света, как будто там, за тяжелыми занавесками, всё же горел огонь.

Пляж был безлюден, и всё же, разглядывая домик, я не заметила, с какой стороны подошёл Ривейн. Охрана мигом отстала – не исчезла совсем, конечно же, просто отошла, а он взял меня под руку и повёл – не к дому, как мне вначале показалось, а мимо, туда, откуда раздавались приглушённые звуки далёкой музыки. Регент успел переодеться: вместо парадного двубортного мундира с золотыми эполетами и пуговицами, с орденами на груди, на нём теперь был самый обычный военный зимний мундир, безо всяких золотых нитей и украшений, совершенно неприметный.

- Куда мы идём?

- Просто гуляем, – проинформировал Ривейн. – Вы же хотели прогуляться? Как обычные люди, без охраны…

Да, я хотела.

С побережья мы вышли в более оживлённое место на набережной, небольшую площадь – и в ту же секунду оказались подхвачены шумной многоцветной толпой пёстро одетых мужчин и женщин. Темноглазые шегели вели свой нескончаемый хоровод, нас, как и других приблудившихся чужеплеменников, они взяли в него без особых разговоров. Я крепко держала Ривейна за руку, а другую мою руку ухватил молодой весёлый шегель с неожиданно светлыми глазами – видимо, полукровка. Кто держал Ривейна за руку, я не увидела.

Пронзительный струнный плач прерывался отчетливым глухим перестуком множества маракасов, трещоток и шеркунков.

Магичить открыто на улицах Эгрейна было запрещено Высоким храмом, но ничем иным, как стихийной природной магией древнего кочевого народа, я не могла бы объяснить необжигающее ласковое тепло множества костров, через которое прыгали ловкие шегельки, бесстыдно задравшие юбки чуть ли не до середины бёдер.

В шегельских хороводах умение танцевать не имело значения, куда важнее было ощущение неразрываемой общности.

Веселье толпы опьяняло, сперва я боялась посмотреть Ривейну в лицо, но, как только руки ведущих нас разжались, он прижал меня к себе, а я обхватила его за шею. Мне не хотелось, чтобы он разглядывал окружающих нас девиц, ведущих себя слишком уж раскованно даже по моим меркам. Ривейн опустил голову и прижался лбом к моему лбу. Мы постояли так пару минут и двинулись дальше, не размыкая рук. Если закрыть глаза на различные… обстоятельства, это вполне можно было считать совместной прогулкой.

Несмотря на холодный морской ветер, мне было почти жарко. Нас окружали гадалки и фокусники, уличные музыканты и праздные гуляки, мужчины и женщины, дети и старики, безумная разношёрстная толпа, в которой я чувствовала себя своей. Не увидела – почуяла тянущуюся к Ривейну руку неприглядного низкорослого бритвенного, не глядя, ударила по этой руке и, встретившись с чьими-то тёмными глазами, сделала рукой особый пасс, которому научил меня Топор – общий жест всего воровского братства. Бесстыжий чёрный глаз нахально подмигнул мне и исчез.

Из огромного чугунного чана, притулившегося сбоку площади, поднимался пар, и дородная женщина с красным платком, накинутым поверх полушубка, огромным черпаком наливала каждому желающему нечто горячее, густое и красное в подставленные глиняные кружки. Мы протолкались поближе. Мне отчего-то казалось, что Ривейн побрезгует уличным угощением, особенно – явно не мытыми с исхода Высших кружками, но он не дрогнул. Извлёк откуда-то пару монет и протянул хозяйке, хотя этого и не требовалось. С сомнением покосился на меня:

- Ана, вы…

- Это очень вкусно, – хмыкнула я. – Сладко. И пахнет малиной. Попробуйте.

- А откуда вы знаете?

Я осеклась. И правда: откуда благородной сьере Маране Дайс знать, какова на вкус знаменитая шегельская сливница?

- Повариха наша говорила, – как можно более беззаботно откликнулась я, крепко сжимая локоть Ривейна. – А вы?

- Пробовал когда-то в юности. Уже не помню, когда и где.

Ривейн ответно сжал пальцы на моей руке. На улице темнело, и в этой части побережья, не так уж далеко расположенной от Сумрачного квартала, не было другого освещения, кроме уличных костров.

- Пойдёмте куда-нибудь, где… светлее? – неловко спросила я.

- На самом деле, я заказал ужин.

- В таверне на побережье?

- Верно.

- Спасибо. Это очень… кстати.

- Кроме того нам надо поговорить о том, что произошло сегодня, – сказал Ривейн, и я сразу сникла.

В своей прошлой жизни меня редко отчитывали – по большей части, было попросту некому.

Терпеть не могу отчитывания.

Часть 3.

- Что это было, Ана? – регент прикрыл за собой дверь. Я огляделась: да, таверна! Вероятно, действительно закрытая на осень и зиму, но по приказу регента возвращенная к жизни за какой-то час.

Я увидела пару торопливо снующих туда-сюда поваров, судя по аппетитному запаху, не бездеятельно, девушку-служанку, подбрасывающую в бойко и вкусно потрескивающий очаг очередное поленце. В углу копошился молодой музыкант с семистрункой, с настолько взъерошенными кудрявыми волосами, словно его за них сюда и тащили. Рядом ещё один, пожилой и плотный, прикладывал к губам какую-то явно самодельную свирель воистину исполинских размеров.

Ривейн обстоятельно подходил к организации досуга для скучающей жены.

- Не хватает весёлой публики, – сказала я, с наслаждением ощущая обволакивающее тело тепло. – Вот только веселиться по приказу людей не заставишь.

Смутить его мне не удалось, регент только пожал плечами.

- Будем начинать с малого.

Музыка вплелась в воздух, сначала едва уловимая, но такт за тактом всё больше отвоёвывавшая себе пространство. Ривейн снял с меня плащ, влажный и, кажется, успевший пропитаться солью, усадил за накрытый стол. Всё явственнее становился запах жареного мяса.

Бедная стража, сторожит сейчас нас на пронизывающем холодном ветру.

- Что, вот так, без проверки на яд?

- Разумеется, с пробой. Не беспокойтесь. Ана, не увиливайте и объясните: что это вы устроили на площади? Я запрещал вам выходить из экипажа…

- А я вас не послушалась. Бросьте, Ривейн, на ваших руках кровь сотен, если не тысяч людей, а вы отказываете мне в праве всего на одного. Не тратьте время на глупые допросы. У нас свидание или как? И я хочу есть.

Я действительно вдруг почувствовала дикий голод и перевела взгляд на стол, который слуги успели заставить самыми разными блюдами.

Мясо. Хлеб. Яйца и грибы – это зимой-то! И рыба.

Слут, совершенно не помню, какой вилкой полагается есть рыбу, предполагалось, что я, будучи Мараной, совершенно её не люблю, а у Ривейна на морепродукты аллергия, так что за месяц моего пребывания в Гартавле рыбу не подавали ни разу, вот я и забыла. А грибы – какой вилкой едят? Неважно. Взяла руками, и прямо под тяжёлым взглядом Ривейна засунула в рот симпатичный солёный грибок со скользким поблёскивающим бочком.

- Что это было, Марана?

Еда явно попала мне не в то горло, и я сперва закашлялась до слёз из глаз, потом схватила первый попавшийся бокал и плеснула в него из открытой бутыли, но поняла, что напиток в нём довольно крепкий только тогда, когда уже проглотила. Ривейн забрал бокал у меня из рук и терпеливо ждал, когда я восстановлю дыхание.

- Я хотела… развлечься сегодня, – выдавила я. – А вы только и делаете, что читаете мне нравоучения. Хватит.

Еще кусочек мяса – пальцы выпачкались жирным ароматным соком, больше всего на свете мне хотелось их попросту облизать. Кровь низового, которая должна была вот-вот пролиться по моему приказу, пьянила куда больше любого вина. Пока шла по морозу, не чувствовала этого, а здесь, в тепле – расслабилась, поплыла.

- Марана, вы…

- Вам всего тридцать лет, а вы вечно, как старик. Ворчите, хмуритесь, смотрите на часы, даже в постели. Это оскорбительно, в конце концов!

Слут, что я несу..?!

Я встала, кое-как выбравшись из тесного пространства между скамьёй и столом. Протянула Ривейну руку – и, словно с нетерпением дождавшись именно этого момента, струнная мелодия стала ещё громче, ещё отчётливее.

- Я не хочу слышать то, что вы мне скажете. Я хочу танцевать. С вами.

- Марана, вы пьяны? Что вы пили и когда?

Идиот, ничегошеньки он не понимает. Впрочем, и я понимаю не больше.

- Вы же говорили, что умеете танцевать.

Говорил – или не говорил? Не помню…

Я обхватила его руками за шею, вжалась в грудь. Это нельзя было назвать танцем – слишком уж непрочно я стояла на ногах, слишком неподвижен был он.

- Когда и как вы убили своего первого человека? – шепнула я ему в ухо, приподнявшись на цыпочки, уверенная, что он не ответит. Но, помедлив, Ривейн всё же обхватил меня руками, скорее поддерживая в вертикальном положении, нежели обнимая. И я услышала его голос:

- Мне было пятнадцать. В таверне. Бутылкой… Он был старше меня раза в два.

- Он был сам виноват?

- Да.

- Вы думаете о нём? Вспоминаете?

- Нет.

- Ну и правильно. Я тоже не буду.

- Это другое, Марана. Вы женщина, вы…

- Женщины тоже убивают, Ривейн. А я даже не убила. Восстановила справедливость.

- Лучше бы убили.

Я подавила неуместный хохот. Отчитывает меня, как девчонку какую-то, надо же. Ай-яй-яй, нехорошая девочка, приказала отрубить незнакомому дяденьке руки, и люди вокруг смотрели и слушали, стыд-то какой!

- Здесь есть второй этаж?

- Есть. Комнаты для постояльцев.

- Пойдёмте наверх.

- Ана! Что…

- Не спрашивайте, – хохот перешёл в рыдание. Я взяла его за руки, за обе, и потянула туда, где ориентировочно могла находиться лестница. Ривейн постоял неподвижно пару секунд, а потом подхватил меня на руки и понёс.

– Не спрашивайте, но я поступила правильно. И действительно лично прослежу за тем, чтобы приговор был приведён в исполнение завтра же. Просто поверьте мне на слово. Всё справедливо.

- Ана, человеческая жизнь – не игрушка! Особенно для того, в чьих руках так много власти. Нельзя…

Он толкнул плечом какую-то дверь, и мы вошли. Там было тепло и светло, камин был протоплен, кровать расправлена, свечи горели. Ривейн успел подготовиться – и эта мысль вызвала новый взрыв смешанного со слезами смеха.

- Боитесь, что мои поступки могут повлиять на решение Высокого храма по поводу коронации?

- При чём здесь это?!

- Если нет, тогда хватит учить меня жизни. Поставьте меня на пол.

Я вцепилась в его плечи. Потянула на себя. Ривейн не слишком сопротивлялся, и тяжесть его тела возбуждала больше, чем последовавший за соприкосновением наших тел поцелуй.

Мы целовались, горячо и влажно. А потом я подтянула подол своего платья – делать это, лежа на узкой тесной кровати, особенно, когда Ривейн лежал сверху, было неудобно, но он мне помог. Помог справиться с платьем и бельём, расстегнул и стянул брюки, и я уже не сдерживала стоны, принимая его в себя. Продолжая целовать. Ни о чём ином не желая думать.

***

Надо было привести себя в порядок, но у меня нет сил. Мы лежали рядом, почти одетые, но моё смятое платье находилось в полном беспорядке. Я выглядела… бесстыдно. Мы оба так выглядели. Надо было заканчивать с этим всем. Но Ривейн всё ещё находился очень близко, и его пальцы поглаживали меня от груди до бёдер, вычерчивая какие-то хаотичные бессмысленные орнаменты по ткани платья и обнаженной коже.

- Ана, – его голос был не настолько сердит, как следовало бы. – Ана, вы должны понимать всю меру ответственности…

Да, я должна. Истерика и эйфория отступили, а здравомыслие возвращалось. Запоздалое, бесполезное.

Но я всё равно ни о чём не жалела.

- Я… знала его раньше. Это плохой человек. Он обидел близкого мне человека, – сказала я, почти и не солгав, кто же ближе себя самой. – Мою лучшую подругу. Беззащитную юную девушку. Он заслужил такое наказание.

- У вас были подруги? Вот как? Почему нельзя было сказать, как есть, к чему этот балаган? А кража? Откуда вы узнали про золото в его кармане? Он же ничего не крал, верно?

- Это просто совпадение.

- Для простого совпадения в вашем голосе было слишком много уверенности. И вы не просто угадали с наличием монет, вы назвали их точное количество!

Наверное, я поступала более чем опрометчиво, но внезапно сказала:

- У вас найдётся монета? Любая. Я кое-что вам покажу. Один маленький фокус.

…для меня доверить ему этот пустяковый секрет означало больше, чем пустить в свою постель.

***

- Как вы это делаете? – теперь Ривейн действительно был сбит с толку, а ещё – заинтригован. Ну, хоть не отчитывал меня больше за увечье низового, и то хорошо. Сказать по правде, единственное, чего я хотела сейчас – перевернуть ту страницу и больше о ней не думать. – Ни одного промаха за полчаса!

- Можете завязать мне глаза, – я улыбалась, хотя это и глупое бахвальство. – Чтобы убедиться, что я не подглядываю и не жульничаю.

Ривейн, разумеется, в напёрстки со мной не играл – просто прятал монетку в кулаке. Иногда его кулаки оба были пусты, иногда монетка была в каждом. Я не ошиблась ни разу.

- Мой небольшой талант.

- Марана, вы… просто невероятная женщина, – выдал регент. – Каждый день я узнаю о вас что-то новое.

- Однажды это закончится, и вам станет скучно. А талант… что в нём толку. Только ребятишек развлекать.

Братишек я так порой развлекала... Раньше. Когда маленькие были.

- Честно говоря, я уже мечтаю о скуке. И… – он повернулся ко мне всем телом, на такой узкой кровати это было непросто, и вдруг сказал очень серьёзно. – Что бы вы ни думали, ребёнок для меня не только наследник. Не только носитель королевской крови. Не только пропуск к трону.

Холодок пробежал по коже. Я не хотела это обсуждать. Здесь, сейчас, вообще нигде и никогда. Слишком… болезненно. Слишком важно для меня. Но и заставить его замолчать – не могла.

- Если это наш с вами ребёнок…

Замолчи, замолчи, замолчи! Не будет ничего, никакого ребёнка! Не будет никаких «нас»! Нам бы с тобой просто выжить, вырваться живыми! Я хотела заткнуть себе уши, а ему рот, но мои руки безвольно лежали вдоль тела, и Ривейн сказал:

- Я буду его любить не потому, что он – Цееш. А потому, что он наш.

Глава 29. Будь что будет

Я закрыла ту страницу своей жизни, в которой кратким омерзительным эпизодом промелькнул низовой, чьего имени я так и не узнала. Закрыла без сожаления и чувства вины, без прощения и сострадания, вопреки всему тому, чему учили смертных Высшие и их земные последователи. Впрочем, для меня, грешной дочери своего отца, путь к посмертному блаженству и без того был закрыт. Низовой получил своё на следующий день после празднования Дня всех душ. Его дальнейшая судьба была мне неизвестна и безразлична. Я не сожалела о своём решении.

...и продолжала жить. Заканчивался декабрь, заканчивался год. Каждое утро я вставала, переодевалась, завтракала, вышивала, молилась, каталась на лошади, принимала целителей… но ужинать вечером шла к Ривейну. И ужин, и то, что следовало за ним, растягивалось теперь куда больше, чем на регламентированные полчаса. Мы ели, а потом… разговаривали. Как правило, спрашивала я, а он отвечал. Обычно односложно и коротко, но иногда увлекался. Ривейн умел быть хорошим, хоть и скупым на слова рассказчиком, и я любила слушать его голос.

Мы говорили о его детстве, о его родине – маленьком континентальном городишке Мистране, его центральном городском базаре, заснеженных зимах и соревнованиях по выпиливанию ледяных скульптур, о других странах, даже о войне. Обо мне же Ривейн никогда ничего не спрашивал, и меня это более чем устраивало: врать не хотелось, а правду я сказать все равно не могла.

Потом мы занимались любовью, долго, сладко, и я – не знаю, как он – забывала о времени напрочь. Иногда я возвращалась к себе за полночь. Один раз – под утро. Фрейлины уже не ждали свою хозяйку за дверью, Ривейн провожал жену до её комнаты сам, и мне каждый раз безумно хотелось предложить ему остаться и уснуть вместе. А потом вместе проснуться. По-настоящему. Но я не хотела навязываться и ждала, что он сам мне это предложит.

А он не предлагал.

Сегодня с утра я вызвала Артина с Канцлером, моих частых спутников по прогулкам. Канцлер при виде меня яростно завилял обрубком хвоста, ткнулся в руку жестким лбом. Артин улыбнулся робко, осторожно, но искренне. Процессия из фрейлин и стражи выстроилась за спиной, впрочем, я знала, что у входа в Королевский сад они остановятся, и дальше мы пойдём втроём. Так оно и вышло. Помедлив, я решительно свернула к аквариуму. Затея с некрошем и поисками завещания в клетке оказалась донельзя глупой и опасной. Клетки птиц и террариумы я обыскала, как смогла, а вот аквариум оказался за пределами моего внимания. Если завещания нет и здесь, тогда я просто даже представить себе не могу, где его искать.

Рядом с аквариумом копошилась бесформенная тёмная фигура Грамса. Помощник садовничьего при виде нас дёрнулся, зыркнул на сына:

- Погуляй-ка поодаль, у меня к месьере разговор есть.

Артин жалобно покосился на меня, я ободряюще кивнула. Грамс поманил меня ближе к аквариуму. Выловил что-то из тёмной воды большим сачком: я отшатнулась, поняв, что это была дохлая рыбина. Грамс осмотрел рыбу, вздохнул. Извлёк откуда-то из голенища нож, ловко разделал рыбу прямо на бортике аквариума, сложил скелет и требуху в валяющийся поодаль мешок, а остальное бросил собаке.

- Не стоит ему это есть, мало ли, отчего рыба умерла, – сказала я.

- Собака, она ж зверь, сама почует, ежели жрать не надо, – отмахнулся Грамс. – Как рука ваша, месьера? Не болит?

- Не болит, – кивнула я, присматриваясь к отцу Артина не без подозрительности. – Ноет разве что временами…

- Ноет, так у всех что-нибудь да ноет, месьера! Мне вон мамка в детстве ещё говаривала: ежели ты проснулся, и у тебя ничего не болит, то ты помер! – он захихикал, а потом резко оборвал свой неестественный гномий смех. – Я ж к вам по делу, месьера…

- Я к тебе тоже, – ответила я, неожиданно для себя.

- Слушаю, – Грамс склонился в почтительном поклоне, на мгновение наступила тишина, нарушаемая только почавкиванием непритязательного в плане дармовой еды Канцлера.

- Нет, давай уж с тебя начнём, – нервно хмыкнула я, невольно облизывая враз пересохшие губы. – Говори.

- Нам бы это, – как-то неуверенно начал Грамс, дёрганно оглядываясь. – Сходить ещё раз с вами…

- Куда?

- Туда! – он выразительно ткнул крючковатым пальцем в землю.

- С ума сошёл! – я даже попятилась. – Не пойду я к мертвяку больше, зачем?!

- Ну, пожалуйста, сьера! – неожиданно заканючил не в меру жалостливый старикашка. – Что с вас, убудет, что ли?! Это он оголодамши тогда был, знамо дело… А теперича он у вас как шёлковый будет!

- Грамс! Я не пойду к обезумевшей дохлой твари, прокусившей мне руку даже через клетку! Регент тебя ему живьём скормит, если со мной что-то случится!

Сказала – и сама растерялась от того, что я действительно так думала. Скормит.

- Сьера, да ничего не случится! – вновь заюлил Грамс. – Вы же теперича как бы это сказать… своя ему.

- В каком это смысле?!

- Он вашу кровь попробовал, сьера, – Грамс вдруг перешёл на загадочный шёпот. – Он на вас теперича за-вя-зан. Слушаться будет, защищать. Не тронет ни за что… так уж они устроены. Мне ещё малыш Перс рассказывал, да, упокойте Высшие боги его добрую душу! Он его на себя за-вя-зал, как заграбастал тварюгу-то. Своей кровью кормил. А нынче Персон-то, считай, померши, так что тварь натурально подыхала, без хозяина. Кто кровь даёт – тот и хозяин… или хозяйка, вот!

- Ты-ы-ы! – Грамс торопливо и не по-стариковски ловко отбежал на противоположный край каменной чаши аквариума. Мы синхронно шагнули – я вправо, он – влево. Потом я влево, он вправо. Сообразив, что это всё может затянуться, я остановилась.

- Вот и пусть себе подыхает, мне-то что? Я почему должна собой рисковать?

Грамс постоял на другой стороне чаши, а затем опасливо приблизился, смешно пуча глаза и складывая губы трубочкой.

- Ради Персона, сьера!

Я тоже почти что зеркальным жестом вытаращила глаза.

- А причём здесь Его Величество? Я что-то ему должна?

Грамс тревожно огляделся, бросив подозрительный взгляд даже на собаку. Понизил и без того хриплый голос.

- Так это… я же видел, месьера.

- Видели что?

- Вас.

- Где? – недоумённо спросила я и тоже зачем-то покосилась на Канцлера. Собака облизнулась, как ни в чём не бывало.

- Так здесь! До свадьбы с регентом ещё. Видел, что вы сюда шастаете, то есть, простите, ходите…

- Так, – повторила я, не понимая, как «я», то есть Марана, могла сюда «шастать», надо полагать, ещё при жизни молодого короля. Зачем? На свидание к регенту? На свидания с Каллером? Тогда уж скорее, с Бруком. – И что же именно ты видел?

Грамс очевидно испугался, что сболтнул лишнего и стал опасным свидетелем. Вцепился своими подрагивающими руками в край аквариумной чаши, а я посмотрела на чёрную воду. Мне хотелось умыться, прополоскать рот, смыть неприятный привкус, но глупо было бы умываться студёной солёной морской водой.

- Ничего я не видел! Ничего особенного… Вас видел, ну. Да. Вы ж к королю хаживали… Да хоть Артина спросите, он хоть и мелкий поганец, да знает, тоже вас замечал. Тута гуляли с ним.

К королю, а не регенту? Но почему никто не рассказал мне об этом? И Ривейн не сказал ни слова… Да, при мне он упорно демонстрировал дружеское расположение к последнему из Цеешей, но почему-то мне казалось, что Ривейн не из тех людей, кто с радостью возьмёт в жёны пусть даже королевскую любовницу. Напротив, он несколько раз говорил, как ему важно, чтобы его жена принадлежала ему и только ему целиком… Но если Марана бегала тайком на свидания к Персону… что они, рыбу вдвоём кормили? Он же король! Молодой мужчина, обладающий потребностями, а к тому же властью…

Ничего не понимаю.

- Так вы это, дадите? – пока я безуспешно пыталась свести мысленно концы с концами, Грамс подобрался ближе и чуть ли не дёргал меня за рукав. От него пахло мокрой псиной – запах резкий, но не сказать, чтобы тошнотворный. – Крови-то?

- А это так важно?

- Выполнить завет Его Величества? – Грамс пошевелил густыми бровями. Вздохнул. – Важно, сьера. Мне – важно.

- Послушай, – я резко обернулась и сама прихватила Грамса за рукав. – Крови дать можно, мне не жалко, если немного… Но мне нужны ответы на кое-какие вопросы. И помощь. Без глупых вопросов «зачем» и «почему», и без болтовни. Усёк?

- Да, сьера! – забормотал он, уставившись на меня снизу вверх водянисто-синими глазами. – Всё, что смогу, сделаю!

- И чуточку больше, – мрачно добавила я.

Марана и Брук мне соврали. И вроде бы это было не моё дело, но… Я отошла от аквариума настолько, чтобы во рту перестало щипать. Провела пальцем по губам и почувствовала выступившую из трещинки кровь. Ещё вчера вечером, зацелованная Ривейном, я никаких трещин не отмечала.

Зачем обманывать саму себя? Теперь это было и моё дело. Не только спастись и спасти брата… если было ещё кого спасать. Но и разобраться во всем происходящем. Ради Ривейна.

Я не хотела, чтобы Брук и Каллер приходили сюда. Не хотела их победы и торжества.

Это был мой дом. Мужчина – мой. Пусть только на месяц.

Я не питала иллюзий.

***

Горничная Арда, испуганно оглядевшись, сунула мне в руки конверт без подписи, и я нахмурилась, не спеша его открывать. До этой поры Каллер обходился записками, но их приносила мне другая девушка, Луза, и не так… откровенно в лоб. Каждый раз это были случайные послания. Словно по ошибке вложенные в книги, в карманы, под подушку…

- Кто это передал? – резко спросила я, уверенная, что явно напуганная девушка не ответит. Но Арда отозвалась, не без дрожи в голосе:

- Мужчина, сьера. Огромный, страшный, а косы как у девки! И с мечом! Так им поигрывал, ох… - неожиданно по щекам девушки разлился румянец. - Но я думаю, он только слуга. Так уж упрашивал, сьера... Не выдавайте меня Его превосходительству, прошу вас!

- Дармаркец? – искренне удивилась я. Мне не о чем было говорить с дармаркцами, разве что о том, что запугивать молоденьких служаночек, «поигрывая мечом» да находясь в сердце Эгрейна, ох как нехорошо. Чем дальше, тем больше хотелось мне отыграться.

Впрочем, конверт я открыла.

В самых витиеватых выражениях правильно-ровным почерком «глубокоуважаемую достопочтенную сьеру Марану» приглашали на скорую приватную встречу. Вместо подписи стояла полная завитушек «Э».

Я почувствовала раздражение с толикой страха. И самую малость – интерес. Что могло понадобиться от меня «бывшему другу», горскому северному вождю со светлыми глазами? И смогу ли я встретиться с ним за пределами дворца?

Часть 2.

Вообще-то все эти вопросы были не столь уж важными. Куда важнее – а надо ли мне с ним встречаться? И не ловушка ли это? Еще в истории с детским вином я подозревала, что могу оказаться целью неведомых отравителей – могли же они узнать о крови Цеешей заранее и захотеть лишить Ривейна его пропуска на трон? С вином не удалось, а вот сейчас…

Но это был шанс узнать хоть что-то о попытках покушения на Ривейна. О том, что думает дармаркская делегация – возможно, женщину они не будут принимать всерьёз? Возможно, меня попробуют убедить отказаться от Ривейна – или попробуют подкупить, поискать к нему подход, обходные пути. В этом случае о планах противника лучше знать заранее.

В плане места высокой встречи предлагалась оружейная неподалёку от дворца.

Эгрейнская государственная оружейня являла собой внушительный комплекс мастерских, в которых было задействовано множество самого разного народа, мастеров и подмастерьев, в том числе смежных специальностей: например, резчиков по кости и дереву, мастеров алмазных дел и прочих ювелиров. Оружейная же лавка, о которой мне писал в своей второй, идушей внахлёст с первой записке Эхсан, была узконаправленной семейной торговой лавкой, в которой безраздельно властвовали два сье, отец и сын. Небольшое и совершенно легальное заведение, что называется, «для своих». Многие дворяне и приближённые ко двору военные приобретали экземпляры в домашнюю коллекцию или для подарков, поскольку продавалось там не только оружие, но и украшения, кое-какие нужные в быту мелочи, посуда и многое другое. Я узнала об этой лавке по чистой случайности, прислушавшись к приглушённой болтовне своей охраны. Всё-таки не вышло из меня строгой ледяной Мараны, распустила я слуг…

Как бы то ни было, я знала, куда идти, но сомневалась до последнего. Я не покидала Дворца, за исключением праздника Дня всех душ, на который меня отвёз Ривейн. Самостоятельно – ни разу. И хотя для ловушки всё обстояло слишком… топорно и открыто, исключать её было нельзя.

К тому же – оружейная! Да от изобилия металлических вещей меня наружу вывернет! Если только на улице постоять…

И всё же я хотела поговорить с дармаркцем и не могла заставить себя испугаться по-настоящему. Вот только как выбраться незамеченной? Охрана, хоть и верная, может на такое вопиющее нарушение не пойти. Фрейлины тоже моими доверенными подругами так и не стали…

В сопровождении свиты я пошла на кухню. Вышла с Аташей в припорошенный снегом дворик – это был верный способ поговорить наедине, даже если мои соглядатаи читают по губам, всегда можно повернуться к ним спиной.

Повариха пришла в ужас от моей просьбы. То ли опасалась – и небезосновательно – за собственную жизнь и должность, то ли – и опять же, небезосновательно – за меня, то ли никак не могла избавиться от мысли о таинственном любовнике, ради которого "кровиночка" готова отказаться от сытой и праведной жизни с законным мужем и королевского титула.

- Всё не так. Я люблю Ривейна, – почти в сердцах сказала я и тут же осеклась. Какая несусветная чушь может иногда прийти в голову! Я не могу его любить. Мне его навязали, вынудили быть с ним силой и шантажом, а из насилия, искусственно, любовь не рождается. Хотя… я не могу сказать, что сам Ривейн принуждал меня. Нет, не было такого. И когда я отказала ему в «удовольствии», он просто ушёл, пусть и ушёл, наверное, к другой.

Он сумел вызвать во мне желание, хотя после Брука и низового я думала, что это невозможно. Он был мне интересен, он, с его странным страхом, его историей, его невеселым детством, его амбициями и победами. Я ревновала его – что уж скрывать от себя самой, ревновала, настойчиво отклоняя от себя эти мысли. Я скучала по нему в дни его отсутствия и ждала, когда он позовёт меня, потому что с ним, ледяным и каменным, отчего-то было тепло и почти спокойно. Но любовь?

Любовь – это что-то на двоих. Чувство, возможное между равными людьми. Что-то, совершенно нереальное между адмиралом, регентом, претендентом на королевский престол и девочкой из Сумрачного квартала, находящейся под фальшивой личиной. Любовь – это доверие.

Девочка из Сумрачного квартала стиснула зубы и положила руку на мягкое плечо поварихи:

- Я никогда не буду изменять Ривейну. Но скоро будет последнее заседание по созданию Тройственного союза, Аташа. После него делегации частично уедут, доказать чью-либо вину будет практически невозможно. А это значит, что покушения могут продолжаться. Я должна поговорить с этим человеком.

- Так это опасно, это ж как в клетку ко льву лезть! – всплеснула руками повариха.

«В клетку я тоже уже лезла, причём не ко льву, а к мертвяку», – я едва не захохотала.

…Аташа сдалась после того, как я поцеловала её в пахнущую ванилью щёку и попросила приготовить «свои» любимые ореховые пирожные.

Нет, я не люблю Ривейна, не могу и не должна его любить. Любящими слишком легко управлять, их легко обмануть. Кроме того, если я выберу его, если я выберу свою глупую, невозможную привязанность, то предам брата. Братьев. А это несравнимо. Я никогда не смогу простить себе, если выберу Ривейна. Пусть даже этот выбор есть только внутри моей головы, пусть Арванд обречён насмерть – зная Брука, глупо надеяться на что-то иное. Но…

Аташа сдалась, план был обдуман, признан отвратительно ненадежным, но единственным, я передала ответную записку горничной, подумав о том, что играя в напёрстки и залезая в чужие карманы, рисковала не меньше, и проиграла-то только два раза, хоть и по-крупному. Неожиданно успокоилась.

Будь что будет.

Глава 30. Встреча в оружейной лавке

Утро первого января было раннее, морозное. Я поднялась ещё до рассвета, злорадно думая о том, что будь у меня действительно любовник, я вела бы себя точно так же. Несправедливо, что Ривейну нет необходимости терпеть подобные неудобства: у него-то есть возможность просто звать к себе Фрею ночью и вообще когда заблагорассудится: за ним не приглядывают ни камердинеры, ни приставленная со стороны охрана, и даже жена тихо сидит в своей комнате с вышивкой согласно дурацкому регламенту…

Я гарантированно разозлилась, и на этой злости моментально оделась и причесалась, выглянула в коридор. Разумеется, охрана должна была бдить круглосуточно, ночных охранников по имени я не знала, поскольку покидала комнату, когда уже на дежурство заступали мои постоянные дневные сопровождающие Свартус и Гравиль. Но я рассчитывала, что в это предрассветное время стражи будут спать – пару раз я заставала их именно в этом состоянии. «Ишь, расслабились», – тихонько ворчала я про себя, засовывая ноги в туфли. Вообще-то, задачей постовых было следить, чтобы никто посторонний не проник в опочивальню сьеры регентши, а не наоборот, так что фактически упрекать парней было не за что. Петли своей скрипучей двери я не без сожаления смазала маслом ещё вчера: их скрип напоминал мне о первых приходах Ривейна.

Одним словом, покинуть свой этаж мне удалось без труда, а дальше с деланно-независимым видом я спустилась по лестнице – даже для слуг было ещё слишком рано – и прошла в сторону кухни, где меня уже поджидала опасливо озирающаяся Аташа с плащом в руках. Повариха то и дело бормотала что-то вроде «чего это вы удумали, не знаю!», «чем же это всё кончится-то!» и «ох, чую, не сносить мне головы!». Я облачилась в простой тёмный плащ, и мы пошли к так называемой черновой служкиной калитке, которая вела из дворца в собственно Гартавлу, с её площадью для празднеств и казней, эталонными торговыми рядами и лавками, всем тем, что я так и не разглядела из окон экипажей, как следует. Времени и возможности разглядывать не было и сейчас: было темно, холодно, а ещё от осознания некоей преступности собственных действий и возможных последствий у меня стучали зубы и дрожали руки. А ещё голову пьянила свобода, тень свободы: впервые я шла сама по себе, куда я сама решила пойти!

Оружейная лавка стояла немного на отшибе, и сейчас, без малого в пять утра, зимним январским утром, она казалась такой, какой и должна была быть в этот час: пустой и тёмной. Однако подойдя чуть ближе, я увидела мерцание света за занавесками, услышала приглушённое бряцание, а потом – давящее ощущение металлического изобилия, от которого мигом рот наполнился противной слюной, а виски заломило. Я остановилась и повернулась к подрагивающей, переступающей с ноги на ногу Аташе:

- Иди. Дальше я сама… Спасибо.

- Но, маковка моя…

- Иди. Всё… в порядке. Не украдут же меня, – засмеялась я через силу, ярко представляя, как укутанная в ковёр или шкуру лежу, гневно попискивая, на дне повозки, медленно выкатывающейся из Гартавлы в сторону Дармарка, а Ривейн получает письмо, предлагающее обменять Варданы на жену.

Варданы на Вердану. Смешно.

Наконец, верная повариха удалилась, а я повернулась спиной к дворцу и лицом к лавке, не зная, как поступить дальше.

- Не ожидал.

Голос раздался откуда-то сбоку, и я с трудом сдержалась, чтобы не дёрнуться, не подпрыгнуть, показывая испуг. Повернулась нарочито медленно.

- Взаимно.

- Почему же? – дармаркец, казавшийся ещё более массивным и угрожающе высоким, приблизился. Но он был один, и я его не боялась. Сейчас – даже меньше, чем пятью минутами раньше.

- Вы производите впечатление человека, не отказывающего себе в чувственных удовольствиях. Что есть крепкий сон, как не важнейшее из подобных наслаждений?

- Похоже, вы слишком мало знаете о наслаждениях, прекрасная сьера.

Он сделал шаг вперёд, и мне пришлось отступить, прижавшись спиной к стене лавки. К ноющей боли в голове прибавилась тошнота.

- У вас такие тёмные глаза, а волосы как шелковистый горный ковыль, – тихо сказал горец, разглядывая меня. – Это так необычно. Всегда поражался необычной красоте и внутренней силе эгрейнских женщин.

Он протянул руку к моему лицу, словно желая погладить меня по щеке, и я отшатнулась.

- Я замужняя сьера, ллер Эсхан! Ваши намёки и жесты неуместны.

- Но вы пришли.

- Не для того, чтобы говорить о цвете глаз.

- А жаль, – хмыкнул он, всё так же беззастенчиво и бесстыдно продолжая разглядывать меня. – Знаете, очаровательная бесстрашная сьера, у наших детей глаза были бы светлые. У детей Дармарка всегда светлые глаза, даже у полукровок. Доминирующий ген. Я тому яркий пример.

Я не поняла, что он имел в виду, но постаралась сказать с максимальным разочарованием в голосе.

- Каких ещё детей, вы с ума сошли? Что вы несёте? Вы хотели вот об этом со мной поговорить? В таком случае, разговор окончен.

- А чего вы ждали? Обычно женщинам нравятся комплименты их красоте.

- Вероятно, эти женщины изначально были в своей красоте не уверены настолько, что нуждались в подтверждении извне. Так это всё?

- Не всё, – резко меняя шутовски-небрежный тон на предельно серьёзный, сказал ллер Эсхан. – Сьера, может быть, зайдём внутрь? Стоять на улице слишком холодно. Хозяин сей лавки – мой давний приятель, вас он не выдаст, так будет теплее и безопаснее. К тому же личное знакомство с королевой для него ценно…

- Я не королева.

- Это вопрос максимум полутора месяцев, уверен в Ривейне: он не упустит своё.

Снежинки закружились в воздухе. Стоять на улице было и в самом деле глупо, да и отделявшая меня от металлических залежей стена была в любом случае слишком ненадёжной, ничего не решающей преградой. Я кивнула и проследовала за горцем внутрь, в небольшое тёплое и тёмное, можно даже сказать, уютное помещение. Бряцание стало громче. К счастью, это был не торговый зал, а нечто вроде жилого закутка. Стол, пара стульев, несколько горящих с лёгким потрескиванием дешёвых свечей. Из-за матерчатой ширмы высунулась голова мальчишки-подростка, тут же спряталась обратно. Через несколько минут парнишка вернулся с двумя кружками простого горячего чая, потом на столе появился мёд и джем: к нашему визиту явно готовились.

Часть 2.

- Я не был уверен, что вы придёте.

- Давайте ближе к делу, время уходит. У меня тоже есть к вам вопросы, – устав ходить вокруг да около, сказала я. Не завтракать же я сюда пришла! – Но сначала хотелось бы выслушать вас.

- Откуда вы узнали, что мой кинжал – поддельный?

- Что? – недоумённо переспросила я. – Не понимаю…

- Когда вы смотрели на моё оружие после заседания, – глухо сказал дармаркец. – Вы сказали, что оно пропитано кровью и дымом. И это так: наша особая магия делает металл практически неуязвимым к любому воздействию извне, в частности, мы действительно держим его в дыму и макаем в кровь… Я не должен упоминать при вас о ритуалах своих предков, у нас не принято обсуждать подобное с чужаками. Даже Ривейну о них неизвестно. Откуда вы узнали о них? А потом вы сказали, что один из кинжалов отличается от другого, и я сначала не придал этому значения, но позже… Я проверил у ведующего человека из моего отряда. Это подделка. Искусная подделка. Вопиющее преступление, но… Но без урона для собственной чести и имени я не могу предать его огласке. Откуда об этом узнали вы?

«Не врёт», – подумала я. Глаза Эхсана, пронзительно светлые, мерцали в полумраке фанатичным неестественно ярким сиянием. Он ведь будет добиваться ответа всеми способами, ему действительно это важно.

- Я просто… – нет, так не пойдёт, его не удовлетворят мои отговорки по поводу «догадалась», «сказала, не подумав» или «пошутила». Впрочем, Ривейн всё равно уже знает, так что… – У меня есть некоторые способности. Я сказала то, что почувствовала: один из кинжалов отличался от другого, ни крови, ни дыма его металл не знал. Вот и всё.

- Насколько я знаю, у эгрейнцев магические способности редки.

- Редки, но встречаются. В моей нет ничего особенного, но я не распространяюсь о ней, поскольку Высокий храм Эгрейна не одобряет магию кроме целительской, думаю, вам это известно. Надеюсь, вы тоже будете держать язык за зубами.

- Кто-то подменил мой кинжал, – горец буравил меня взглядом, недоверчивым и колючим. – Кто-то вытащил его, украл! Кто, когда и зачем?!

- Вероятно, так, но это уже не моё дело, – пожала я плечами. – Понятия не имею, моих талантов на это не хватит. Я не предсказываю будущее, не вижу прошлое.

- Мне нужно, чтобы вы проверили остальные, – резко сказал горец. – Фальшивый кинжал был один в один, как мой, за исключением одного маленького скола, имеющегося на подделке… Но если бы не ваши слова, я бы не заметил разницы.

- Я не буду ничего проверять, – замотала я головой. – Разбирайтесь сами. Тройственный союз вскоре будет заключен, вы отправитесь к себе домой и разберётесь.

- Союз будет заключён, только если Ривейн прислушается к голосу разума и примет наши условия! – зарычал было Эхсан, но тут же взял себя в руки. – Простите, сьера, это вас не касается…

- Не касается что? – мягко сказала я. Взяла в руки чашку, согревая озябшие пальцы. – Вот ваше оружие меня действительно не касается. А остальное… Я новый в политике человек и не так уж чтобы подкована насчёт фактов, но до сих пор не могу понять, почему Дармарк претендует на Варданы. Точнее, я понимаю: золото есть золото. Но как у вас хватает наглости заявлять о какой бы то ни было легальности своих поползновений? Вы до Вардан даже добраться напрямую не можете! Я ещё бы поняла пимарцев, но вас!

- Сьера… – он явно собирался сказать что-то вроде «не лезьте не в своё дело!» и сдержался с видимым усилием.

- Меня касаются дела моей страны и моего мужа, – я почти не сделала запинку перед тем, как назвать регента «мужем» и мысленно похвалила себя за это. Неприятные физиологические ощущения даже помогали сосредоточиться. – А после истории с вином…

Нет, не надо об этом говорить!

- После истории с вином, – подхватил Эхсан, – которую ваш муж так усиленно пытался замять, но ведь дело можно и предать огласке. Мой человек был отравлен в стенах дворца и умер!

- Это с какого бока посмотреть, – разозлилась я. – После визита вашего человека в вине откуда-то оказался яд, представляете?! Ваши люди всегда шастают в гостях по хозяйским кладовым, после чего еда, предназначенная для хозяев, оказывается отравленной?!

- Вы! – горец резко поднялся на ноги, а я встала вслед за ним, не в силах выносить чудовищную разницу в росте. – Вы меня обвиняете?! Вы обвиняете Дармарк?!

«Ривейн мне не простит», – подумала я и постаралась успокоиться. Склонила голову.

- Простите. Я поддалась эмоциям и не должна была... История действительно странная и мутная, не стоит сейчас об этом.

- У вас нет никаких доказательств, – по-прежнему грозно рявкнул Эхсан. – Да, был дурак, который не в меру увлекается горячительным… но это не повод…

- Само по себе да, – максимально спокойно сказала я, – но вкупе с другим…

- С чем?

Я заколебалась. Никогда не думала, что умею хорошо разбираться в людях, но горец не внушал мне страха, как бы он ни стращал меня и ни подавлял. И я почему-то верила ему – в том, что касалось заговоров.

- Несколько месяцев назад, – осторожно сказала я, – арестовали одного человека по обвинению в покушении на регента… Тоже яд. В молоке. Недавно я случайно выяснила, что этот человек был из Дармарка. Он взял фамилию жены…

- Настоящий ллер никогда не возьмёт фамилию женщины! – вскинулся Эхсан. – Не знаю, о чём вы говорите, но вы ошиблись!

- Это можно проверить, – вздохнула я. – Его имя Мехран.

- Проверю, – пробормотал дармаркец и сел. Обхватил голову руками, принялся перебирать пальцами тонкие витые косички.

- К тому же ходят слухи, что ещё на короля Персона покушались… натравили на него живое умертвие.

- Не говорите чушь, – фыркнул горец. – Чёрная магия – не наша стезя, скорее уж в Пимаре любят баловаться с подобным или в Лапланде… Пимарцы не в меру любопытны и часто переходят границы высокой науки ради мести или наживы. Но это подлый путь. Не наш.

Увы, вряд ли все его соплеменники думают так же.

- Вы давно знакомы с Ривейном? – неожиданно для себя самой спросила я.

- Давно. Так вышло, что… я учился с ним в Морском эгрейнском корпусе. Моя мать была из Эгрейна, и юность я провёл с ней, а не с отцом. Но своей родиной и судьбой я считаю Дармарк. И я буду стоять за интересы Дармарка не на жизнь, а насмерть. Однако это не значит, что я буду покрывать бесчестных убийц… или воров. Сьера, – он неожиданно ловко взял меня за руку, я попыталась высвободиться, но он держал меня слишком крепко, при этом огромная и очевидно сильная рука была на удивление мягкой. – Помогите мне… мне нужно понимать. Оружие воина – его честь, и если кто-то совершил кражу… подлую продуманную кражу… это немыслимо для моего народа. Я не хочу поднимать шум раньше времени, но я должен знать. Меня могли подставить… Со своей стороны могу заверить вас, что ни я, ни мои подданные не имеем отношения к покушениям на Ривейна. Не потому, что он мой старый знакомый… и когда-то считался другом. А потому, что для нас действовать исподтишка недопустимо. Любой представитель Дармарка понимает, что будучи пойманным на подобном… произволе, он будет не отблагодарен, а отвергнут своими вождями и своей страной.

Он сжал мою руку уже двумя своими, словно отогревая, а я задумалась так глубоко, что на мгновение перестала вырываться.

- Никогда не думал, что буду вот так объяснятся перед женщиной и просить, – вдруг добавил Эхсан. Поднёс мою ладонь к губам.

- Но если это… – начала было я, пытаясь не спугнуть, облечь невнятную мысль в слова, и в этот момент дверь распахнулась – не просто распахнулась, буквально вылетела с треском. Ривейн стоял на пороге. Один, без стражи – во всяком случае, я никого за его спиной не заметила.

И он был очень зол.

Глава 31. Очень злое превосходительство

- Марана, идите к себе, – проговорил Ривейн сквозь зубы, и, судя по всему, держать себя в руках стоило ему немалых сил. Я торопливо поднялась, не зная, что будет правильным в данном случае: сразу начать оправдываться, молча уйти с гордо поднятой головой или, может быть, позвать кого-нибудь на помощь, чтобы предотвратить смертоубийство с далеко идущими политическими последствиями.

На улице – небо уже чуть-чуть просветлело – меня ожидала донельзя перепуганная Фрея, и я сразу поняла, кто сдал меня Ривейну. И она поняла, что я поняла. Понурилась и поплелась за мной, словно на эшафот, даже не пытаясь сделать вид, что ни при чём.

«Если Эхсан его убьёт… так ему и надо! – зло подумала я. – Если бы он не был таким глухим упёртым чурбаном, я бы сама ему всё рассказала!»

Фрея с лицом, на котором проступала вселенская скорбь побитой ни за что собаки, сделала за мной шаг в мою комнату. За ней уже маячила Далая.

- Вон, обе, – сказала я. Подумала и добавила:

- Убирайтесь к Слуту.

…а если Эхсан его всё-таки убьёт? В его представлении это не будет подлостью, честная победа на дуэли за оскорбленное достоинство. В том, что Ривейн это самое горское достоинство оскорбит, да ещё и несколько раз и со всем усердием, сомневаться не приходилось.

Неожиданно для себя самой схватилась за вышивку. Пальцы перестали дрожать, но внутри я вся тряслась. И ждала Ривейна.

Помнится, Брук когда-то сказал, что если я признаюсь регенту, он не вышвырнет самозванку прочь, а попросту запрёт и будет на всякий случай продолжать попытки завести наследника. Тогда Ривейн был для меня незнакомцем… а сейчас? Королевская охота проходила всего полтора месяца назад. Сколько мы с Ривейном успели узнать друг о друге за эти полтора месяца? Капля в море. Мы по-прежнему были чужими друг другу, и всё происходящее по-прежнему отдавало чудовищным фарсом, пародией на нормальную семейную жизнь.

Я не верила в возможность откровенного разговора между нами.

Ривейн пришёл через час, когда я почти в кровь искусала губы и уже почти принялась за ногти. Против ожидания открыл дверь тихо, зашёл, встал у двери, разглядывая меня. А я посмотрела на него: следов увечий не наблюдалась. Может быть, я всё преувеличила, и они с Эхсаном просто поговорили по-мужски и мирно допили чай и доели мёд, к которому мы с ним так и не притронулись?

- Я жду ваших объяснений, – убийственно холодным голосом произнёс Ривейн, и я отложила вышивку, повертела в пальцах иглу.

- Два дня назад ллер предложил мне встретиться и поговорить. Дело было в его…

- Ах, он предложил, – медленно процедил регент, и я вдруг поняла, что ошиблась, полагая, будто он спокоен. Он не был спокоен, отнюдь. – Предложил, а вы тут же побежали. Ночью. Одна. Не сказав никому.

- Утром. Не побежала, а пошла, – я подхватила его леденящую кровь интонацию и отзеркалила её. – Не стройте из себя обманутого мужа. Я вас не обманывала. Оправданий не будет, не ждите. Мы просто поговорили.

Ривейн приблизился ко мне, и я с каким-то нахлынувшим равнодушием подумала, что сейчас он ударит меня. Даже прикрыла глаза, потому что не могла выносить этого ожидания.

Беззвучно ойкнула, почувствовав укол: иголка проколола палец. Не глядя, я бросила её на стол.

- Вы могли сказать мне о записке. Могли взять с собой хотя бы охрану. Могли бы вовсе никуда не ходить! Но вы пошли. Одна. Без охраны, без сопровождения, без предупреждения. Зная о покушениях. Об отравленном вине. Будучи раненной на охоте! Даже утверждая, что дармаркцы виноваты в них – вы пошли!

Да, всё это было трудно объяснить.

- Ваша охрана преспокойно спала, много ли от неё толку, – фыркнула я и тут же об этом пожалела.

- С ними я разберусь, – Слут, я не хотела стать источником казней или пыток и заставила себя открыть глаза. Встала – и опустилась перед Ривейном на колени.

- Прошу вас, не наказывайте их… жестоко. Из-за меня... Не надо.

Ривейн оторопело посмотрел на меня сверху вниз, потом какое-то странное выражение промелькнуло на его лице, и он дёрнул меня за руку, поднимая.

- Что вы творите! С каких пор вы решили, что стоит пародировать героинь безмозглых дамских романов с этими пошлыми… манерами? Не ожидал от вас, Марана. Слут, чем вы думали? Вас могли…

- Да мне плевать, – не без некоторого облегчения ответила я. Пусть запирает! Пусть! Пусть Брук сам ищет завещание, Ривейн сам разбирается с покушениями, а Грамс находит другую кровь для своего ненаглядного умертвия! Пусть! Я устала, я не могу больше играть. – Мне плевать, неужели вы думаете, что мне нравится эта жизнь?! Я её ненавижу, Ривейн.

…нет, последнее я всё-таки не сказала. Проглотила вместе со всё ещё горько-пряной слюной.

- Вы никогда бы меня не отпустили, даже с охраной. А в чужом присутствии, тем более в вашем, Эхсан никогда бы мне не сказал ничего…

- Эхсан? – вот тут он схватил меня за плечи и встряхнул, так, что глаза я открыла, зубы противно стукнулись.

Уставилась на Ривейна.

- Это всего лишь имя, – прошипела я. – Не стоит…

- Да, я бы вас не отпустил. И не отпущу. Хотите сидеть взаперти – извольте, обеспечу. Будете сидеть здесь. До коронации – безвыходно.

- Ничего другого от вас я и не ждала! Вы меня не знаете, вы мне не верите, вы относитесь ко мне как к вещи, как к скотине, как к личной шлюхе. Вы…

Ривейн снова дёрнул меня за руку, подтащил к кровати и толкнул на неё, наваливаясь сверху, глядя яростно, отчаянно, коленом раздвигая мои ноги, вдавливая плечи в матрас. Лёд в глазах растаял мгновенно, его трудно было бы узнать в этот момент. Зрачки кипели раскалённой зеленью.

- Вам нравится называть себя так? Нравится, может быть, чувствовать себя со мной так? Это ваш выбор, а не мой. Пусть будет по-вашему.

Часть 2.

Я почувствовала его руку, скользящую по моей ноге от голени к бедру, и дёрнулась чтобы ударить, коленом, а потом – ткнуть пальцем в глаз, вцепиться зубами в нижнюю губу, например, но вовремя вспомнила о магической клятве, затихла. Упёрлась в его грудь руками.

- Перестаньте!

- Вы моя. Моя жена. Только моя. Понятно?! А вы уходите ночью… вы… Сами ведёте себя, как дешевая шмара. Мне нужен мой ребёнок, мой, а не чей-нибудь там ублюдок…

Я не выдержала и ударила его по лицу ладонью наотмашь. Неумело, но со всей силой на которую была способна. Тут же заныли пальцы.

- Ваша жена не ваша рабыня, – сказала я, глядя в его глаза, такие близкие, такие тёмные сейчас. – Встаньте немедленно. Я не буду иметь с вами никакого дела, пока не услышу извинений. По всем пунктам. За ваше недоверие, прежде всего. И за это хамство. И не трогайте меня!

- Извинений за что?! За то, что вы шляетесь по ночам, и я должен смотреть, как вас лапает…

Его пальцы болезненно сжались на моём бедре, горячее дыхание опалило лицо. Вторая рука пролезла под тугой корсаж, болезненно и жадно сминая грудь, так, что я снова беззвучно охнула. Он хотел наказать меня, и злость не пугала, не испугала бы... не будь в ней толики чувственного вожделения. Живот свело. Губы Ривейна коснулись шеи, я чувствовала его тёплое дыхание.

- Никто не будет к вам прикасаться. Никто чужой. Никогда. Только я.

- Никто и не прикасался! – зло выдохнула я ему в лицо, не имея возможности отодвинуться. – И вы тоже не будете, если продолжите говорить со мной в таком тоне.

- Он держал вас за руки. Улыбался. А вы..!

- А вы обещали, что не будете принуждать меня силой. Врали? Не трогайте меня!

Ривейн молчал, только зелёные глаза сверкали. Внезапно он поднялся. Резко, гибко.

- Раздевайтесь. Немедленно.

- Нет! – я попыталась встать, а он опять несильно подтолкнул меня в плечо.

- Делайте, что говорят! Вы же утверждаете, что я так с вами обращаюсь? Как скажете, так и буду.

- Совсем мозги потеряли? – я села на кровати и оправила юбку и корсаж. – Раздевайте сами, если вам угодно. Но после этого вы для меня существовать перестанете. Впрочем, не уверена, что вам есть до этого дело. Уходите и не позорьтесь. Дверь закройте с той стороны. И этих ваших подстилок, которые вам на меня доносят, видеть больше не хочу. Трахайте кого угодно, мне-то без разницы, но прислуживать мне они больше не будут. Ищите новых. Нет, новую. Далаю, если вы ещё её не трогали, можете оставить.

Ривейн молчал.

- Убирайтесь к Слуту, – повторила я. – Я поступила опрометчиво, признаю. Но этот театр разводить передо мной не нужно. Кто-то выкрал оружие ллера, точнее, подменил его, и это наводит на мысли, что…

Я осеклась.

Ривейн молчал. Тяжело дышал, глядя куда-то сквозь меня. А потом вышел, оглушительно громко хлопнув дверью. Я упала на подушку, не зная, выиграла ли только что очередное сражение – или проиграла подчистую, потеряв всё и сразу.

Внезапно я снова почувствовала укол – куда более резкий. Опустила глаза на лежащие на коленях пяльцы.

Иголка, которую я отбросила на стол, лежала теперь на них, и это она только что уколола меня в палец. Маленькое пятнышко крови расплывалось по белой канве.

***

День тянулся липко, тягуче и бессмысленно. Выходить из комнаты, вопреки обыкновению, я не стала: может быть, этот демарш был глупым и детским, помнится, Брай не выходил из кладовой почти полдня после того, как я отругала его за запах дешёвых сигарок изо рта. Но мне не хотелось столкнуться с Ривейном где-нибудь в коридоре, не хотелось вообще никого видеть. На бедре остались синяки, повторяющие очертания его пальцев.

Может быть, с того момента, как Боров пнул мою мать незадолго до моего рождения, у меня в голову намертво впечаталось категорическое неприятие никакого насилия. Да, Ривейн по сути ничего мне и не сделал. Но удержался от этого «чего-то» с немалым трудом, я чувствовала. Не перешёл грань, но мог бы. Мог бы и даже хотел…

Но ведь не перешёл.

Фрею я действительно в тот день не увидела, Далая пришла с завтраком, пришибленная, с покрасневшими глазами. Мы с ней в тот день не разговаривали. Как-то незаметно миновал ужин, а регент так и не пришёл. А вдруг интерес к потенциальной изменщице угас сразу же и навсегда? Может такое быть? Может. Это как страх темноты: со стороны и не понять, что за глупость, а человек с собою справиться не может.

Ривейн не появился и на следующий день, а я вдруг обратила внимание на календарь – в этих числах у меня уже должны были начаться женские дни. Начало месяца… В декабре, кажется, это было третье число, а сегодня уже второе января… и ничего. Целитель приходил ежеутренне – один, и ежевечерне – другой, но оба молчали, не разговаривая со мной и никоим образом не показывали, что что-то изменилось. А что, если… и Ривейн перестал приходить именно поэтому? И дело вовсе не в обиде, а в том, что в этих визитах попросту больше нет нужды?

Мы с Далаей сидели за вышивкой, и от этой мысли пяльцы чуть не выпали у меня из рук.

- Месьера?

- Ничего, – механически отозвалась я. – Всё в порядке.

- Вы такая бледная… И почти ничего не ели.

- Нет аппетита.

- Простите меня, если я вмешиваюсь не в своё дело… – Далая нервно вертела пяльцы в руках. – Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь, сьера?

- Ты?! – мне стало смешно. – Чем, например?

- Фрея не хотела ничего плохого… Она ужасно перепугалась, когда услышала шаги в коридоре, выглянула и увидела вас уходящей куда-то в одиночестве в такое время.

- Это её не касалось, совершенно точно!

- Его превосходительство в случае чего из нас бы душу вытряс, – понуро сказала моя темноволосая фрейлина. И она была, несомненно, права, так что я тут же почувствовала острый укол вины. И поспешила отогнать это чувство прочь.

- Она могла обратиться напрямую ко мне, а не заниматься слежкой и доносом!

- И привлечь к вам внимание? Вряд ли она бы смогла отговорить вас… Я просто хотела сказать, что она сожалеет. И не хотела ничего дурного, сьера.

- Ты сказала, что хотела бы чем-то помочь, – раздражённо заметила я. Вспоминать про уволенную с позором Фрею не хотелось. – Ну, так и чем же?

- Ллер Эхсан, возможно, мог бы как-то исправить ситуацию, – очень серьёзно сказала фрейлина. – Он мог бы поговорить с Его Превосходительством, если бы знал, какие неприятные последствия имела для вас встреча с ним…

- Всё-то ты знаешь… – пробормотала я почти что про себя. Задумалась. – Ты хочешь обратиться непосредственно к дармаркскому северному вождю?!

- Нет, конечно, – испугалась фрейлина. – Не напрямую, но… У меня есть знакомый, – она покраснела и отвела глаза. – Он… он может.

- Да ну? – мне стало любопытно, и я обрадовалась поводу сменить тягостные мысли о себе на сплетни о других. – Тот молодой сье, с которым ты гуляла по Королевским садам, окуривая кусты свечами против духов?

Далая покраснела ещё больше.

- Сьера, вы можете не верить, но…

- Почему же сразу не верю? Сакральный мир за пределами нашего понимания. Кстати, давно хотела спросить – откуда ты достала эти свечи?

- Так Дилшед и достал.

- На все руки мастер этот Дилшед… Да и имя у него интересное.

- Да, он не из Эгрейна, месьера, так что же?! – почти с вызовом проговорила Далая и тут же снова потупилась. – Мой жених разорвал со мной помолвку перед самой свадьбой, такой позор. Для всех я уже порченная, хотя моей вины в том не было. Я знаю, что Дилшед не женится на мне, но…

- Я и не собираюсь тебя осуждать, – выдохнула я. Да уж, не мне было судить кого бы то ни было. – А откуда у него подход к ллеру Эхсану?

- Дилшед военный, но у него есть дар, сьера… готовит не только ароматические свечи, но и амулеты, и некоторые целительские зелья. Он часто приезжает в Эгрейн, и имеет пропуск в Гартавлу, а в этот раз приехал вместе с делегацией. Он лично знаком с ллером Эхсаном…

- Далая, – я не удержалась и погладила наивную девушку по голове. – Поставщик свечей и амулетов не должен вмешиваться в отношения регента и его жены, пусть даже ллер Эхсан – его названый брат. Уж как-нибудь сама разберусь. Тем более, ничего страшного не произошло…

…так оно и было, на самом-то деле – если не принимать во внимание задержку.

Целый день я прислушивалась к себе, но не чувствовала… ничего. Никаких изменений в теле. Впрочем, вряд ли моим тогдашним ощущениям можно было бы верить: кусок в рот не лез, и, сказать по правде, слабость, накатившую к вечеру, можно было объяснить не только возможной беременностью, но и отсутствием еды и переживаниями.

Далая то и дело косилась на меня встревоженно, но молчала. Молчал и лекарь, проведший у меня на несколько минут дольше времени, чем обычно.

Третьего января Ривейн не пришёл тоже, а я набралась смелости и задала вопрос сосредоточенно-хмурому сье Артупу.

- Что со мной?

- Что? – целитель, похоже, так погрузился в собственные мысли, что не сразу понял о том, какой вопрос я ему задаю. – С вами? С вами всё в порядке, насколько я могу судить, если не считать нестабильного эмоционального состояния.

Он вышел, как-то слишком быстро и суетливо, и я ему не поверила.

Ривейн не приходил.

Высокие боги милостивы, сказал Артуп. Что ж, попробуем обратиться к богам, раз их смертные детища со мной не разговаривают. Я прервала своё добровольное заточение, от которого уже сходила с ума, и отправилась в капеллу.

***

…точнее, попыталась отправиться в капеллу. Стражники, явно вздрюченные Ривейном сверх необходимого, но хотя бы живые и невредимые, тут же встрепенулись и преградили мне путь, скрестив мечи.

- Простите, сьера! Никак пропустить не можем! – очень несчастным и насквозь виноватым голосом проговорил лейтенант Свартус. – Строжайший приказ Его Превосходительства!

- Ривейн… действительно запретил мне покидать комнату?! – не поверила я.

Гравиль закашлялся и вздохнул. Снова закашлялся.

- Ради вашей же безопасности…

Я медленно отступила и прикрыла дверь, внутренне просто клокоча от ярости, словно наглухо закрытый крышкой закипающий котелок.

Он совсем с ума сошёл!

Но не драться же мне со стражниками… Мелькнула мысль позвать Далаю и потребовать поменяться одеждой… выкрасить волосы в черный… Но эту мысль я отбросила. Ни к чему навлекать гнев Ривейна ещё и на неё. Это наше личное дело.

Попытку выбраться я повторила глубокой ночью, часов этак около трёх – и снова потерпела сокрушительную неудачу. Стража бодрствовала – и ещё как!

Нет, оставаться в клетке я не собиралась, хотя, по большому счёту, могла бы: если я понадоблюсь Бруку, пусть сам придумывает способы меня вызволить. Сидеть в комнате действительно было бы проще и безопасней для меня. Но…

Я просто не хотела уступать Ривейну.

Часть 3.

Следующее утро я провела, разукрашивая снаружи дверь собственной комнаты краской из многочисленных косметических баночек Мараны. Очень даже кстати вспомнились лозунги героев какой-то книги, которую я читала по наущению одного из домашних учителей, нанятых для меня Боровом, героев, затевавших мятеж против Короны. «Долой тирана и узурпатора на троне!» - было самым мягким из всех. Их я и написала помадой со всем старанием, приписала косметическим карандашом несколько крайне оскорбительных словечек из лексикона Топора и его компании, вымазав остальное пространство и особенно дверную ручку густыми жирными кремами. После чего заперлась изнутри, переоделась в столь предусмотрительно заказанные для верховой езды брюки и не менее предусмотрительно укороченный до середины бедра тёплый плотный плащ. Впрочем, уверенность, что далеко уйти я всё равно не успею, была тверда, как дармаркская сталь, пропахшая дымом и кровью…

Кто же мог украсть кинжал у самого вождя?

Да кто угодно. Тот, кто знал о том, что это ценная редкая вещь. Значит, свой человек. Гнев Эхсана можно понять, вот только меня это всё не касается.

Я высунулась из окна – в нём имелась не очень большая, но открывающаяся наружу створка. Оглядела окрестности – раньше я просто не обращала внимания, куда выходят окна моей комнаты, оказалось – во внутренний подковообразный двор, на противоположную от Королевских садов сторону. В связи с очень ранним временем людей там практически не было, так, пара куда-то спешивших слуг.

У меня голова закружилась от высоты, хотя объективно она была не такой уж большой. Оценила заранее – ночью! – приготовленный трос: четыре скрученных по диагонали и накрепко связанных между собой внушительного размера простыни. Крайний конец я привязала к ножке кровати, всячески уповая на то, что сделала это надежно и мой небольшой вес не окажется критичным для мягкой и тонкой ткани.

«Ты с ума сошла», – кивнула я себе в зеркало и выбросила импровизированный трос из открытого окна. Вообще-то, опыт у меня был: как-то раз Джуса наказал, заперев, его отец, после чего приятель проделал подобный фокус и пришёл ко мне. Потом мы проделали его уже вместе – мне было интересно. Разумеется, когда нещадно выпоротый за порчу постельного белья Джус смог садиться и ходить без мучительной гримасы на лице.

Кто-то постучался. Дёрнул ручку. Ещё раз и ещё – без особого успеха. Мне показалось, или я услышала сдавленное ругательство?.. О, да, крем был очень жирным и очень скользким. А у меня оставалось совсем мало времени.

Так что я аккуратно, без излишней спешки, обматывая простыни вокруг ступней, начала свой спуск. Руки предательски заныли – всё-таки мой образ жизни последних месяцев был слишком изнеженным и малоподвижным. Голова закружилась – и я подумала, что в случае падения могу потерять слишком многое. Но тут же снизу раздались перепуганные выкрики – и лишние мысли моментально покинули голову. Я старалась не обращать на них внимания, не пытаться распознать знакомые голоса… голос. Игнорировать призывы остановиться.

Не знаю, сколько времени занял мой неторопливый спуск – на последних секундах руки тряслись от болезненного напряжения, как желе, но угодила я в объятия Ривейна, а значит, его успели поставить в известность, и он успел прибежать.

- Что. Это. Такое? – его дыхание согревало, отрывистые яростные слова кололи шею.

- Я не буду сидеть взаперти.

- Нет, вы будете! – Ривейн резко дёрнул, разворачивая меня лицом к себе. – Марана!..

Мы стояли посреди чудовищного пустого пространства. Немногочисленные свидетели из слуг, видимо, сбежали, разве что кто-то мог подсматривать в окна… Но создавалось впечатление, будто мы вдвоём – и больше нет никого.

- Я не буду сидеть взаперти, – сказала я ему в губы. – Не смейте портить то, что… Не смейте.

Он явно собирался что-то сказать, продолжить свой гневный поучительный монолог – но осёкся. Руки скользнули по плечам, обхватывая моё лицо. Ривейн увлёк меня к одной из колонн, но всё равно мы были на виду у всех, первый раз на моей памяти он так открыто публично проявлял эмоции.

- Ана, – почти растерянно, беспомощно сказал он. – Ана, вы же могли разбиться, вы…

Мне хотелось поцеловать его, пережитый страх отступил, уступая место возбуждению. Я приподнялась на цыпочки, потянувшись к его губам.

- Я обещаю вам вести себя благоразумно, если…

Он не дал мне договорить, прижимая к одной из колонн, целуя, требовательно и жадно. Отчаянно. Словно хотя бы так он пытался доказать мне и себе самому свою власть надо мной – и вот этой власти, мягкой и чувственной, я поддавалась охотно. Я потеряла счёт времени, наслаждаясь его губами, языком, раскрываясь настолько, насколько это возможно, подставляя ему шею, лицо.

- Ненормальная девчонка.

- Я жду... извинений.

- После такого?!

Он взял мои ладони в свои и пару минут рассматривал покрасневшую натёртую кожу.

- Возвращайтесь к себе. Я приглашу целителя.

- Голову лечить?

- Руки. Хотя голову бы тоже не мешало. Возвращайтесь. Переоденьтесь. Не будете же вы ходить в таком виде! Хотя… делайте, что хотите.

Он вдруг развернулся и пошёл прочь, а я глядела ему вслед, так до конца и не поняв, чем закончился наш разговор, не без какого-то неявного тоскливого разочарования. Когда я, уже в платье, вышла из комнаты – дверь оказалась отмытой до блеска и скрипа – и направилась в капеллу, мне никто не препятствовал.

***

Препятствовать не препятствовали, но поначалу стражники всё же потащились за мной, Далая тоже. Но у дверей капеллы сопровождающие остановились, внутрь за мной проходить не стали. Я встала на колени на подушку, некстати вспомнив, как несколько дней назад стояла так же перед Ривейном.

Я не успела обратиться к богам, как хлопнула дверь за спиной. Обернулась резко, испуганно – надо было закрыть дверь на щеколду! И как только пропустила охраны нежданного визитера? Глянула, успокоилась было – человек был в красном плаще духовника, капюшон прикрывал лицо. А в следующую секунду сердце опять упало, потому что человек откинул капюшон с головы.

Часть 4.

Брук. Стоял и улыбался мне, словно дядюшка, наконец-то заметивший любимую племянницу в шумной толпе.

- Зря я просила Ривейна пощадить стражу, – процедила я. – Как они вас пропустили?

- Но ты же тоже сначала поверила, – самодовольно произнёс Брук. – Одежда обладает магической способностью убеждать без слов, печатей и магии. Ладно, хватит болтать. С Холлом и его людьми разберёшься сама. Что за бред с вылезанием из окон? Ты же разбиться могла, идиотка. Что, три дня как Холл у тебя не был – и всё, мозги отказали?

Надо было привыкнуть к полной осведомлённости Брука почти обо всём, происходящем во дворце, но каждый раз она меня поражала. Впрочем, как минимум одна горничная была подкуплена Каллером, да и лекари…

- Не знаю, – не без труда отозвалась я, стараясь сделать голос равнодушным. – Мы повздорили на днях. Кроме того…

- Артуп сказал, что пока всё чисто, но на всякий случай приглашу Ардина, – по-деловому кивнул Брук. – Пусть тоже глянет. Причина ссоры?

- Ревность, – сказала я, не успев придумать ничего более путнего.

- К фрейлине? Глупо, Вердана. Ну, выставила ты её, а толку-то? Найдёт десяток новых, – фыркнул Брук.

Он был таким… спокойным. И не боялся, абсолютно ничего не боялся. Впрочем, всё же он был не всесилен и не всеведущ – и это радовало.

- Нет, – чуть резче, чем надо было, ответила я. – Это Ривейн приревновал меня.

- Да что ты? – Брук сощурился, снял очки, сложил их и сунул в карман. – Надо же. К кому? Охрана, слуги, может быть, кони? Ты завела интрижку с конюшим?

- К дармаркцу.

- Какая чушь! – Брук развеселился. – Холл дураком никогда не был. Дармаркцы никогда не пойдут на интрижку с иностранкой, тем более – замужней, тем более – женой регента. Принципы у них! Да и к тому же, как бы они ни хорохорились, вопрос с Варданами для них решён. Холл их дожмёт, догрызёт, как бульдог. Для него это дело жизни, его война. Тройственный союз – его детище, его проект. Разумеется, у горцев и пимарцев не будет никаких прав на Варданское золото и земли, но формально… формально они получат какие-то правящие должности, соответствующие таблички, всякие мелочи типа прав заключать браки по местным обычаям и проводить местные праздники, возносить низших богов и носить свои национальные тряпки, дабы уважить гордость… Но всё это ничего не стоит. Его превосходительство проходило хорошую школу при Фраусе Цееше. Тот был совершеннейшей тряпкой, хоть и пыжился, так что искал кого-то с зубами. И нашёл.

- Поэтому вам он и нужен живым до коронации? – внезапно спросила я. – Точнее, до снятия полномочий… Чтобы дожал дармаркцев, чтобы они под шумок государственного переворота не отгрызли жирный кусок островов?

Надо же, какой внезапный патриотизм.

Брук помолчал, разглядывая стену.

- В некотором смысле. Как только подписи дармакцев на договоре будут получены, они уже не рыпнутся, во всяком случае – в ближайшие пару десятилетий, если только у них самих не случится с десяток государственных переворотов. Впрочем, – он оборвал сам себя, – я зашел к тебе не за этим. На фоне вашей размолвки будет очень кстати навестить папочку.

- Какого папочку? – искренне не поняла я.

- Твоего, естественно. Отца сьеры Мараны. Мать её, увы, покинула наш бренный мир, но отец довольно крепок. Навести его.

- Зачем?

- Затем, – резко переходя с благодушно-расслабленного тона на жёсткий и непримиримый, сказал Брук.

- Как Арванд? – глухо спросила я, испугавшись, что он сейчас уйдёт. Брук действительно накинул плащ и капюшон, впрочем, к выходу не торопился.

- А что мне будет за ответ?

- А то, что я здесь, недостаточная плата? – вызверилась я. – Сплю с вашим Ривейном, сижу тут как проклятая.

- Многие мечтали бы оказаться на твоём месте.

- Вы, что ли? – фыркнула я. – Ну, так попытайте счастье, пока место постельной грелки свободно. Марана что-то не особо…

- Зубы лишние? Заткнись, – бросил Брук, тем самым голосом, после которого я действительно затыкалась. И вспоминала, что он мог сделать всё, что угодно – от ещё одного укуса, который, ввиду всего прочего, мог стать роковой каплей в нашем с Ривейном взаимодействии, до того, чтобы задрать мне подол прямо в капелле.

- Простите, – выдавила я. – Волнуюсь за брата.

Брук смерил меня странным взглядом.

- Он жив. Веди себя хорошо, не сигай из окон, будь паинькой, помирись с Холлом, чтобы он не бродил по Гартавле чернее тучи, а занимался делами. Навести родителя. Отправь Холлу записку с просьбой, думаю, артачиться он не станет.

- Отец сьеры Мараны… в курсе наших дел?

- Разумеется.

Вот как, значит…

- Как его зовут? Сьера Марана говорила мне, но я забыла.

- Кармай Дайс. Не хочешь поблагодарить меня? Я, между прочим, в самом деле, как честный человек, вожусь с твоим капризным мальчишкой. Хотя временами думаю, что отрезать ему надо было язык. Чтобы не болтал попусту.

Я подошла ближе, не зная, что он от меня хочет, что мне сделать, чтобы и не распалить его и не разозлить. А Брук смотрел, не отрывая взгляда, небрежно вертя очки в руках. Ждал.

Он казался мне каменным сейчас куда более, чем Ривейн. Каменный своим звериным нутром. Я потянулась к его губам, надеясь, что не разревусь раньше времени от мучительного нежелания делать это, от ощущения предательства, от остро вспыхнувшей бессильной ненависти к себе самой. Но в самый последний момент Брук меня оттолкнул.

- Со шлюхами не целуюсь, даже с королевскими, – его улыбку можно было бы назвать обворожительной, если бы не некая звериная безуминка тёмного взгляда. – А на остальное нет времени. Впрочем… при удачном раскладе полтора месяца впереди, надеюсь, ещё увидимся. Уходи первая. Сейчас.

Я вышла на негнущихсяногах. Посидела в кресле, собираясь с духом. Далая принесла мне бумагу, чернильницу и всё прочее, и я написала Ривейну короткое сухое письмо с просьбой навестить отца. Подумала, надо ли добавить несколько строк с извинениями – и не стала.

Не столько из-за того, что не чувствовала желания помириться с ним, сколько из-за того, что, как бы то ни было, мне не хотелось плясать под дудку Брука.

Ардин, заглянувший после ужина, покачал головой и сказал, что ни в чём не уверен и ничего не видит, но это не о чём не говорит.

Ривейн так и не пришёл, но Далая передала мне, что экипаж и сопровождение будут поданы к десяти утра.

Уснуть удалось с трудом.

Глава 32. Родственный визит

Сьера Марана Дайс жила в хорошем, можно сказать, элитном квартале. Дорога обещала быть не слишком долгой. Я бездумно смотрела в окно, больше всего на свете мечтая в тот момент выпрыгнуть на полном ходу и пойти пешком. До того момента, как Брук увёл меня с собой, я всегда ходила пешком и обошла почти весь Гравуар, за исключением таких вот богатых, благополучных, огороженных от всякой сумрачной швали мест. Теперь же город был для меня за стеклом, я словно жила в террариуме. Снежинки кружились в воздухе, но таяли, не долетая до земли.

Здесь было чисто, и даже погружённые в сон деревья имели оформленно-церемонный вид, словно в Королевском саду, лавочники не орали простуженно-сиплыми голосами на всю округу, зазывая народ, а важно восседали за стойками с товаром, свысока поглядывая на немногочисленных покупателей.

Рыжеволосая девушка, одетая проще, чем другие, непроизвольно привлекла моё внимание – экипаж в этот момент замедлился, то ли пропуская другой, то ли по какой-то иной причине, охрана моя нервно загарцевала вокруг, а я неожиданно уставилась на торопливо идущую куда-то юную сьеру с такой знакомой походкой. Она тащила за руку мальчика лет двенадцати, ростом ей по плечо, слегка прихрамывающего...

Я впилась ногтями в ладонь, не веря собственным глазам, а сердце заколотилось так, как не билось даже в объятиях Ривейна.

Смай, сестра Джуса. И Гар. Мой Гар, мой брат, самый умный из братьев, хромающий с рождения…

Мальчик остановился, наклонился и слепил ком из чудом уцелевшей снежной кучи, размахнулся и бросил его куда-то вдаль, Смай – я не могла, конечно, слышать их слова, даже лица видела мельком из-за спин стражников – что-то ему сказала, видимо, отчитывая за неподобающее поведение, а он запрокинул голову и расхохотался.

У меня защемило сердце, и голова закружилась от раздирающих, противоречивых чувств. Увидеть их, вот так… живых, здоровых, настоящих, моих… свободных, было счастьем. Удачей, подарком судьбы, невероятным, невозможным совпадением, но я теперь действительно понимала, что значит, когда поёт душа. Хоть в чём-то Брук мне не соврал. Моя семья… они живы, они есть. Если Гар так безмятежно идёт по улице, значит, все остальные тоже в порядке. Конечно, они все есть, случись что с Джусом, Смай не казалось бы такой беззаботной. Я могла выдохнуть и перестать изводить себя, хотя бы на день, на час, на этот краткий и одновременно бесконечный миг.

А с другой стороны…

С другой стороны, Гар беззаботно смеялся, и Смай действительно не выглядела огорченной. Куда они шли, вот так, держась за руки, в этот самый обычный зимний денёк? Может быть, Гара всё же удалось устроить в школу?

Их жизнь продолжалась.

Без Арванда.

Без меня.

Да, я тоже жила всё это время, жила, порой улыбаясь и постоянно мастерски пряча боль и страх Верданы Снэй под маской хладнокровной невозмутимой Мараны, но я была вынуждена это делать. Вынуждена ложиться в постель с регентом, вынуждена делать вид, что живу как ни в чём не бывало. Я прилагала усилия и делала вид на людях. А они – я бросила взгляд в окно, но девушки и мальчика уже не было видно – они на самом деле жили, смеялись ненаигранно, а просто потому, что им было весело. И, судя по всему, и дальше проживут прекрасно.

Без Арванда.

...без меня.

***

Дом Дайсов, конечно, не был поражающим воображение дворцом для меня-сегодняшней. Да, красивый, богатый, высокий – здание в три этажа, как и во дворце, между прочим, белокаменное, с колоннами, садом и даже мраморными статуями в этом самом саду.

Разглядывать их я не стала. Всю дорогу, оставшуюся после неожиданной встречи с Гаром и Смай, я мысленно пережёвывала то радость, то горечь, и вот теперь только заставила себя подумать о главном. Зачем мне было видеться с отцом жены регента?

Вероятно, дело не в нём вообще. Возможно, со мной наконец хочет увидеться сам Каллер. Или Марана. Или – мысль догнала слишком поздно, и я не удержала гримасу отвращения – Брук хочет закончить начатое. Во дворце, где Ривейн отслеживает моих якобы любовников и множество наблюдателей со всех сторон, это невозможно. Но здесь… с учётом того, что сье Кармай в курсе ситуации… никто и ничто не помешает Бруку затащить меня в постель.

Слут, я не хотела изменять Ривейну. Ни добровольно, ни принудительно. Что бы ни было между нами, сколько лжи бы ни накопилось, даже если он не был мне верен, даже если я была ни в чём не виновата, даже если бы он ни о чём никогда не узнал, даже если у нас почти не осталось времени. Я не хотела.

Дворецкий – кажется, так называлась должность для слуги в ливрее, который встречает гостей у входа – поклонился мне со всем радушием.

- Сьера Марана, какая честь, мы так рады…

Впрочем, мне показалось, что его «радость» в отличие от Аташиной была несколько преувеличенной и ненастоящей.

Со времени смерти матери Мараны прошло всего около двух месяцев, и дом всё ещё пребывал в трауре: полупрозрачными чёрными кружевами были занавешены зеркала, цветы вынуты из ваз, от навязчивого хвойного запаха кружилась голова. Охрана осталась снаружи дома, за исключением моих лейтенантов – те зашли вместе со мной, озираясь с нарочитой бдительностью. Слуги, находящиеся в гостиной, склонились кто в поклонах, кто в реверансах разной степени глубины, согласно некоему своду правил для слуг, мною так и не изученному. Я застыла в гостиной, ожидая появления "родителя" – но прошла минута, две, три… пять, а ничего не менялось. Слуги смиренно стояли, Свартус и Гравиль вытянулись столбами.

- Где мой отец? – прервала я затянувшуюся паузу, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в отдельности. Впрочем, ответили мне не без запинки: вероятно, настоящая Марана не стала задавать бы таких глупых вопросов:

- В лаборатории, сьера.

- Проводите, – велела я, не очень-то поняв, про какую ещё «лабораторию» идёт речь. В конце концов, если бы это было важно, Брук предупредил бы меня. Пусть думают, что угодно, не вечно же мне сидеть на первом этаже. К тому же в одной комнате с "отцом" мои охранники сидеть не станут, подождут снаружи.

Как же они все мне надоели!

Часть 2.

Я ожидала увидеть покои старого аристократа, соответствующие высокомерной элегантности Мараны, во всяком случае, произведённому ею на меня впечатлению. Мне казалось, что такая женщина, как законная жена регента, должна была расти в атмосфере безупречной, ленивой, чуточку избыточной роскоши. Во время своих прогулок по этажам королевского дворца я частенько разглядывала многочисленные портреты членов королевских семей, заслуживших уважение военачальников, подозреваю, что и особенно запавших в королевские души фавориток, а также мирные сцены уютного аристократического быта. И вот сейчас я оглядывалась в поисках пейзажей и натюрмортов в тяжелых золочёных рамах, огромных витражных арочных окон высотой от пола до побелённого потолка, ковров и мехов, безделушек, каминов, напольных ваз, обитых бархатом диванчиков с крошечными подушечками, прибегающах по каждому щелчку горничных в белоснежных накрахмаленных передниках, не смеющих поднять глаз… Свечей, разумеется, в старинных чугунных подсвечниках. Камина. И посреди этого великолепия – восседающего степенного старца с фигурной тростью, белоснежными, чуть подкрученными усами, цепким взглядом строгих глаз из-под кустистых бровей и стёкол очков…

Реальность оказалась, мягко говоря, иной.

Служанка – действительно в белоснежном переднике, но какая-то суетливая и даже испуганная – проводила меня в личные апартаменты сье Дайса, просторные, как и положено владельцу старинного роскошного дома. Однако выглядели эти самые апартаменты так, словно и они участвовали в какой-нибудь кровопролитной битве за Варданы. Проще говоря, комната отца Мараны казалась убитой в хлам.

Роскошный деревянный паркет благородного винного оттенка в нескольких местах был буквально прожжен дотла, так, что передвигаясь, следовало смотреть себе под ноги. Потолок и стены покрывали неаккуратные пятна самых нелепых форм и оттенках. В окнах – действительно больших, арочной формы – стояли отвратительные железные решётки.

Как в тюрьме!

Может быть, меня решили удерживать здесь силой..? В полнейшем недоумении я сделала ещё пару шагов вперёд – нет, совсем пустой комната не была. Немногочисленная имевшаяся мебель, потрёпанная и разношёрстная – стол, несколько стульев, слегка обугленная в некоторых местах софа – была хаотично сдвинута на середину зала. А у дальней стены, не сразу заметной из-за выступавшей колонны, некогда декорировавшей комнату и представлявшей собой ствол и крону дерева из шоколадно-коричневого и зелёного мрамора с расходившимися по стенам ветвями, находилось нечто невообразимое. От пола до потолка поднимались встроенные в стену полки, заставленные причудливыми стеклянными и металлическими посудинами. Рядом находился стеклянный же стеллаж с металлическими спайками – я почему-то сразу же подумала о морозильном шкафе. Такие были дорогостоящей редкостью, даже в королевском дворце зимой продукты предпочитали просто хранить на воздухе. Внутри морозильного шкафа имелся некий особенный минерал с хитрыми свойствами, только, в отличие от горячника, куда менее распространённый. В предполагаемом морозильнике теснились те же самые странные посудины: вытянутые кверху и узкие, как трубочки, или наоборот, сплющенные и плоские, но при этом наполненные разноцветными жидкостями или порошками… На большом столе, самом обычном, неказистом, но крепком, из тех, что запросто украсил бы любой кабак в Сумрачном квартале, стояла металлическая вазочка, и из её горлышка вырывалось самое настоящее пламя! Над вазочкой был закреплён стеклянный сосуд с прозрачным, слегка дымящимся содержимым.

Человек, стоявший за столом, был худ и лысоват, нездорово бледная, с желтизной, кожа казалась безволосой: ни усов, ни бороды, а ресницы и брови были до того светлыми, что просто не бросались в глаза. Чёрное одеяние странного покроя, что-то вроде удлинённого до колен камзола, только подчёркивало худобу и бледность своего хозяина.

- Доброго дня, – совершенно по-свойски бросил он мне через стол, не отрываясь от своего странного занятия по подогреву загадочной жидкости. – Заходи, садись куда-нибудь. Я скоро закончу.

…может быть, он не понял, что перед ним не настоящая Марана? Как бы то ни было, я отошла к стульям, уселась, продолжая разглядывать творящееся передо мной действо. Во рту защипало, пересохло. Я уже давно заметила, что к привычным металлам в обычном количестве у меня не было столь явной реакции, хотя я могла ощутить их вкус, если сконцентрироваться специально. Зато на новые, незнакомые сплавы и металлы организм реагировал куда как более явно. Например, платина – с ней я познакомилась несколько дней назад, во дворце, имела вязкий, не самый приятный привкус. Или взять те кинжалы ллера Эхсана – необычный способ их изготовления наложил свой отпечаток на моё восприятие.

Несколько томительных секунд ничего не происходило, потом жидкость начала темнеть, а лёгкий дымок над ней превратился в густой и серый.

- Ох, Слут! – визгливо выкрикнул «отец», я успела подумать, что родитель-учёный не лучше родителя-бандита, по крайне мере, Боров в нашем доме ничего не взрывал. Что-то глухо, но отчётливо хлопнуло, грохнуло, дымовое облако разбухало на глазах. В нос ударил неприятный и резкий палёный запах, кожа зачесалась.

- Сье Кармай, вы опять за своё? – почти весёлый голос Брука заставил меня открыть глаза. – Вместо того, чтобы познакомиться с дочкой… ладно, будем считать, двоюродной племянницей, вы пытаетесь нас всех удушить!

Я закашлялась, безуспешно пытаясь сделать это тихо, но Брук тут же развернулся ко мне всем корпусом.

- Дорогая, а вот и вы! Как дела, как здоровье? Голова не кружится, не тошнит?

Ехидные, почти клоунские интонации, ухмылка, столь не подходящая его смазливому благородному лицу и насторожённому острому взгляду, это несоответствие пугало меня, словно я общалась с безумцем, с двумя личностями в едином теле.

- Чувствуйте себя как дома. Впрочем… тут действительно нечем дышать. Кармай, вы не возражаете, если мы перейдём в другое, более проветренное помещение? Нет? Вот и отлично.

Мне показалось, что сье Кармай вовсе не заметил нашего ухода: он тщательно принюхивался к струйкам дыма. Одна его щека была поцарапана и кровоточила, вероятно, из-за отлетевшего осколка взорвавшейся посудины, однако непохоже, чтобы это доставляло отцу Мараны какое-либо неудобство. Я проследовала за Бруком, мы покинули лабораторию через небольшую дверь – не ту, через которую я зашла.

- Сье Кармай – наш верный друг и соратник, – непринужденно продолжил Брук, как будто мы обсуждали соседей по кварталу за чашечкой сидра. – Но несколько… да, крайне увлеченный человек. Зато он любезно предоставил нам собственный дом для встреч, и это, безусловно, характеризует его как настоящего патриота Эгрейна. Ну, вот, – Брук снова распахнул передо мной какую-то дверь и сделал приглашающий жест рукой, потом вдруг ухватил за локоть и прижал к стене. – Надеюсь, ты без неприятных сюрпризов?

Его руки бесцеремонно пробежались по корсажу платья до сапог, и только пару минут спустя я поняла, что он искал скрытое в одежде оружие. Эта мысль показалась мне смешной, лицо исказила не то истеричная ухмылка, не то гримаса. Вопреки опасениям, приставать ко мне он не стал, не сделал и попытки, и причина обнаружилась почти сразу же.

Марана Дайс, точнее, Марана Холл, чьей тенью я должна была быть, тоже находилась в комнате.

Часть 3.

Я виделась с ней совсем недавно, каких-то два месяца назад, но ощущение, что время совершило стремительный кульбит, впихнув в этот короткий срок пару жизней, не отпускало. Её лицо – моё лицо! – совершенно не изменилось, та же бесстрастная холодная маска, непроницаемость, выдержка. Она была совершенно точно такой же, как в последнюю нашу встречу.

Но изменилась я.

Стояла, беззастенчиво оглядываясь, разглядывая комнату женщины, чьё имя сейчас носила, чью жизнь переняла. И к моему изумлению она была почти точно такой же, как и комната Мараны в королевском дворце: кровать с балдахином, секретер с зеркалом, платяные шкафы, овальный коврик. Для интереса я посмотрела на то место, где во дворце находился розовый пуфик: на его месте ничего не было.

А в кукольном домике тут стоял столик с розой под колпаком... Домик, впрочем, тоже был в единственном экземпляре.

- Удивлены интерьером? Да, я хотела, чтобы в королевском дворце у меня появился свой привычный и знакомый островок. Я была очень привязана… к дому. Да. Пока здесь жила мама… и отец не ушёл с головой в свои эксперименты и прочее.

- Что не мешало вам гулять по королевскому саду в компании Его Величества Персона, – не выдержала я. Покосилась на Брука: новость его не удивила.

- Уже знаешь? Откуда? Впрочем, неважно.

- Неважно?! – возмутилась я. – Вы должны были предупредить меня! Зачем было врать?!

- Врать? – Марана, кажется, удивилась.

- Именно. Вы сказали мне, что познакомились с Ривейном в день смерти короля!

- Так оно и было. Подозреваю, о нашей... дружбе с Персоном не знал почти никто, кроме некоторых особо пронырливых слуг. Но они держат язык за зубами.

- Дружбе? – переспросила я не без сарказма. – Это так теперь называется? А как же ваш погибший в результате военных действий жених, простой солдат?

- Это была легенда для Ривейна, а значит и для тебя она, чуть подправленная, тоже сгодилась. Нас с Персоном познакомил отец, – лицо Мараны словно пошло рябью, но маска равнодушия оказалась слишком прочной, чтобы выдать её истинные эмоции. – Он хотел сыграть на нашем очень дальнем, но всё-таки родстве, ввести меня в круг знати, выгодно пристроить и пристроиться самому. Нас любезно приняли, выслушали, подняли и изучили необходимые документы. Персон принял и признал меня. Мы собирались пожениться.

- С кем?! – я подумала, что ослышалась.

- С Его Величеством, – спокойно заявила Марана. – Незадолго до смерти он сделал мне предложение. Но моя мать была серьёзно больна, к тому же… её, в отличие от отца, совсем не радовала возможность стать матерью королевы Эгрейна. Она ненавидела свою коронованную родню. А потом Персон внезапно заболел и умер. Я была как в тумане, когда пришёл Ривейн. Тело моего жениха ещё не остыло, понимаете? Я не врала в главном. Лишь в мелочах.

- Но вы не сказали ему об этом.

- Зачем? Ривейн его и убил. Что изменили бы мои слова в лучшую сторону для меня?

- Но… – всё это не укладывалось в голове, – в нашу первую встречу вы говорили о приказе короля о вашем браке…

- Регент так сказал. Впрочем… – Марана чуть помолчала, – не исключаю, что Персон действительно мог сделать такой указ. Он верил Холлу всецело и вряд ли видел на троне кого-то другого, кроме него – если уже понял, что не выкарабкается. И он считал меня лучшей из женщин, – Марана произнесла это так спокойно и так уверенно, что я не нашлась, что ответить. – Возможно, он действительно решил, что так будет лучше для всех. Персон уже даже мебель для меня заказал, не пропадать же добру, – будь на месте Мараны кто-то другой, я несомненно уловила бы насмешку. – Ривейну я сказала, что этот заказ – подарок отца, но ему было безразлично, вызнавать, кто настоящий заказчик, он не стал. Не ждал подвоха.

- А кукольный домик?

- Тоже подарок Персона, – женщина почти улыбнулась, слабо и печально, но улыбка тут же сползла с лица. На гладком лице Мараны Холл, в девичестве Дайс, не задерживались улыбки.

***

- Что ж, – Брук поднялся с ажурного дамского стула перед зеркальным трюмо, с хрустом сжал пальцы. – Довольно воспоминаний, уважаемые сьеры, вернёмся к суровой действительности. Что с завещанием?

- Я ищу его, но неужели вы всерьёз рассчитывали, что я…

- Время уходит, – строго сказал Брук.

- Что с того? – я пожала плечами. – Если завещание составлено в пользу Ривейна… вы же не хотите, чтобы Ривейн стал королём? Или...

- Он должен стать королём, но ненадолго, – сказала Марана. – Ты так и не понесла. Это плохо.

- А сама-то?! – разозлилась я. «Понесла»!

- Заткнись, – бросил мне Брук. Снял очки, устало потёр переносицу. – Да, всё… сложно. Ситуация несколько изменилась. Ривейн должен стать королём, если с наследником Цееш не выходит, то завещание – наш единственный выход.

- Почему? Зачем?

- Затем, что эгрейнские законы престолонаследия составлены слишком… неудобно.

- Поправьте меня, если я ошибаюсь. Марана, носительница крови Цееш, не может просто так взойти на трон, поскольку она женщина. А Ривейн Холл, её муж, к Цеешам не имеющий никакого отношения, стать королём может, если Марана будет носить его ребёнка… или если есть завещание короля, так?

- Так.

- Допустим, происходит одно из двух. Беременность жены или обнаружение завещания… Персон приходит к власти. А что, если уже пройдя процедуру коронации, он умрёт?

- Вот тогда сьера Марана останется полноправной королевой и регентшей при своём наследнике. Или наследнице – с последним чуть сложнее, но тем не менее. И даже без наследника. Вдова короля становится королевой.

- Значит, необходимо, чтобы Ривейн прошёл процедуру коронации, – пробормотала я. – А для этого нужно завещание…

- Или ребёнок, Вердана. Остался месяц, шанс ещё есть. Лекари говорят, что ты здорова и нет никаких препятствий. Старайся. Иногда все преграды лишь у нас в голове.

- Стараться должна не только я, – фыркнула я, но мне никто не ответил. В наступившей тишине отчётливо прозвучал ещё один громкий хлопок, видимо, сье Кармай снова умудрился что-то взорвать – мне показалось, или у дома содрогнулись стены?

- Но почему завещание должны найти именно вы? – спросила я. – Если регент должен сесть на трон… Он ведь тоже этого хочет. Какая разница, кто найдёт первым?

- А ты уверена, что регент в ту же минуту не вышвырнет тебя из дворца? Впрочем, нет, конечно, не вышвырнет. Что в тот же день с его супругой не произойдёт какой-нибудь несчастный случай, который освободит его во всех смыслах?

- Но…

- Я могу передать завещание непосредственно Патриарху, – задумчиво сказал Брук, а я едва не поперхнулась. Вот так, просто?

- А где гарантия того, что регент, точнее, уже король не устроит супруге несчастный случай после коронации?

- Гарантии нет, – мило улыбнулся Брук. – Мы просто должны будем успеть первыми.

Кто-то постучал в дверь, проскользнувший в дверь слуга кивнул Бруку, и тот поднялся.

- Дорогие сьеры, вынужден вас оставить на несколько минут, – и кивнул мне. – Надеюсь на твоё благоразумие. Будешь умницей – увидишь сегодня братика.

Часть 4.

Я вспомнила живого и невредимого Гара – и кивнула.

Стоило дверям закрыться, как Марана стремительно поднялась со стула и подошла ко мне, от её привычной неторопливости и холодности не осталось и следа, и я поразилась произошедшей перемене. Она схватила меня за руки, и в какой-то момент, на сотую долю мига мне почудилось, что всё могло бы быть иначе. При других обстоятельствах у меня могла бы появиться сестра… мудрая старшая сестра. И сье Кармай… мой троюродный дядя, дальнее родство, безусловно, но каким ценным оно могло бы быть для меня! Не только в плане материальной поддержки, хотя и она была бы кстати. Мне очень не хватало старшего родственника, пусть помощь Ларды была бесценной, пусть мальчишки называли её мамой... Ларда не должна была гробить всю свою молодость на чужих детей, и втайне я мечтала о том, что когда-нибудь у неё будет свой дом и своя семья. Я привыкла принимать решения самостоятельно, но иногда груз ответственности был слишком тяжёл. Мальчикам так не хватало мужского влияния и опоры! А мне совета…

Но это видение было недолгим. Передо мной была не сестра, отнюдь, это был враг, по прихоти судьбы принявший мой облик – так и стоило её воспринимать. И если этот враг снизошёл до рукопожатий… значит, ей что-то очень сильно нужно. Нельзя это упускать, но и расслабляться не стоит.

- Завещание Персона, – сказала Марана. – Найди его. Найди его и отдай мне, и я выведу тебя из Дворца живой, тебя и этого твоего щенка-братца.

- Брук только об этом и говорит, – осторожно ответила я, не высвобождая рук из её ледяных пальцев. – Я уже поняла…

- Нет. Ты должна отдать его мне, не Бруку. А Брук ничего не должен знать.

Это было… неожиданно. Так в рядах заговорщиков не всё гладко?

- Но…

Марана отпустила меня. Сложила руки на груди. Какое-то время мы обе молчали.

- Ривейн… Регент действительно не знал о вас до смерти короля?

- Нет.

Марана нервно сжимала пальцы и поглядывала на дверь, за которой скрылся Брук. Он мог вернуться в любой момент, а у неё явно никак не подбирались нужные слова.

- Мы с Персоном познакомились раньше, Ривейн ни о чём не знал, во всяком случае, я так думаю, не смог бы он так сыграть. Отец, несмотря на то, что кажется полнейшим идиотом, помешанным на своих пробирках, не так уж и оторван от жизни, весьма честолюбив и амбициозен, и отнюдь не глуп. Вышло так, что мать не подарила ему детей, – Марана горько хмыкнула. – Одним словом, отец решил провести авантюру и познакомил меня с Персоном, уже после смерти Фрауса Цееша, в надежде на то, что молодой наивный и добросердечный король поддержит бедных родственников. Вышло всё даже лучше, чем он планировал – Персон влюбился в меня. Хотел жениться. Для всех это был идеальный расклад… Кровь Цеешей снова была бы только под сводами одного дворца. Наше родство слишком дальнее, чтобы на что-то повлиять, чтобы Патриарх опротестовал брак как близкородственный. Отец удовлетворил бы свои амбиции, получил бы доступ к королевским лабораториям и ресурсам. Идеальный расклад для всех.

- Кроме вас, – тихо сказала я. О своём отношении к Персону Марана не сказала ни слова, и это говорило громче любых слов.

- Кроме меня, – кивнула она, и только тут до меня дошло.

- Как это – ваша мать не подарила ему детей?! А вы?

- А я… Я дочь Кармая Дайса, но крови Цеешей во мне нет.

Я ошеломлённо замолчала.

***

- Отец думал, что я ни о чём не узнаю, но такие скелеты обычно выпадают из шкафов, даже будучи закрытыми на самые тяжёлые замки. Мать, то есть женщина, которую я всю свою жизнь называла матерью, не могла иметь детей, я – дочь отцовской любовницы, которую она приняла и воспитала, как свою, с рождения. Побочная ветвь Цеешей со смертью матери оборвалась безвозвратно. И вот теперь детей не может быть у меня, и от моего законного мужа должна забеременеть его любовница… карма или наказание. Или просто судьба.

Она невесело улыбнулась одними губами.

- Но если так… если так, то без завещания у Ривейна нет шансов стать королём, – я отчего-то поверила, врать ей не было смысла. – Зачем было затевать это всё?

- На самом деле, шанс мог бы быть, – поморщилась Марана. – Про патриарха Высокого храма говорят, что он неподкупен, как никто, и отчасти это правда. Но даже у самого неподкупного можно отыскать слабое место и грамотно его продавить. Позиции Высокого храма в Дармарке и Пимаре слабы. Это дикие и своевольные народы, за исключением правящих верхушек и их приближённых, примитивные верования и культы остаются там сильны, несмотря на формальное признание Высших богов. К тому же северные народы развивают магию и не согласятся от неё отказаться. Высокому храму очень нужен союз с Эгрейном, нужны гарантии. Патриарх готов поддержать нас в вопросе Вардан, в ответ на предоставление ряда гарантий и полномочий, но Ривейн не жалует такое сотрудничество. Принципиальный идиот.

- Я нужна вам, чтобы найти завещание?! Но с чего вы взяли...

- Не только. После того выкидыша я не могу иметь детей. Лекари сомневались до последнего, пытались что-то сделать, но теперь их вердикт окончателен. Не могу сказать, что я сильно разочарована этим фактом, так что не нужно сочувствия. Детей я ненавижу.

Сочувствовать я и не собиралась.

- Ты исчезнешь с поля не перед церемонией снятия полномочий, а когда родишь ребёнка. Ты исчезнешь, а ребёнок останется. Крысёныш будет похож на Ривейна и на меня. Может быть, унаследует даже нашу фамильную отметину. Для всех он будет наследником и Цеешем. Главное – пройти коронацию и получить благословление Высокого храма. После этого проверять ребёнка и интересоваться его происхождением уже никто не будет. А ты – родив ребёнка, ты исчезнешь. Если за дело возьмётся Брук, тебя просто убьют. Если я – ты очень далеко уедешь. Возможно, это глупо, но я не хочу твоей смерти. По мне так ты не опасна.

- А Ривейн..? – еле выговорила я, уже почти ничего не понимая.

- Ривейн, разумеется, сдохнет после коронации, – отмахнулась Марана. – Кому он нужен? Патриарху? Нет, он уже успел настроить против себя Высокий храм, тем, что сходу отказался делиться вкусненьким. Всё дело в завещании. Его нужно найти в самое ближайшее время и отдать Патриарху. Переговоры должны вести мы, не Ривейн. Тогда у нас есть все шансы. Этот человек сочетает в себе восхитительную упёртость, когда речь идёт о традициях, правилах и устоях… и в то же время примечательную гибкость в том, что касается его собственных интересов.

Я думала, пыталась сдержаться, не дать волю эмоциям.

- Почему Брук не знает? Он ведь не знает? Об отсутствии крови Цеешей, о...

- Брук, – со странным выражением на лице произнесла Марана. – Идейный… Ещё один влюблённый идиот на мою голову. Смешно, но я никогда не желала этого: сводить мужчин с ума или что-то в этом роде. По правде сказать, никогда не мечтала о семейной жизни.

Улыбка на лице Мараны была странной, страшной.

Часть 5.

– Брук не знает о том, что Цеешей больше нет, для него это было бы огромным ударом. Если он узнает, что я не Цееш, если он узнает… Что ж. Возможно, Брук даже выйдет из дела, а свой человек во дворце пока что нужен. Но ты же ему не скажешь, верно, Вердана? Пойми, я не желаю тебе зла, напротив – я весьма благодарна тебе. Ложиться в постель с Ривейном было истинной мукой, а после первой брачной ночи я думала, что убью его, наплевав на всё. Это было так больно, так… так долго, невыносимо долго. Если бы не магическая клятва… Найти завещание необходимо.

Марана сощурила глаза.

- Вердана, думай, но думай быстро. Выбор у тебя небольшой. И кстати, насчёт Ривейна. Во дворце говорят, у вас всё хорошо? Не верь. Он никогда не примет сторону безродной шлюхи Брука. Без крови Цеешей ты ему не нужна. Даже со своим крысёнышем. Кстати, кто докажет, что крысёныш будет обязательно его отпрыском? Брук скажет обратное, он очень любит изобретательно мстить. И он будет мстить. Ривейн ему поверит. И тогда… Ищи завещание, Вердана. И думай о себе. О брате. Кстати, хочешь на него взглянуть? Иди-ка сюда.

Она поманила меня пальцем с тяжёлым дорогим перстнем, и я пошла за ней, не говоря ни слова. В этой большой, элегантно обставленной комнате, оказалась и третья дверь – ещё одно отличие от дворцового близнеца. Даже не дверь – дверца. Совсем небольшая наглухо закрытая дверца с небольшим стеклянным окошком. К нему-то я и прильнула.

В маленькой комнатке, напоминавшей слабо освещенную пустую кладовую или гардеробную, спал мальчик, уткнувшись лицом в подушку. Виднелась только лохматая макушка цвета спелого ореха и тонкая рука, сжимающая одеяло.

- Видишь, я забочусь о нём, хотя детей терпеть не могу. А о нём – забочусь. Только давай без шума, не вздумай голосить и причитать, любуйся молча. Не вынуждай меня применять силу.

Я смотрела во все глаза, отчаянно желая, чтобы ребёнок проснулся, повернулся ко мне, безумно желая ворваться, обнять… Но дверь была заперта – я всё же непроизвольно дёрнула ручку. Мальчик спал. И мне оставалось только смотреть – и невольно вспоминать, как Брук и Ловур отрезали маленький пальчик… На правой руке или на левой?

Я попыталась восстановить ту картину, ту, что до сих пор то и дело снилась мне в кошмарах и нередко преследовала наяву. Как бледный Арванд лежал на руках какого-то служки Брука, к какой руке склонялся Ловур с кинжалом… Правой?

Вот и сейчас поверх белоснежного одеяла повёрнутый спиной ко мне мальчик положил правую руку. И пальцев на ней было пять. Совершенно точно. Я резко выдохнула – свою боль, своё разочарование и свою надежду.

Это был не Арванд...

Они врали мне, все врали, врали во всём.

Арванда больше нет, иначе какой смысл было заморачиваться с поиском другого ребёнка и устраивать этот спектакль?

Против ожидания я не закричала, не зарыдала, не стала вцепляться Маране в горло. Наоборот, в голове стало просто-таки кристально ясно, а на душе почти спокойно. Крысёныш, говорите? Мой ребёнок, если он и будет, вам не достанется. Ну уж нет.

Завещание Персона определённо надо было найти. И разыграть по своему, как самую ценную козырную карту в колоде.

***

- Я могу вернуться во дворец? – глухо спросила я Брука, и тот пожал плечами.

- Побудь ещё с полчаса, если ты вернёшься слишком рано, это будет выглядеть подозрительно. Мы поняли друг друга, Вердана, я надеюсь?

- Между нами с самого начала было всё понятно.

Брук отвесил мне шутовской поклон, и я не выдержала.

- Что с вами не так?

Уже сделавший шаг к двери мужчина обернулся.

- Что ты имеешь в виду?

- Всё. Вы богаты, очевидно, имеете хорошее происхождение и образованны. Вы… привлекательны. Зачем вы ввязались в это всё? Во всю эту грязь и мышиную возню? Из-за любви к сьере Маране? Но это же просто глупо.

- Это не твоё дело.

- Из-за любви к Эгрейну? – упрямо продолжала я. – Вы сделали бы больше для Эгрейна, если бы просто служили ему.

- Я и служил, – вдруг криво ухмыльнулся он. – Как мог… Как мне позволяли.

- У вас есть всё, чтобы быть счастливым, – продолжила я. – Вы свободны, достаточно молоды, вы здоровы. Вы можете…

- Ты ошибаешься, Вердана. Во всём. И не тебе меня судить, – он вышел и хлопнул дверью, а я опустилась на стул.

Подождать полчаса… Дома заплачу, если смогу выжать из себя хотя бы пару слезинок.

Не дома – во дворце. Дома у меня нет.

Сье Кармай тем временем вернулся в комнату к этим своим стеклянным и металлическим посудинам. Инстинктивно захотелось отойти в самый дальний угол: а ну как ещё что-нибудь взорвётся? Умирать мне нельзя, я должна довести дело до конца. И я доведу, тем более что руки у меня теперь развязаны.

Хозяин дома, казалось, вовсе меня не замечал, а я некстати опять подумала, что сье Дайс является моим дальним родственником. Троюродным братом матери, кажется, так.

- Сье…

Он не обернулся, педантично застёгивая пуговицы на своём чёрном облачении, и я решила разговор не заводить. Однако несколько минут спустя услышала довольно приятный, хоть и несколько дребезжащий мужской голос:

- Вы изучали химию, сьера?

Вопрос явно относился ко мне – просто потому, что более никого в комнате не было.

- Нет, сье, – я решила обойтись без этикетных отступлений, как и он. – Отец учил меня наукам на дому, и я изучала только несколько предметов. Естествознание проходила по верхам.

- Отец! – пренебрежительно воскликнул сье Кармай. – Этот мелкий преступник. Чирей на теле человечества. Селена была полной дурой, что ушла с ним. И поплатилась сполна за свою дурость.

Не сразу, но я сообразила, что Селеной звали мою мать. Отец почти никогда не обращался к ней по имени, как, разумеется, и мы, дети.

- Между прочим, есть такой элемент – селен, – наставительно произнёс отец Мараны, что-то деловито насыпая и перемешивая в очередной посудине. – Используется в производстве стекла.

Я покачала головой. Про химические элементы мне было неинтересно.

- Вы её знали? – не особенно надеясь на ответ, спросила я. Но учёный ответил неожиданно охотно:

- Встречались пару раз в детстве и ранней юности на семейных праздниках. Когда она сбежала с вашим отцом, был, конечно, большой скандал. Такой мезальянс!

- Сбежала? – всю жизнь мне казалось, что отец чуть ли не украл её и удерживал потом силой. Поверить в то, что когда-то мать сама могла стремиться к их союзу, было трудно.

- Как я понимаю, выбора у неё не было. Внебрачные отношения иногда имеют весьма весомые последствия, хотя отдалённый во времени результат может вполне радовать взор.

Я не сразу поняла, что он говорит обо мне.

- Родители Селены были в ужасе от её грехопадения и более не желали иметь с ней ничего общего, – равнодушно завершил рассказ сье Кармай. – Такая была наивная слабая девочка, без внутреннего стержня. Неудивительно, что она настругала семерых ублюдков, одного за другим.

- Марана совсем не такая, – кивнула я.

- Марана? Да, вы правы. Здравомыслие присутствует у ней с пелёнок. Хотя и она порой выказывала характер.

Я решилась и подошла ближе.

- Нравится? – сье горделиво обвёл рукой полки, посудины и стеклянные шкафы. – В Эгрейне наука развита слабо. Здесь изучают только её пошлые прикладные аспекты. Селен используется в изготовлении стекла! Ха, кому это интересно?! А знаете ли вы, что соли селена весьма токсичны? В Лапланде люди, которые употребляли в пищу кукурузу, выращенную на чрезвычайно богатом селеном каменном угле, имели весьма любопытственные проблемы со здоровьем. Впрочем, в малых дозах селен полезен, в больших – яд, что можно сказать и о многих людях, верно? Химия – удивительная наука. Вот в Пимаре и частично Дармарке знают в ней толк.

- Я думала, в этих странах больше развивают магию, чем науку, – сказала я.

- То, что магия и наука противостоят друг другу – величайшее заблуждение, сьера! Химия, для освоения которой требуется ум и усердие, и алхимия, нуждающаяся в данных изначально сверхъестественных способностях – две стороны одной медали. Разве не чудо, что наука может позволить нам определить мельчайшие частицы золота в уродливых сплавах? Даже сотую долю процента, сьера Вердана! Требуется всего лишь растворить пробу, отделить примеси, концентрировать его, скажем, методом жидкостной эстракции, и далее уже определить содержание золота не составит труда. Для ювелирных сплавов методика будет уже другой… Ну-ка, скажите мне, есть ли на ваш взгляд хоть капля золота в этом камушке, м?

Я подошла ещё ближе, взяла протянутый мне серо-бурый камень округлой формы. Не камень – холодный металлический слиток. Сжала пальцы, прислушиваясь к ощущениям.

- Нет, – сказала я. – Если только мельчайшие песчинки… Но думаю, нет.

- А вот здесь?

Второй слиток был близнецом первого – на сторонний взгляд. Совсем как мы с Мараной…

- Здесь есть, – сказала я, не задумываясь. – Очень незначительное количество, к тому же не несконцентрированное в одном месте.

- Как любопытно, – глаза учёного, пронзительные и тёмные, уставились на меня. – Вы действительно любопытная особа, сьера Вердана. В своё время я несколько лет прожил в Пимаре, знакомился с азами алхимии помаленьку, тамошние умельцы способны порой и не на такое, но чтобы здесь? Здесь это редкость.

- Я просто угадала.

- Ну-ну.

Химия как наука была мне неинтересна, но различные вещества притягивали взгляд. Особенно образцы редких металлов, которые не встречались до этого в обыденной жизни.

- Многие из этих веществ потрясающи. Некоторые ядовиты и даже смертельны в больших дозах, – говорил сье Ловур. – К счастью, в обыденной жизни вы с ними не столкнётесь. Например, вот гидраргиум, иначе ртуть. Удивительный жидкий металл, который становится твёрдым в самые трескучие морозы. Я храню её в толстостенных запаянных сосудах. Красный фосфор неядовит, но стоит его нагреть и охладить, как мы получим белый с совершенно другими свойствами… Есть летучие незримые глазу газы. Есть всем знакомое олово: если нагреть его до ста семидесяти градусов, оно становится настолько хрупким, что его можно растереть в порошок.

Я поняла, что говорить о своей обожаемой науке сье Каймар может бесконечно, она явно интересовала его куда больше, чем недавно почившая жена или единственная дочь, принуждаемая заговорщиками стать куклой на эгрейнском троне, куда больше, чем вернувшаяся из небытия племянница. Но чтобы скрасить ожидание, я провела ладонью над стеклянным гробиком-хранилищем загадочной ртути – жидкий металл казался чем-то интересным, наверное, и на вкус он был бы совершенно особенным. Но толстое стекло не дало мне оценить и понять этот самый вкус.

Глава 33. Блестящие шарики

- Простите, сьера, но я по-прежнему ничего не чувствую, – твёрдо сказал целитель Артуп. – Либо срок ещё слишком маленький, либо… Наши надежды преждевременны. Так бывает, знаете ли. Волнение, беспокойство…

Я смотрела в потолок. В голове было пусто.

- С вашего позволения, я пойду. Меня ждёт Его превосходительство.

- Ривейн? – я вздрогнула и перевела взгляд на сморщенное лицо целителя. – Что с ним? Он болен?

Я уже торопливо всунула ноги в туфли, когда мой визитёр покачал головой.

- С Его превосходительством всё в порядке. Заболела, гхм, его собака.

- Канцлер?

- Да, сьера. Люди, даже самые высокопоставленные, склонны привязываться к братьям нашим меньшим…

- А что с собакой? – я всё же встала с кровати.

- Сложно пока сказать наверняка… возможно, отравление.

- Его отравили?

- Этого я не утверждал. Симптомы похожи на отравление, вот и всё.

- Но вы же целитель!

- Для людей, сьера, исключительно для людей. Я могу чувствовать повреждения тканей, мыщц и костей… опухоли, знаю ряд определенных болезней, но в данном случае действительно трудно сказать что-то определенное. Не могу локализовать болезнь и определить её, хотя что-то определённо не так. Понимаете, чтобы знать, как лечить, я должен отдавать себе полный отчёт в своих действиях. Иначе мой дар не работает.

- Подождите меня, я с вами.

Я прошла в комнату Ривейна – Артин вскочил при моем появлении, и я заметила, что лицо у мальчишки было расстроенным, по мне так – искренне, хотя кто знает. Идти до личных покоев регента было совсем недалеко, и я не успела собраться с мыслями. Кому нужно травить собаку регента и зачем? Тому же, кто уничтожил животных Персона?.. Просто так, из ненависти?

Я не видела регента несколько дней. Мелочь относительно целой жизни, существенный срок с учётом отпущенных нам трёх месяцев. Оставалось надеяться, что Ривейн не прогонит меня при свидетелях… Высокие боги, а ведь когда-то я именно на это и надеялась – что он не будет замечать меня, не будет приходить, забудет о моём существовании.

Канцлер лежал на своей подстилке, исхудавший и обессиливший – как мне показалось. Открыл мутные глаза, стукнул пару раз куцым хвостом. Ривейн сидел за столом, положив голову на сложенные руки и, похоже, спал.

Второй раз сюда прихожу, и второй раз застаю его спящим! Лекарь молча поклонился и склонился над собакой.

- Какие были симптомы? – тихо спросила я, и не желая разбудить очевидно уставшего Ривейна, и в то же время надеясь, что он проснётся, потому что мне хотелось увидеть его реакцию на свой приход.

- Ммм… – сье Артуп явно не хотел вести столь неаппетитные разговоры с женою регента. – Расстройство пищеварительной системы, рвота, общее угнетённое состояние, что вы можете наблюдать… периодически отнимаются задние лапы. Тремор. Но Его превосходительство утверждает, что собака не ела ничего необычного.

- Могли его намеренно отравить? – прямо спросила я. – Собачью еду слуги не дегустируют.

Целитель нервно пожал плечами.

- Нельзя ничего исключать, сьера… но зачем?

- Просто так. Назло регенту.

- Ну, разве что…

- Животные его величества Персона тоже погибли! – упрямо сказала я.

- Их задушили, сьера. Не травили. И это было давно.

- На прогулке со мной он ел рыбу, – вдруг вспомнила я.

- Сырую?

- Да… из морского аквариума. Правда, это было больше десяти дней назад…

- Если бы дело было в рыбе, симптомы проявились бы раньше, – покачал головой сье Артуп. – Часто она бывает заражена паразитами, поэтому её желательно отваривать… Это неприятно, но как правило, не доходит до такого. Мы промыли псу желудок, но улучшения нет. Застрявших в пищеводе или кишечнике костей тоже нет, я бы почувствовал. И, сьера… посколькууверенности нет, если будете гладить собаку, наденьте перчатки. Точнее, не снимайте их.

Проделав какие-то неочевидные для меня манипуляции, сье Артуп удалился, а я осталась. Подавила желание погладить Ривейна по плечам и голове, поцеловать в макушку, обнять: злость на него выветрилась напрочь. Он угрожал мне, но… вся эта ссора вышла невероятно глупой. И он удержался, не перешёл черту. Хотя мог бы.

И сейчас я отчаянно желала примирения, потому что этот месяц – всё, что у меня осталось. Канцлер привязался ко мне, хотя я всего лишь несколько раз его понежила да погуляла… Вот я и сама не лучше.

Преодолевая себя, опустилась рядом с псом прямо на пол. В больных детях и животных есть что-то общее, задевающее душу сильнее всех собственных возможных страданий. Невообразимо жуткое, болезненно-натянутое. Хочется зажмуриться и отречься от Высоких богов, потому что мир, в котором болеют дети и животные хуже любого загробного пекла, он невыносимо, противоестественно несправедлив.

Собака не показалась мне неестественно горячей, когда я положила руку в перчатке на лоб с жесткой короткой шерстью, провела рукой по спине, почесала за ухом, коснулась шершавых подушек лап, горячего сухого носа. Что я знаю о собаках? Это же не ребёнок… Я вспомнила, как тяжело порой болели мои мальчишки дома, как Ларда каждый раз – в сотый раз! – в первый момент всегда терялась и не знала, что делать…

Время шло. Свечи горели, чуть потрескивая, за окном темнело, Ривейн спал, я гладила и гладила Канцера, и мне казалось, что жизнь капля за каплей уходит из его тельца, а я не хотела этого, отчаянно не хотела. Во рту пересохло, губы тоже сохли, вот-вот потрескаются – а ведь когда я шла к Ривейну, со мной всё было нормально… Снова появился это противный привкус во рту, слабый, но всё же. Знакомый, неприятный привкус, как в королевском саду. И всё же я не решалась уйти.

Я редко молилась, но сейчас хотелось обратиться за защитой к высшим силам, хотя слова не подбирались. Ну почему целители не могут ничего сделать?! Как вообще работает их дурацкая магия?!

Закрыв глаза, я попыталась представить себе болезнь – маленькие ядовитые серебристые капельки, которые под воздействием моего страстного желания собирались вместе, образуя липкий колыхающийся шар, слегка светящейся, почти живой. И эту мерзкую хворь я тянула на себя, к себе, забирая из собачьего тела, тянула и тянула, тянула и тянула… Меня, моей жертвы, меня и Арванда, должно было быть более чем достаточно жестокому небу. Я не хотела иных смертей невиновных поблизости от меня. Не могла этого допустить.

***

Кажется, я тоже задремала, опустившись на ковёр рядом с больным псом. А проснулась оттого, что меня пытались поднять.

- Ана… что вы здесь делаете?

Я поморгала, приходя в себя – было по-прежнему очень светло. Ривейн сидел рядом, на полу со мной, его подбородок утыкался мне в плечо. Всё произошедшее вспомнилось разом, и я перевела взгляд на собаку, ожидая увидеть её мёртвой.

Канцлера не было на лежанке, и я едва сдержала свистящий всхлип.

- Он умер? – спросила я.

- Кто? – Ривейн потянул меня наверх, норовя поставить на ноги.

- Канцлер.

- Канцлер? Нет. Нет, наоборот. Вроде бы, всё обошлось. Он меня разбудил, гулять попросился. Лужу наделал, – хмыкнул Ривейн. – С ним такого с детства не случалось, ну да я сам виноват. Артин с ним ушёл.

- Правда?! – неверяще переспросила я, попыталась обернуться к Ривейну.

- У вас кровь, – он коснулся пальцем моей пересохшей и потрескавшейся нижней губы. – Так что вы здесь делали? Почему не разбудили меня? Почему сидите на полу, почему не легли на кровать?

- Не чувствую права на вашу кровать, – улыбнулась я через силу.

- Зря. Лучше бы не чувствовали права сигать из окон.

- У вас есть вода для питья.

- Сейчас принесу.

- Не стоит утруждаться, я...

- Не трудно.

Он тут же отправился за водой, а я перевела взгляд на пустую подстилку Канцлера.

И вдруг заметила какой-то блеск. Моргнула – не показалось ли? Осторожно наклонилась, всё ещё стоя на коленях, расправила складку на подстилке – и увидела несколько серебристых шариков, крошечных, но идеально ровных.

Бисер? Серебро?

Поднесла руку – нет, явно не серебро. Попыталась взять пальцами – не удалось. Шарики ускользали от моих неуклюжих пальцев.

- Что вы делаете?

- Тише, – сказала я, сама не понимая, что делаю. – Дайте мне… дайте мне лист бумаги. Сейчас же.

Ривейн, на удивление без лишних вопросов, протянул мне бумажный лист. Несколько минут безуспешных манипуляций – шарики не таяли, не расползались в лужицу, но упорно не желали собираться – и я подцепила их на лист, загнула края, чтобы они не соскользнули на пол.

- Что это? – Ривейн смотрел через моё плечо.

- Металл, – сказала я, прежде, чем осмыслила сказанное. – Это какой-то металл, но очень странный… не знакомый мне. И его слишком мало, чтобы я могла сказать конкретнее. А вы?

- Никогда не видел ничего подобного. Откуда оно здесь?

- Могу только предположить.

- Извольте.

- Некое время назад именно этим отравили вашу собаку.

- Металлом?! Отравили Канцлера?

Объяснять было слутово трудно.

– Он мне не нравится. К тому же… Возможно, это бред, но я же рассказывала вам про свою особенность. Я чувствую металлы, но кроме этого иногда… очень редко… я могу на них воздействовать. Мне кажется, это было в организме Канцлера.

- Зачем кому-то травить мою собаку?

- Понятия не имею. Но разве так мало людей, которые хотели бы... расстроить вас?

Ривейн помолчал. Взъерошил волосы. Потом забрал у меня бумажный конверт и протянул кружку с водой.

Часть 2.

Примерно через пару часов мы снова остались в одиночестве. Ривейн вызвал пару каких-то особо доверенных слуг, которые облазали всю его комнату и обнаружили ещё три микроскопических серебристых шарика – возможно, остальные собака вынесла из комнаты на подушечках лап. Покои Его превосходительства перемыли, вернувшегося с прогулки Канцлера – действительно, уже вполне бодрого и проявившего интерес к еде – тщательно вымыли тоже, шарики запаяли в стеклянную колбу и убрали, до изучения некими учёными умами. Мои губы смазали масляным кремом, хотя неприятные ощущения ушли сами собой.

И вот мы остались одни – не считая собаки.

- Не знаю, что вы сделали, но… – Ривейн сел на свою огромную кровать, устало сдвинул пряди влажных светлых волос со лба. Посмотрел на свои сжатые в замок кисти рук. – Спасибо. Не думал, что у вас ещё и целительский дар…

- У меня его нет, – сказала я, чувствуя странную усталость, тяжелую, но приятную. Неловко и нерешительно присела рядом. – У меня его совершенно точно нет, и я сама не понимаю, как и что именно произошло. Возможно, дело вообще не во мне.

- В вас. Иногда мне кажется, что всё заключается в вас.

- Например, ваша коронация? – хмыкнула я. – Да, возможно.

- Не только, – очень серьёзно отозвался он. Помедлил, развернулся и положил руки мне на плечи, мягко массируя уставшие мышцы.

- Устали?

- Да, – не стала я спорить. – Мне… пора. Поздно.

- Оставайтесь, – он не делал попытки, как раньше, ни залезть мне под корсаж, ни поцеловать, ни что-нибудь в этом роде, просто разминал плечи. Я вспомнила встречу в конюшнях. Прошло больше пяти дней с нашей последней нашей интимной встречи. Неужели Ривейн уже успел пресытиться мной? Или та глупая сцена с Эхсаном напрочь его от меня отвратила?

- Вы предлагаете мне остаться здесь? А сами уйдёте? – уточнила я. Мы, вроде бы, и не мирились толком. Но шестидневное воинственное противостояние вдруг ушло без следа и показалось невероятной глупостью.

- Я тоже останусь.

- У меня задержка, почти семь дней, – тихо сказала я. – Впрочем, вам наверняка известно.

- Известно. Но лекари ещё ничего не говорят. Хотя после сегодняшнего… трудно верить лекарям.

- В любом случае, если ваши усилия увенчались успехом, – против воли это прозвучало слишком горько, – можно расслабиться и не заставлять себя.

- Заставлять себя в чём? Выражайтесь яснее, пожалуйста.

- Бросьте, Ривейн. Что бы вы ни говорили, наш брак – это договор, итогом которого является нужный вам ребёнок. Если ребёнок будет, во всём остальном для вас уже нет необходимости. У вас нет необходимости во мне. Давайте говорить открыто, без прикрас. Так будет проще и честнее.

- У меня нет необходимости? Вы так думаете? А что насчёт вас?

- А для моих желаний в вашем одностороннем договоре не нашлось место. Послушайте, меньше всего на свете я сейчас хочу продолжать этот бессмысленный разговор. Я устала и хочу спать.

- Спите. Здесь.

- Здесь?! – я посмотрела на собачий коврик и спящего Канцлера.

- Высокие боги, Ана!

Ривейн провел пальцами вдоль моего позвоночника. Это было приятно.

- Устали, но слушать ещё можете?

- Могу.

- Мне нужно сказать вам кое-что… А потом, если вы захотите вернуться к себе, я вас провожу.

- Хорошо. Говорите.

- Когда вы такая покорная, мне становится не по себе.

Регент бесшумно поднялся, подошёл к своим рядам своих многочисленных подсвечников. Постоял, а потом задул одну свечу. Другую. Третью.

- Что вы делаете?! – я заставила себя тоже подняться, встала за его спиной.

Ривейн не ответил. Очень скоро свечей осталось меньше половины, и комната погрузилась в полумрак. Не темнота, но гораздо темнее, чем раньше. Мне казалось, что его тело чуть вздрагивает, и я взяла его за руку. Сжала пальцы, надеясь, что этот жест не оскорбит его.

- Жалеете меня?

- Нет. Что вы хотели мне сказать?

Ривейн развернулся ко мне и вдруг обнял, стискивая плечи.

- Я должен попросить прощения. По всем пунктам.

- По каким пунктам? – не поняла я в первый момент, а потом вспомнила. – Ривейн…

- У матери нас было пятеро, – сказал он. – Но она и после пятого ребенка на четвёртом десятке оставалась удивительно красивой. Живая, стройная, сильная…

У меня сердце сжалось от горечи.

- Она…

- Она нас бросила. Устала, видимо, от этого всего, отец был неплохим человеком, но он за ней не успевал. Не дотягивал. Сбежала с одним… Мне было уже двенадцать лет, когда я навсегда её потерял.

«А мне десять», – я прикусила язык.

- Я так её ненавидел тогда. Отец знал обо всём ещё до её ухода, но не смог удержать. Я тогда думал, что он слабак, потому что полагал, что удержать проще простого, если есть сила. А глядя на вас тогда… с Эхсаном, который так держал вас за руку…

- Сила решает не всегда, – прошептала я, любуясь тенями на его лице.

- Простите. Я бы вас… не обидел.

- Знаю.

- А я не знаю, что делать теперь, – сказал он вдруг, тоже разглядывая меня из-под полуопущенных ресниц.

- Высокий храм запрещает… если женщина носит ребёнка? – спросила я.

- С чего вы взяли? О подобном мне не известно.

- Так чего вы ждёте? – шепнула я, умирая от стыда. – Прошло целых шесть дней. А вы стоите, как дерево.

- Вы считали?

- А вы – нет?

Мы опять оказались около кровати, и я едва не наступила на Канцлера, ноги путались.

- Не прогоняйте меня… потом.

Зелёные глаза Ривейна чуть округлились.

- Прогонять… вас?! Ана, но вы же сами всегда уходили. Ещё тогда, в самом начале, вы говорили мне, что предпочитаете спать только в собственной постели, и я не настаивал…

Слутова Марана.

- Всё изменилась, – сказала я, не имея возможности признаться ему иначе. – Я изменилась.

- Да. Очень. Словно уголёк разгорелся пламенем. И поджёг всё вокруг. Согрел.

Он уже целовал меня, губы, шею, плечи, одновременно бережно расстёгивая пуговки платья.

- Простите меня.

- Ривейн… по своей воле я не уйду ни к кому другому, – в промежутках между поцелуями выдохнула я.

…Это было единственное обещание, которое я действительно могла ему дать.

Глава 34. Завещание Его Величества

Я хотела сделать прецедент традицией, однако ранним утром пришлось ретироваться в собственную комнату. Пресловутые женские дни всё же начались, я приняла ванну, переоделась и принялась расхаживать по комнате взад и вперёд, не без облегчения понимая, что шансов забеременеть до коронации практически не осталось. Возможно, после моей не в меру плодовитой матери природа действительно решила отдохнуть на дочери. Я вспомнила слова Мараны о «крысёныше», которого она собиралась держать во дверце. И в бессильной ярости слепо уставилась на лежащие на столике пяльцы с вышивкой. Да, облегчения определённо было больше, чем сожаления. Марана Дайс безусловно привлекала мужчин, уж не знаю, чем именно, но они – Персон, Брук... Ривейн теряли от неё головы. Мне тоже она показалась элегантной обворожительной в своей сдержанности сьерой. Но только в самом начале. Было в ней что-то неискоренимо мерзкое.

Как так получилось, что от страха перед этим так и не случившимся ребёнком, я дошла за страха за него?

Дзынь.

Опустила взгляд на пол и увидела упавшую иголку. Иголку, к которой не прикасалась.

...Далая зашла в комнату, принялась кружить надо мной с дневной одеждой. Скоро должен был прийти лекарь. А смысл в его приходе, если и так понятно, что ничего не вышло?

Я молча оттолкнула протянутую руку фрейлины, и она, осторожно положив платье и прочее на кровать, торопливо отошла к двери, ожидая приказа: выйти или остаться. А я привычно опустилась на пол у кукольного домика. Посмотрела на стоящий вместо розового пуфика столик с розой под стеклянным колпаком.

Чувствую себя такой же розой. Я задыхаюсь здесь. От этого вранья и одиночества, от страха и беспомощности – задыхаюсь!

- Далая…

- Да, сьера?

- Скажи, с того момента, как я стала жить в этой комнате, здесь что-то менялось в обстановке?

- Н-нет, сьера. Кажется, нет. Прошло меньше года...

- Ты помнишь, как здесь очутилась эта игрушка?

- Но…

- Просто ответь. Не думай.

- Она стояла здесь с самого первого дня, как вы сюда переехали.

- Я привезла её из дома?

Фрейлина заколебалась, и её неуверенность была… странной.

- Не думай, – подбодрила её я. – Просто ответь.

- Нет, сьера. Насколько я поняла, это подарок.

- Чей?

- Не могу быть уверена, сьера…

- Говори!

- Его Величества…

- Ривейна? – изумилась я в первый момент, а потом до меня дошло. – Его Величества Персона?

- Да, сьера.

- Откуда знаешь? – спросила я, ожидая услышать «так вы же сами мне и сказали» и поймать ещё один настороженный или сочувственный взгляд. Но фрейлина потупилась.

- Я же работала простой горничной. От нас особо-то ничего не утаивают, сьера, не обращают внимания. Видела я этот домик раньше, он в кабинете Его Величества стоял. Тканью накрытый. Я думала, очередная клетка, приподняла тряпку и увидела. Красота, сьера, верно? И спальня ваша такая же точно, один в один. Его Величество был очень хорошим человеком. Я… я понимаю, как трудно вам было после его смерти, сьера, – она покосилась на меня с испугом от собственной дерзости. Я выдавила ободряющую улыбку.

После ухода лекаря снова присела рядом с кукольным домиком. Такой продуманный, заранее и с любовью приготовленный подарок говорил о многом.

Взяла в руки куколок.

- Почему я безропотно вышла за тебя замуж? – спросила куколка-девочка.

- Потому что у меня был приказ короля, – ответила куколка-мальчик.

- Ты его выдумал.

- Но ты же об этом не знала.

- Могла бы знать, раз была с ним дружна. Если король любил меня, зачем он отдал меня тебе?

- Он хотел, чтобы я стал королём. Он хотел, чтобы у тебя как у Цееш была защита. Чтобы никто не стал использовать тебя в попытках получить трон или наследника.

- И ему это удалось, но какой ценой? Жить с нелюбимым человеком…

- Возможно, он просто привык, что выбор есть не всегда и не у всех. У них, королей, это обычное дело. Любовь не всегда гарантирует крепкий брак. Вспомни своих родителей.

- Роза под колпаком, – пробормотала я, не кукольная, настоящая я. – Все мы только розы под колпаками.

Почему меня так смущает эта роза?

Я встала, так резко, что голова закружилась. Три одинаковых комнаты. Три комнаты, которые отличаются только одним местом…

Безо всякого трепета я вытащила из домика столик с приклеенной к нему игрушечной розой. Осмотрела со всех сторон – ничего. Слишком маленький предмет, чтобы в нём что-то спрятать… Тогда где?

Подошла к розовому пуфу. Осмотрела и его со всех сторон. Выглянула в коридор: Свартус и Гравиль преданно подтянули животы и старательно выпучили глаза, всячески демонстрируя служебное рвение.

- Дайте меч, – сказала я, закатывая рукава до локтей.

- Сьера?!

- Ну, или кинжал. Или что-нибудь острое и режущее!

- Сьера, что случилось-то?! Давайте мы сами, если что-то…

- Ладно, обойдусь. Я… эм… ногти хотела подровнять, – судя по всему, подозрительная просьба могла дойти и до Ривейна, а это было явно лишним. Ещё решит, что сьера жена грешным делом решила зарезаться. Неужели в комнате не найдётся ничего достаточно острого..? В задумчивости я продолжала вертеть в руках кукольный столик с розой, и в какой-то момент дёрнула за стеклянный колпачок. Футляр с розой выскользнул из деревянной поверхности, и я с изумлением увидела, что он был не приклеен к ней, а воткнут, как нож в масло, так как оканчивался острой иглой наподобие шила, только короче, с палец…

- Ты всё продумал. Вот только полюбил не ту, – прошептала я, чувствуя, как мельчайшие волоски на теле встают дыбом. И принялась с усилием кромсать плотную розовую ткань. Внутри деревянного каркаса пуфик был полым.

…конвертов оказалось два. Один из них – запечатанный сургучной печатью, из плотной глянцевой бумаги. Второй – безо всякой печати, перевязанный серой тесьмой. Его-то я и открыла. И сразу узнала тот самый «правильный почерк», которым ранее была написана записка для Грамса про некроша, результат многих часов, проведённых за чистописанием.

Персон, я нашла завещание Его Величества Персона II Цееша, каким бы оно ни было!

Я нашла…

Руки затряслись. Нечего было и думать, чтобы вскрыть конверт, не повредив печать, однако он лежал в моих руках и казался таким увесистым, таким… подлинным. Бумажный лист, решавший жизнь целой страны и судьбы стольких людей.

У меня нет причин верить Бруку, нет ни одной причины, и всё же я могу хотя бы попытаться. Брук, Марана, Каллер… с любым из них я могу потребовать встречи, могу потребовать обменять этот сверхценный конверт на свою жизнь.

На свою, но уже не на жизнь Арванда. Не на жизнь Ривейна.

Конверт с сургучной печатью оказался без подписи. Так что его я засунула в корсаж – имелось там удобное местечко, не то что бы карман, но не иначе как для подобных секретов придуманная прорезь. И взялась за второе послание – более чем краткое.

«Любимая, здравствуй.

Кажется, завтрашний день для меня не настанет, если не завтрашний, то послезавтрашний, и я должен позаботиться о тебе. Ты только смеялась, когда я говорил о том, что не был бы против вашего брака с Р., но решать тебе и только тебе. Р. хороший человек, и я уверен, что он полюбил бы тебя. Святой брат Лабель, который расскажет тебе об этом тайнике в случае, если со мной что-то случится, может ходатайствовать перед Патриархом, если что-то пойдёт не так, ты всегда можешь обратиться к нему за советом и защитой. Если у тебя возникнет хоть капля сомнения в Р., оставь завещание себе или передай лично в руки Лабелю, это будет гарант твоей защиты в будущем. Если всё сложится хорошо – отдай Р. завещание, и ты будешь свободной. Кроме него, никто не знает о твоём происхождении. Прощай. Жалею только об одном: что я так поздно узнал о твоём существовании. П.».

Вот оно как…

Вот оно как.

Лабель – покончивший с собой духовник, испугавшийся пыток – должен был рассказать Маране о завещании и дать подсказку о тайнике. Персон был всецело уверен в избраннице, так же, как и Брук. Мужчины! Ривейн не сомневался в Маране, Ривейн верил мне… А зря. Зря!

Почти не осознавая, что делаю, я вышла из комнаты.

- Я к регенту, – оборвала я дёрнувшуюся было навстречу стражу и выглянувшую Далаю. – Несколько шагов по коридору. Я дойду одна!

Мне так нужно собраться с мыслями перед этим решением, этим шагом.

Отдать Ривейну завещание, рассказать всё, как есть, попросить отпустить меня в обмен на него? Попросить позволить мне уехать далеко, может быть, в Пимар или Дармарк, где Брук не сможет меня достать?

Нет. Не отпустит. Не поверит, не отпустит, не простит, мы потеряем время… Брук обо всём узнает. Брук где-то совсем рядом, он знает всё, у него слишком много возможностей.

Как мне поступить?!

Не отдавать завещания, сделать вид, что никакого завещания я не нашла? Ривейн потеряет трон, а те, кто придут за ним, не оставят его в покое. Самой связаться с Патриархом? Смешно. Уж проще сразу с Высшими богами.

Я подошла к дверям в комнату Ривейна, комнату, в которой я провела целую ночь и проснулась утром, не растворившись, как морок. Проснулась почти счастливой желанной женщиной в объятиях желанного мужчины, выспавшись, как никогда в жизни. Хочу, чтобы таких ночей было больше, сколько это ещё возможно. Если бы только Ривейн…

Хочу заглянуть ему в глаза и решить: сейчас отдавать завещание или подарить себе ещё один месяц с ним рядом в статусе жены.

Пожилой камердинер поклонился мне.

- Его превосходительства ещё нет, сьера…

- Я подожду. Вы свободны, – оборвала я его на полуслове. Старик не посмел ослушаться.

Охрана была нема, взгляд стражника устремлялся в пустоту. Я прохаживалась по приёмному кабинету – ждать в спальне было бы удобнее, но я отчего-то не решалась заходить туда без Ривейна.

От нечего делать, в попытках уныть бесконечную тревогу и собраться с мыслями, я села за письменный стол камердинера, достала перо, открыла чернильницу и бездумно вывела:

«Вердана Холл»

Посмотрела несколько секунд на два этих крамольных несовместимых слова, резко смяла бумагу. Ну, вот. Теперь надо придумать, куда её надёжнее всего выбросить. Кажется, под столом была корзина для бумаг…

В тот самый момент, когда я полностью скрылась под столом, согнувшись над корзиной, открылась дверь, и я услышала голос Ривейна:

- Иди сюда.

- Ваше пре…

- Тихо. У меня мало времени.

Шаги, скрип открывающейся и закрывающейся двери в спальню.

Голос Ривейна и женский голос, который был прекрасно мне знаком. Фрея.

Глава 35. Почти признание

Вечером прихожу к Ривейну сама. Он у себя, сидит за своим идеально прибранным столом, и что-то пишет, перо поскрипывает. В камине трещит огонь, многочисленные подсвечники зажжены. Моя тень пляшет на стенах. Канцлер дремлет на коврике. При моем вторжении он приподнимает одно ухо и приоткрывает один глаз, но тут же опять погружается в крепкий собачий сон без сожалений, страхов о будущем и сомнений в каждом сделанном шаге.

Мне бы так.

- Добрый вечер, Ана. Что-то случилось?

Не отвечаю.

- Я не навестил вас сегодня, поскольку… – он замолкает, потому что я уже подошла к нему, близко, слишком близко. – Ана, всё в порядке?

Нет, всё не в порядке, нисколько. Судя по всему, у меня помутился рассудок. Слишком долго моя жизнь была наполнена страхом, яростью, абсурдом и безнадёжностью. Вот я и не выдержала.

Ничем иным я не могу объяснить свой безумный поступок.

Я медленно опускаюсь перед ним на колени, глядя ему в глаза.

- Ана, вы что делаете?

- Вы сами, – мой голос срывается на хрип, – вы сами говорили когда-то, что мы можем доставить друг другу… удовольствие. Я пришла, – накрываю ладонью его пах, медные пуговки холодят разгорячённую кожу. – Я пришла к вам для этого.

Ривейн всё ещё не двигается.

- Я пришла, чтобы вы не пригласили никого другого в эти дни, – обречённо договариваю я. – Другую. Не зовите другую. Пожалуйста. Я справлюсь сама.

Если он прямо сейчас вызовет целителей, я буду ему только благодарна, потому что со мной определённо что-то не так.

- Ана, – он, кажется, тоже растерян, только управляет собой куда лучше меня. – Ана, что вы несёте, какая другая, я и не собирался никого… Ана, остановитесь. Вы не обязаны это делать, если не хотите. Вы…

- Но я хочу. Я… скучала по вам.

От стыда не умирают, ещё никто никогда не умирал, но, возможно, я стану первой. Я тихонько сжимаю пальцы, не отрывая взгляда от его лица.

Треск поленьев в камине.

Я расстёгиваю крошечные металлические пуговицы.

Всё стало невероятно отчётливым: звуки, запахи. Чуть солёный и терпкий вкус его напряжённой плоти во рту. Шелковистость горячей кожи. Паутина чуть выпуклых вен.

Ривейн закрывает глаза. Я люблю, когда он закрывает глаза в такие моменты, потому что он выглядит мягче и уязвимей. Ближе ко мне.

Я люблю на него смотреть. Хочу, чтобы он доверял мне полностью.

И мне действительно хочется сделать ему приятно. Хочется, чтобы ему было хорошо со мной. Очень хорошо и только со мной.

Слезы катятся по щекам, горько-солёный привкус слез смешивается с привкусом его семени, которое я глотаю, не отрывая от него взгляда, наслаждаясь изменившейся частотой дыхания, чувствуя каждую натянувшуюся мышцу, ладонь, скользящую по моему затылку.

- Ана, что случилось? – я не успела стереть слёзы до того, как он откроет глаза. – Что случилось?!

Ривейн тянет меня на себя, приподнимает так, что я оказываюсь на его коленях. Обнимает двумя руками, прижимая к себе, а я жалею, безумно жалею о дурацких запретах, о том, что не могу сейчас ощутить его в себе, потому что хочу этого больше всего на свете.

- Ана, Ана, – он что-то шепчет мне на ухо, а потом целует в шею, мягко, настойчиво – и мурашки разбегаются по всему телу. Касается языком раковинки уха – и я не могу сдержать постыдного животного стона. Рукой нахожу и обхватываю его член, всё ещё напряжённый, даже после недавней разрядки. Вожу ладонью вверх и вниз.

Это всё какое-то безумие.

Ривейн стягивает с меня корсаж платья до пояса. Его рука обхватывает мою грудь, ритмично сжимая и скручивая затвердевшую вершинку соска мозолистыми пальцами, губами он втягивает второй сосок – и мне опять немыслимо хочется разрыдаться. Несмотря на то, что мы почти одеты, что всё, что происходит – просто ласки, я чувствую себя пьяной. Расслабленной, растёкшимся на солнце куском горячего масла.

- Моя, – шепчет Ривейн мне куда-то в шею. – С самого начала моя, даже тогда, когда вы смотрели на меня с таким отвращением, даже тогда я знал, что вы – только моя. Никогда ни с кем другим ты не была и не будешь. Только моя. Я готов был убить Эхсана, стоило только представить…

- Не отдавайте, – прошу я, и несмотря на то, что всё это не по-настоящему, для него – не по-настоящему, и я не верю ни единому его слову, мне становится стыло и страшно, потому что я вру ему. У меня были другие мужчины, пусть не по моей вине и вопреки моему желанию. И, возможно, будут, я ничего не могу обещать ему в будущем. Моё тело и моя жизнь мне не принадлежат.

На лжи путнего не построишь. Но стоит ли сокрушаться, если строить и без того – нечего?

- Скажи мне, – Ривейн переходит «на ты» так резко, что я почти не понимаю, о чём он. – Скажи мне ещё раз то, что сказала тогда, в Вестфолкском лесу. Скажи мне.

- Что я тогда сказала? – я и правда не помню. Его руки ласкают меня сквозь тонкую преграду белья, и это невыносимо.

- Вспомни.

- Я была тогда не в себе, – говорю я. Если бы была бы возможность прополоскать рот, я заставила бы его замолчать поцелуем – надежная, давно проверенная тактика. Но Ривейн ждёт ответа, и я… я не могу отмолчаться.

- Вспомни, Вердана.

- Ты же сам всё видишь. Я не пришла бы к тебе, если бы всё было иначе.

Нам осталось очень, очень мало. Месяц. Месяц и три дня… Сложение полномочий назначено на пятнадцатое февраля, а сейчас одиннадцатое января. Возможно, именно сейчас стоило признаться, кто я такая на самом деле, но я малодушно обещаю себе сделать это завтра. Или послезавтра.

Я боюсь. Его реакции, его презрения, его ненависти, его отвержения. После моего признания и передачи завещания он вышвырнет меня вон или убьёт.

- Я люблю тебя, – теперь глаза закрываю я, и не уверена, что он на меня смотрит. – Ривейн… Видит небо, видят боги, этого не должно было случиться. Я прошу об одном: живи, пожалуйста. Мне не важно, будешь ли ты править Эгрейном. То есть, я знаю, что это важно тебе, и поэтому мне тоже. Если бы ты ушёл с этого поста, всё стало бы проще и легче, хотя, наверное, у тебя уже нет такого выбора. Но это было бы безопасней для тебя. Живи, пожалуйста. Даже если меня не будет.

***

…Глаза распахиваются резко, хотя ресницы слиплись от слёз. Я моргаю, но вокруг темнота. Свечи погашены, и в первый момент я думаю о Ривейне.

Он ещё не готов к полной темноте. Нужно зажечь свечи. Зажечь или хотя бы взять его за руку. С этой мыслью я приподнимаюсь в постели, уже привыкшие к темноте глаза различают очертания комнаты.

Это моя комната. Кровать с балдахином, кукольный домик. И никакого Ривейна здесь нет и быть не может. Ривейн там, с Фреей, он не прогнал её из дворца, напротив, потащил её в свою спальню, а мне просто приснился сон, глупый сон и не больше. Должна была догадаться, когда Ривейн назвал меня настоящим именем. Мои женские дни закончатся завтра, во сне я говорила об одиннадцатом января, но на самом деле уже пятнадцатое. Месяц до снятия полномочий.

Я накрываю голову подушкой, стараясь, чтобы слуги не услышали, как я плачу.

Глава 36. Разные визиты.

Грамс ведёт меня знакомым маршрутом, и я, спустившись в темницу некроша и оставшись в одиночестве, режу палец, уже без особого смятения. Кровь капает на ладонь, и я вытягиваю руку. Делаю шаг к клетке с некрошем.

- Здравствуй. Норг, верно? Кажется, это твоё имя. Было.

Некрош не то что бы вздрагивает, но пламенные всполохи пробегают по его телу, а я продолжаю говорить вслух, что-то неважное, успокаивающее, и вдруг думаю о том, что это единственное существо, с которым я могу говорить свободно. Разве что Канцлеру проще душу излить… Но Канцлер собака. А это существо было человеком. Если не присматриваться к красным глазам и серой потрескавшейся коже, можно было бы назвать его даже симпатичным…

Мысль вызывает смешок. Я делаю ещё один микроскопический шажок вперёд.

- Странная жизнь, да? У тебя уже не совсем жизнь. Но ведь когда-то ты был человеком. Наверное, ты забыл своё человеческое прошлое, забыл своих любимых, родных и близких. Не знаю, на что похожа смерть, хотя моя пять раз дышала мне в лицо, но очень хочется верить, что на покой. Я хочу покоя. А ты? Покоя или свободы? Боюсь, не могу предоставить тебе ни того, ни другого. Пока не могу.

Я подхожу ещё ближе и вижу, как подрагивают его ноздри, вспыхивают алым глаза. Я сошла с ума, он же руку мне оторвёт. У Персона вон разорвал лошадь…

- Грамс сказал, что кровь даёт тебе возможность не превращаться в чудовище окончательно, но я не знаю, как оно лучше для тебя. Как гуманнее. Я имею в виду, стоит ли тебе осознавать то, что с тобой сделали чёрные маги. Не знаю, чего бы я хотела на твоём месте. У тебя нет одежды, нет никаких вещей… Никто не разговаривает с тобой, Норг. Никто на тебя не смотрит, разве что со страхом и отвращением. Это существование ужасно, но…

Вспоминаются слова Персона «решай сама, как тебе лучше».

Теперь я стою очень близко, невольно вспоминая, как умертвие вцепилось в мою руку. Вспоминая краткую вспышку боли и онемение, разбегающееся трещинками по коже. Кровь застывает на моей раскрытой ладони.

Существо тянет ко мне когтистую руку, и я закрываю глаза.

Это похоже на мимолётное рукопожатие с огромной куклой. У человека не бывает настолько холодной и жёсткой кожи… Некрош смазывает кровь с моей руки своей, а потом, не отрывая от меня тяжёлого взгляда, подносит её к своему рту. И эта… деликатность подкупает меня.

- Я ещё приду, – тихо говорю. – Мне не трудно. Мне так же одиноко, как и тебе, Норг.

Существо смотрит на меня. Красные глаза светятся в темноте. Свобода? Но ему нужна кровь, а значит, он начнёт убивать… Свобода хороша, когда тебе есть куда убегать.

Мне нужно уходить, и я отступаю, не решаясь повернуться к некрошу спиной. Шажок – но он вытягивает руку снова. Касается моего плеча, цепляет когтем ткань и тянет на себя. Я не успеваю перехватить плащ – плотный и мягкий хлопок – но и играть в перетягивание каната смысла нет. Умертвие обладает недюжинной физической силой. Нечего и думать вырвать плащ из его когтей, а ведь это такая улика моего здесь пребывания! И зачем она ему?

Некрош держит кусок ткани в вытянутой руке, а потом… неуклюже и дёрганно пытается завернуться. Скрыть наготу, о которой я, признаться, уже и не задумывалась, как о наготе животных.

Прижатый к то и дело вспыхивающему огненными всполохами телу хлопок загорается мгновенно и горит быстро, без запаха. Некрош отбрасывает его и смотрит, а потом опускается в свою привычную позу, подтягивает колени к груди.

***

Весь следующий месяц я жила, не в силах принять определенное решение, и конверт с завещанием Персона жёг грудь, как попавший за корсаж уголёк. Я гуляла с Канцлером, занималась всеми своими обычными делами: читала, молилась в капелле, перекидывалась с Далаей какими-то ничего не значащими фразами. Раз в неделю навещала своё умертвие. Иногда казалось, что подобные визиты давали мне больше, чем ему.

Пару раз получала записки от Каллера, пару раз видела Брука, но всё это было словно не со мной, словно во сне.

Несмотря на то, что я приходила к Ривейну каждый вечер и оставалась теперь до утра, мне было одиноко. Безумно одиноко. Фрею я больше не видела, однако это ничего не меняло. Заканчивался январь, начинался февраль, и до процедуры снятия регентских полномочий оставалось всего две недели. Апатия накатывала волнами, и, сегодня, придя с ужина в комнату переодеться, я вдруг поняла, что к Ривейну идти не могу. Просто не могу больше. Уткнулась лицом в подушку. Вроде бы спала после обеда, но мне опять захотелось спать.

Наверное, я заболела. Или попыталась впасть в зимнюю спячку, точно барсук.

Моих сил хватило только на то, чтобы задуть свечи.

…

Глаза сами собой распахнулись. Темнота. Тихо. Видимо, я всё-таки уснула, и вот уже совсем стемнело, и никто ко мне не пришёл, не разбудил, не потревожил. Наверное, уже и не придёт. Ривейн почувствовал – не мог не почувствовать – моё охлаждение, отторжение, мою тоску. И ничего не предпринял. Возможно, он осознал, что желанного наследника ему не получить, а следовательно, его время в Гартавле подходит к концу. Возможно, он с этим смирился. На самом деле так даже лучше: если он просто, без борьбы, уйдёт с политического поля, может быть, Брук и Каллер оставят его в покое?

Смазанные петли двери не скрипели, в коридоре неожиданно также оказалось темно, и только порыв ветра дал мне понять, что дверь открылась, и на пороге стоит какая-то тёмная фигура. Я почти не видела её – чувствовала. Ни рост, ни вес, ни пол визитёра не могла определить, в глазах стояла дымка.

Ривейн всё-таки пришёл? И стоял в темноте, бесстрашно, изучая меня холодным, режущим, колющим взглядом?

Не он.

А кто же тогда?

Закричать, позвать на помощь?..

Часть 2.

В этот момент я услышала отдалённый голос Свартуса:

- Эй, кто погасил свечи?! – и морок исчез. Человек, кем бы он ни был, растворился в темноте коридора.

Дверь бесшумно закрылась.

Похолодевшими руками я вытерла вспотевший лоб. Страх без следа прогнал апатию, я вскочила, заметалась по комнате. Свечи в коридоре очевидно уже зажгли, раздавались едва уловимые шаги, приглушенные голоса. Я стянула помявшееся со сна платье, накинула найденный наощупь халат, домашние туфли и вышла, щурясь от обжигающего света, на самом деле, довольно тусклого.

Свартус, Гравиль и ещё какой-то бородатый стражник, чьего имени я не знала, бросили на меня короткие взгляды – и тут же дружно отвели глаза. Вид у меня был донельзя предосудительный, халат тонкий, почти прозрачный, но искать платье в темноте после мгновения пережитого ужаса я была не в состоянии, как и дожидаться Далаю или горничных.

Охрана топталась за спиной, не зная, за что больше огребёт: за то, что отпустила меня одну, или за то, что отправилась со мной, созерцая все прелести жены Его превосходительства. Я шла к регенту и думала о том, что если застану у него Фрею, выброшусь из окна и закончу с этим всем. Или выброшу из окна её – по настроению.

Я шла, не зная, чего хочу, сколько сейчас времени, чем всё это закончится, – и вдруг увидела его, выходящего из своих покоев. Как это ни смешно, но Ривейн тоже был в тонком домашнем халате поверх брюк и выглядел так, словно и его подняла с постели неведомая сила. Он недоумённо посмотрел на меня, а потом в несколько шагов оказался рядом, обхватывая за плечи, потянул к себе.

Канцлера в спальне не оказалось. И Фреи тоже.

Судя по всему, время перевалило за полночь. Но в комнате регента было ожидаемо светло, и от этого мне стало и легче, и ещё более неловко, чем обычно.

- Ана, что случилось? Почему вы в таком виде?! Вы же полуголая! Куда вы отправились?

- Мне… Мне приснился плохой сон. И я пошла к вам, – наверное, это звучало очень глупо и очень по-детски. – Видимо, не вовремя. Вы куда-то собирались…

- Ана, два часа ночи!

- Но у вас были какие-то…– я не смогла выговорить «дела» и замолчала на полуслове.

- Чаю? Вина? Может быть, позвать лекаря?

Помотала головой.

- Вы собирались идти, а я вам помешала. Вы… вы можете посидеть со мной несколько минут? Не хочу вас задерживать, но…

- Ана, я только что освободился и пошёл к вам.

- Ко мне?!

Кажется, если бы Ривейн признался, что он и есть неведомый Каллер, я бы удивилась меньше.

- Почему ко мне?!

- Мне сообщили, что вы неважно себя чувствуете. Я хотел убедиться, что всё в порядке.

Он опустился на стул, обхватил руками меня за талию и прижал к себе, упираясь щекой в живот. Тёплое, уютное прикосновение.

- Останьтесь, – сказал Ривейн. – Без вас отчего-то трудно заснуть.

- Боюсь, сегодня я не очень-то… – замялась я, но он меня понял.

- Всё в порядке, Ана. Я тоже не племенное животное для обязательной случки по регламенту, хотя вы, похоже, в это и не верите. Может быть, всё-таки вина?

- Чаю.

Он знал, что я не смогу уснуть, если будет слишком светло, и сам задул большую часть свечей. Мы выпили приготовленный кем-то из вечно бдящих слуг чай, горячий и сладкий, а потом легли в кровать, не раздеваясь. И Ривейн обнял меня за плечи, так, что моя голова легла на его плечо. Пальцы поглаживали вплетённые в волосы тесёмки. Марана любила распущенные пряди, и сначала я так и ходила, но постепенно вернулась к прежним привычкам.

Сон с меня слетел начисто, но я лежала с закрытыми глазами, стараясь делать вид, что сплю. Как же хорошо и почти спокойно… Как давно я ни с кем вот так не лежала, разве что с братьями, постоянно вертевшимися, суетливыми, словно бы сплошь состоявшими из острых локтей и коленей. Сейчас можно было прижаться к тёплому боку Ривейна, к его руке, и не бояться никаких тёмных теней в дверных проходах. Можно было позволить себе расслабиться, отогнать чёрные мысли, точнее, загнать их поглубже в илистое дно души, я столько раз это делала. Можно было снова уснуть… но сон не шёл и не шёл, и тревога снова начала поднимать свою змеиную голову, а мягкие поглаживания Ривейна, свидетельствующие о том, что и он бодрствовал, сбивали с толку. Он потянул меня за прядь волос, и я сделала вид, что только что проснулась.

- Извините, – виноватым Ривейн не выглядел. Напротив: словно только того и ждал, приподнялся и принялся расплетать ленточки в волосах.

- Раньше вы предпочитали шпильки.

Это было так интимно. И в то же время так естественно. Словно… словно происходило уже не в первый раз и, конечно, не в последний. Спим в одной кровати, просыпаемся вместе, и он вот так вот мило ухаживает за мной. А где-то поблизости стоит деревянная детская кроватка, и в ней спит наш ребёнок. Любимый, просто потому что наш…

- Расскажите мне, как происходит церемония, – резко произнесла я, стараясь разбить вдребезги невозможную приторную картинку.

- Какая именно?

- Снятия полномочий.

Ривейн помолчал, но руки не убрал. Пропускал пальцы сквозь копну моих распушившихся, волнистых после тугой причёски волос.

- Как вы понимаете, я ещё ни разу на такой церемонии не бывал, а Патриарх ни разу её не проводил, – голос его был спокоен, никоим образом не выдавая, что тема разговора ему неприятна. – Последнее снятие полномочий с регента проходило порядка двух сотен лет назад. Но в общих чертах предполагаю. Главный высокий храм находится не в Гравуаре, а ближе к границе, моему родному Мистрану. Нам придётся выезжать с ночи.

- Расскажите мне.

- О чём?

- О Патриархе. О Высоком храме. То есть, я хотела сказать – пожалуйста. Раз уж вы всё равно не спите…

- Не сплю. Ещё чаю?

- Вина.

Ривейн был, как всегда, немногословен, но слушать его мне нравилось.

Патриархат Высокого храма – крайне влиятельное, максимально закрытое маленькое сообщество, личности верхушки которого не раскрываются ни простым смертным, ни власть придержащим. Поскольку у Высоких церковников строжайший целибат, очевидно, там действует какая-то выборная система. Практически не вмешиваясь в жизнь отдельных государств, Высокий храм, тем не менее, строго контролирует то, что для него значимо.

Я отпила вина. Красная капелька капнула на грудь, по чистой случайности не задев кружевной кромки халата, и Ривейн стряхнул её пальцем.

- Почему… – сформулировать вопрос было трудно. – Откуда у Патриарха такая власть? Высокий храм – это не государство, у него нет собственной армии и земли. Почему вы должны его слушаться и отчитываться перед ним?

- А вы предлагаете свергнуть Патриарха и снести Храм? – по голосу я поняла, что Ривейн слегка улыбается.

- Нет, но… если ваша кандидатура не будет им принята… что с того?

- Золочёные купола храмов почернеют, отпадут и покатятся по земле, всюду неся смерть и боль, а те, кто попадут под них, лишены будут царствия небесного, и их грешные души скитаться будут по земле триста лет, не находя покоя, – очень серьёзно ответил Ривейн.

- Правда?! – я высвободилась из его рук и приподнялась, чтобы заглянуть ему в глаза. Халат предательски сполз с плеча. – Вы надо мной издеваетесь!

- А по-моему, вы надо мной.

- Что?

- Да нет, ничего. Ана, за исключением Вардан, на континенте жизнь идёт довольно мирно, последние два столетия уж точно. Да и конфликта по поводу Варданских островов не было бы, если бы не особенность их географического положения и найденное золото. Патриарх в качестве судьи над четырьмя государствами на самом деле устраивает всех, поскольку он не злоупотребляет своей властью, а придерживается правил. В случае нарушения указов Патриарха, страна-нарушитель будет подвергнута военной атаке трёх остальных государств.

- Ну, да, – фыркнула я. – Если в вопросеВарданских островов Пимар и Дармарк ничего не могут нам сделать, то стоит ли их бояться?

- В вопросе островов Пимар с его чёрными магами, алхимиками и магически усиленными специальными военными подразделениями делает уступку рвению дармаркцев и не больше, – Ривейн тоже заворочался, устраиваясь поудобнее. – Если они выступят в качестве наших прямых врагов, ничего хорошего не будет, уж поверьте. Дармарк не отправил на защиту Вардан все свои военные силы, там задействован только отчасти флот и совсем немного наземных войск. Лапланд принципиально сохраняет нейтралитет в большинстве вопросов, профессиональную армию они не держат, но всё мужское население старше шестнадцати лет является военнообязанным и проходит трехмесячную военную подготовку раз в три года до пятидесяти лет включительно.

- Ого, – только и сказала я. Совсем не по-марановски. – Но почему вы уверены, что они непременно поддержат Патриарха? Тем более, насколько я знаю, в Дармарке и Пимаре вера в Высших до сих в большей степени формальность.

- При чём тут вера, Ана? Это чистая политика. Неужели вы думаете, что кто-то откажется от легального повода выступить против Эгрейна и разорвать его на куски, оттяпав себе парочку кусков пожирнее?

- А вы пойдёте против того же Дармарка войной по слову Патриарха, если он встанет в оппозицию? А если объединиться с Дармарком и…

- Не ожидал от вас такого революционного пыла, – Ривейн принялся натягивать халат на мои плечи. – Вам хочется устроить мировую войну?

- Я просто хочу, чтобы вы остались на троне, – сказала я. – Это было бы правильно. Не хочу смуты в стране, к тому же…

Не собиралась я ему льстить, но мне подумалось, что он здесь, во дворце, на своём месте. Что бы ни говорил Брук и остальные, Ривейн не был жесток и неблагоразумен.

- Может быть, с Патриархом можно договориться? Если его влияние так велико…

- Его влияние велико в определенных вопросах. К тому же… у него ко мне личная неприязнь.

- Вот как? – я вспомнила, что и Марана говорила нечто подобное.

- Да, кардинально разошлись по ряду пунктов.

- А конкретнее?

- У меня другие взгляды на многое, не только на судьбу Вардан и их ресурсов. Например, семейную жизнь. На мой взгляд, Высокий храм не должен вмешиваться в личные отношения граждан Эгрейна.

- А он вмешивается? – я устала сидеть и опустилась, положив голову на его бедро. Ривейн посмотрел на меня сверху вниз.

- Разумеется, а как вы думали? На многих достаточно строгих правилах настаивает именно Высокий храм, его служители проводят процедуры заключения брака и подают соответствующие списки в муниципалитеты.

- А что бы вы хотели изменить?

- Смягчить некоторые позиции, – пожал плечами Ривейн. – На данный момент, например, Храм категорически запрещает расторжение брака по любому поводу кроме смерти одной из сторон.

- Вы хотите легализовать возможность расторжения брака? – не поверила я своим ушам.

- В определённых случаях это оправданно, – поморщился регент. – Если один из супругов приговорён к длительному тюремному заключению. Если он пропал без вести или сбежал, неизлечимо болен или проявляет жестокость… Ну и ещё по ряду пунктов. Точно так же, как и возможность прерывания… гхм… если есть какие-то особо тяжкие заболевания матери или ребёнка, с которыми не в состоянии справиться лекари и целители.

Я по-новому посмотрела на Ривейна. Поверить в то, что он разделяет такие прогрессивные взгляды, оказалось непросто. Он казался мне более жёстким и неуступчивым. Впрочем, возможно, на него повлиял личный жизненный опыт. Надо полагать, после того, как его мать сбежала, отец не имел возможности вторично жениться.

- Вы совершенно правы, – сказала я. – Но очень жаль, что судьба Эгрейна зависит от человека, о котором мы не знаем даже имени.

- Законы престолонаследия выдумывал не Патриарх, это дела прошлые, – ответил Ривейн. Поглаживающая мои волосы рука мягко сместилась на шею, – он лишь следит за их выполнением. Мне тоже не следовало быть столь… резким в нашу прошлую встречу. Возможно, мы смогли бы прийти к консенсусу. На самом деле, итог церемонии непредсказуем.

- Непредсказуем, – эхом отозвалась я. Рука регента скользнула на ключицы, коснулась кромки кружев, и я выдохнула.

- Ривейн, я вас подвела.

Моей вины в том не было, но я действительно чувствовала вину перед ним. Не столько за отсутствие ребёнка – за ложь. За то, что я медлила с завещанием и признанием, за то, что я выбирала. Брата, которого уже на девяносто девять долей из ста не было в живых, и – себя.

- Не говорите глупости.

- Я не подарила вам наследника.

- Ребёнок не подарок, чтобы его дарить, – немного резко отозвался регент. А потом продолжил, более мягко. – Вы подарили мне гораздо больше… я и не рассчитывал.

Я хотела спросить, что он имеет в виду – но его рука всё же скользнула под кружево, выбивая из головы последние здравые мысли. Пальцы мягко кружили вокруг сосков, а Ривейн говорил спокойно, даже несколько отстранённо:

- Независимо от исхода церемонии снятия полномочий, у нас останется целая жизнь на то, чтобы завести детей, чтобы узнавать друг друга и дальше. Возможно, нам придётся уехать из Гравуара на первое время, пока всё не утихнет, впрочем, пока не могу сказать точно.

- Вы хотели узаконить разводы, чтобы… чтобы развестись со мной? – внезапная догадка настолько меня поразила, что я произнесла её вслух. Попыталась приподняться, но Ривейн не дал. Наклонился и стал меня целовать. Подбородок, шею, грудь. Я закрыла глаза, сдаваясь обволакивающим чувственным ощущениям.

- Я не планирую с вами разводиться. Если вы сами не сбежите.

- Зачем? – еле выговорила я.

- Может быть, я уже не буду вам нужен, не будучи регентом.

Это было больно слышать. Я действительно должна была сбежать от него, и уже очень быстро. Вот только разводиться со мной ему не придётся.

- Но я обещаю вам, даже в этом случае вы ни в чём не будете нуждаться. У вас… и у детей, сколько бы их ни было, будет всё, что нужно. Дом, няня, гувернантка…

- Я не собираюсь сбрасывать ребёнка на нянек, – сказала я. Ривейн потянул за рукава, мягко освобождая меня от халата.

- Как скажете. Просто наберитесь терпения, прошу вас. И будьте честны со мной. Это единственное, что важно по-настоящему.

Стало ещё больнее, словно я проглотила вышивальную иголку.

- С того момента, как я увидел вас в первый раз, я понял, что должен забрать вас с собой.

- Так понравилась? – спросила я, стараясь, чтобы этот вопрос не звучал ни ехидно, ни горько.

Вместо ответа он швырнул мой халат на пол.

- Вы можете быть уверены, что тот приказ – первая и последняя ложь между нами. С моей стороны.

…Может быть, Фрея приходила к нему тогда совсем не за тем..?

На нём самом по-прежнему были брюки и рубашка. Под моим взглядом он расстегнул рубашку и тоже бросил на пол.

Я должна была уходить – разговор о лжи был невыносим. Но вместо этого потянулась и поцеловала его в подбородок. В шею. Провела ладонью по крепким мышцам груди, спины. Вспомнила свой бесстыдный сон. Коснулась губами его живота. Подняла глаза – и встретилась с его тёмным и жадным взглядом.

- Ривейн, я тоже не хочу вас ни с кем делить. Кроме…

- Кроме? – он поднялся, с солдатской невозмутимостью стянул брюки. Снова опустился на постель.

- Кроме Эгрейна и Канцлера, – ответила я. – Вас устраивает такое условие?

- Более чем, Ана, – Ривейн потянул меня на себя, выдохнул куда-то мне в макушку. – Более чем.

Глава 37. Нападение

Я ворочалась с боку на бок и не понимала, что со мной такое. Вроде всё, как всегда, но последние дни ужасно клонит в сон, глаза закрываются. Хмуро посмотрела на принесённый завтрак: любимая молочная каша отчего-то не вызывала никакого аппетита. Сказаться больной? В суете и суматохе подготовки к снятию полномочий это не привлекло бы внимания. Или это из-за женских дней такое самочувствие? Должны были начаться ещё несколько дней назад… Снова сбой. Всё в моей жизни идёт не так, даже организм это чувствует! Я натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Никуда не пойду. Переодеваться, гулять, вышивать… Очень хотелось, чтобы пришёл Ривейн и просто со мной полежал, но Ривейн был очень занят перед предстоящими мероприятиями. Нет сил. Останусь здесь. Если Бруку или Каллеру я понадоблюсь, пусть приходят ко мне сами. Даже если весь мир начнёт рушиться – у меня нет больше сил.

В полусне я слышала, как тихонько шуршат вещами фрейлина и горничные. Иногда мне казалось, что я снова дома. Двухэтажный домик в Сумрачном квартале на Ржавой улице. Лето. Ларда развешивает бельё на натянутых через весь двор бечёвках. Грай и Брай носятся во дворе под ними, сбивают простыню, а Ларда ругается. Мама играет с Арвандом…

Мама? Откуда она там взялась? Мама не могла играть с Арвандом, ему был только месяц, когда её не стало. Но видение было настолько отчётливым, что я жадно разглядывала в мельчайших подробностях её чуть постаревшее, уставшее, но отчего-то улыбчивое лицо, пышные светлые волосы, морщинки у глаз. Мама улыбалась Арванду, взрослому, десятилетнему.

А потом посмотрела на меня и печально покачала головой. Бескровные губы шевельнулись. Что она хотела мне сказать?

Осуждала меня? Я воровала, я жила с чужим мужем, я ничего толкового в жизни не сделала. Не уберегла Арванда. И даже себя саму уберечь не смогла.

«Я не понимаю! – мысленно закричала я. – Я тебя не слышу!»

Мамины губы шевелились и шевелились, а руки гладили нестриженную шевелюру младшего сына, ласково поглаживали его покалеченные голову и руку. Если они оба мертвы... Понятно, почему они рядом.

Что она говорит?

«Вставай, Вердана»

Не хочу.

«Вставай!»

Нет сил. И нет смысла. Я не оправдала ничьих надежд. Твоих, мама, тоже. Мамочка, как же мне тебя не хватает! Ривейна… я подвела Ривейна. Высшие боги обделили меня даром материнства. Не твоё ли это было проклятие – или благословение?

«Вставай!!!»

Я с трудом разлепила тяжёлые веки. Зимний серый свет пробивался сквозь шторы. Далая с платьем в руках почтительно стояла поодаль.

Пе-ре-о-де-вать-ся…

В горле пересохло настолько, что с трудом удалось сглотнуть. Далая обернулась ко мне и сделала шаг.

Горечь во рту, как будто я облизала железную ложку или стальное лезвие.

Ещё шаг.

Горечь усилилась, и к ней добавился запах крови и дыма. Нет, не чистое железо – сталь. Именно у этого сплава такой особенно неприятный привкус. В моей комнате почти не было предметов из стали. Посуда – серебряная или посеребрённая, подсвечники серебряные или чугунные… Какой знакомый привкус. Кровь и дым, кровь и дым… как у дармаркского клинка.

Точно.

Неужели сюда пришли дармаркцы? Глупости. Возможно, такой вкус может давать и другое боевое оружие. Пришли мои охранники? В спальню?

Ни Свартуса, ни Грааля не наблюдалось. Только Далая с платьем в руке.

Наши взгляды встретились – глаза у неё были удивительно чистого серого цвета. Стальные глаза.

Я откатилась вбок в тот самый момент, когда лезвие кинжала проткнуло подушку. Она ударила со всей возможной для такой хрупкой девушки силой, перья взлетели вверх облачком, а я свалилась на пол, перекатилась на руки и колени, как паук, рванула в сторону, стукнулась затылком о кресло, села, попыталась подняться на ноги. Далая схватила подушку и запустила в меня – несмотря на наполнявшие подушку перья, ударила она тяжело, в лицо, я захлебнулась собственным криком, поджала ноги.

Далая смотрела на меня, и её лицо с чуть заострившимися чертами не было маской безумицы в приступе безудержной ярости, напротив: она явно рационально оценивала свои шансы, прикидывала, как лучше поступить дальше, скажем, метнуть в меня своё оружие или попробовать проткнуть. Пока что она держала кинжал в руке: удлинённый, тяжелый, с чуть искривлённым кончиком, отвратительно горький. Держала уверенно, привычно, одной вытянутой рукой. И всё же профессиональной убийцей моя бывшая уже фрейлина явно не была. Ударить безмятежно спящую – это одно, а нападать на бодрствующую женщину одного с тобой роста и комплекции – совсем другое.

Я не испытывала страха. Можно было заорать, но я спросила, не отрывая от Далаи взгляда и следя за каждым её движением, выверенным и чётким:

- Зачем?

Она не должна была мне ответить, убийцы никогда не вступают с жертвами в разговор – Топор в своё время многому меня научил. Но девушка ответила – именно потому, что убийцей не была.

- Ривейн не должен стать королём. Ты – Цееш. Не будет тебя, он не станет королём.

Не было смысла переубеждать её, что это не так. Как и задавать вопросы, откуда ей известно происхождение Мараны.

- Если ты… Тебе же не выйти из дворца живой, тебя непременнр поймают, будет допрос, казнь. Хочешь умереть?

- Я уже мертва.

Это было неожиданно.

- Почему?

Она сделала ещё шаг, и мне показалось, что подползает змея, всё ближе и ближе, неуклонная, неумолимая смерть тоньше моей руки.

Вместо ответа Далая сдёрнула с шеи шаль, сдвинула тёмные пряди волос, и на её шее я увидела своеобразный рисунок из перекрещенных линий, сделанный серой тушью.

- Это магически запечатанный яд, его не убрать. Нестираемый рисунок исчезнет полностью через день-два, яд впитается в кожу, и я умру. Мучительно умру. Мне плевать, от яда или на виселице. Но так хотя бы есть шанс у моей семьи.

- Кто это сделал?

- У них мои родители.

…нас всех ловят на одном и том же. Наших привязанностях, нашей слабости. Нашей любви.

Часть 2.

- Скажи мне, кто это сделал! Я жена регента. Я помогу…

- Нож тоже отравлен, – Далая говорила, как механическая игрушка. – Достаточно всего одной царапины…

Вскочить, схватить чугунный подсвечник? Он должен быть где-то над моей головой…

…в этот момент дверь открылась и на пороге показалась Фрея. Не произнеся ни слова, она рванулась вперёд, резко дёрнула напарницу за длинные волосы, подставила подножку падающей Далае, а затем ударила её стоявшей у камина кочергой по руке, выбивая кинжал. Что-то просвистело в воздухе – и окно разлетелось фейерверком стеклянных брызг.

Стражники примчались на шум. Несколько секунд замешательства – и Далаю скрутили, увели, кинжал унесли, вымели стеклянные осколки. Я вскочила, принялась метаться между стражниками, объясняя про яд, но так и не была уверена до конца, что они меня поняли правильно.

Вызвали сразу двух лекарей, которые набросились на меня, как рыбы из аквариума Его Величества Персона – на сырое мясо. А потом появился Ривейн и выгнал всех, захлопнул дверь и обнял меня, отчаянно и судорожно, принялся просить прощения, что-то спрашивать, шептать и твердить, а у меня закружилась голова – то ли от всё той же утренней хвори, то ли от осознания, что если бы я уснула крепче или увидела какой-то другой сон, то всё могло бы закончиться не так благополучно.

- Мне нужно с ней поговорить, – сказала я, прерывая Ривейна. Ныл ушибленный затылок. – Мне нужно.

- Нет, – Ривейн словно опомнился и остановил словесный поток. – Нет. Я сам. Её будет допрашивать глава службы…

Я уже одевалась, схватив первое попавшееся в платяном шкафу платье. Ривейн помог мне застегнуть пуговицы, прижался губами к моей шее и снова обнял.

- Дело не только в ней. Тот, кто за ней стоит… – боль в голове нарастала, но я должна была договорить. – Фрея. Фрея спасла меня. Смешно.

И я действительно расхохоталась, так, что слёзы брызнули из глаз.

- Надо же. Я так её ненавидела.

Ривейн развернул меня к себе.

- Да почему?!

- Что – почему?

- Почему ненавидели? Вы уже не первый раз говорите что-то подобное…

Я поморщилась. Для признаний было не время и не место.

- Потому что… я не хотела ни с кем вас делить. Это неприятный и бессмысленный разговор. Поговорить мне нужно с Далаей! И ей вызвать лекаря или мага…

- Успокойтесь, Ана! Давай по порядку. Вы ни с кем меня не делили.

- Когда вы спали с ней последний раз? – хмыкнула я.

- С кем, с вашей фрейлиной?! Никогда!

Я повернулась, уже стоя у двери.

- Что?

- Я не спал с вашими фрейлинами, ни с той, ни с другой. Что за чушь вы втемяшили себе в голову?!

Я ошеломлённо заморгала.

- Но…

- Фрея была приставлена к вам в качестве охраны, неочевидной для других, – устало сказал регент. – Она лично докладывала мне… иногда, как у вас обстоят дела. Но я могу поклясться на священном сосуде Сатой, что я ни разу не делил с ней постели. У меня были женщины, разумеется… До вас. А после ни одной. Только вы.

- Но…

Мне нечего было сказать. Совсем нечего.

Почему я так безоговорочно поверила в то, что Фрея – любовница Ривейна? Потому что мне сказала об этом Марана. И… всё!

Я ни разу не видела их касающимися друг друга. Я ни разу не слышала ни от кого другого сплетней и слухов о них. Просто поверила Маране – и даже толики сомнения не возникло у меня внутри. И всё это время верила!

- Неважно, – пробормотала я и тут же запоздало возмутилась. – Вы обещали, что за исключением приказа Его Величества не врали мне! А сами! Следили за мной!

Ривейн пожал плечами.

- Самую малость. И это не совсем ложь – вы же меня не спрашивали. Ваша фрейлина не докладывала всё подряд, только самое важное. И пару раз это оказалось полезным. Хотели пойти со мной? Идёмте.

***

- Она говорила, что в заложниках её семья, – я старалась не отставать от Ривейна.

- Они все так говорят.

- У неё магическая ядовитая метка на шее.

- А вы проверяли, что это не блеф? Откуда вам знать?

- Где вы были?

Ривейн хмыкнул.

- Очередное заседание по созданию Тройственного союза. Сбежал в его разгаре. Предполагалось, что финальное. Дармаркцы упёрлись, пимарцы сделали морды сапогами. Впрочем… уже не так уж важно. Патриарх снимет с меня полномочия регента, и совет Высокого храма будет решать, кто же вынесет окончательное решение по поводу Вардан… И всего остального.

- У них есть кандидаты?

- Да. Тайсары, дальние родственники Цеешей… и не столь дальние – Парнаров, нынешних правителей Пимара. Ллер Гилани тоже их очень дальний родственник.

- Пимарец на троне Эгрейна лучше вас? – не поверила я. Брук, кажется, тоже говорил что-то подобное, давным-давно.

- На сотую долю капли крови Цееш – лучше.

- Лучше меня? – я не должна была этого говорить, но я сказала.

- О вас Патриарх не знает. А когда – если – узнает… Вы женщина. На трон без наследника взойти не можете. Но если вы пожелаете стать женой нового правителя, я думаю, Патриарх с радостью расторгнет наш брак вопреки всем своим убеждениям, – прозвучавшая в его голосе злость была яркой, жгучей.

- Я не пожелаю.

- Ана, я думаю… нет, я уверен, ваше происхождение надо оставить в секрете.

- Почему? Это же шанс… хотя бы крошечный шанс…

- Потому что если этот шанс не сработает, ваша жизнь будет в опасности. В постоянной опасности.И обсуждать тут нечего. Крошечный шанс не стоит…

- Ваше превосходительство!

Я обернулась и увидела начальника дворцовой стражи.

- Что случилось, Перес? Я занят!

- Девушка, – пробормотал мужчина, – фрейлина месьеры…

Можно было не продолжать.

- Как?!

- Она ничего не ела и не пила, и к ней никто не заходил, клянусь, Ваше превосходительство! Мы с неё глаз не сводили. Сидела, сидела, не двигалась, разве что шею тёрла и затылок – а потом голова на грудь упала. Мы сперва подумали – спит или притворяется…

- Ясно, – отрывисто бросил регент. – Тело не трогать! Никому, до моих особых указаний…

И пошёл дальше по коридору, медленнее и как-то тяжелее. Я шла за ним молча, потому что опять почувствовала головную боль и головокружение, и дурнота усиливалась от попыток уловить ускользающую мысль.

- Стой, – сказала я. – Стойте. Стойте же!

Ривейн обернулся, стражники чуть ли не заскрипели сапогами, останавливаясь за нашими спинами.

- Пойдёмте в зал заседаний. Сейчас же.

- Ана…

- Пока не выветрился вкус, – сказала я вслух, и Ривейн взглянул на меня с беспокойством и недоумением. Я его понимала, но у меня не было сил и подходящих слов, чтобы его успокоить и что-то объяснить.

Глава 38. Разоблачение

В отсутствие регента договаривающиеся стороны не разошлись, но расслабились, сделали себе перерыв. Вино, даже детское, полагалось только после всех организационных моментов, поэтому в зале стояли лишь кувшины с водой, но вот печеньицем иные иностранные делегаты похрустывали не без аппетита. Я увидела могучую фигуру Эхсана и умоляюще покосилась на регента.

- Ривейн… Возможно, вам покажется странным или даже возмутительным то, что я сделаю, но прошу вас, дайте мне немного времени, не вмешивайтесь. Совсем немного, ладно?

- Но…

- Вы же сами сказали – всё это не так уж и важно. Послезавтра церемония снятия полномочий! Не так уж много шансов добыть истину другими способами, вы не находите? А я могу попытаться, пусть даже буду выглядеть смешно или нелепо. Ничего… ничего страшного в этом нет.

Беседовавший с соплеменников Эхсан почувствовал меня, не иначе. Обернулся, улыбнулся, как давнему другу.

- Марана, рад… – наткнулся взглядом на Ривейна, демонстративно прикрыл рот ладонью, но его светлые глаза улыбались. Я подошла ближе.

- Ллер, вы позволите ещё раз взглянуть на ваше оружие?

- На какое именно? – несмотря на очевидную подначку, между густых бровей пролегла морщинка. Украденный кинжал всё ещё был ему как кость в горле.

- На тот, что дороже всего вашему сердцу. Позвольте мне ещё раз на него взглянуть, прошу вас. Это важно, ллер Эхсан!

Горец качнул головой, а я заметила, что все остальные присутствующие в зале один за другим оборачиваются к нам и замолкают, прислушиваясь.

- Пожалуйста, ллер…

Дармаркец протянул мне кинжал, а я спиной чувствовала, как нервничает Ривейн. Как могла, попыталась отстраниться от всего происходящего вокруг, от пристальных взглядов.

Да, несомненно, это был родной брат того самого кинжала, которым пыталась заколоть меня Далая.

Не слушать, не видеть, не обонять весь окружающий мир, только тонкую полосу металла. Сконцентрироваться на ней, её запахе, её вкусе, так, как могу только я.

- Спасибо, – сказала я и вздохнула – в полной тишине, воцарившейся в зале заседаний, даже вздох прозвучал громко. – Дайте мне вашу руку, ллер.

По залу пробежали шёпотки. Не представляю, каким чудом сдержался Ривейн.

Эхсан опять подчинился, а какое выражение было у него, осталось для меня неизвестным – я не смотрела ему в лицо.

Я поднесла ближе к лицу его широкую – шире, чем у Ривейна – мясистую ладонь и вдохнула запах.

- Сьера… – не выдержал горец, но я покачала головой. Осторожно отпустила его руку и подошла к другому горцу, стоявшему рядом. Протянула ему руку и тот, поколебавшись, вложил в неё свою. У него были похожие кинжалы, но другие, и разница на вкус была ощутима. Я подошла к следующему.

Шёпотки стихли, и все наблюдали за мной. Ривейн. Эгрейнцы. Горцы. Пимарцы. Слуги. Рука за рукой. Попытка сосредоточиться, отстраниться.

…и не вздрогнуть, не выдать себя, когда ожидаемо обнаружилось то, что нужно.

Я закончила довольно быстро, как мне казалось, но судя по лицу Ривейна, он был вынужден наблюдать за бесстыдным действом пару веков, как минимум.

Взгляды всех присутствующих прожигали меня насквозь. Мне ещё не доводилось выступать с речью перед такой большой аудиторией, полной незнакомых недоверчивых мужчин. И я воспользовалась самой верной уловкой – представила, что я дома. Среди братьев.

- Со времени вступления в должность регента, на него было совершено несколько покушений. Не буду касаться первых четырёх… – потому что меня тогда ещё не было во дворце, но об этом им всем знать необязательно. – Кроме одного случая. Мехран Хорейн, беглый дармаркец, десять лет назад женившийся на эгрейнской девушке. Он принял новое гражданство и стал трудиться на её ферме во благо Эгрейна. Мужчина взял её фамилию, поскольку не хотел позорить свою – для дармаркца его поступки были недопустимы. Сейчас он сидит в темнице, – я пристукнула каблуком по полу, – потому что в одной из партий молока был обнаружен яд. Глупое покушение, верно? До того, как продукт дойдёт до регента, его попробуют несколько человек. Однако может и повезти, никто не отменяет человеческой халатности. А самое главное, узнать о происхождении Мехрана несложно. Вина не доказана, приговор застыл посередине, но прецедент создан.

Не буду говорить долго, мы все с вами понимаем, что к чему. Двадцать второго ноября в меня стреляли на Королевской охоте, я видела стрелявшего мельком. Тёмные густые волосы, орлиный профиль… явно не эгрейнское лицо. Чёрные волосы – яркая примета дармаркцев, пимарцы бреют рыжеватые шевелюры, а у эгрейнцев волосы чаще всего светлые. Я плохо его запомнила и была уверена, что никогда не узнаю. Недавно я видела мельком похожего человека. Он обнимал мою фрейлину, которая сегодня утром пыталась зарезать меня кинжалом. Она рассказывала мне, что встречается с дармаркцем.

Слушатели не дрогнули. Это были не трепетные девицы – воины и политики. Я почувствовала себя очень-очень глупой, наивной дурочкой, возомнившей, что могу понять и заметить больше, чем все эти самоуверенные опытные мужчины. Но я продолжила, тем не менее.

- Дармаркец обнаруживается в винном погребе, бочки с детским вином оказываются отравленными. Детское вино должно было быть предложено мне. Или делегации глубокоуважаемых ллеров из Пимара, воздерживающихся от спиртных напитков.

Легкое волнение всколыхнуло-таки ряды пимарцев, но ллер Гилани поднял руку – и они моментально стихли. Дармаркцы сжали зубы, а некоторые – и кулаки.

- Вина дармаркца не была доказана напрямую, к тому же вёл себя он нарочито вызывающе: напился, горланил песни и возмущался, а потом так и вовсе скончался, вероятно, от той самой отравы. Ещё одна странная история… и не последняя. У ллера Эхсана пропадает фамильный клинок, – я покосилась на мигом побагровевшего горца и покаянно склонила голову. Однако продолжила. – Исключительная вещица, знающие люди сразу скажут, кому она принадлежит. Всем известно, что оружие во дворец проносить нельзя… однако для дармаркцев Его превосходительство делает исключение. Во многом потому, что некогда дружил с ллером Эхсаном и верит в исключительную принципиальность его народа. Но там, где начинается борьба за власть, трон и золото, любые принципы могут дрогнуть, верно? Именно этим фамильным клинком попыталась сегодня убить меня моя фрейлина, и её старания могли увенчаться успехом. А если нет – тоже не страшно. Допрашивать с пристрастием в день, предшествующий церемонии снятия полномочий, её бы не стали. А через день девушка умерла бы сама… она отравлена. Хитро отравлена, эгрейнцы так не умеют.

Я перевела дух.

- Казалось бы, всё очевидно. И это так смущало. Дармаркцы, у которых есть причина желать Ривейну провала, смерти его самого или его жены, гаранта его воцарения, – я споткнулась на полуфразе, увидев, как вскинул голову Эхсан. – Не стану вдаваться в подробности, однако кто-то узнал, что без меня правление Ривейна может завершиться. Отравление пимарской делегации в случае чего тоже могло бы спровоцировать международный скандал.

- Марана, – вдруг обратился ко мне Эхсан, совершенно запросто и вроде бы даже без злобы за то, что обнародовала его позор перед соплеменниками. – Вы ведь не обвиняете нас? Я правильно вас понял?

Часть 2.

- Вы правильно меня поняли, – вздохнула я. – Ваш кинжал был украден, заменён на полностью аналогичный, чтобы вы ничего не заподозрили, а вот подлинный, из особенной стали, забрали себе те, кто хотел подставить вас. Подозреваю всё же, что несчастный, отравившийся вином – так и не узнала, к сожалению, его имя – был одновременно и отравителем. В ваших рядах должен был быть как минимум один предатель. Не могу сказать точно, покончил ли он с собой по предварительной договорённости со своими нанимателями или же они отравили его так же, как и мою фрейлину… возможно, ещё не поздно изучить тело, если в том есть необходимость. Ллер Эхсан… вы говорили мне про глаза. У представителей вашего народа они светлые. У человека, который стрелял в меня в Вестфолкском лесу, глаза были тёмные, это точно. На самом деле, расчёт был верным – почему-то об этой вашей особенности я не знала, как и многие жители Эгрейна. Просто не принимала во внимание. А волосы легко покрасить, – я едва не коснулась собственных высветленных прядей. – Бороду можно сбрить. Цвет глаз поменять куда сложнее.

- Так кто стоял за покушениями? – не выдержал Эхсан. – Я уже говорил вам, Марана…

- Для тебя – сьера Марана, – не выдержал Ривейн и подошёл ко мне. Обнял за плечи. – Не смей фамильярничать с моей женой, Эхсан. – сжал мои плечи сильнее. – Ответ очевиден, верно?

- Верно, – ответила я. – Пожалуйста… давайте вернём ллеру его законное оружие. Его уже обработали, сняли нанесённый яд, так ведь?

Кинжал принесли очень быстро. А я повернулась с остальным мужчинам.

- Всё очевидно. Но нужны неоспоримые доказательства.

- Доказательства чего? – подал голос ллер Гилани.

- Того, что всё это придумали вы, – я сжала пальцы Ривейна. – Разумеется, это всё придумали вы, просто больше некому. Пимарец стрелял в меня на охоте, мы в плену стереотипов, если у человека другая стрижка и цвет волос, трудно переключиться с восприятия. Но цвет глаз так просто не изменить. Некрош, умертвие, яды... Именно пимарцы знают чёрную магию и алхимию. Уверена, у вас было противоядие на случай, если затея с детским вином сработает, так, чтобы пострадать, но не умереть. Это вы убили Его Величество Персона Цееша? Так старательно подставляли дармаркцев… зачем? Надо полагать, до островов вам нет дела, хотя золото никогда не бывает лишним, но соседство с Дармарком стало слишком обременительно для маленького Пимара. От чересчур беспокойных соседей стоит избавиться, стравив их с Эгрейном, верно? Я почувствовала запах крови, дыма и стали на ваших ладонях, ллер Гилани. Вы брали в руки оружие ллера Эхсана, а я уверена, что он и не в курсе…

- Никогда не слышал более увлекательной истории, – чуть поклонился мне вождь пимарцев. – Но, уважаемая сьера, я так понимаю, что все ваши догадки основаны на гипотетическом… запахе моих рук? У вас прекрасное воображение.

Он преувеличенно тщательно поднёс ладони к носу, потом вытянул руку к Эхсану.

- Не соблаговолите ли убедиться в словах сьеры, применив её безупречный метод…

- Ривейн! – обернулась я к регенту. – Некрош… некрош узнает своего хозяина. Я предлагаю спуститься вниз.

- Куда это "вниз"? – с нехорошим блеском в глазах учтиво спросил Ривейн.

- К клетке некроша, разумеется. Не спрашивайте меня сейчас, я… я позже вам всё расскажу. Некрош узнает своего хозяина. Можно взять с собой ллера Эхсана, чтобы эксперимент был… нагляднее.

Ривейн молчал. Но недолго – всё-таки он умел справляться с гневом на мою очередную тайну и замалчивание подданных, полагающих, что их дело маленькое – не влезть в разборки между «их превосходительствами».

- С чего вы решили, что у некроша не может быть хозяина не из… не из высших чинов?

- Мне просто так кажется, – честно ответила я. – То, что именно ллер Гилани передавал кинжал… или крал, говорит о том, что он принимает живейшее и непосредственное участие во всех своих интригах. Насколько я узнавала, у пимарцев уровень магической силы и политический статус прямо пропорциональны друг другу.

Ривейн снова помолчал, потом посмотрел на Эхсана и Гилани.

- Это бред! – пимарец затеребил густую бороду. – Теперь вы будете допрашивать какое-то умертвие? А почему бы сразу не вызвать его ответчиком в суд?! Это попросту опасно для жизни!

- Я думаю, если проверить всех ваших людей, у одного из них борода будет приклеена, – вздохнула я. – Но дёргать за бороды иностранную делегацию жене регента как-то уж совсем выходит за рамки… Если вы не желаете спускаться с нами, можно привести некроша сюда.

- Вы подвергаете опасности жизнь иностранных правителей… – взбеленился ещё один пимарец, чьего имени я не знала. Дармаркцы молчали, но тревожно поглядывали на вождя.

- Если нужно, мы поможем сьере Маране, – Эхсан выразительно звякнул кинжалом. – Речь идёт о добром имени моего народа! Ривейн, почему ты раньше не рассказал обо всём...

Ллер Гилани огляделся. Против вооружённых дармаркцев и эгрейнцев силы были явно неравны. И он склонил голову.

- Ты никуда не пойдёшь, – внезапно шепнул Ривейн мне на ухо, и от этого обращения, такого долгожданного, предательски онемели запястья. – Оставайся здесь…

- Некрош будет меня слушаться, – пришлось ответить, хотя я понимала, какую реакцию это вызовет у Ривейна. – Вас всех – нет.

- Ты тоже тайный иностранный агент, владеющий чёрной магией?

- Просто поверьте… поверь мне. Пожалуйста. Долго объяснять… Со мной всё будет в порядке.

- Нет.

- Я давала ему свою кровь, – сказала я, почти касаясь губами его уха. – Теперь он слушается меня. И я до сих пор жива, знаешь ли.

- Это ненадолго, – удивительно хладнокровно пообещал Ривейн. Многообещающе так.

В итоге мы спустились вниз. Я, Ривейн, ллеры Эхсан и Гилани, ещё несколько человек, сопровождающих эгрейнцев. Ривейн был в бешенстве, я чувствовала его так ясно, как будто оно было выковано из железа. Но держался отлично.

Некрош безучастно сидел в своей привычной позе. Поднял голову и посмотрел на меня. Только на меня.

- Привет, Норг, – я споткнулась на имени. Чужие взгляды жгли затылок и спину. Вытащила кинжальчик. Ривейн ухватил меня за запястье.

- Ты не будешь этого делать. Никогда не будешь, поняла? – а потом вдруг резко отдёрнул руку. Я опустила взгляд на руку – вокруг запястья обвился огненный браслет. Всполохи пламени взвились вверх – и пропали.

А я и не почувствовала ожога.

- Что это?! – хрипло сказала я, голос как-то разом сел.

- Некрош отметил вас своей силой, сьера, – неожиданно проговорил ллер Гилани. – Иногда они на такое способны… Он вас укусил, верно? И передал вам таким образом часть своих способностей. Не беспокойтесь, это не опасно, скорее, это бесценный подарок. Причём заставить их невозможно, проверено. Странные существа. Мы научились создавать их из мёртвых тел наших врагов, воскрешенная плоть получает особую силу. Из этих умертвий получаются отменные телохранители. И убийцы, конечно же. Не дёргайся, сье Ривейн. Эта тварь признала твою жену за хозяйку. Даже не представляю, что она теперь будет с ним делать…

- Мне нет нужды его выпускать, ллер? – спросила я.

- Нет, сьера, не стоит. Мы их создатели, но они ненавидят нас. Боюсь, казнь или пожизненное заточение в Гартавлской паутине будет более гуманным исходом. А вы, как я понимаю, за гуманность.

- Как вам удалось провести его в Гартавлу?

- Покушение было за пределами Гартавлы. На празднике Зимнестоя. Молодой король хотел быть близок к народу, он был уверен в своей неуязвимости. Молодая красивая девушка поманила его отъехать в сторонку… в общем, было до смешного несложно. Милая сьера, вы правы во всём, кроме одного, и если мне позволят договорить…

Эхсан дёрнулся было к нему, но Ривейн остановил его. Покачал головой.

- Вы правы во всём, но могу поклясться пламенем и пеплом, как принято у моего народа: Его Величество Персона мы не убивали, попытка с некрошем была первой и последней. Выстрел на охоте, яд в молоке и вине, попытка избавиться от последней из Цееш, но не гибель эгрейнского короля. Ищи крысу где-то среди своих, Ривейн. Эта смерть не на нашей совести.

***

От дальнейшей суеты я сбежала в свою комнату. Дальше Ривейн разберётся сам. Надеюсь, и про Мехрана не забудет, и про родителей бедной Далаи, хотя сомневаюсь, что они ещё живы. Арестовать вождя другого государства не представлялось возможным – пусть у пимарцев таких вождей было несколько, и статус ллера Гилани нельзя было в полной мере приравнять к королевскому, всё же это был не какой-то там молочник. Почему-то объяснение произошло так… спокойно и буднично, что я даже не испытывала к ллеру Гилани негативных чувств, несмотря на то, сколько невинных людей погибло по его вине. И, честно говоря, не возражала бы, если бы вопрос решили бескровно. Мне не хотелось войны.

Наверное, я действительно могла бы стать не самой плохой из королев.

Лекарь Артуп, пожилой и суетливый, пришёл ко мне вечером точно в срок. Бессмысленная формальность, я раздражённо ждала завершения процедуры, сидя в тёплом коконе его целительской магии, а сама думала о своём. Завтра церемония снятия полномочий, выезжать нужно было сегодня вечером. Каллер притих, и Брук уже столько дней меня не тревожил. Обдумывают следующий шаг? Какой? Заговор пимарцев раскрыт, вряд ли теперь их ставленники заявят свои права... Хотя откуда мне знать. Пимарец может отказаться от своих признаний в дальнейшем.

Когда передать завещание Ривейну? И передавать ли? Что, если оставить всё, как есть? Ривейн-не-король не нужен Маране и остальным. Но нужен мне. Мы сбежим, о нас забудут. Мы будем вместе.

Я ушла в своих мыслях далеко и не сразу поняла, что говорил мне улыбающийся от уха до уха лекарь. Это странное, совершенно непривычное выражение на его лице испугало меня.

- Что вы сказали?

- Сьера Марана, я очень рад… очень рад. Теперь я могу сказать совершенно точно.

- Чему вы рады? Что вы можете сказать?

Целитель недоумённо моргнул, а потом собрался с силами и снова нацепил на лицо неестественно широкую улыбку.

- Вы ждёте ребёнка, месьера. Поздравляю вас!

В комнате стало тихо, так тихо, что я, казалось, слышала, как где-то в подземных темницах скрёбся запертый некрош, как на кухне звякала на кастрюле крышка, как в храме Высших ударили в колокол, как стучало моё сёрдце.

Пока что только одно моё.

Глава 39. Разоблачения продолжаются.

То, что произнёс лекарь, дошло до меня не сразу. То есть, значение его слов – каждого в отдельности – было понятно. Но несколько мгновений я искренне недоумевала, какое отношение это всё имело ко мне.

- Месьера Марана, поздравляю вас, какая радость! Срок примерно три недели. Пока что я не смогу назвать вам пол ребёнка или сказать что-то конкретное, но, несомненно…

- Не может быть, – прошептала я, взгляд прилепился в точку на стене, а мысли наоборот, скачут, как блохи на раскалённой сковородке. – Не может быть…

- Но почему же? Вы здоровая молодая женщина, было бы естественно…

- Я ничего не чувствую!

- Вы и не должны ничего чувствовать, ещё слишком рано. Все ощущения придут позже, не беспокойтесь. Всё хорошо. Дышите глубже, не напрягайтесь, не переживайте.

- Меня не тошнило, я не падала в обморок…

- Это совершенно необязательно, поверьте моему опыту.

- Не говорите Ривейну, – резко сказала я, ещё не успев толком осмыслить всё. – Не говорите ему ничего! Это… такое личное. Я должна сама ему сказать.

- Прошу прощения, месьера… – лекарь моментально стушевался, даже моргать начал в два раза чаще. – Но вы же сами, вероятно, знаете, как ждёт этого известия сье Ривейн. Я не имею права не сказать ему об этом. Утаить такое – всё равно что добровольно признаться в государственной измене, месьера!

- А разве государственная измена – что-то совершенно для вас чуждое, сье? – медленно проговорила я. – Разве вы не предали вашего правителя, когда согласились докладывать обо всём Каллеру? Разве вы его не продали?

- Каллеру? Какому ещё Каллеру?! Месьера, что вы такое говорите! Как можно! – седые усы целителя возмущённо затрепетали. – Я целиком и всецело предан Его превосходительству и буду рад назвать его своим монархом! И я могу поклясться на белом алтаре Высших богов, что ни от кого и никогда не брал денег ни за свои слова, ни за своё молчание!

Он врёт мне? Или же мне врал Брук? Но зачем?

- Я знаю, что о моём состоянии вы докладываете не только регенту, – выдохнула я. – Кому ещё? Человеку по имени Брук?

Лицо седовласого лекаря моментально, чудодейственным образом изменилось, даже глубокие складки в уголках глаз и на лбу разгладились.

- Брук? О… ну, если вы так называете… конечно. Но… это же совсем другое дело, сьера! Сье Брук никогда не платил мне денег! Разумеется, от него у меня нет секретов и тайн! Но только от него. Уверен, что на сье Брука любой из нас может положиться… всецело.

Я приподнялась и чуть было не села мимо кровати.

- Сье Брук убьёт меня и этого ребёнка, если вы скажете о его существовании кому-либо, – я чувствовала, что нахожусь среди безумцев, в самом центре сумасшедшего карнавала. Но лекарь помотал головой всё с той же улыбкой накормленного младенца.

- Не говорите чепухи, сьера, как можно! Только не сье Брук! Беспочвенные тревоги и навязчивые страхи свойственны женщинам в вашем положении… Отдыхайте и ни о чём не беспокойтесь. Всё хорошо. У меня есть прекрасная настойка, помогающая снять тревожность, которая не навредит…

- Ничего не надо, – пробормотала я. – Не говорите Ривейну, хотя бы до вечера, слышите меня? Я сама скажу ему. Не забывайте, что если патриарх одобрит кандидатуру Ривейна, я стану вашей королевой. И уж не сомневайтесь, найду возможность как отблагодарить, так и раздать долги всем, кому только можно. Уверена, сье… Брук скажет вам то же самое.

Дверь закрылась за бледным, но всё ещё нелепо улыбающимся сье Артупом, а я выдохнула и прижала ладони к животу.

Я так панически боялась этого, потом – ждала, ежедневно ждала, потом, после разговора с Мараной, снова боялась, свыклась уже с мыслью, что никакого ребёнка не будет…

А если это ложь? Обман?! Нет никакого ребёнка, нет и быть не может! Я же ничего, ничегошеньки не чувствую, разве что усталость и сонливость, и аппетит изменился… Снова задержка, но это всё мелочи, это всё неправда, так ведь уже было…

Я меряла шагами комнату и ждала Ривейна. Несомненно, целитель должен отправиться к нему, чем бы я его ни стращала, а Ривейн в замке, он выезжает в Высокий храм вечером, только вечером…

В дверь постучали, у меня едва сердце не остановилось. Но нет, регент не стал бы стучать… Снова целитель? Хочет признаться, что ошибся, или…

В комнату заглянула Фрея с чуть виноватым испуганным лицом. Я тут же отняла ладонь от живота.

- Вам нужна помощь, сьера? – робко спросила Фрея, а я вспомнила, что по сути, другой фрейлины у меня сейчас и нет. – Можно зайти?

- Заходи, – кивнула я. Всё лучше, чем сидеть вот так одной и трястись от ожидания реакции Ривейна. Однако время шло – и он не приходил. Почему? Почему?

Целитель всё-таки промолчал?

- Прости меня, – сказала я тихо вышивающей в уголочке Фрее. – Ты спасла мне жизнь, а я так и не отблагодарила тебя. Так плохо с тобой обращалась… Ревновала.

Теперь это можно было произнести вслух и признать, в первую очередь, для себя же самой.

- Ко мне, сьера?! – изумиласьФрея. – Как же можно! Это моя работа. Я клянусь вам, что…

- Не клянись, – мотнула я головой. – Услышала сплетни о тебе и Ривейне… от кого-то и поверила.

- Его Превосходительство замечательный человек, – едва слышно пробормотала девушка и отвела глаза в сторону. – Он никогда ко мне… ничего такого. И ни к кому другому. Он так любит вас, сьера.

Я закрыла глаза и хмыкнула.

- Любит… Разве ж так любят, Фрея? Мы живём – каждый сам по себе. Встречаемся только чтобы… ну, ты поняла. Потому что так нужно.

- Но вы же сами поначалу так холодно с ним разговаривали… чуть ли взашей не выгоняли, – очень серьёзно ответила Фрея, поглядывая на меня, словно ожидая, что я вот сейчас вскочу и опущу стул ей на голову. – Но потом-то всё стало меняться, верно? И вы изменились, сьера. Просто другой человек. Простите меня за… дерзость.

- Всё нормально.

…другой человек. Надо поговорить с Ривейном, хватит отмалчиваться. Рассказать ему обо всём. О завещании. О ребёнке – если сье Артуп меня не обманул. О Маране, Бруке и Каллере. О заговоре и подмене. Может быть, он убил бы меня на месте раньше, но ребёнок… это же всё меняет, должно изменить, верно? Как же мне хочется в это верить! Может быть, он простит и мою ложь, и моё молчание. Может быть, он отпустит меня… нас. А если даже и не простит… Пусть. Я заслужила.

- Узнай, у себя ли Его Превосходительство, – кивнула я Фрее, и девушка вернулась буквально через несколько минут, однако мне они показались вечностью.

- У себя, сьера.

- Отлично. Тогда… у меня есть к тебе одна просьба.

Мне было страшно. И мне нужно было взять хотя бы небольшую паузу. Поэтому я встала и пошла в капеллу.

Да. Просто немного побыть одной и всё обдумать.

Часть 2.

Я опустилась на белые подушки на колени и закрыла глаза. Опять положила руку на живот, прислушиваясь, пытаясь что-то ощутить. Но ребёнок – не золотая монета, не свинцовый шарик. Я поверила лекарю, ему просто незачем было мне врать, но в голове эта мысль ещё не отложилась.

Следовало ожидать, верно? Всё естественно, сказал мне сье Артуп. Замужняя молодая женщина ждёт ребёнка от законного супруга, который регулярно навещает её в спальне. Как прекрасно это смотрится со стороны!

Церемония назначена на завтра.

Какая я карта: проходная или козырная? Как меня разыграют?

Я уже сделала выбор, отправив Фрею к Ривейну, а теперь я должна подобрать верные слова, чтобы… Марана не должна вернуться в Гартавлу, во дворец. Марана не должна воспитывать моего ребёнка, которого называла «крысёнышем». Марана не должна остаться рядом с регентом, моим Ривейном! Однако полностью исключить такой вариант развития событий я не могла. Марана – его законная жена, а я никто. Марана могла ходатайствовать за свои права, а Ривейн мог согласиться с ней. Что если она скажет, будто была всего лишь жертвой злоумышленников? Ривейн выберет её, ведь трон я уже ему отдала. Отберёт у меня ребёнка...

Ребёнка, который пока что меньше моего кулака, да что там, меньше ногтя, но который уже есть и который уже мой.

Я ещё не могла себе его даже вообразить, не могла думать о нём, как о реальном человеке, мальчике или девочке, гадать, на кого он будет похож, представлять, как держу его на руках и касаюсь губами лба, но я уже не хотела, не могла от него отказаться. А Ривейн?

Нужен ли ему ребёнок от предательницы, к тому же делившей постель с Бруком?

Гар и Смай… они открыто шли по Гравуару. Да, Арванда уже нет, но остальные есть, они совсем недалеко, и если они не таятся… Можно молчать о подмене, ещё есть шанс промолчать. Когда Марана и Брук начнут действовать? Буду ли я в безопасности? Нет. Если Ривейн не будет знать правды – никогда.

Не знаю, сколько времени я стояла на коленях в дворцовой капелле, думая, прокручивая раз за разом, понимая, что ничего толкового не выходит. Я не могу доверять Ривейну. В этом вся суть.

- Какая прекрасная поза! Она очень тебе идёт. Правда, сразу навевает лишние фантазии.

Я вздрогнула. Неверяще обернулась. Дверь была закрыта! Я же сама закрыла её на засов, изнутри, предварительно убедившись, что внутри никого нет! И, тем не менее, Брук был здесь. Прошёл сквозь стену?.. Стоял и смотрел на меня, абсолютно спокойный, насмешливый, уверенный в себе на все сто. Смотрел на меня своим привычно-оценивающим взглядом поверх очков, чёрные волосы были собраны в хвост.

- Мои поздравления. Вообще-то, говорят, это у дурных вестей длинные ноги, но в нашем случае вести хорошие, верно? – дурашливо протянул он, а потом посерьёзнел. – Вердана, ты молодец. Честно говоря, я был уверен, что ты провалишься в первую же неделю… Нет, вру. Я был уверен в тебе с самого начала, когда поймал за руку тогда, на празднике. Из тебя вышла прекрасная королева. Вышла бы. Нет-нет, не вставай. Пока не вставай… Дай мне на тебя посмотреть.

Он подошёл ближе, снял очки и сунул их в карман. Уставился на меня снизу вверх, погладил по голове. Он его прикосновения передёрнуло, но я сдержалась.

- Её лицо… – тихо пробормотал мужчина. – Даже глаза у вас такие похожие. Вот только нет в тебе её лоска, её чистоты, её света… как ни малюй, не выходит. Подделка. Нутро у тебя другое, порченое, примитивное. А жаль. Всё было бы куда проще… Почему ты – не она?

- Почему вы – не Ривейн? – в тон ему ответила я. Однако Брук вопреки обыкновению только махнул рукой. Снова погладил меня по голове, надавливая сильнее, потянул за волосы, разглядывая, как какую-то экзотическую зверушку.

- Мне, как и тебе, очень сильно не повезло по жизни. Не думай, что я тебя не понимаю, у нас вообще много общего. Из всех людей меня любил только один человек… нет, не сьера Марана. Конечно, нет. Мой младший брат. Он любил меня по-человечески, по-настоящему, а я его. Я для него бы сделал всё, что угодно. И сделаю. Если уже не для него, то для его памяти, его души. Высшие боги привечают души праведных в небесном чертоге… мой брат был хорошим человеком. А я урод. Уродом уродился.

- Если всё так, как могли вы… – начала я, но Брук неожиданно рассмеялся.

- Знаешь, мне уже безразлично многое. Когда мой брат полюбил женщину, самую прекрасную женщину из всех живущих под небесным чертогом, я пожелал его смерти. Только на миг, но пожелал. А он умер, Вердана. Конечно, убил его не я. Его убил Холл, и он поплатится за это. Очень скоро, осталось совсем чуть-чуть. Он не получит трон. И он не получит тебя. Я тебя у него отберу. Не просто трон, а тебя.

Простая головоломка никак не желала складываться у меня в голове.

- Чушь. Вы же сами знаете, Марана для Ривейна только средство. Её ребёнок для Ривейна только средство. А я… я вообще никто.

- Так действительно было изначально, – улыбнулся Брук. – Но всё изменилось. Ну, ты же женщина, должна ты хоть что-то чувствовать, Вердана? Для Каменного регента всё изменилось, и это прекрасно. Сердце дрогнуло, душа растаяла и всё такое. Тем слаще месть. Ему будет очень и очень больно, только я пока не придумал, что именно я с тобою сделаю. Я расскажу ему обо всём потом, когда он будет умирать. Недолго осталось.

Рука сжалась на моих волосах.

- Надо же, как удачно всё вышло. Ты вела себя идеально. Приручила регента и позволила ему дожить до нужного момента. Ты умница.

- Вы говорили, что ваш брат был хорошим человеком…

Брук резко дёрнул меня за волосы.

- Был. И умер из-за того, что был таким. Доверял не тем, кому следовало, не слушал меня. Но… если ты будешь хорошей и послушной девочкой… Я отпущу твоего брата.

- Хватит, – устало сказала я. – Мой брат мёртв, и на это вы меня больше не возьмёте.

- С чего ты взяла? – Брук разыграл удивление совершенно мастерски. – Разве сьера Марана тебе его не показывала? Мы привезли мальчишку в дом Кармая. По правде говоря, он постоянно болтался у нас как у собаки пятая нога...

Ещё немного – и я взорвусь, как какая-нибудь стеклянная посудина в лаборатории сье Кармая.

- Я дура, подделка, подстилка, называйте как угодно, но даже я заметила, что у ребёнка пять пальцев на правой руке. Могли бы озаботиться мелочами!

- А, вот ты о чём! – Брук даже не дрогнул, ухмыльнулся. – Похвальная наблюдательность… Да, пальцев у мальчишки снова пять, правда, пятый немного малоподвижен, но это пройдёт с годами… Всего пятнадцать золотых и четыре часа целительской работы, дорогая, и мы исправили этот маленький недочёт. Видишь ли, я сохранил тогда тот его пальчик в качестве сувенира. Заморозил, а ну как пригодится... И когда на меня нахлынул приступ добросердечия, всё оказалось довольно просто.

Мне показалось, что расписной потолок капеллы рухнул мне на голову.

- Ну, не нервничай ты так, тебе теперь вредно. Что ты на меня так смотришь? Да, я урод, я же сам тебе об этом сказал, но не настолько. Да, у меня был младший брат, мой друг, мой помощник… И я прекрасно помню его в этом возрасте. Прекрати так на меня смотреть! Кстати, братишка передал тебе письмо, а я и забыл.

На мятом листочке я увидела нарисованную явно детской рукой картинку зимнего утра. Дерево… дом. Снег. Всадник на лошади.

- Старался паренек, хоть с новым пальцем-то и не просто. Честно говоря, я ненавижу кровь. Ну, одумалась? Будешь хорошей девочкой?

Я механически кивнула. В уголке картинки кособокая надпись: «Данка, с прашедшем днём рождение! Я очинь скучаю!»

Его почерк. Его… Слут, сколько же ошибок.

Верить Бруку или не верить… Я не знаю.

- Будешь? Тогда докажи это прямо сейчас. Прямо здесь. Я соскучился…

Часть 3.

Я хочу убить его не меньше, чем в первую нашу встречу, но то, что я чувствую, нельзя даже ненавистью назвать. Я не ненавижу его, как нельзя ненавидеть безумца, обделённого богами. Это другое. Просто знаю, что такие, как он, жить не должны. Это знание крепнет во мне, нерушимое, как знание того, что солнце встаёт на востоке, а медь на вкус сладка. Вытираю сперму с губ и ненависти не чувствую.

Брук по-прежнему смотрит на меня сверху вниз, упиваясь своей властью надо мной, моей схожестью с Мараной, даже тем, что я не она, и он может делать со мной всё, что хотел бы сделать с ней. Где-то в глубине души мне безумно хочется, чтобы пришёл Ривейн, выломал дверь и убил его. Пусть даже между нами всё будет кончено – и для меня всё будет кончено.

Мне хочется сказать ему о Маране, о том, что она ему врала. Что Ривейн уже получил завещание из моих рук. Что Ривейн не убивал Персона, и весь этот глупый заговор прогнил от и до. Что, отправив меня сюда, он в итоге Ривейна не уничтожил, а спас.

Брук открывает рот, чтобы что-то сказать, и вдруг я, не отрывающая от него взгляда, вижу, как стекленеет его взгляд и рот искажается в неестественном жутком оскале. А потом он как-то нелепо падает на пол капеллы, валится, точно подкошенное дерево, содрогаясь, тщетно пытаясь поджать к груди согнутые под прямым углом, будто бы каменные руки.

Я смотрю на него во все глаза в ужасе, и первая мысль – о том, что Высшие боги покарали его за такое немыслимое святотатство в стенах капеллы. Вторая мысль куда как более практичная. Не знаю, что с ним такое, но он уязвим сейчас. Тело содрогается в очевидно мучительных судорогах, глаза закатываются, на губах выступает сперва прозрачная, а потом более густая белая пена. Стоит только приложить поплотнее к лицу подушку… Да, это не избавит меня от всех проблем, наоборот, создаст ряд новых, и Брук – не единственный заговорщик, но…

Он немыслимо уязвим.

Я поднимаю с пола подушку для моления. Я смогу. Должна, просто обязана! После всего, что он сделал со мной, с Арвандом. Это шанс, такой шанс выпадает лишь единожды.

Руки с зажатой в них подушкой поднимаются – но медленно, слишком медленно. Может быть, он сам..? И всё решится без моего участия?

Я опускаюсь на колени и смотрю на Брука, его перекошенное судорогой влажное лицо. Не знаю, сколько проходит времени, какое-то странное оцепенение наваливается на меня. Приступ постепенно проходит, сведённые спазмами мышцы расслабляются, Надо уходить. Пусть его найдут здесь. Пусть разбирается сам.

Я неслышно отступаю, но не успеваю. Тихий, едва слышный стук в дверь звучит для меня тревожно и оглушающе громко.

- Помоги… встать, – хрипит Брук. – Идём.

- Куда? – тоже шёпотом, в панике отвечаю я. – Меня потеряли! А сейчас меня застанут тут… с вами…

- Не застанут.

- Я никуда не…

- Потеряли меня, – с усмешкой говорит Брук, язык явно слушается его с трудом. – Привлекут внимание, идиоты. У тебя будут проблемы. Идём. Я выведу тебя, не в моих интересах сейчас разбираться с Холлом.

Стук действительно странный, те, кто за дверью, отстукивают какой-то незатейливый мотив, но ни Фрея, ни мои стражники не стали бы так стучать!

Сердце готово лопнуть перезрелым плодом. Словно во сне я возвращаюсь и помогаю Бруку подняться. Он направляет меня не к двери, а к одной из стен. За портьерой обнаруживается узкая дверь – она настолько сливается со стеной, что заметить её не просто.

- Потайной ход? – не выдерживаю я.

- Что-то вроде того. Удобная штука.

- Откуда вы всё это знаете? – я оборачиваюсь к нему, его слабость придаёт мне сил. – Кто вы?

Брук выдыхает – потайной ход оказывается коротким, открывается ещё одна дверь – и мы оказываемся в незнакомой комнате.

По сравнению с моей комнатой и даже с той, что принадлежит Ривейну, это помещение куда более обжито. Здесь нет идеального порядка, зато очень много личных вещей: книги, деревянные модели кораблей на полках выше человеческого роста. Мольберт с морским пейзажем и краски, даже гончарный круг. Очевидно, хозяин комнаты проводит здесь очень много времени. Мой беглый взгляд зацепился за изображение святой Сильфиды, защитницы и покровительницы всех страждущих, болезных душой и телом. Впрочем, внимание привлекла не сама икона – у мамы тоже хранился портрет святой Сильфиды, это был очень распространённый образ – сколько дротики, торчащие из её лба. Кому-то всенародная любимица явно пришлась не по душе.

А ещё пол комнаты был устлан пушистыми мягкими коврами, подлокотники кресел и спинки кроватей – обшиты мехом и бархатом, у письменного стола, заваленного бумагами, бросались в глаза округлые края. Ничего твёрдого, ничего острого, ничего опасного.

Кроме хозяина, разумеется.

Брук дотянулся до стоящего на высокой полке стеклянного графина с мутно-зелёным содержимым, налил жидкость себе в стакан и осушил неприятный на вид напиток за пару секунд. Стукнул в ещё одну неприметную дверь, что-то тихо сказал моментально материализовавшемуся в проёме слуге.

Кем он был, этот безумный влиятельный человек, живущий во дворце, как у себя дома? Я, не таясь, разглядывала полки. Брук мне не препятствовал, опустился в кресло и даже прикрыл глаза, вдыхая глубоко и рвано.

- Чем вам святая Сильфида не угодила?

- Меня всё детство заставляли ей молиться, по два, а то и три часа ежедневно, – непринуждённо и как-то даже светски отозвался Брук. – А если я отказывался и убегал, нянька била меня плёткой по пяткам. Иногда она рассыпала горох по полу и ставила коленями на него, чтобы мои молитвы были искреннее.

- Но ваши родители…

- Были очень заняты. Кроме того, моя болезнь их разочаровала. Точнее, отец был разочарован, а мать, глядя на меня, всегда только плакала, словно я уже покойник. На самом деле, в моём недомогании нет ничего такого уж ужасного, приступы случаются нечасто, а в остальное время я вполне жизнеспособен, но это трудно кому-либо доказать. Религия поклонения Высшим безжалостна к таким, как я. Лет двести назад нас называли одержимым духами, а сейчас я просто несчастный изгой. Хотя у меня военный чин капитана и ученая степень. Увы. В нашем мире такие, как я, существовать не должны.

- А ваш брат?

- Брат родился здоровым, на радость всем. В детстве нам редко удавалось поиграть, подозреваю, родители боялись за него, что я могу его обидеть или напугать, но я ни разу не сделал ничего против него. Это был мой единственный друг. Перс действительно вырос хорошим человеком. И когда он умер, я поклялся на его могиле, что сделаю всё, чтобы отомстить за его смерть. Любой ценой.

Осознание ударило меня по голове, как пыльный мешок.

- Почему Брук? – спросила я и не узнала собственного голоса.

- Если читать моё имя с конца, вообще-то, будет Брок, но слово «рок» никогда мне не нравилось. Как и всё, что навязали мне родители. Я был рад, когда они умерли. Вышел из своей паучьей банки в мир. Правда, тайком – не хотел подставлять брата, а в городе моё лицо и так никто не знал. Иногда быть человеком-невидимкой очень удобно.

- А где вы познакомились с Мараной, Ваше высочество?

- Здесь.

- В этой комнате?

- Нет, конечно. Изначально этот тайный ход сделали, чтобы несчастный больной принц мог молиться когда угодно и не смущать слуг и всякую шваль, отирающуюся по дворцовым коридорам. Пока родители были живы, я ходил туда ежедневно – не молиться, конечно, просто хоть как-то раздвинуть прутья своей клетки. Там есть такой хитрый глазок… можно посмотреть, находится ли кто-нибудь в капелле или нет. И вот однажды я увидел там девушку. Прекрасную светловолосую девушку… Я не верил в богов, но поверил в ангела.

- Марана не очень-то похожа на ангела, – заметила я, но довольно тихо.

- Она была невестой моего брата, – задумчиво пробормотал Брук. – Она должна была стать королевой, женой Персона. Я знаю, что боги отвернулись от меня ещё при рождении… я почти смирился. Но мой брат… Он должен был прожить свою жизнь целиком!

- Она же тоже Цееш, – сказала я, просто чтобы потянуть время. Ривейн… Ривейн получил завещание, Фрея должна была передать ему, и теперь у него должно быть много вопросов. Очень много вопросов! Он ищет меня. И найдёт, обязательно найдёт!

Уже давно должен был найти.

Вот только время уходит. Ради меня он не будет опаздывать на церемонию. Тем более, с завещанием Персона в руках.

- Родство очень дальнее. Кроме того, для королевских браков это дело обычное. Кровь не должна расплескиваться, неся угрозу правящей династии. Но Холл убил Персона, друга, который доверял ему, как себе! Моего брата и её любимого. Забрал себе Марану, как какую-то вещь.

- Марана не любила вашего брата, она вообще никого никогда не любила, она вас использовала, она вам врала! Она даже не Цееш. Брук… Ваше Высочество, послушайте меня, она рассказала мне, спросите сье Кармая, они сказали вам неправду.

Он не слышал меня. Уже не мог услышать. Не хотел.

- Эта тварь должна быть наказана. Это не преступление, Вердана. Это возмездие, которое оправдывает любые средства. Во имя справедливости, во имя любви как высшей силы, во имя всего Эгрейна.

Часть 4.

- Его Величество Персона, вероятно, убили пимарцы, – заговорила я, но Брук только помотал головой.

- Нет. Никаких пимарцев во дворце тогда и близко не было. Это Холл уже позже устроил из Гартавлы проходной двор, впуская всех подряд… Неужели Перс действительно мог составить завещание в его пользу?! – в его голосе отчётливо зазвучала обида. Искренняя и чистая, совершенно детская обида. В каком-то смысле, его даже можно было понять: Ривейн, которого Брук при мне ни разу не назвал по имени, с его точки зрения не только смог забрать любимую, пусть и безответно, девушку, но и дружбу брата.

- На самом деле я… – заставить голос будто бы дрогнуть. Обхватить себя руками. Я на распутье, я вся в сомнениях и тревогах, такой я должна казаться.

Брук посмотрел на меня. У меня задрожали губы. Особо притворяться и не приходилось.

- Я кое-что придумала, пока ходила по дворцу, по саду. Вы слышали, что произошло на последнем заседании по Тройственному союзу, Декорб?

Последний из Цеешей вздрогнул после того, как я назвала его настоящим именем. Нельзя было давить на него, но и медлить тоже было нельзя.

- Кое-что, – эхом отозвался он.

- Вы знали о том, что Персон держал в темнице умертвие, подосланное пимарцами?

Брук неопределённо кивнул.

- Когда я искала завещание, то нашла в птичьей клетке оставленную Персоном записку для Грамса. Там было сказано о некроше и о том, что нужно беречь его. Кормить живой кровью, а для этого нужен надёжный человек, например, Ривейн.

- Что? Почему не сказала, дура? Где эта записка? – резко и хищно выступил вперёд Брук, а я покачала головой.

- Я её уничтожила после того, как показала Грамсу. Мужичок любит животных без меры, в своё время он, надо полагать, даже сдружился с вашим братом, который тоже очень любил животных… Кстати, это вы их задушили?

Брук резко мотнул головой, и я отчего-то поверила ему.

- Передавать записку Ривейну тогда я не стала, можете спросить Грамса. Пошла к некрошу сама. Персон знал, что тот, кто будет кормить мертвяка кровью, будет обладать над ним определённой властью, будет с ним связан… сейчас я думаю, что завещание спрятано там. В клетке у мертвяка. Не найти лучшего охранника.

Поверит или нет?

Брук косо смотрел на меня, словно прикидывая, высчитывая что-то в уме. Сомневаясь.

- Почему сама не пошла?

- Я боюсь… одна. Одно дело кровь давать, другое – в клетке шерудить. Ривейну не говорила, он и не догадывается о клетке. А если даже и догадается… Без меня он не сможет её обыскать.

Соблазн заполучить завещание именно сейчас был слишком велик для болезного принца. Знать, что Ривейн был в полшаге от вожделенного трона, знать, что всё могло бы обойтись иначе – и перехватить его за эти полшага до победы.

Если Брук узнает, что я сделала, он меня убьёт.

О чём это я? Он всё равно меня убьёт. Он – или они. Но я клялась себе сделать всё возможное, чтобы хоть кто-то из них получил по заслугам. Неужели я могу упустить свой последний шанс? Я и так слишком долго думала и сомневалась. Надо было сразу идти к Ривейну… Лучше было бы остаться навсегда в Гартавлской паутине, чем с Бруком.

Принц набросил на себя плащ духовника, очевидно, в таком виде он привык выходить из дворца. Бросил мне такой же плащ – я закуталась с головы до ног.

- Никого не насторожат два духовника?

- Нет. Их и должно быть два, они меняются.

- А где настоящие?

- Сидят и не высовываются, как им и положено. Помолчи. Иди рядом и не делай глупостей.

А почему бы и не сделать?.. Что я теперь теряю? Закричать, позвать на помощь, привлечь внимание… Тайного хода напрямую до клетки некроша нет, нам придётся идти по дворцу, по саду. Можно обратиться к стражникам, даже если они не посмеют идти против Декорба, всё равно Ривейн узнает, и…

- Хочешь закричать? – проницательно спросил Брук, а я закусила губу. Нет. Нет, кричать я не буду, я справлюсь сама, потому что второго шанса мне не представится. Сталкивать регента и принца, пока Ривейн ещё всё-таки не король – ненадёжная затея. Лучше рискнуть всем, но... Поддаваться я больше не буду. Про Арванда Брук соврал, так я и буду думать, чтобы с ума не сойти. Ривейн получил завещание, я сделала для него даже больше, чем могла. А ребёнок… Ребёнок, если он родится здесь, во дворце, будет очередной разменной монетой. Средством давления на регента – или уже короля. Либо мой план удаётся, либо… я не буду жалеть ни о чём, ни о какой потере.

Я накинула капюшон на лоб и пошла рядом с Бруком. Шла, уставившись прямо перед собой, чтобы не споткнуться и не упасть – вспомнила, как Марана потеряла своего нерожденного малыша. Но она его ненавидела, а я… не могла об этом думать. О том, как Ривейн обещал мне любить нашего ребёнка не за кровь Цеешей. О сладком запахе мёда и молока дочери Мехрана и Адори. Айне, так её звали. Как бы я назвала свою дочь? Или своего сына? Как мама выбирала имена детям? Я не знала и уже никогда не смогу спросить её об этом.

Опасные мысли. Они заставляли меня поверить в возможность другой жизни. Но Брук был ещё жив, жив и опасен. И жива Марана, которой нужен «крысёныш» Ривейна Холла. Жив Каллер, о котором я вообще ничего не знаю.

В темницу Декорба пропустили беспрепятственно, стоило ему только приспустить капюшон, никаких объяснений не потребовалось, я же шла рядом с ним, опцстив голову, и моей личностью, похоже, никто не заинтересовался. Полномочия принца во дворце были практически безграничны.

***

- Норг, это снова я, – говорю, стягивая капюшон. Брук замирает где-то за моей спиной. Вряд ли он видел некроша раньше. – Здравствуй.

Медленно подхожу ближе и протягиваю ему ладонь, неокровавленную, целую. Осторожно касаюсь щеки.

Бесстрашна – и безрассудна.

Бесстрашный, безрассудный, безумный план.

То, что я замыслила, отвратительно. Противно небу и высшим богам, хоть и не все верят в их безусловное могущество и вообще существование. А самое главное, что отчего-то стыдно перед этим существом, пусть мёртвым и не очень разумным, но всё-таки... Я собираюсь его использовать и использовать грязно, подло.

Некрош вдруг прижимается щекой к моей ладони. Тёплые искорки разрывают холодную сероватую кожу.

«Прости»

- Клетка пустая, – недовольно говорит за спиной Брук. – Здесь ничего нельзя спрятать.

- Должен быть тайник, – отвечаю я, не оборачиваясь. Острый коготь касается моего плеча, по руке ладонь некроша спускается вниз, на живот. Несмотря на некоторую двусмысленность жеста обнажённого существа, этот жест не говорит об угрозе или вожделении. Он… просто чувствует. Может быть, даже слышит.

«Защити меня»

- Как ты собираешься войти в клетку? – кажется, Брук нервничает, и его нервозность растёт.

«И прости»

Часть 5.

- Эй, хватит там тискаться. Или такой, как ты, и мертвяк сгодится? – Брук распаляет сам себя. Он умеет говорить обидно и мерзко, и только сейчас я понимаю, что это скорее одно из средств манипуляции, чем его истинные чувства. Он задевает за живое и ловко пользуется этим. Выучился за годы существования фактически дворцовым призраком. – Знаешь, что я хочу больше всего на свете? Вырезать твоего ублюдка и швырнуть его Холлу под ноги.

Держать себя в руках. Держать. Не срываться.

- Вы сами подложили меня под Ривейна, а теперь меня же в этом обвиняете. Что-то вы нелогичны, Ваше Высочество.

- А разве ты не рада? Слухи расходятся быстро, особенно по Гартавле. Здесь все всё видят…

- Рада. Безумно. В отличие от вас, он умеет удовлетворить женщину. Будем говорить о регенте или о деле? Не нужно никуда входить, – отвечаю, не оборачиваясь, ровным голосом. – Рукой достать можно. Норг, убей его. Уничтожь, так, чтобы ничего не осталось.

Не слышу шагов, но Брук явно шагает ко мне.

Дальнейшее происходит мгновенно. Я берусь руками за два металлических прута клетки, мысленно настраиваюсь на их волну, запах, вкус, структуру и тяну в разные стороны. Металл подчиняется мне, как никогда, отзывчиво и быстро, прутья сдвигаются в стороны буквально на несколько микроскопических долей, но этого достаточно. Как и тогда, в самый первый день, когда некрош меня укусил, поделившись – оказывается! – своей силой, кости существа изгибаются, пластичные и мягкие, словно тёплая глина. Некрош просачивается между прутьев, как кошка, как змея, как призрак, а в следующий миг я слышу даже не крик – хрип, отпрыгиваю в стороны, чтобы брызги летящей во все стороны крови не забрызгали платье.

Стараюсь не смотреть и не слушать влажного утробного чавканья, хруста костей и жил. Дурнота усиливается, но вряд ли это связано с беременностью, в которую, если честно, я так до конца и не могу поверить. Я никому не могу здесь верить до конца.

Тишина наступает, оглушительная, внезапная, не менее отвратительная, чем предыдущее чавканье и причмокивание. И я вздрагиваю от неё, как от выстрела. Медленно-медленно оборачиваюсь.

От Брука не осталось ничего… почти ничего. Забрызганная кровью, смятая бесформенным комком одежда на полу. Несколько неприглядных ошмётков плоти и костей. Очки.

Некрош стоит неподвижно, и крови на его серой мерцающей коже не видно, даже после такого пиршества. С поднятых ладоней капает тёмное. Глаза горят, нечеловечески жутко, безумно. Если моя кровь и заставляла его подчиняться мне, то сейчас он переполнен чужой кровью и плотью. Искры и всполохи мечутся по телу. Магически созданное существо преобразовывает материю в чистую энергию.

«Вот и седьмая смерть, последняя», – думаю я, удивительно спокойно. Сейчас оно разорвёт и меня. Пусть так. Как быстро я умру? Как много боли успею почувствовать? С Бруком некрош справился очень быстро, без единого крика.

Я не кричу, молча пинаю наугад приблизившуюся серую размытую тень ногой. Острая боль прошивает бедро, и я ору от боли, подчиняясь неискоренимому инстинкту выживания, требующему бороться с неизбежностью, идти против самой смерти. Спотыкаюсь и валюсь на пол, отчего-то прикрывая живот руками.

…Но дальше ничего не происходит. Точнее, сквозь шум в голове пробиваются какие-то звуки, сквозь пелену в глазах я вижу движения размытых тёмных фигур, но никто не наваливается на меня, не выгрызает зубами мясо. Чья-то рука – тёплая, мозолистая – ухватывает меня за руку, тянет наверх.

- Сьера, сьера, – причитает знакомый голос. Нога болит нещадно, совсем не так, как рука когда-то, кажется, некрош её прокусил, к счастью, не задев артерии. Крови совсем не много, боль не уходит, она словно отступает вглубь тела.

- Идёмте, сьера. Ох, несчастье какое, не сносить мне головы… Надо на помощь позвать… Идти-то можете? Лекари... Его превосходительство... Что же будет-то, сьера! Что же скажет Его превосходительство... Охохонюшки!

Грамс. Я кое-как обхватываю старика за плечи. Принимаю с его помощью вертикальное положение.

- Нет. Никакой помощи, никакого шума. Со мной всё нормально. Мне нужно… выйти наружу. Подняться.

Я кутаюсь в плащ духовника, радуясь тому, что пятна крови на красном бархате хоть и заметны, но всё же не привлекают внимания. И только сейчас краем глаза замечаю серое, неподвижное, слегка дымящееся тело на полу, словно погасший навеки разбитый фонарь.

Из спины некроша, точно ключик у заводной игрушки, торчат огромные садовые ножницы.

Вот так просто?

- Как вы… его? – неловко киваю на некроша. Слезы бы и рады хлынуть ручьём, но их отчего-то всё нет и нет.

- Умирает не тот, кто повержен, а тот, кто принимает свою смерть, тот, кто встречает её. как иные любовь – с распростёртыми объятиями и тоской от долгой разлуки, – Грамс опять на мгновение показывает мне своё другое лицо. – Сдаётся мне, не хотел он вас ранить, сьера, вот и позволил мне… Как человек позволил! К целителю, сьера. Срочно! Что здесь произошло-то?

Мужчина словно впервые замечает последствия кровавого побоища, точнее – пиршества.

- Кого это он?! Ох, сьера, Его превосходительство будет очень, очень недоволен!

Нервный смех вырывается у меня из груди.

- Неважно, Грамс. Одного… заговорщика. Забудь. Я сама разберусь. Помоги мне добраться до сада, я умою лицо и руки в королевском аквариуме, без свидетелей. Не зови никого, не надо. Немного подышу свежим воздухом и сама тихонько вернусь во дворец. Всё в порядке.

Преодолев сопротивление охающего и причитающего мужичонки, я будто в полусне бреду в сторону аквариума с рыбами Его Величества Персона. Где же стража, где же регент, где все? Воздух действительно более чем свежий – середина февраля, как-никак. В тонком плаще духовника слишком холодно, поэтому долго я здесь не пробуду. Пора возвращаться к Ривейну и получать по своим долгам и заслугам. За всё.

Может быть, я вижу небо и дышу воздухом свободы в последний раз в жизни.

Бедро онемело, я бреду, прихрамывая. Зато и боль в душе притупилась. Жаль, нет хлеба, но можно покормить рыб, отщипывая кусочки собственного мясца…

Внезапно я понимаю, что не одна.

У самого бортика аквариума неподвижно стоят две фигуры, я замираю на месте, но они уже видят меня. Мужчина, невысокий, даже щуплый. Его короткий плащ с меховой оторочкой выглядит забавно – торчащие ноги кажутся особенно тонкими, как лучины.

Вторая фигура – молодая женщина, тоже в тёплом зимнем плаще, который рядом с нелепым одеянием её спутника смотрится едва ли не роскошной королевской мантией. Женщина откидывает с лица капюшон, зимний ветер треплет её светлые волосы. На лице, столь похожем на моё, нет никаких эмоций.

А вот у меня внутри их столько, что тонкий лёд милосердного равнодушия крошится, бьётся на мельчайшие осколки.

Глава 40. Дзынь

- Как удачно, – неожиданно сказал сье Кармай, невозмутимо разглядывая меня. – Не пришлось искать, сама пришла, и без соглядатаев. Можем поговорить. Где, м-м-м, наш дорогой Брук, не с вами? Он, кажется, собирался... – окончание предложения отец Мараны проглотил, но я и так всё поняла. Я не должна была разгуливать по дворцу, Брук должен был изолировать меня, вероятно, такова была их договорённость. Но поддался своим эмоциям.

И проиграл.

Вместо того, чтобы испугаться вопроса, точнее, ответа на него, я почти засмеялась.

- Его Высочество… вышел из себя. Попытался меня… я сбежала.

Где же слуги, где же охрана? И нужны ли они мне? Ищут ли меня? Из-за суматохи со скорой церемонией снятия полномолчий и последующим хаосом все во дворце сами не свои и стоят на ушах, и только вокруг нас троих царила почти полная тишина.

- Идиот, – вынес вердикт отец Мараны, ничуть не удивившись моей информированности. – Озабоченный идиот. Впрочем, чего ждать от болезного.

А я подумала, что любой, кого бы растили так, как Брука, рано или поздно помутился бы рассудком.

- Почему ты в крови? – подала голос Марана. По-женски въедливо заметила едва различимые брызги крови на плаще. – Почему в одеянии духовника?

- Пряталась от Декорба. А кровь.... Кормила умертвие… м-м-м... сырым мясом.

- Слишком опрометчиво, – припечатал сье Кармай, а я наконец-то немного пришла в себя. Подумать о кончине Брука можно было и после... после всего, хотя жуткие влажные чавкающие звуки до сих пор так и стояли в ушах. И кровь… запах крови. Неожиданно желудок словно подскочил вверх, я едва успела отвернуться к ближайшему кусту. Во рту остался противный желчный привкус, к которому добавился другой, уже знакомый. Губы и дёсны защипало, голова закружилась. Да что не так с этим местом!

- Что с тобой? – равнодушно полюбопытствовал сье Кармай. Вряд ли он уже знал о моём состоянии… Впрочем, неизвестно, как и через кого они с Мараной связывались с Бруком-Декорбом. Но судя по всему – ещё не знали.

- Это из-за крови. Мне от её запаха делается дурно.

- Женщины порой ведут себя так странно... Мне тут нашептали по секрету, что умертвие тебя слушается?

Я вспомнила неподвижное тело и торчащие из спины огромные ножницы. На глаза едва не навернулись слёзы, а ведь смерть Брука как будто никак меня не задела.

Его вообще некому будет оплакать по настоящему, не как последнего Цееша, а как человека. Но кто в этом виноват?

Убийца. Я убийца…

Осознание этого факта доходило до меня с трудом. Стражники видели, что Его Высочество спустился вниз. Как скоро они забеспокоятся и поднимут тревогу? Как скоро пропавшего принца-призрака начнут искать? Как скоро обнаружат выбравшегося из клетки мёртвого (вот ведь игра слов) некроша?

Мне нужно бежать из Гартавлы. И как можно скорее.

- Да, я подумала, что это… может быть полезно. Даже искала завещание в его клетке, но не нашла. Как вы прошли на территорию дворца?

- Неважно, – после паузы проговорил сье Кармай, смерив меня неожиданно цепким холодным взглядом, так похожим на взгляд его дочери. – Это хорошо, что Брука рядом нет, он действительно чрезмерно подвержен эмоциям и принимает решения скоропалительно. Так вот, ты нам больше не нужна.

Его слова прозвучали как гром среди ясного неба.

- Как?..

- Не волнуйся, с Бруком мы сами разберёмся, – сье Кармай подул на озябшие руки. – Ты должна покинуть дворец немедленно. На всякий случай, я заказал экипаж с надёжными людьми, чтобы довезти тебя до твоего прежнего дома. Успокой своих близких, а потом, думаю, тебе безопаснее будет уехать из Гравуара. Уехать вообще из Эгрейна. Лучше всего в Лапланд.

- Но… – растерянно забормотала я. – Но..!

- Марана вернётся к Ривейну, – спокойно продолжает мужчина. – На данный момент, думаю, это правильно. Вернётся и будет сопровождать его уже на церемонии коронации. И в дальнейшем. Он её муж. Моя дочь будет королевой.

Самые разные чувства охватили меня. Надежда и страх, и липкий ужас, и… злость.

- Вы уверены, что и на этот раз он не заметит подмену? – я постаралась говорить ровно, без яда и сарказма, но получилось из рук вон плохо.

- Не думаю, но… это уже неважно, – на этих его словах, как мне кажется, Марана дёрнулась, её неподвижное лицо исказилось короткой судорогой, впрочем, она не произнесла ни слова. – Сейчас, перед коронацией, ему, скорее всего, будет не до жены. А после как-нибудь договоримся. Придумаем что-нибудь. Очередной заговор… девочку похитили, подменили на подставную шмару, но та смогла сбежать. А меня запугали, я не мог поднять шум, опасаясь за жизнь любимой дочери.

Так примерно я и предполагала – за исключением того, что Марана и её отец будут разговаривать со мной настолько доверительно, словно по-дружески делясь планами.

- А если коронация не состоится? Завещание не найдено, и…

- Верная птичка донесла: Ривейн будет королём, это уже почти решённый вопрос.

- Но… – я опустилась на бортик бассейна. – Но как же…

- Дело в том, – сье Кармай оправил свой дурацкий короткий плащ, – что в пользу кандидатуры регента неожиданно выступили дармаркцы. А пимарцы, главные оппоненты и претенденты на трон, промолчали и ушли в тень, некоторым образом также выразив согласие. Патриарх не заинтересован в политическом раздрае. Если кандидатура Ривейна всех устраивает и нет альтернатив, он будет королём.

Что ж… Неожиданно, и в то же время – ожидаемо. Да, ожидаемо. Возможно, я слишком высокого мнения о себе, но последнее разоблачительное заседание произвело впечатление на Эхсана. А ллер Гилани? Далая умерла, но доказать причастность хитрого пимарца к этой смерти, оказалось, увы, слишком сложно, и всё же вряд ли Гилани нужен скандал, верховных вождей у пимарцев несколько, его бы быстро убрали с политической арены. Я так закопалась в собственных переживаниях, что не узнала о судьбе любезного честолюбивого пимарца. Возможно, Ривейн обменял его признание на острова.

- Избавляться от Ривейна сейчас преждевременно, – сье Кармай сжимал и разжимал пальцы, а Марана безучастно смотрела в аквариум. Чёрная поверхность воды была гладкая, как стекло, ни ряби, ни волн. – Сперва всё должно успокоиться и устаканиться. Главное, чтобы Брук не взбрыкнул, остальное пустяки. А ты молодец, Вердана, прижучила этих пимарцев. Как паразиты какие-то: вроде и вреда от них особого нет, но под ногами путаются изрядно. Тогда, с этим случаем на охоте, мы изрядно перепугались. Только умереть от пули безумца не хватало! Но в итоге всё вышло наилучшим образом. Кстати, ты хромаешь. Почему?

- Ногу подвернула.

- Давно?

- Сегодня.

- Ладно, не важно. Сейчас ты поднимешься к себе и оденешься так же, как Марана сейчас. Нужная одежда должна лежать на кровати под одеялом, горничная уже позаботилась. Что там с фрейлинами? Далая действительно оказалась связана с заговорщиками и пыталась тебя убить?

Я кивнула, точно механическая кукла.

- Что ж, туда ей и дорога.

- Ты отлично поработала, девочка, – мягко улыбнулся сье Кармай. – Пимарцы… я уже говорил, что в юности долго жил среди пимарцев? Обращение «ллер» мне даже привычнее, чем сье… О, они довольно интересный народ. Удивительно, как они отличаются от соседей, жителей Дармарка. Возможно, это связано с ландшафтом. У жителей гор климат довольно-таки устойчив, тогда как у приморского народа он переменчив, как ветер. Они привыкли приспосабливаться… Но чтобы убить чужого короля! Кстати, как они провернули убийство Персона?

- Пимарцы не убивали короля, – покачала головой я. Абсурдным образом страшно захотелось есть, пустой после выматывающей тошноты желудок потребовал своё, и вместо того, чтобы думать о словах Дайсов и планировать свои будущие действия, я надавила ладонями на глаза, пытаясь унять головокружение. – Нет, они не убивали. Они согласились со всеми обвинениями, кроме этого.

- Ещё бы они согласились! – хмыкнул родственничек. – Одно дело – вся эта чепуха с неудачными покушениями, совсем другое…

А я открыла глаза и посмотрела на белый треугольник непрокрашенной кожи на руке Мараны. Проклятая отметина. Если бы не она… Чуть выше на запястье молодой женщины болтался серебряный браслет из крошечных серебристых шариков. Марана любила украшения, в отличие от меня…

Перелив серебряных шариков в отсветах тускло засветившихся в опускающихся сумерках фонарей неожиданно навёл меня на воспоминания, и я повернулась к сье Кармаю.

Часть 2.

- Скажите, сье Кармай, помните, вы рассказывали мне про один металл, который становится твёрдым только в трескучий мороз? Ядовитый металл…

- Надо поторопиться, – перебили меня Марана. – Сейчас регент занят, а слуг поблизости нет, но…

- Верно, – игнорируя дочь, ответил Кармай. – Ртуть. Ещё её называют гидраргиум.

- А можно ли им отравить животное? Кошку… или собаку? До смерти?

- Конечно, можно. Отравить можно кого угодно чем угодно, по сути, если дать это «кое-что» в достаточных количествах. Весь вопрос в дозировке и, скажем так, правильной подаче.

- И человека можно отравить?

- Естественно.

- А каким образом?

- У вас, я так понимаю, интерес чисто теоретический? – только такой безумно увлечённый человек, как сье Кармай стал бы поддерживать столь абсурдный на первый взгляд разговор в ситуации, когда решалась судьба страны и его единственной дочери. Марана молчала, но она, очевидно, нервничала.

- Разумеется.

- Что ж… Гидраргиум – ядовитый металл, это так. Но заставить кого-то проглотить его непросто, да и умереть от поступившего внутрь организма металла сложно. Маловероятно. Куда опаснее ядовитые испарения, которые живое существо может длительно и интенсивно вдыхать. Куда практичнее и результативнее воспользоваться... да хоть тем же мышьяком. А что касается гидраргиума... где его добыть, сьера? Гидраргиум не валяется под ногами, это сложное производство из минералов, его содержащих…

- Но у вас он есть.

- Что за бред, Вердана, что ты несёшь? – чуть повысила голос Марана. Всё-таки я ошиблась в оценке её терпения, хотя, что приятно, не ошиблась кое в чём другом. – Что за разговоры ни о чём, пустая болтавня, когда всё может сорваться в любой момент?! Потом…

- Это важно, – проговорила я и повернулась к ней боком, глядя на сье Кармая. – А если гидраргиум окажется в воде, он по-прежнему будет ядовит?

- Ну, на самом деле, его пары куда более опасны, они же всасываются прямо в кровь, – задумчиво произнёс учёный, начисто игнорируя гневное бормотание дочери. – Если даже предположить, что человек проглотит шарик гидраргиума… скорее всего, он покинет организм, не успев причинить особенноговреда. Если только…

- Если только что?

- В морской воде иногда оказываются очень хитрые соединения этого вещества, – пробормотал сье, будто начисто позабыв о своём участии в заговоре. – Соединения, куда более опасные, чем чистый металл. Сначала их поглощают мельчайшие живые существа, потом, вверх по пищевой цепочке – более крупные. Если этих соединений в воде много, если это длительный процесс… концентрация вредных соединений гидраргиума в рыбе может достигать критических отметок.

- И если есть эту рыбу… регулярно её есть…

- Тогда последствия могут быть тяжелыми. Привести к отравлениям и множествам заболеваний самого разного толка.

Картинка сложилась у меня моментально. Цельная картинка, хотя нескольких кусочков в ней всё ещё не хватало.

- Вода, которую брали и берут для королевского аквариума – морская вода, – говорю я. – Его Величество любил и ел рыбу… а его преданный слуга, помощник садовничьего, по доброте душевной закрывал глаза на кошек, таскающих эту рыбу, да и сам угощал, что кошек, что собаку. В результате кошки стали вести себя странно, Канцлер заболел, а Его Величество, страдавший желудком, умер – и никто не смог распознать, в чём же была причина, лекарям такая болезнь не знакома. Неудивительно – это было очень хитрое отравление малоизвестным большинству металлом… Мышьяк действительно проще использовать, но и его следы в организме отыщутся без труда. Я думаю, всё было именно так, сье Кармай? Ваша дочь имела доступ к аквариуму и могла добавлять ядовитые вещества в воду по вашей указке, она же во всём вас слушается, сье. Или, как вы сами привыкли, ллер Кармай? Ллер Ка… Ка-ллер. Но зачем вам понадобилось травить короля? Я даже не буду спрашивать, как вы это провернули технически, в смысле химически, что именно добавляли в воду, но не могу понять – зачем? Я-то думала, вы все обвиняли в убийстве Персона Ривейна. Ладно, Брук, он действительно любил брата и завидовал Ривейну, ненавидел его и ревновал. Я думаю, Брук хотел бы подвизаться во флоте, я видела модели и изображения кораблей в его комнате, но из-за болезни ему это не позволили. Но вы?! Я правильно понимаю, что Брука вы просто использовали, именно вы были главой заговорщиков. Персон хотел жениться на Маране, неужели вы этого не хотели?! Персон любил вашу дочь. Он не стал бы проверять наличие крови Цеешей, ему это было без надобности…

Гидраргиум в воде. Высокая концентрация. Вот почему мне так плохо здесь.

И какое же счастье, что у Ривейна аллергия на рыбу.

***

Я облизнула пересохшие губы, набухшие и словно начинающие кровоточить дёсны. Возможно, не следовало предъявлять все эти обвинения вот так, один на один, но страшно мне не было. Во всяком случае, не после убийства – будем называть вещи своими именами – Брука.

Мне хотелось получить как можно больше ответов перед тем, как окончательно уйти из дворца.

Ведь я ухожу?

Сье Кармай – Каллер! – посмотрел на меня. На свои ладони. На Марану. И вдруг залепил ей пощечину, красный след остался на щеке.

- Дура! Дура безмозглая! Как ты могла…

Марана отреагировала мгновенно. Неожиданно резко она вскочила на ноги, извлекла из кармана длинную вязальную спицу и воткнула её в шею отцу на всю длину.

Тот захрипел, хватаясь руками за шею, а девушка с силой толкнула его в грудь – и невысокий субтильный мужчина свалился в аквариум, в чёрную ледяную воду. Мне казалось, он ещё пытался дёргать руками, но дочь крепко удерживала его под водой.

Крови не было видно в тёмной воде, и тело ушло на дно довольно быстро.

Часть 3.

Я тоже вскочила на ноги, а Марана, отжимая мокрые рукава, кивнула почти невозмутимо.

- Не бойся. Тебе ничего не грозит. Нам обеим больше ничего не грозит. Я обо всём позабочусь.

- Зачем? – только и смогла выговорить я, зубы стучали, подбородок дрожал так, что хотелось зажать его руками. – Зачем?!

Марана заговорила, неожиданно зло.

- Зачем? Он всю жизнь мной помыкал, словно я не человек, а тряпичная кукла с ниточками на руках и ногах. Ты злилась, что тебя подложили в постель Ривейну, ну так со мной сделали то же самое. Отцу плевать было на меня, на мои чувства и желания, существовал только он и его великие амбициозные планы. С гидраргиумом я всё придумала сама, он-то даже мысли не допускал, что я умею думать. Ха! Всё вышло почти так, как было задумано. Правда, я не рассчитывала, что Персон сдохнет так скоро, мы должны были заключить официальный брак, а потом он освободил бы меня от себя… и больше никто бы не указывал, что мне делать. Но Персон оказался слабаком… они все такие, Цееши. Выродившийся род. Я даже рада, что всё так сложилось, хотя было бы проще вообще не связываться с Ривейном Холлом. Но… знаешь, я тоже передумала насчёт него. Одной удержаться на троне будет сложно, во всяком случае, в начале. Пожалуй, теперь стоит попробовать наладить с ним отношения. Конечно, остаётся вопрос с ребёнком… – её холодная полуулыбка не задела глаз. – Отца ты могла обмануть, но не меня, я всё вижу. Не беспокойся ни о чём. С Бруком договорюсь, он у меня из рук ест. Конечно, ты уж очень ему глянулась, раз со мной не перепало, но что-нибудь придумаю. Твоя семья жива, Брук их не трогал, они просто переехали, не так уж далеко, вот и всё. Экипаж ждёт тебя у дворцовой ограды, поторопись. Заедь сначала к своим братишкам, а потом – уезжай из Гравуара. В экипаже тебе передадут деньги на первое время, устроишься, найдёшь работу. И молчи обо всём, что было, иначе я найду тебя, где бы ты ни была, и второго шанса не дам. Всё же мы родственницы… почти сёстры. Младший твой пока побудет у меня, не обессудь. Гарантом твоего хорошего поведения. Чуть позже я отправлю его к тебе.

- Арванда нет, – сказала я, вновь чувствуя подступающую тошноту. – Тогда вы показывали мне другого ребенка. У Арванда Брук отрезал палец, а у того мальчика все пальцы были на месте…

- Заметила-таки? – хмыкнула Марана. – А если Брук раскаялся и исправил свою ошибку, сентиментальный жалостливый дурак? Он такой, только строит из себя героя... Только вот тебе говорить не хотел. Есть очень хорошие лекари, знаешь ли. Умеют они не всё, но то, что знают, делают по высшему разряду. Палец спиногрызу обратно пришили. Брук – моральный урод, но любовь к младшему брату понять может. Как может, конечно же…

Она повторила то, что рассказал мне Брук. Они договорились врать одинаково? Или всё-таки…

Сердце колотится, как ненормальное, вот только его руками не зажмёшь.

- Это вы убили животных Персона?

- Птиц не убила, выпустила на свободу. А остальных… отец всю жизнь распоряжался мной как куклой, даже родной матери лишил. Не хотела я ни Персона, ни Ривейна, никого я не хотела! Когда Персон показывал мне свой зверинец, я думала, что не сдержусь и задушу его самого голыми руками. Ненавижу клетки. Так вышло лучше. Для них лучше. Смерть предпочтительнее неволи, сестрёнка.

- А я, – даже не спросила, а просто выдохнула я. – А как же мы с Арвандом?

- А вам просто не повезло… Но теперь я хочу всё исправить.

- Сьера Марана!

Я обернулась, хотя, конечно же, оборачиваться не должна была, и увидела маячущую вдалеке Фрею. Марана настоящая бесшумно отступила в тень кустов, сливаясь с ними.

- Сьера Марана, что с вами? – искренне ужаснулась девушка. – Во что вы одеты?! Скоро будет выезд в Высокий храм, вас все разыскивают, мы так перепугались. Его превосходительство просил поторопиться, уже темнеет…

- Иду, – как можно беспечнее сказала я, стараясь не расхохотаться и не разреветься. – Иду, Фрея. Да не стой ты над душой, никуда я не денусь.

- Переоденься и возвращайся, постарайся сделать всё аккуратно и быстро, это в твоих же интересах, – шепот Мараны ударил в затылок.

Я помолчала и ответила, не оборачиваясь:

- Вернусь.

***

Я захожу в свою комнату, наверное, в последний раз в своей жизни. Всё здесь стало мне родным, насквозь знакомым за эти несколько месяцев. Мне хочется потянуть эти последние мгновения, хотя я так часто чувствовала себя здесь запертой в золотой клетке.

Отчасти я могу понять Марану.

Но…

Если бы всё шло, как всегда… Скоро ужин. Чтение. Вышивка. Молитва в капелле.

Ривейн.

Переодеваюсь, куль с грязной окровавленной одеждой тихо уносит горничная. Распускаю волосы.

Провожу рукой по крыше кукольного домика.

- Прощай, – тихо говорит куколка-девочка кукле-мальчику. – Я так и не сказала, что люблю тебя. Может, оно и к лучшему. Может быть, это пройдёт. У тебя так точно. Ты только выживи, остальное не так уж важно.

- Не решай за других, – ответила кукла-мальчик. – Ты не оставила мне выбора.

- Мне его тоже не оставили.

Задёргиваю портьеры, задуваю свечи, за исключением двух внушительных подсвечников у двери.

Даже долгие тихие часы за вышивкой вспоминаются с некоторой ностальгией. И вдруг меня как молнией пронзает: вышивка! Ну, конечно! Где-то там были вышиты имена, моё и братьев… Нельзя оставлять такую улику! Но на полпути к корзинке с вышивкой я замираю, точно ступни к полу прилипли.

На туалетном столике лежит конверт с королевской сургучной печатью. Кажется, нераскрытый. Подхожу, беру его в руки с такой опаской, словно он вот-вот может воспламениться от моего прикосновения… С учётом того, что огненные браслеты нет-нет да и обхватывают запястья, эта угроза – более чем реальная.

Конверт не вскрыт. Печать цела. И я могла бы подумать, что Фрея не нашла регента, но стала бы она срывать бумагу, в которую я его завернула?

Что это? Как это понимать?! Ривейн решил отказаться от трона?

- Здравствуй, дорогая.

Оборачиваюсь так резко, что боль стискивает виски. Отступаю.

Ривейн стоит на пороге, прислонясь к дверному косяку. Он одет по-военному, при полном параде: двубортный мундир с орденами, ножны, золотистые волосы приглажены. Делает шаг вперёд, закрывая дверь за собой. Разглядывает меня с головы до ног. И мне не нравится этот взгляд. Он предвещает вопросы, ответы на которые я не смогу ему дать. Как минимум, по поводу завещания. Как максимум…

Знает ли он уже о беременности?

О побоище в клетке некроша?

Что он знает?

Я отступаю.

- Хромаешь? – отмечает он моментально.

- Подвернула ногу.

- Позвать целителя?

- Позже. Всё нормально.

Я упираюсь спиной в стену.

Слова звенят между нами, как натянутые хрустальные нити. Я жду, когда он заговорит о главном, боюсь, что он не выпустит меня. А ещё мне очень хочется просто обнять его, спрятать лицо на его груди и ничего не говорить, ничего не объяснять.

Часть 4.

- Откуда? – кивает Ривейн на конверт. Как можно более легкомысленно я пожимаю плечами.

- Нашла. Сегодня. Не очень-то поняла, что это такое, отправила вам... тебе. Не пригодилось?

- Я подумал, раз ты его нашла, было бы логичнее открыть его вместе.

Смотрим друг на друга. Каждый из нас понимает, что другой врёт.

- Открывай.

- Точно не нужно позвать целителя?

- Всё в порядке.

Ривейн выглядывает в коридор, отдаёт стражнику приказ привести лекаря, игнорируя мои слова.

Всё не в порядке, нога болит, Марана ждёт меня, меня ждут братья, меня ждёт новая жизнь. Я не имею права на этого мужчину. Только на ребёнка… В лучшем случае, если мне очень сильно повезёт, у меня останется от него ребёнок. Это не мало, если так подумать, это – больше, чем можно было даже мечтать. Я справлюсь. Только бы добраться до своих. Братья – мои. Даже Джус и Смай – мои. А Ривейн не мой, никогда мне не принадлежал и принадлежать не мог. Украденные у судьбы три месяца.

Стук в дверь. Стражник возвращается, Ривейн выслушивает его приглушённый отчёт, а я обречённо жду лекаря и разоблачения. Марана была крайне самонадеянна, отправляя меня сюда... Ривейн может отобрать у меня ребёнка. Заставить избавиться от него – королю не нужны бастарды. Заставить остаться с ним, пока ребёнок не появится на свет, а потом уже отобрать. "Крысёныш" Холла может оказаться нужным многим.

- Интересно, – медленно тянет Ривейн, разглядывая меня, как неизвестную науке зверюшку. – В замке постоянно находится три лекаря – и ни одного нет на месте. Более того, никто не видел их с самого утра.

Я равнодушно пожимаю плечами. Ривейн проходит к туалетному столику, вскрывает конверт и достаёт белый, свёрнутый втрое, плотный бумажный лист.

- Не хочешь взглянуть?

Я подхожу и встаю рядом, его близость и страх кружат голову. Вытянув шею, я читаю текст завещания. Да, это оно. Да, Персон передал своё безвременно оборвавшееся правление в руки адмирала Ривейна Холла.

- Cоставлено по всем правилам? – нарушаю я тишину и делаю маленький шаг к двери, увеличивая расстояние между нами. Надеюсь, незаметно.

- Насколько могу судить – да. Здесь подпись и личная печать духовника, в Высоком храме смогут подтвердить их подлинность и добровольность. У них есть какие-то свои способы такой проверки.

Счастливым Ривейн не выглядит. Впрочем, возможно, он просто не выдаёт своих чувств и эмоций, как и обычно.

- Теперь… всё в порядке? – спрашиваю я тихо. – У Патриарха не будет к тебе вопросов? Ты можешь отправляться в путь, не беспокоясь о результате. Ты… ты не зависишь от жены и наследника. Всё хорошо, Ривейн?

Ривейн снова переводит взгляд на меня.

- Не завишу?

- Мало ли что может произойти в жизни, – говорю я и делаю ещё один шаг к двери, словно переступаю с ноги на ногу. – Хорошо, что оно нашлось, верно? Мало ли, что может случиться со мной…

Нет, нет, неправильно я веду разговор. Мне нужно избавиться от него, нужно, чтобы он ушёл! Или выйти самой…

- Когда выезд?

- Примерно через час.

- Я бы хотела полежать в тишине полчаса. Отдохнуть. Не… не выспалась. Поговорим в дороге, хорошо?

- Знаешь, – задумчиво произносит Ривейн, словно не слыша моих слов, – так или иначе, как бы ни прошла церемония, сегодня – самый подходящий день, чтобы подвести определённые итоги. Сегодня. Сейчас.

Тревога внутри меня нарастает, кружится волнами. Я комкаю в руках дорожный плащ.

- Мы знакомы с тобой восемь месяцев, – продолжает он. – Увидев тебя в доме сье Дайса в самый первый раз, я был очарован. Такая сдержанная, благородная, красивая девушка. С милой отметинкой на руке, – он словно бы случайно взял меня за руку, потёр подушечкой большого пальца треугольную отметину.

- Тебя легко было представить в королевской короне. На троне.

- Не видела троны во дворце.

- Видела, – улыбается Ривейн, – я сам показывал тебе дворец. На одном из тронов даже сидела.

- Забыла, – пожимаю плечами я.

- Ты была как ледяная принцесса. В Мистране, где я родился, ходили легенды о прекрасной девушке, чьё сердце было сковано льдом, растопить который могла только любовь. Такой я тебя увидел. Пять месяцев я пытался подобрать к тебе ключик – а ты отвергала всё. В постели делала вид, что только терпишь меня из супружеского долга. Отказывалась заходить в мою спальню. Во время совместных ужинов и обедов демонстративно почти ничего не ела. И когда потеряла ребёнка… Я хотел быть вместе с тобой. Прожить это вместе с тобой. Но ты сказала, что ничего особенного не произошло. Лекари дали тебе хорошее обезболивающее, и ничего не болит. Закрылась в своей раковине и оставила мне только тридцать минут в день. Твой холодный взгляд внушал страх, как ни абсурдно в этом признаться. В противном случае я никогда бы не стал принуждать тебя к принятию магической клятвы, прежде всего для того, чтобы ты сама с собой ничего не сделала. Но я боялся твоей насмешки и потому представил всё так, будто делаю это для своей защиты. И я был безмерно удивлён твоим великодушным согласием принять участие в Королевской охоте.

Я уже понимала, чем закончится эта речь. Казалось, от ноги онемение распространяется на всё тело.

- Внезапно всё изменилось вмиг. То, что я не смог сделать за пять месяцев, чудом поменялось за один выстрел, словно он-то и расколол тот самый кусок льда, к счастью, не задев сердце. Ты по-прежнему ёжилась, огрызалась и смотрела на меня, как на противника, но от тебя шло тепло. Жар. Твоё тело откликалось на меня, отвечало мне, как никогда прежде. Такая сладкая, такая ароматная, такая… узкая.

Против воли щёки опалило теплом, и вокруг запястья вновь вспыхнуло и тут же погасло огненное кольцо.

- Ты перестала носить украшения, без которых раньше не выходила из комнаты. Даже собака полюбила тебя! Оказалось, что с тобой интересно разговаривать, оказалось, что тебе не всё равно. Умная, страстная, сильная женщина. Совершенно непредсказуемая. Не знаю, какому открытию я изумился больше. Я был слеп, глуп, самовлюблённо полагая, что не способен обмануться. Но когда ревность захлестнула меня, а ты ударила по лицу того, кого ударить никоим образом не могла… все странности встали на свои места, и всё сложилось в цельную картину. Всё объяснимо, если женщина не та, за кого себя выдаёт.

Дзынь!

Ордена и ножны свалились к ногам Ривейна, и он на мгновение опустил взгляд на них, не смог не опустить.

- Прости, – сказала я и резко набросила плащ на два подсвечника разом. Комната погрузилась в темноту целиком, и я выскочила из комнаты, захлопнула дверь за собой. А потом побежала вниз по лестнице, закусывая до крови губу из-за боли в ноге. Стражников не наблюдалось, немногочисленные встреченные слуги только почтительно кивали мне вслед.

Прости меня. Потому что сама себя я простить не в силах.

Глава 41. Моя седьмая смерть

Экипаж, разумеется, снабжённый необходимым допуском, выехал за пределы Гартавлы. Мерное цоканье копыт, тряска по неровным гравуарским мостовым не то что бы успокаивали – спокойствием и не пахло. Вводили в какой-то транс.

Я выехала. Покинула дворец. Я убила Его Высочество Декорба Цееша, я стала свидетельницей убийства сье Кармая Дайса, узнала, кто убил Персона Первого, Ривейн догадался о подмене – а я смогла выехать, смогла сбежать. Звучало просто невероятно.

Что же будет дальше?

Я не стала говорить Маране о том, что регент знает, что я не она. Сказать по правде, мы не обменялись и парой слов: Я просто побежала к воротам за безликим слугой, сделавшим мне недвусмысленный жест рукой, а Марана просто пошла в сторону дворца, не теряя самообладания в преддверии предстоящего разговора со всё ещё регентом. Всё-таки в чём-то мы действительно оказались с ней похожи, не только внешне, но и внутренне: ни она, ни я не терзались угрызениями совести, мы обе готовы были на многое, слишком на многое для собственной свободы и восстановления справедливости в собственном понимании. Конечно, я считала Марану безжалостной и жестокой, думала, что в отличие от неё моя месть оправданна… но не могла ли она сказать то же самое, глядя на меня? Откуда я знала, как ей жилось с отцом, каково ей было ложиться в постель с ненавистным мужчиной? Я смирилась, нет, меня потянуло к нему, и постылая обязанность оказалась удовольствием, но всё могло быть иначе. После освобождения от отца и его власти Марана словно приспустила свою ледяную маску, ожила, и больше её, казалось, уже ничего не пугало. Как она собирается строить взаимоотношения с Ривейном теперь? Жаловаться, обвинять во всём меня и весь остальной мир, взывать к сочувствию, соблазнять… Не знаю. Не буду об этом думать. Пусть разбираются сами. Не буду представлять их вместе, иначе не выдержу. В конце концов, у Ривейна достаточно информации и власти, чтобы разобраться во всём и не доверять внезапно вернувшейся законной жене. Пока что Высокий храм так и не разрешил официальное расторжение брака, их судьбы с Мараной связаны, так или иначе. А руки Мараны связаны магической клятвой – не большое утешение, но лучше, чем ничего.

Мне не стоит думать о Ривейне.

И всё-таки я не могла не думать. Нужно было сказать ему о Маране. Попробовать объясниться, намекнуть на мёртвое тело в морском аквариуме, на участие Мараны в убийстве Персона, на опасность рыбы… Я собиралась сделать это, но когда поняла, что он знает обо мне, не выдержала.

Чувство вины не давало мне возможность вдохнуть, словно лёгкие опутала паутина воспалённых нервов.

А если Ривейн снова нас перепутает..? Что ж, в таком случае, мне вовсе не следует ни о чём сожалеть.

Мой срок во дворце вышел, и не о чем сокрушаться. Возможно, какое-то время регент будет искать меня... Если его обида на моё предательство не затмит всё остальное. Впрочем, одно другому не мешает. Там, где речь идёт о заговорах, нет места глупым обидам. Он совершенно точно будет искать меня. Я должна спрятаться. Увидеть своих, обнять хотя бы раз, а потом покинуть Гравуар навсегда, пока Ривейн не успел сообщить сведения обо мне на контрольные пограничные посты. Отправлюсь в Лапланд и буду ждать Арванда – если он жив.

…А Ривейн сообщит, обязательно сообщит, даже несмотря на завтрашнюю церемонию. Ривейн не простит. Его обманчиво-мягкий, даже вкрадчивый голос, едва ли не ласковые слова, сказанные во время нашего последнего разговора, очевидно, скрывали многое. Сбежав, я поступила правильно. Да и мои без меня справятся – я же помню, как смеялся Гар тогда, на улице.

И всё равно я чувствовала вину за то, что оставляла Ривейна. За то, что оставила его в темноте. За это даже больше, чем за всё остальное.

Глупая Вердана. Дана. Ана…

Я посмотрела в окно. За окном стемнело, трудно было разглядеть дорогу, однако кое-какие очертания городского ландшафта всё же вырисовывались. Колеса равнодушно продолжали стучать.

Я подняла взгляд на своих ожидаемых сопровождающих – седовласый сье Ловур безучастно смотрел в окно, сье Ардин рассеянно улыбался, глядя куда-то над моей головой.

- Куда мы едем?

Никто не ответил. Не просто не ответил – они даже не посмотрели на меня. Я дёрнула сье Ловура за рукав.

- Остановите. Сьера Марана сказала, что я свободна. Я сама доберусь.

Никакой реакции. Просто стряхнул мою руку и отвернулся к окну.

- Остановите!!! – взвыла я и принялась дёргать ручку дверцы, сама не зная, зачем. Вероятно, закрыто было снаружи, но защёлка металлическая, с ней можно попытаться договориться… Выпрыгнуть на ходу? Скорость не такая уж большая, возможно, вчера меня бы это не испугало, но сегодня…

- Успокойтесь, – теперь сье Ардин смотрел как будто бы мне в лицо, но не в глаза, а в область переносицы, – вам вредно нервничать. Сидите спокойно.

- Куда мы едем?! Сьера Марана…

- Сьера Марана дала нам совершенно чёткие указания по поводу нашего конечного пункта в том случае, если ваше деликатное положение подтвердится. Прошу вас не нервничать и не заставлять нас применять силу.

- Остановите немедленно!

Пространство внутри экипажа было довольно тесным, но сье Ловур каким-то образом развернулся и ударил меня по лицу. Мигом заныли зубы, от привкуса крови из прокушенной губы свело челюсти.

- Заткнись и не ори. Едем туда, куда хозяйка велела.

- Отпустите меня, – прохрипела я, ощупав языком зубы и дёсны, уже понимая, что проиграла по всем статьям.

Дура, какая же я дура!

Не отпустит. Убьёт, как свидетельницу. Или нет, судя по словам Ардина, всё же запрёт до появления ребёнка, если ребёнок ей нужен… А он ей нужен. Заберёт его себе. Или нет. Будет шантажировать мной Ривейна. Мной и ребёнком. Сделает своей козырной картой. Разумеется, Ривейн не простит меня и ради меня ничего не сделает, но ребёнок…

«Потому что он наш…»

Нужно выбираться, немедленно, и прекратить быть такой доверчивой идиоткой, в конце концов. Открытая дверь меня не спасёт. Экипаж имеет металлический корпус, но вряд ли я смогу что-то сделать с такой тяжёлой махиной…

А если бы и хватило... несколько лопнувших спиц в колесе, может быть, было бы достаточно, но я должна выжить. Непременно должна

Впрочем, за недолгое время пребывания в замке я обзавелась ещё одним талантом, верно? Несмотря на позолоченную металлическую обшивку, внутренний корпус экипажа был целиком деревянный. Сидения обиты мягкой кожей, колышутся тонкие занавески. Я набросила капюшон на волосы, вытянула руку к занавеске, отметая чувства и эмоции, сосредотачиваясь – за последние месяцы у меня было время потренироваться. Огненный браслет обхватил запястье.

Занавеска вспыхнула моментально. Мигом запахло гарью.

С Ловура тут же слетело бездеятельное отстранённое равнодушие. Он навалился на меня, пытаясь сдёрнуть горящую ткань и потушить огонь, сдавленно бормоча то ли проклятия, то ли ругательства. Из-за его тела я не видела лица Ардина.

Огненный браслет вспыхнул и на другой руке – дотянуться до противоположного окна не составило труда. Ардин что-то выкрикивал, я вцепилась своими горящими руками им в волосы.

Экипаж загорелся весь. Не в первые секунды, но довольно быстро – источая отвратительный жжёный запах, стала тлеть кожаная обивка, бодро вспыхнули деревянные панели. Дышать в узком пространстве быстро становилось нечем. Ловур заорал, то и дело давясь кашлем, пытаясь привлечь внимание возницы, Ардин, мешая ему, пытался выбить вставленные в оконца стёкла, распахнуть двери. Из-за криков мужчин и разъедавшего глаза и лёгкие дыма, я почти не понимала, что делаю. Ловур опять навалился на меня, я наугад ткнула его пылающим кулаком в лицо, и он отшатнулся. Дверца вдруг поддалась и распахнулась, я вывалилась на свежий воздух – экипаж явно снизил скорость до минимума, лошади, к счастью, не видели, что происходит у них за спиной. Толкнула пылающую дверцу, зацепила нагревшийся металлический крючок и набросила его на металлическую петлю. Темнота была мне на руку. Не оборачиваясь, бросилась бежать вперёд, ожидая криков, погони… Крики имели место быть, только, похоже, не связанные со мной – горящий в ночи экипаж привлёк внимание.

Понять, в каком районе Гравуара я оказалась, не представлялось возможным, не в Сумрачном, это точно. Тем не менее, я увидела стайку оборванцев, с любопытством наблюдающих за бесплатным эффектным спектаклем.

Пальцы сами собой сложились в жест «помоги своему», запястья снова на мгновение вспыхнули, подсвечивая переплетённые пальцы. Двое мальчишек, не говоря ни слова, вскочили – и бросились куда-то мне за спину.

Оборачиваться я не стала.

Остановилась только тогда, когда поняла, что ноги уже не в состоянии бежать. Огляделась. Темно. Холодно. Середина февраля…

Денег с собой у меня нет. Ничего нет.

Дом на Ржавой улице пуст, скорее всего, ребята переехали. Остаётся ещё дом Джуса… но не постигла ли его та же участь, что и мой собственный дом? Впрочем, Смай и Гар-то были живы… Только где их искать.

Они живы, они все живы, я не могу в это не верить, но смогу ли я их найти? Нога болит, лицо в пыли и гари, одежда после маленького мистического пожара грязная, местами обугленная и ужасно пахнет. Мне хочется есть и пить, мне нужно есть, пить и спать хотя бы ради ребёнка.

Куда идти?

Соседки меня узнают, но откроют ли двери бродяжке? И как быстро побегут слухи…

Я села на какую-то деревянную скамью напротив закрытой торговой лавки. Усталость от безумного бесконечного дня навалилась, перемалывала на мельчайшие кусочки.

Куда идти?

Если я усну прямо здесь, к утру замерзну насмерть. Или заболею. Или попадусь кому-то из сумрачного братства, не обращающего внимания на знаки воровского сообщества. Красть у меня нечего, но ведь могут и изнасиловать, и убить.

Я открыла глаза, чуть ли не пальцами разлепив тяжёлые веки. Встала. И пошла, переставляя ноги, прихрамывая, то и дело механически поглаживая живот.

Часть 2.

До нужного мне дома я добралась только к вечеру следующего дня, полуживая от усталости. Стайка разбойничьего вида мальчишек с готовностью откликнулась на знаки воровского братства и не только помогла избавиться от погони, но и подкинула более тёплую и, разумеется, дешевую и старую одежду. А вот еды или денег не дала, не принято такое. Но на моё счастье на пути мне попался Высокий храм с ночлежкой при нём. Это можно было считать удачей – меня пустили, позволили посетить туалет, умыть лицо и руки, почистить одежду, насколько это было возможно, съесть что-то маловразумительное на вкус, но горячее, и переночевать. В ту ночь я готова была уверовать в Высших богов, а завернувшись в колючее одеяло и стараясь не думать о паразитах, водившихся у прежних его хозяев, уснула без лишних мыслей и сновидений. Воспользоваться ночлежкой можно было не более двух ночей – таковы были правила храмов. Впрочем, мне столько и не требовалось.

В ту ночь я внезапно поняла, куда мне идти, словно ответ кто-то положил мне на подушку, пока я спала.

Главное было добраться – и я добралась. Возможно, Ривейну было не до меня, не до глобальной облавы – сейчас он уже должен был быть в своём снежном Мистрана, встречаться с Патриархом и определять свою судьбу. С Мараной или же без неё…

А я зашла в неприметный на вид, самый обыкновенный добротный дом в Сумрачном квартале. Я уже была здесь, когда мне было шестнадцать, меня узнали и пропустили внутрь без вопросов.

- Спрячь меня, – сказала я. Внутри было тёпло, почти душно. Меня затрясло, только сейчас я почувствовала, что промёрзла буквально до костей. Влажные волосы облепили лоб и шею, от удара Ловура нижняя губа болезненно распухла. Я выглядела ужасно, но мне не было до этого никакого дела.

За четыре года безвкусная аляповатая обстановка ничуть не изменилась. По щелчку пальцев хозяина дома вся ошивающаяся здесь бандитская шушера мигом вымелась прочь. Пегий не предложил мне сесть, и мне казалось, что я покачиваюсь, как осина на зимнем ветру.

Пегий осмотрел меня: обстоятельно, неторопливо. Сплюнул на пол.

- От кого?

- От регента. Регента Ривейна Холла.

- От Его Величества Ривейна Первого, хочешь ты сказать?

Я подняла голову. Я была не в курсе последних новостей, но Пегому можно было верить. В таких вещах он бы не ошибся.

Это никак не укладывалось в голове, но... так и должно было быть.

- Спрячь меня, – повторила я, – Стагер.

Я впервые назвала его настоящим именем, но Пегий не дрогнул. Хлебнул что-то из большой кружки с щербатыми краями, сложил ногу на ногу с грацией аристократа. Хмыкнул.

- Зачем? Ради чего мне идти против нового короля? Новая метла по-новому метёт, знаешь ли. И больно бьет по заднице.

- Я была его любовницей и ношу его ребенка, – выпалила я.

Пегий ухмыльнулся, сощурился.

- Больше не хочешь? Или не мила стала?

- Он думает, что я предала его. И должен думать, что я исчезла навсегда.

- А мне-то это зачем?

- Я была его любовницей, – облизнула я пересохшие губы. На нижней, опухшей, запеклась корочка. – А буду твоей.

Пегий опять хмыкнул в кулак. Он совершенно не изменился, разве что багровый шрам на щеке слегка побледнел.

- У меня шмар навалом, на кой Слут ещё одна, к тому же брюхатая и проблемная? Я не подбираю объедки, даже с королевского стола.

Несколько мгновений я смотрела на него молча, и разговор происходил будто бы без слов, между нашими взглядами. Не разговор – сделка.

- Стагер, ты же не просто так спас мне жизнь тогда. Когда пришел в наш дом, когда убил отца.

- Дурак был, вот и спас.

- Я буду твоей. Так, как ты хочешь – ты же не берёшь женщин силой? Ты умный, ты терпеть не можешь фальшь, так же, как мой отец ненавидел слабость. Я тебе не врала и не буду. Только ребенка не тронь, помоги защитить и вырастить. Больше мне не к кому идти.

- Думаешь, я всегда такой добрый, как тогда?

Ничего я не думала. Но то, что я, неопытная невинная девчонка, прочла тогда в его синих глазах, стало очевидно мне только сейчас.

- Помоги, – попросила я. Опустилась на колени и вдруг охнула, не сдержавшись: низ живота свело короткой, но отчётливой болезненной судорогой.

Между ног стало горячо и влажно, что-то липкое потекло тонкой тёплой струйкой по внутренней стороне бёдра, а потом я почувствовала слёзы, текущие по лицу. Я так редко плакала последние пять месяцев, даже когда увидела мальчика со здоровой рукой в доме Дайсов – не плакала. Падала в обморок, кричала от боли, но никогда я не думала, что может быть настолько больно – не физически, а морально. Я не хотела терять этого ребёнка, я не хотела терять частичку Ривейна, единственную нашу связующую нить, память о нём, я не хотела, – и не могла ничего изменить, тело не слушалось меня, оно отторгало прошлое, которое я так хотела уберечь.

У женщины семь жизней – так говорят в народе. Сколько раз я уже умирала? Пять. Нет, шесть – шестой раз был, когда Далая пришла в мою комнату с дармаркским кинжалом. А вот теперь пришло время седьмой…

Словно в полусне я услышала резкие выкрики Пегого, не разбирая отдельных слов, какой-то шум, топот ног, и, не вставая с колен, опустилась мокрым лицом в пёстрый пыльный ковёр.

Глава 42. Моя вторая жизнь

Два с половиной года спустя. Лето.

Я взбиваю яйца для омлета, глядя сквозь открытый проём кхэра на играющих детей. Черноволосые, одинаково чумазые и лохматые, они шатаются по аври шумной кучкой, мальчики и девочки вперемешку: младшему только-только исполнился год, и он ещё нетвёрдо стоит на ногах, старшему вот-вот стукнет девять. После девяти лет шегельские дети считаются взрослыми и уходят с тёплого уютного аври в большой мир: ремесличать и продавать, красть и танцевать, молиться двухголовому богу Ангрусте и потихоньку готовиться к браку. Женятся у шегелей рано, лет в пятнадцать – обычное дело, впрочем, рано и стареют, хотя старожилы здесь не редкость. За детьми присматривают всем скопом, как правило, вполглаза, но шегельские дети живучи, как ползучие шестипёрки: болезни обходят их стороной, а многочисленные раны заживают обычно безо всяких целителей. Целителям шегельки не доверяют, и уж если случается какая-то напасть, то ходят за призванным из внешнего мира благодетелем всей толпой, цокая и причитая на каждый его жест, шаг и чих, разумеется, доводя бедолагу до белого каления…

Омлет меня научили готовить местные. Яйца взбиваются очень долго, холодными, желтки и белки отдельно, потом их нужно уложить слоями в чугунке, чередуя с мелко нарезанными овощами и мясом, а сверху закрыть сырной шапочкой, то и дело посыпая пахучей брэзой слои. Изо всех сил морщу нос, чтобы не чихнуть, когда ароматное золотистое облачко брэзы поднимается в воздух.

Дети играют в подавальщиков милостыни: я понимаю это по изменившимся голосам снаружи и доподлинно знаю эту игру. Младшие садятся кучкой в круг, спина к спине, вытягивают руки и принимаются, раскачиваясь, напевать на разные лады, от писклявого до почти гортанного, Песнь подаяния и милости. Кто-нибудь кланяется, касаясь лбом пыльной сухой земли, кто-то поджимает руку или ногу, словно он калека. Старшие изображают толстосумов, посещающих в погожий праздничный день Высокий храм, на мелочь они косятся с хорошо передаваемым брезгливым любопытством, пока кто-нибудь из младших не выхватывает служащий кошельком камень – а дальше начинается визгливая суетливая беготня. Впрочем, младших стараются не ронять, а те, если и упали, плачут редко.

Раньше мне не нравились эти глупые игры.

Раньше мне хотелось выскочить во двор и рассказать этим детям о другой жизни, других порядках. О школах, балах, охотах, библиотеках, конюшнях и Королевских садах… Но я молчала, проглатывая неуместные чужие слова. Игры прерывать я не решалась, но по вечерам, иногда у детского костра, рассказывала сказки – и дети охотно собирались всё той же дружной разнородной толпой, прижимаясь друг к другу, слушая, сонно глядя в ночь. Если кто-то засыпал, его могли так и оставить на земле в тёплое время года или занести в кхэр. Иногда я пыталась научить хотя бы старших чтению и письму, но, за исключением пары-тройки самых прилежных, остальные только белозубо мне улыбались. А потом я перестала пугаться и странных игр, и прочих обычаев кочевого народа, облюбовавшего Гравуар. Несмотря ни на что, мне нравились шегели: их сплочённость, яркая горячая юность и мудрая старость, почти животное чутьё и нечеловеческие хитрость и прозорливость. Я знала, что никогда не стану такой, как они, но не чувствовала себя здесь чужой, лишней.

Пегий устроил меня в посёлок незадолго до своей смерти. Вот уже полгода, как его убили при очередном переделе власти в Сумеречном квартале. Он, очевидно, знал, к чему всё идёт, и позаботился обо мне заранее. Собственно, я могла уехать: счёт, открытый в гравуарском банке на моё новое имя, позволял добраться до некогда вожделенного Лапланда и без проблем обустроиться там. Не жить в переносном грязном кхэре, не стирать самой одежду, отбивая её камнями, не вылавливать из ароматного фасолевого супа нападавших туда шестипёрок… но я не уезжала.

Искали меня в Гравуаре и Эгрейне вообще или нет, я не знала. Тело светловолосой девушки в моём платье с обезображенным лицом и руками выбросило на побежье через пару дней после того, как я пришла к Стагеру - я пришла в ужас от этой новости, но Пегий тогда только рукой махнул. Мол, просто нашёл подходящий труп, не о чем и говорить, девочка.

Я не знала и не желала знать, что происходило в большом мире в последнее время, мне хватало кхэра и аври. Все эти полгода с лишним я готовила, вязала на руках, без спиц, чинила одежду, помогала с детьми, с утра и до поздней ночи, наслаждаясь тем, что почти никогда не оставалась в одиночестве наедине со своими воспоминаниями, всё больше походившими на сон. В танцах и праздниках, правда, не участвовала – небольшая хромота осталась, хотя в жизни мне она не мешала. Иногда, когда уснуть сразу, несмотря на усталость, не удавалось, я снова и снова вспоминала наш с Бруком визит в клетку некроша. Почему он нанёс мне эту рану? Может быть, он сделал это не специально, в горячке кровавого возбуждения? Скорее всего, но иногда мне казалось, что дело было в другом.

Поднятое умертвие хотело упокоения, и эта рана, нанесённая существу, с которое он признал за хозяйку, была своеобразным толчком, разрешением к уходу. Поддаться смерти равносильно самоубийству, а он поддался, ну нельзя же было такое сильное магическое существо просто так ножницами заколоть!

В каком-то смысле и я так же нуждалась в оправдании своего предательства.

***

Темноглазые шегели часто дарили мне книги, одежду и обувь, разные необходимые вещи – просто так. Я им нравилась, и многие украдкой поглаживали светлые пряди моих волос, уже далеко не такие светлые как тогда, во дворце, но среди чёрных шевелюр шегелек сияющие, как золотая монета в куче золы.

На ужин, как обычно, собираются все женщины и младшие дети – мужчины и старшие мальчики ели отдельно. Кроме омлета на столе хлеб и козий сыр, медовые козинаки и хитроумно заваренный травяной чай, который почему-то ну никак у меня не выходил, горчил. Дети хватают еду немытыми руками, и, признаться, я первое время отворачивалась, не в силах смотреть, как они слизывают капельки горячего мёда с пальцев.

Зато – никогда не болеют…

После трапезы женщины, переговариваясь, дружно убирают посуду и оставшуюся еду, кто-то укладывает спать детей, а ко мне подходит с разговорами Тшилаба, степенная, полная шегелька.

- Хочешь погадаю, Вешлыма? – так они меня почему-то называют – «весенняя».

- Не хочу, – мотаю я головой. Не то что бы я не верю предсказаниям шегелей… нет, я просто не хочу знать. Ривейн жив. Марана жива, и это единственное, что я знаю доподлинно. В противном случае вся страна бы уже гудела, как разбуженный улей, верно?

- И чего ты тут от мира прячешься, точно барсук в норе. Если бы ты захотела, многие были бы рады связать с тобой свою судьбу: и Петша, и Тамош, и Гувьяр, все надёжные мужчины, добрые, – высказывает мне Тшилаба, пришедшая на помощь с жирной посудой. – Красивая ты, работящая, смирная, хоть и не наша, а почти своей стала… Да только у нас не принято насилие над женской душой, как и над женским телом, а тебя в жёны брать – всё равно, что снасильничать, даже если согласишься сама. Ты бекхез.

- Это что? – кое-какие слова на исконном шегельском наречии я, разумеется, выучила, но с пониманием всё ещё дело обстоит неважно.

- Сложно перевести. Иногда дом сгорел изнутри, а стены стоят, понимаешь?

Ещё бы мне не понимать…

Но я не была с этим согласна. Дом сгорел, стены стояли, но даже в этом доме был свет.

Маленький такой светильничек.

Этот свет согревал меня эти два с половиной года. Согревал в тот день, когда я, восстановившись, пришла-таки в спальню к Стагеру, потому что должна была заплатить по счётам и сдержать своё слово. Согревал меня в тот день, когда он умер, и пришлось окончательно перебраться в посёлок шегелей. Согревал в тот день, когда я, наученная шегельками, зажигала в День всех душ плавучие свечи и отправляла их по мелкой мутной речке Шувейке. По одной свече – за каждую покойную душу, которой бы я хотела передать кусочек своего живого тепла.

За Арванда. За мать. За отца. За Пегого. Даже за некроша. И за Далаю.

И ещё одну свечу – за свою любовь, бессмысленную, как цветок, выросший из камня.

Семь свечей. Семь смертей. Не все из них на моей совести, но все – в моём сердце.

- Тшилаба, где Вешлыма? – раздается женский крик снаружи кхэра.

- Здесь! – откликается моя собеседница. – А чего?!

- Пришли к ней.

Часть 2.

Не первый раз ко мне в лагерь шегелей приходили, но каждый раз был страшным, пугающим до омерзительной дрожи, парализующей слабости.

Впрочем, если бы за мной явились из дворца, вряд ли Ривейн, точнее, посланные им стражники, стали бы смиренно дожидаться беглянки в аври. Ничего не мешало королю стереть с лица Эгрейна маленький шегельский посёлок, посмевший укрыть предательницу и преступницу…

Но шума за тонкими, матерчатыми в летнее время года стенками кхэра не было, и в голосе позвавшей женщины не чувствовалось паники, так что я тоже постепенно успокоилась, заставила руки не трястись, отряхнула крошки с передника и поднялась, сопровождаемая тяжёлым взглядом Тшилабы.

- Этот твой, любит тебя, да, – сказала она. Не спросила, сказала. – Ходит всё, ходит…

Я пожала плечами. Моя неровная после укуса походка не причиняла мне сильной боли, но я отчего-то её стеснялась, и в те дни, когда меня навещал Джус, начинала двигаться раза в два медленнее и более неуклюже, чем обычно.

- Сказала бы ему, чтобы не ходил, – внезапно закончила мысль Тшилаба.

- Почему? – я обернулась.

- А сколько не ходи, толку-то не будет. Чего парню сапоги стаптывать. Тебе ж другого подавай, да, Вешлыма? И не из наших.

- Никого мне не надо, – я взялась рукой за занавесь, закрывавшую проход из кхэра в арви. Детские голоса уже стихли, посёлок погружался в сон.

- Бекхез, – тихо бросила Тшилаба мне вслед.

- Давно ещё, одна из шегмалы, – я использовала исконное самоназвание шегелей, – сказала мне не ходить в город, мол, там одни слёзы меня ждут. Так оно и вышло. Не нужно мне туда возвращаться.

- Кабы так было, ты бы сейчас не плакала.

- Я и не плачу.

- А по ночам?

Я откинула занавесь, и вечерняяпрохлада ударила в разгорячённое лицо.

У невысокого заборчика из кривобоких кольев обтянутых бечевой, ограждающего аври от большого мира, стоял Джус.

И он был не один.

***

Я была уверена, что затрачу долгое время на поиски его и мальчишек, но всё оказалось не так. Искать не пришлось вовсе.

После того, как Брук забрал меня, а Арванд пропал, Джус, окончательно пришедший в себя после удара по голове, ничтоже сумняшеся сам отправился к Пегому – не к стражам порядка ему же было идти! А далее не без помощи Стагера мальчишки, а заодно и Ларда, спешно перебрались на другой конец Гравуара. Сам Джус ожидал явления страшных похитителей – отец его переезжать категорически отказался – но так и не дождался. Пегий по своим тайным каналам все эти месяцы пытался узнать о судьбе дочки Борова и её маленького брата, но никаких концов не нашёл: криминальный мир Гравуара знать ни о чём не знал.

Оно и понятно.

- Как тебе в голову только пришло к нему обратиться?! – недоумевала я: Джус-то вёл простую, честную и отнюдь не сумрачную жизнь. Однако за годы сопровождения меня парой-тройкой соответствующих приятелей он всё же обзавёлся, а Пегий расщедрился и принял его. То ли Джусу в тот день повезло, то ли…

Так или иначе, но я не рискнула прийти домой ни в первый год своей жизни у Пегого, ни во второй: отчасти потому, что должна была сохранить свою тайну и от них тоже, отчасти потому, что безумно боялась подставить их под удар. Отчасти из-за того, что чувствовала свою безмерную вину перед ними и перед Лардой за Арванда.

Убегая, я выбрала себя и ребенка Ривейна, а не его. Мне было проще думать, что брата нет в живых, что Марана не стала бы с ним возиться, даже Брук бы стал, а она – нет. Что она всё равно не вернет мне его, что эта игра в шантаж может продолжаться бесконечно и прочее, прочее, прочее. Так оно и было, конечно же. Но вина съедала меня изнутри день за днём.

Я не использовала все шансы. Я могла остаться там, в экипаже, и только потом, выяснив всё, сбежать…

Но я сделала выбор, так или иначе.

И не могла теперь смотреть им в глаза.

Пегий по моей просьбе искал ребёнка в детских приютах, лечебницах, моргах, среди оборванцев, просильщиков милостыни, в бродячих цирках и даже в домах утех и разврата. Везде и всюду, где мог оказаться десятилетний мальчик, возможно, лишённый уха и пальца – а возможно, уже и нет. Но ничего и никого не нашёл.

Пегий…

Я была благодарна ему до слёз, потому что этот человек, бесконечно далёкий от простого добросердечия, бескорыстия и праведности, за последние два с половиной года сделал для меня так много, больше, чем кто-либо. А я не расплатилась с ним. И сейчас я пошла бы молиться хотя бы на его могилу – но у таких, как он, не бывает могил.

Если бы не Пегий, я искала бы Джуса и братьев намного дольше и рисковала бы, появляясь в городе. Но он помог мне и тут, так что через несколько дней мы встретились с рыжим приятелем из моего детства. Он охал, ахал, размахивал руками и задавал бессчётное количество вопросов, рассказывал про братьев, Смай и своих родителей вперемешку, а я слушала, улыбалась, плакала, кивала – и понимала, что рассказать про себя не смогу. Даже не столько потому, что боялась Ривейна или Мараны. Потому, что мои воспоминания, пусть даже и основанные на лжи, были слишком личными, слишком больными. И как бы мой верный друг меня не пытал, но я так и не сказала, где я была, с кем и почему не возвращаюсь домой, почему продолжаю сидеть взаперти. То, что я живу у Стагера и обращаюсь к нему так запросто, заставляло Джуса непроизвольно сжимать кулаки и цедить сквозь зубы, но все его попытки прокомментировать эту тему я обрывала жестоко и моментально, и он, наконец, притих и смирился.

Одним словом, мы с Джусом общались – при жизни Стагера гораздо реже, чем после его кончины, но приводить ко мне братьев я с самого начала запретила категорически. Писала им записки без подписи, узнавала об их жизни всё до мельчайших подробностей, передавала подарки, но приводить запрещала и сама не приезжала. В конце концов во дворце ещё оставалась Аташа, которая знала фамилию Снэй и адрес моего бывшего дома, и если Ривейн основательно решит взяться за мои поиски и перетрясёт всех…

Как бы то ни было, прошло уже два с половиной года, а ни братьев, ни Джуса не потревожили. Будет ли Ривейн помнить обо мне так долго? Точнее, будет ли так долго страдать его уязвлённое самолюбие?

Честно говоря, иногда так и подмывало попросить погадать: Тшилабу или других, попытаться получить хотя бы тени ответов. Простил Ривейн Марану или нет? Поверил ей или нет? Что именно она ему сказала? В конце концов, сперва его потянуло именно к ней и продолжало тянуть, несмотря на её отвержение. А теперь, когда Марана стала королевой, когда она перестала зависеть от отца, когда, возможно, поняла, что выгоднее наладить с Ривейном отношения… Третьей лишней оказалась я.

Но от гаданий я, презрев все соблазны, отказывалась, хотя в способностях шегелек сомневаться не приходилось: мне доводилось видеть, как меняют форму падающие в ледяную воду капельки раскалённого воска свечей, отвечая на самые разные вопросы частенько обращавшихся к кочевницам сьер, обычных женщин Эгрейна. Однако я боялась узнать ответ, предпочитая малодушно прятаться в стенах кхэра, и только Джус был единственной ниточкой, связывающей меня с прошлым и внешним миром.

А вот сегодня он пришёл не один.

Рядом с ним стояли две худенькие вытянувшиеся фигурки, старательно вглядывавшиеся в аври, погрузившийся во тьму, и очертания кхэра, ставшего моим новым домом. Я узнала их сразу же и задохнулась от нежности, боли и щемящей тревоги, такой острой, словно я сама владела провидческим даром.

Торн и Гар.

Часть 3.

Два с половиной года назад

После того, как омерзительная острая, но короткая боль скрутила меня на ковре у ног Пегого, после того, как целитель Вьюк, выглядевший куда менее благообразно, нежели дворцовые лекари – беззубый, плешивый, с подёргивающейся щекой, но почему-то внушавший мне куда меньший страх, нежели они, – наконец, вышел, я окончательно пришла в себя в кровати, где-то на втором этаже в доме Стагера. Поморгала слипшимися ресницами в полумраке.

Бездумно уставилась в потолок, чувствуя себя грязной, выпотрошенной, измученной донельзя. Кажется, с истерикой, случившейся со мной из-за страха потерять ребёнка, я выплеснула последние силы, и теперь не могла шевельнуться, даже вдохнуть лишний раз. Самого осмотра я не помнила, в памяти осталось лишь то, как Вьюк едва ли не силой разжал мне сведённые судорогой челюсти, вливая успокоительный настой, а я мысленно захохотала – запах мяты напомнил мне другую настойку, стоявшую в спальне Мараны. Думать ни о чём не хотелось. Далее Вьюк, подёргиваясь щекой и ухмыляясь беззубым ртом, едва слышно перекинулся парой слов с Пегим, но мне не сказал ничего, да и я была не в силах ни вести светские беседы, ни выслушивать приговор.

Стагер вошёл в комнату без стука, глядя на меня с нечитаемым выражением на хищном худом лице. Хотелось зажмуриться – только сейчас я поняла всю абсурдность и бессмысленность своего прихода сюда и своего ему предложения. Я хотела уберечь ребёнка. Но у меня не было ничего, абсолютно ничего, ни за душой, ни в кармане, ночлежки не могли стать спасением на долгий срок, и я слишком хорошо знала, что случается с молодыми беззащитными сьерами, бродящими по окраинам Гравуара.

И вот теперь Стагер разглядывал меня, словно кусок шницеля.

Вышвырнет, к шегельке не ходи.

Сколько ему лет? От сорока до пятидесяти, вряд ли больше. Сухой, жилистый, потрёпанный жизнью, но крепкий. Страшен своим обезображенным шрамом лицом, только глаза у него и хороши, чистая синева, и не скажешь, что убийца и вор. А если он потребует от меня расплаты прямо сейчас – за лекаря, крышу над головой, молчание и прочее?

Меж тем Пегий оседлал ближайший стул, повернув его спинкой ко мне, скрестил худые ноги.

- Угомонилась? – хмыкнул он. – Больше орать не будешь? Не люблю, когда бабы верещат.

Я покачала головой. Инстинктивно хотелось скрестить руки на животе – при мысли об этом к глазам снова подступили слёзы.

- Давай-ка побалакаем чуток, только не ори. С чего ты взяла, что Адмирал тебя обратно не примет?

То, что «Адмирал» – это Ривейн, я поняла не сразу. Но, помолчав, принялась рассказывать, всё, как есть, уже под конец запоздало испугавшись, а не решит ли некоронованный король Сумрачного квартала заключить сделку с законным королём Эгрейна, выдав ему сбежавшую девицу. Но Пегий не спешил рвануть с места с доносом: он задумчиво ковырялся спичкой в зубах, очевидно, обдумывая услышанное.

- Ну, и чего делать думаешь? – первым нарушил он тишину.

- Письмо Грамсу хочу передать, – честно сказала я. – Это садовник Ривейна… мой друг.

- Повиниться хочешь? Или поторговаться?

- Нет. Морской аквариум в королевском саду… отравленный. Рыбу эту есть нельзя, вода опасна, а на дне труп отца Мараны, – я тоже против воли хмыкнула.

- Труп уже явно всплыл.

- Если Марана не придумала что-нибудь…

- Будь я на месте Адмирала, сразу запер бы эту шмару и выбил бы из неё всё. Вместе с зубами.

- Может, выбьет. А может, поверит ей. Он её любил, не меня. А про труп она скажет, что это я его убила, например. Я уже отправила на его глазах одного человека на казнь. Его не убили, а отрубили руки, но всё равно…

- Правда, отправила? – не без любопытства спросил Стагер, словно мы вели с ним дружеский разговор, и он был моим добрым заботливым дядюшкой и не больше, а речь мы вели о какой-нибудь будничной чепухе. – А с чего так?

- За дело.

- Ну, туда и дорога. Думаешь, ей поверит, не тебе? И всё равно уберечь хочешь?

- Хочу.

- Думаешь, ты лучше его?

- Почему? – растерялась я. Хоть было тяжело ворочать языком и держать глаза открытыми, разговор позволял отвлечься от тоски. Страшно было представить, что будет, когда Стагер наконец уйдёт.

- Думаешь, совсем он межеумок?

- Я не думаю! Просто…

- Сохнешь по нему, ребёнка его сберечь хотела, а считаешь, что у него в башке вата, что он одну бабу от другой не отличит, сухое от мокрого?

- Один раз уже не отличил!

- Там он сам хотел себе соврать, хотел, чтобы мил тебе был, вот и закрывал глаза. Уверена, что слушать тебя не будет?

- Марана ему жена, – сказала. – Не я.

- Нужна ему такая жена, с такой и врагов не надо! Прирезать её по-тихому, да к папахену в пруд до весны.

- Он не такой.

- И ты ему глаза хочешь какой-то писулькой раскрыть? Как есть дура.

- Дура.

Стагер покачался на стуле.

- Сохнешь по нему – а лечь под любого готова?

- Не под любого, – вспыхнула я. – Просто…

- Я тебе еще в прошлый раз сказал – в шмары не годишься, усекла? А вся суть-то в том, что ты жрёшь себя поедом, тебе сейчас чем хуже, тем лучше. Да? Наказать себя хочешь?

- Я брата не спасла. Сбежала от него. От Ривейна. Я… никого не спасла.

- Хочешь мой совет? – Пегий потёр свой застарелый шрам и поморщился. – Иди к нему и поговори. Скажи всё, как мне сказала. Ну?

- Не за себя я боюсь.

- Дура.

Он наклонился, вглядываясь в глаза.

- Хороша ты. Про тело и прочее молчу, сама не слепая. Чистое у тебя нутро, не продажное, не подлое. Сильная, гибкая, точно ивовый прут. Хороша. Жаль, что дура. Не по-человечески. По-бабьи – дура.

Я невольно сжалась, но постаралась удержать лицо.

- Но и тебя сломать можно.

- Уже сломали.

- Надломили, да. Но ещё не сломали. Маляву адмиральскому стригачу отправлю. Как там старика зовут?

- Грамс, – прошептала я, приподнимаясь в немыслимой надежде. – Помощник королевского садовничьего. Но…

- Не дёргайся, сам всё изложу, как надо, писать умею.

- Но…

- Лежи, дурёха. Спи. Сил набирайся. Навязалась на мою голову… А то роди мне, а, Вердана? – он впервые так естественно, без ухмылки обратился ко мне по имени. – Родишь девку – вырастим благородной сьерой, а пацана – будет моим преемником. Да не дёргайся ты, болезная… Шучу я так, усекла?

…Стагер вернулся под утро, через пару дней. Я проснулась почти мгновенно, уловив скрип двери.

- Не бойся, – сказала мне темнота. – Сказать пришёл, что передали маляву. Письмо, то есть.

- Вашего человека не…

- Моих людей поймать или на хвост сесть трудно. Ну, так что? Не пойдёшь к Адмиралу с повинной? Остаёшься?

- Да, – сказала я обречённо, закрывая глаза, ожидая горячего прикосновения рук или губ или тяжести тела. По счетам надо платить, верно?

- Всё-таки я ошибся, – странным голосом, не похожим на обычный едкий тон, продолжала темнота. – Не в том суть, что себя наказать хочешь, и не в том, что ему не веришь. Хочешь, чтобы сам тебя нашёл, да? Чтобы искал, без подсказок, без указок, хочешь увидеть, на что он способен ради тебя? Чтобы сам догадался, чтобы увидел, как у тебя нутро всё болью исходит, не ты сказала бы, а сам, да? Вот дуры бабы, одно слово.

…от дурака и слышу.

Секунда за секундой текли в молчании.

Я ждала, а Стагер меня не трогал.

Часть 4.

- Данка! – выкрики были слишком громкими для спящего посёлка, и я испуганно огляделась. Но тут же мальчишки кинулись на меня – вытянувшиеся, подросшие за эти два, да нет, почти три года, такие… такие взрослые, такие сильные. Такие мои, родные от и до – и в то же время уже отчасти незнакомые. Не я желала им доброго утра и спокойной ночи всё это время, не я выслушивала их беды, помогала советом, отчитывала за провинности…

- Данка, почему ты к нам не приходишь?! – Торн, хоть и старше, ростом пониже Гара, и даже ведёт себя по-детски.

- Почему ты хромаешь?! – Гар, сам прихрамывающий с рождения, сразу заметил, что с сестрёнкой что-то не то.

Братцы мои…

Почему только двое, где остальные четверо… Трое. Не забывать, что только трое. Я трепала лохматые макушки, целовала подставленные носы и щёки – ладно, Торн, но Гар-то раньше не терпел таких нежностей! Расспрашивала обо всём подряд, смеялась и плакала… Отвечала на какие-то вопросы, стараясь не сказать ничего конкретного, поражаясь про себя: мальчишкам уже пятнадцать и шестнадцать лет! Какие там мальчишки, Гар басит, местами срываясь на мальчишечий голос, у Торна вон усики уже, если приглядеться… Женихи!

И тут же боль, страх и нежность заслонила злость.

На Джуса.

Зачем он их привёл?!

- Зачем?! – зарычала я. – Нельзя было так делать, не посоветовавшись со мной, вот так вот запросто… Это опасно!

- Дана, по-моему, ты просто с ума сошла, – приятель чуть-чуть попятился, а я подскочила, толкнула его в грудь, чувствуя одновременно ярость, отчаяние и беспомощность. – Данка, успокойся, тише, ну! Данка! Парни, а ну-ка, отойдите, дайте нам… поговорить по-взрослому.

Джус наконец-то ухитрился перехватить меня за запястья, глядя в лицо, а потом наклонился и поцеловал в губы. Ну, как поцеловал – прижался холодными губами к моим.

- Ты чего?! – отшатнулась я.

- Данка, послушай меня, я прошу тебя. Не знаю, что у тебя там случилось, когда тебя не было, где ты была и насколько тот мерзавец богат и влиятелен, и что он делал с тобой… но твоё поведение ненормально!

- Отпусти!

- Только не убегай, выслушай меня, прошу тебя! Два с лишним года прошло! Данка, ты нужна дома. Сьера Ларда… Ларда замуж вышла, у неё ребёночку год, а ты его и не видела… У Брая уже невеста, ну, как невеста, подруга близкая. Грай недавно в неплохое место устроился работать, пока подмастерьем, но потом… Ты не слушала, как выучился играть Лурд, ты не видела похвальные грамоты Торна, ты забилась в какой-то дыре! Тебе всего двадцать два, Дана! Что бы с тобой ни произошло, жизнь продолжается! Нет, я верю, что здесь чудесные люди, но жизнь – продолжается, её нужно жить, и твоя жизнь не здесь! Ты нужна нам, мы скучаем по тебе, мы… мы любим тебя. Возвращайся! Нас много, мы не дадим тебя в обиду. И… мы хотим справить Арву могилку. Я знаю, что ты ещё надеешься, но… Мы бы могли прийти на неё все вместе, Дана! Принести сладости, игрушки... Я договорился с кладбищенским сторожем, можно будет сделать её рядом с тем местом, где сьера Селена похоронена, пусть всё по-человечески будет, Дан, мы все вместе об этом так долго думали. Мы скучаем по тебе, безумно! Смай, мама с папой... Я… я тоже скучаю. Дана!

Я стояла, ошеломлённая, ничего уже не понимающая, а Джус что-то говорил мне, говорил, говорил, стискивал запястья, целовал то в лоб, то в щёки, то в сомкнутые сухие губы.

***

«Может быть, он прав»

Эта мысль была такая простая, такая обыденная, но она вонзилась в меня похлеще зубов некроша. Прав, прав… вдруг он прав?

Ривейн обо мне забыл, Ривейн меня больше не ищет. Право Эгрейна на Варданы признали, с Мараной он как-то договорился, его жизнь идёт каким-то своим чередом, не знаю, счастливым ли, но идёт. А моя жизнь ещё не закончилась. Ничто и никто не держит меня здесь, я… мы можем вернуться домой, в новый дом семейства Снэй, и жить нормально. Я могу устроиться на нормальную работу, могу забрать из банка сбережения, оставленные мне Стагером… Не то что бы я чувствовала право на них, но у Пегого не осталось официально признанных им детей или других родственников-наследников – он сам говорил. «Отступные, что папашу прирезал» – бросил он небрежно, сообщая мне данные, по которым можно будет получить его деньги.

Забрать деньги. Купить братьям всё, что им нужно, отдать часть Джусу, даже если будет сопротивляться. Купить себе нормальную одежду и обувь, а не шегельское разноцветное тряпьё, уютное и мягкое, но всё-таки не моё…

Можно даже выйти замуж за Джуса. Он заслужил. Он ждал меня из неведомого плена, он принял даже нашу со Стагером связь, без него не выжила бы моя семья, братья пошли бы по кривой дорожке… Джус сделал для меня почти столько же, сколько Пегий. И пусть я его не люблю, пусть ничего во мне не вздрагивает от его прикосновений, кому вообще нужна эта дурацкая любовь? Персон был уверен, что любит Марану, Брук тоже, и что из этого вышло?!

Я не отталкивала Джуса, но и ответить ему никак не могла. Нет нужды злиться и впадать в отчаяние, он прав, прав, прав… Ночь наступала стремительно, посёлок шегелей крепко спал – по их верованиям, непраздничные ночи должны быть отданы благотворному сну. Занудно трещали шестипёрки, честно отвернувшиеся братцы о чём-то тихо переговаривались в десятке шагов от нас. Хлопало на ветру оставленное на ночь мокрое стиранное бельё. Пахло морем.

Мне даже вещи почти собирать не нужно, нет у меня никаких дорогих вещей, мне бы только забрать…

Ничто не предвещало беды, я уже почти поверила в возможность новой нормальной жизни, да только внезапно меня охватило очень… очень знакомое, но уже слегка подзабытое чувство. Не просто чувство – вкус. Рот наполнился горьковато-кислой слюной, и я прекрасно понимала, что это значит. Пятки словно приросли к земле. Многие шегельки летом вообще ходят босиком, но я так к этому и не привыкла, разгуливала в сапожках из мягкой кожи.

Губы начали дрожать, в ногах появилась противная слабость.

Шегели не носят оружия, а его металлический привкус сложно с чем-то перепутать.

…откуда они появятся?

Их немного, но они близко.

Часть 5.

Я обвиваю шею Джуса руками и целую в щёку, останавливая его проникновенную и, несомненно, прочувствованную речь.

- Спасибо тебе за всё. Мне пора. Приходи… Через пару дней, хорошо? Я подумаю над тем, что ты сказал. Обещаю. Я подумаю, просто не могу… вот так, сразу.

Впереди дорога, по которой ребята и пришли. Чуть поодаль стихийная стоянка экипажей, даже ночью можно поймать извозчика…

- Дан…

Нет, так легко Джуса не обмануть. И мой голос теряет нарочитую безмятежность.

- Ты не один, с тобой дети. Уходи, уводи мальчиков. Немедленно.

- Дана…

- Если останешься ещё хотя бы на секунду, я никогда тебе не прощу. Со мной всё будет хорошо, просто отлично. Поговорю кое с кем и вернусь. Помни: ты не один!

Джус стоит неподвижно, в его глазах плещутся страх и отчаяние.

- Мужчины из посёлка…

- За мной пришли королевские стражники, Джус. Не стоит сталкиваться с ними. Я еду во дворец.

От этих слов, этих мыслей всё внутри обрывается и трепещет, бешено, как сырое бельё на осеннем ветру.

Надо было уходить подальше от аври, от кхэра, но так, чтобы меня заметили, непременно заметили и узнали. Чтобы не было необходимости искать меня, врываться в святая святых, провоцировать жителей посёлка на защиту… Шегели мирный народ, но своих гостей, свою независимость и неприкосновенность чтут. Может начаться стычка, перепалка, из-за меня пострадают люди. Дети…

Этого нельзя допустить.

Приятель, решившись, коротко и зло кивает, машет мальчишкам:

- Уходим, парни.

- Но..! – шумно протестуют они, однако за долгое время моего отсутствия их дисциплинированность существенно возросла, и они повинуются, недовольные, насупленные, колючие, как любые дети, стоящие на взрослой черте.

- Дана, они могут уйти сами, а я… с тобой.

- Нет!!! Ты... Ты тоже мне дорог. Уходи!

И решаюсь на последний аргумент:

- За мной пришёл человек, которого я люблю.

... Жду, когда фигуры таких родных мне людей окончательно пропадут из виду, и иду на агрессивный металлический запах, точно зверь. Впрочем, вряд ли зверь добровольно пойдёт навстречу ловушке, а я – иду.

…прирученный некогда зверь, выпущенный потом в дикий лес, ещё как пойдёт. Доверчиво, прямо на ствол ружья, не таясь. Именно таким зверем я себя и чувствую. Стараюсь двигаться ровнее, но старая рана бедра предательски ноет. Если бы это был не некрош, создание чёрной пимарской магии, наши целители давно бы уже справились с ней, а те, что смотрели меня – Пегий не скупился – только руками разводили… Дешёвый яркий шегельский наряд со стороны наверняка смотрится нелепо.

Высокий широкоплечий мужской силуэт возникает передо мной, словно из ниоткуда. Пеший – очевидно, экипаж стоит где-то неподалёку. Мужчина одет просто и невыразительно, но осанка и походка беспощадно выдают его военное прошлое. Не узнать его невозможно. Впечатлений слишком много для одного дня, точнее, одного вечера, для одной меня. Темнота слишком густая, чтобы разглядеть детали, а я хочу их разглядывать, жадно, пристально, рассматривать, трогать – сколько у меня есть ещё времени?

Нет, не могу я смотреть ему в лицо.

...то, что он пришёл сам, не укладывается в голове.

Ривейн стоит в паре шагов от меня, невероятно настоящий, для меня узнаваемый, быстро, равнодушно оглядывая окрестности, колюче и пристально разглядывая меня: в простом заштопанном платье, с цветастым платком на плечах, с потемневшими растрёпанными волосами, не особо ухоженную, потрепанную, уставшую. Я чувствую его взгляд, как особый редкий металл.

Он, конечно же, не один, двое стражников поодаль, ещё несколько расположились чуть дальше. Он молчит, и он приехал сам, и это внушает маленькую надежду, что меня не убьют сразу. Или убьют не здесь. У него должны быть ко мне вопросы. И очень много претензий.

Стоит, молчит, смотрит.

И я молчу.

Только бы никто не поднял шум, не кинулся в драку, только бы Джус не вернулся, только бы шегели не почуяли опасного чужака…

В декорациях аври Ривейн выглядит абсолютно чужеродно, не менее странно, чем выглядели бы дети из Сумрачного квартала в центральном парке Гартавлы. Мы разные, как вода и масло, сейчас я понимаю это особенно отчётливо.

Я делаю шаг к Ривейну сама, протягиваю обе руки, одновременно демонстрируя, что ладони пустые, и – вытягивая оба запястья, на тот случай, если Ривейну их потребуется связать. Он опять оглядывает меня с ног до головы, но прикоснуться не торопится, и я смущённо руки опускаю. Я столько раз представляла себе нашу встречу – и вот она состоялась, нелепая до крайности. По его лицу ничего нельзя сказать, зол ли он или, может быть, рад…

"Рад"?!

Как есть дура, Стагер, ты был абсолютно прав.

- Как вы меня нашли? – с учётом его нового статуса и всего остального обращение на «ты» было немыслимо. Я уверена, что Ривейн не ответит, но он глухо кивает.

- Идём. И без глупостей.

- Могу я сходить… попрощаться? – я стараюсь держаться невозмутимо, очень стараюсь, а выходит из рук вон плохо. – Передать свои вещи на хранение…

- Нет. Не нужно ничего хранить. Ты туда не вернёшься.

Ожидаемо. И всё равно в груди всё клокочет, но я сжимаю пальцы. Я же знала, что так и будет, я же ждала чего-то подобного каждый день, каждую ночь. И всё равно оказалась не готова, и хотелось оглядываться на шегельский посёлок, но нельзя было дать Ривейну понять, что я оставила там нечто очень важное.

Может быть, оставила навсегда.

Экипаж действительно обнаруживается за кустами, стражники следуют за нами безмолвными тенями, незнакомые мне мужчины, а жаль – я соскучилась по старым знакомым, столь великодушно позволившим мне сбежать в суете последнего дня. Мы останавливаемся, не доходя до него какие-то двадцать шагов.

- Как вы меня нашли?! – повторяю я с упрямой обречённостью захваченного инородцами бойца, поющего гимн родной страны перед казнью.

- Имена на вышивке.

Слут, точно, а я-то грешила на Аташу. Великие заговорщики всегда прокалываются на мелочах. Моя паранойя была оправдана… Слут, я не сумасшедшая, правда, страх отступает и очень хочется захихикать, но я держусь.

А вот Ривейн – сумасшедший, точно. Неужели он действительно два с лишним года следил за мальчишками? Хорошо, пусть меньше, пусть даже год, но всё равно – это какое-то безумие…

- Так значит, сьера Вердана Снэй… Сначала я подумал, что ты вышивала имена твоих любовников. Или имена твоих подельников, – всё-таки говорит Ривейн, его глухой голос доносится до меня, как из каменного мешка. – Но всё оказалось проще.

- Увы, – говорю я со смешком, наш слутово непринуждённый разговор абсурден до невозможности. – Подельники мертвы, в любовники малолеток я не беру.

- А кого берёшь? Этого рыжего парня? – спокойно спрашивает Ривейн, и эта обманчивая мягкость тоже звучит неуместно. Ему не должно быть до меня дела. Моё место в Гартавлской паутине или на виселице. Разговор же наш больше похож на обычную сцену ревности, нежели на политический допрос – впрочем, я-то знаю, как он умеет ревновать, если задет по-настоящему.

- Они ни в чём не виноваты, – торопливо бормочу я, не поясняя, кто это «они».

- А кто виноват?

Я не отвечаю. Луна выглядывает из-за тучи, освещая нашу карикатурную мизансцену: стражники, экипаж, его, меня, кусты и деревья. Пустынная местность. В этом году шегельский посёлок и вовсе забрался в какую-то глушь.

- Покажи.

В первый момент не понимаю, о чём он, но уже в следующий миг вытягиваю руку. Бледный свет луны мажет по коже, и непрокрашенный треугольник на левой руке видно даже в темноте.

- Хотите убедиться, что снова не ошиблись? – я скалю зубы, готовая в любой момент по этим самым зубам получить. – Вы, как принц из одной детской сказки, выбиравший невесту по потерянному башмаку.

Иногда полезно смотреть в лицо своим женщинам, Ваше Величество.

Часть 6.

Мой выпад Ривейн попросту игнорирует.

- Уверены, что я – это я? – не знаю, зачем я нарываюсь, его отстранённость колет больнее, чем ярость – и я ищу хотя бы ярости.

- Уверен. Впрочем, у меня есть более надёжное средство, чтобы убедиться.

Прежде, чем я успеваю опять сказать что-нибудь едкое и глупое, Ривейн подходит к экипажу и открывает дверь. Серо-бурый вихрь выскакивает оттуда, налетает на меня и едва ли не сбивает с ног. А я бесстрашно опускаюсь на корточки, позволяя короткому хвосту стучать по бокам, а горячему влажному языку облизывать лицо и руки, утыкаясь лбом в густую жёсткую шерсть. От возвращения Ривейна в свою жизнь я ожидала всего – побоев, проклятий, ненависти, ярости, заключения под стражу, презрения – но только не этого.

Это действительно… уже слишком.

Это слишком!

- Зачем? – говорю я, пытаясь утихомирить обезумевшую от радости собаку, которой нет дела до моего имени, любовников, происхождения и причины, по которой я ушла. Смотрю на Канцлера, а обращаюсь к Ривейну. – Зачем?! – повторяю беспомощно, глажу уши, голову, холку, сжимаюсь, чувствуя, как щёки бесстыдно становятся влажными. – Мальчик мой хороший…

- Собака, знаешь ли, не может спросить «зачем», – бесстрастно говорит Ривейн. – А если бы и могла, ей ведь не объяснишь, зачем её бросили. Даже человеку не объяснишь, а тем более собаке. Садись.

Под его взглядом, по-прежнему стараясь не смотреть ему в лицо, я иду, ёжась от резко нахлынувшего чувства вины. Неловко вскарабкиваюсь в экипаж, отказываясь от предложенной руки стражника. Канцлер запрыгивает вслед за мной.

Куда теперь? Во дворец?

Я не хочу видеть Марану. Не при каких условиях. На миг представляю, что они будут допрашивать меня вдвоём, как она будет лгать и переворачивать каждое моё слово – и, не осознавая, что делаю, распахиваю уже прикрытую дверцу и вываливаюсь наружу.

Стоящий вплотную к экипажу Ривейн буквально ловит меня – и это первое прикосновение заставляет меня замереть пойманной ящерицей.

- Опять сбегаешь? Так скоро? Неразумно, Вердана Снэй.

- Ана, – поправляю я механически, не успев задуматься. А потом спохватываюсь, не отстраняясь от его рук, мгновения этой близости будто украдены из прошлого. – Вы… темнота больше не… действует вам на нервы?

- Я сражался с ней каждый день после твоего побега. И, кажется, победил.

Хочу прижаться к нему ещё ближе. Но не чувствую на это права.

- Марана сейчас во дворце? – я всё ещё не поднимаю глаз. Канцер поскуливает за спиной.

- Нет, – не без усилия отвечает Ривейн, и я не знаю, с чем это усилие связано – с тем, что он не хотел говорить правду, говорить о Маране со мной, с тем, что он мне солгал? Это не имеет значения. Она может вернуться в любой момент.

Чтобы забраться обратно в экипаж, я поворачиваюсь спиной к Ривейну, всё ещё в кольце его рук, и меня прошивает острым возбуждением от этой позы, напоминавшей… напоминавшей слишком многие разы нашей томительно-сладкой близости.

Ривейн стоит за моей спиной слишком близко, чтобы подняться и не коснуться его, мне нужно, чтобы он отодвинулся.

А он не торопится отодвигаться.

- Что с ногой?

- Некрош укусил перед… тогда ещё.

- Какого Слута ты вообще пошла в его клетку?! – всё же спокойствие изменяет ему, прорывается всполохами гнева.

Я ожидала этого вопроса, но не была готова на него сейчас ответить.

- Расскажу. Позже, обещаю. У меня ведь всё равно нет другого выхода…

- Да, у тебя нет другого выхода, – а вот теперь в его голосе проскальзывает злость, только я не понимаю, на что или на кого. – Я думал, он тебя… кровь повсюду, ты пропала, и Грамс нёс какую-то чушь.

Думал так и всё равно искал?..

Не верю. Не должна верить.

- Не трогайте моих братьев и моих друзей, Ривейн. Они ничего не знают о вас, о моей жизни во дворце. Прошу вас. Будьте милосердны.

Он тоже не обязан мне верить… Уж он-то точно.

Его теплое дыхание несколько мгновений ощущается на щеке, а потом Ривейн отходит назад.

Он не садится в салон, едет рядом верхом, и я за это ему благодарна.

- Глупостей не делай, – бросает он мне в окно напоследок, а я уже в шаге от истерического хохота. Какие могут быть глупости, если он теперь знает всё.

Почти всё… Почти.

Хорошо, что мы не поедем рядом. Не уверена, что смогу это выдержать.

А потом я, кажется, засыпаю или падаю в обморок. Во всяком случае, какой-то временной кусок безжалостно выпадает из памяти.

Часть 7.

Утренний свет мягко щекотится сквозь сомкнутые веки, наполняя меня незнакомым непривычным покоем.

Всё хорошо. Скоро скрипнет дверь, в комнату войдёт Фрея, принесёт платье, а потом будет завтрак, вышивка, конная прогулка, обед, Ривейн… Впрочем, нет. Это не то, не так, так уже было раньше, хватит. Всё хорошо. Сейчас я повернусь на бок, открою глаза и увижу Ривейна, который остался на ночь со мной. Больше никогда не буду спать в одиночестве, сжимая ногами и руками смятые в комок покрывала… Я открою глаза, улыбнусь спящему Ривейну, не без усилия удержавшись от поцелуя, приподнимусь и поверх его головы увижу маленькую детскую кроватку, стоящую у нашей кровати, и это будет единственное, что заставит меня, такую уставшую после всех перемен и треволнений вчерашнего дня, встать…

Всё хорошо?

Реальность оказалась совсем не такой, как в моём утреннем, чересчур приторно-сладком видении, но в целом, куда лучше, чем могла бы быть. Я не помнила, когда и куда мы приехали, но проснулась в уютной небольшой комнате, вовсе не похожей на стылую тёмную камеру Гартавлской паутины. Правда, два окна и единственная дверь оказались запертыми, и никакая фрейлина ко мне не пришла. Зато появилась горничная, которая помогла принять ванну и привести себя в порядок: причесать расстрёпанные спутенные волосы, почистить и отполировать ногти, смягчить обветренную после жизни на свежем воздухе кожу, ладони в мозолях и потёртостях от работы в шегельском посёлке... С одной стороны из чувства глупого протеста мне хотелось оставить всё как есть. С другой – поухаживать за собой было приятно. За горничной явилась пожилая целительница, но от её услуг я категорически отказалась, заверив, что чувствую себя превосходно. Настаивать старушка не стала.

Затем пришёл Ривейн. И снова горничная, с завтраком – каша со свежими ягодами, чай, мягкие тёплые вафли. Под пристальным взглядом Его Величества, от еды воздержавшегося, кусок в горло не лез, но я съела всё просто для того, чтобы потянуть время и чем-то занять рот. Рука дёрнулась сама, и крепкий чёрный чай пролился на светлое платье.

Ривейн вышел – надо же, какая деликатность, а молодая темноволосая девушка, то и дело косясь на меня, услужливо подала мне другой платье и помогла застегнуть мелкие квадратные пуговки на спине. За два года мода слегка поменялась, юбки стали пышнее, рукава оголены, плечи оказались оголены – надеюсь, дело было действительно в новой моде, а не в том, что Ривейну хотелось созерцать меня в таком откровенном наряде.

Нет, конечно, ему не хотелось. Он перегорел к своей "Ане", да и гореть-то было особо нечему. Его влечение ко мне было влечением к Маране, теперь это очевидно. Не стоило прятаться от этого неоспоримого факта, не стоило утешать себя тем, что со мной обращались как с желанной гостьей, а не пленницей..

- Как тебя зовут? – окликнула я девушку.

- Лайя, сьера.

- Лайя… – вкрадчиво сказала я. – Подскажи, пожалуйста… Мы сейчас в королевском дворце, верно? В Гартавле?

Девушка удивлённо покосилась на меня и, помедлив, кивнула.

- А Её Величество тоже здесь?

- Кто? – недоумённо переспросила горничная, а потом помотала головой, словно прогоняя наваждение. – Я не так давно здесь служу, сьера…

- Что с того?

Лайя как-то затравленно огляделась. Я решила не нагнетать обстановку и постаралась улыбнуться.

- Мне просто интересно, говорят, я на неё очень похожа…

Взгляд горничной слегка потеплел, хотя и оставался настороженным.

- Я ни разу её не видела, сьера. Вроде бы Её величество давно отсутствует в замке. Лечится…

- Лечится?! – недоумённо повторила я.

- Это только слухи, – шёпотом сказала горничная. – Говорят, что Её Величество не может иметь детей. За три с лишним года брака с Его Величеством у них так и не появилось наследника. И вот последние два года Её Величество постоянно пребывает в разъездах. В монастырях, святых местах, говорят, вот, к пимарским целителям направилась…

Я растерялась. Спросить хотелось о многом, но девушка и так смотрела на меня с подозрением, и я пожала плечами. Самое главное: визита Мараны можно пока что не опасаться.

- А в какой части дворца расположена эта комната?

- Простите, сьера, мне пора...

Интересно, за кого она меня принимает? За любовницу, новую королевскую фаворитку? Как ни крути, поведение Ривейна всем должно казаться странным, даже если поступки короля обсуждать и не принято.

Что меня ждёт дальше?

В шегельском посёлке сейчас утро. Тшилаба и остальные женщины готовят завтрак, дети шумной толпой бродят по аври. Всё как всегда, только без меня. Вряд ли кто-то из шегелей будет меня искать. Они поймут, такие, как они, понимают без слов. Но всё равно мне тревожно, и эту тревогу невозможно отогнать надолго, и жить с ней – как ходить с камешком в ботинке, который невомозможно достать.

***

- Тебе нужен осмотр целителя, – нарушает Ривейн молчание. – Посмотреть твою ногу…

- Нет! – резко выкрикиваю я, но силой заставляю себя успокоиться и говорить тише. – Нет, больше никаких целителей, не сейчас, не сегодня. Я…

- Хорошо! – он подозрительно легко соглашается со мной, выдохнув, подозрительно быстро меняет тему. – Давай просто поговорим. Поговорим нормально. Почему ты стала участвовать во всём этом?

- У меня было шесть причин, – зябко пожимаю плечами.

- Целых шесть?

- Да. Их зовут Брай, Грай, Торн, Лурд и Гар. Двоих вы видели – у шегельского посёлка.

- Твои братья... А шестая? Этот рыжий?

- Рыжий – просто друг детства, надёжный друг и не более того. Шестая – Арванд, мой самый младший брат, – слёзы уже не набухают в глазах в глазах от одного упоминания его имени, но это ничего не меняет. – Брук, то есть Декорб, держал его при себе, сначала он, потом Марана и её отец. И я не знаю, где он сейчас, но скорее всего, его больше нет в живых. Он же видел их всех: Декорба, Марану, Каллера... Ривейн, – я заглядываю ему в глаза, слёз-то нет, но у меня не получается быть спокойной и изъясняться нескомканно и внятно, – Ривейн, найдите его, найдите его, пожалуйста! Вы же меня нашли, а он… Я хочу знать, где он и что с ним! Марана должна знать, спросите её, заставьте её ответить! Я признаюсь во всём, я действительно виновата, я готова за всё ответить, но он… ему только двенадцать, он ни в чём не виноват. Ривейн, всеми богами заклинаю…

- Рассказывай, – коротко бросает Ривейн. – Сейчас же. Всё.

- Что – всё?

- Всё, с самого начала. Не пропуская не единой подробности.

Я глубоко вдыхаю, мне не хочется говорить о прошлом, но раз уж Ривейн нашёл меня, раз уж готов выслушать – этим нельзя не воспользоваться.

- Примерно за три месяца до королевской охоты в Вестфолкском лесу…

- Нет. С начала – это с самого начала, сьера Вердана Снэй. Про свою семью, про своих братьев, про рыжего, который тебя лапал вовсе не как друг. Меня интересует абсолютно всё. С момента твоего рождения и до сегодняшнего момента. Без вранья. Без утаиваний.

Всё… Киваю и послушно начинаю заново:

- Я умирала семь раз. Первая моя смерть должна была настигнуть меня ещё до рождения, когда мой пьяный отец по кличке Боров пнул в живот беременную мной мать…

***

- Что будем делать? – неожиданно нарушает воцарившуюся тишину Ривейн. Я так привыкла мысленно называть его регентом, что трудно переключиться на «Его величество».

По правде сказать, у меня тот же вопрос. Не вечно же мне здесь сидеть! Мой рассказ обо всём происходящем Ривейн услышал. Я не врала и не утаивала… почти. Просто опускала некоторые подробности. И во многом сама увидела историю своего «регентства» иначе. Изначально троица заговорщиков казалась мне грозной силой, но по сути это оказалось не так. Каждым из них двигал свой собственный мотив. Декорб хотел отомстить Ривейну, в котором для него сосредоточилось всё, чего он хотел и не мог получить в своей жизни. Марана хотела избежать спальни регента и зависимости от отца. Каллер мечтал царствовать, используя свою покорную прежде дочь… Но вся её покорность разом закончилась на нежеланном, ненавистном браке. Марана сопротивлялась, как могла, впрочем, её пыл на время поутих после смерти Персона. Надо полагать, она банально испугалась. А потом, поразмыслив, пришла к выводу, что быть королевой очень даже неплохо, особенно, если отца не станет. Они все врали – и мне, и друг другу. Они были слабы в своей разобщённости, корысти, слабости.

Свой долгий рассказ я малодушно заканчиваю своим побегом, а вовсе не сегодняшним днём. Правда, объяснить побег, не упоминая о беременности, непросто. И я ничего не объясняю, история и так вышла длинная, а Ривейн пока что не требует продолжения. Ему всё это тоже не так уж легко далось.

- Вы король, – говорю я. – Мне ли говорить вам, что делать? Вы можете делать всё, что вам угодно. Убивать. Карать. Брать всё, что вам понравится. Всё, что захотите.

- Верно. Отчасти. Но не совсем.

Он опять молчит. И я молчу.

- Ужасное ощущение – иметь всю власть в своих руках, и в то же время чувствовать свои руки связанными, – снова заговаривает Ривейн. – Вердана. Ана. Вердана… Как к тебе обращаться?

- Как хотите.

- Что нам с тобой делать?

- А чего вы хотите?

Часть 8.

Снова пауза, томительная, густая и безвкусная.

- Вы на меня не злитесь? – я сама не верю в то, что говорю это, потому что… Слут побери, я два года была уверена, свято уверена, что Ривейн на меня злится. Что он может убить меня за обман, причинить зло мальчишкам мне назло, отобрать у меня самое дорогое, поверить Маране в её несомненной обличающей лжи. А он сидит в паре метрах от меня, отнюдь не пылающий яростью или гневом, скорее, бесконечно уставший. Я заставляю себя посмотреть на шрам на его виске, но в глаза так и не могу взглянуть, словно боюсь ослепнуть.

- Злился… поначалу, – отвечает Ривейн. Не могу поверить Мы разговариваем… почти как раньше. – Никак не мог понять, что произошло. Грамс всё бормотал, что виноват, что защищал тебя, и я решил сперва, что там, у клетки некроша, твоя кровь. Потом я перетряс весь дворец, потом – всю Гартавлу, весь Гравуар и весь Эгрейн. Но ты ушла. Почему?

И опять ни слова о Маране. Как будто её и не было.

- Я же всё рассказала.

- Недостаточно.

- Так вы мне… верите?

- По поводу того, что Декорб ненавидел меня и мечтал отомстить? Что тебя принудили притворяться моей женой? Верю, – очень просто отвечает Ривейн, и я вдруг чувствую, что спокойствие покидает меня. Мне хочется зашипеть, как кошка.

Почему он молчит про Марану?! Никак не комментирует то, что она убила Персона и своего отца, что её выкидыш был подстроен, что она не Цееш, что…

- Отпустите меня, – без особой надежды прошу я. – У меня семья. Я ничего никому не расскажу. Хотите, принесу любую магическую клятву, всё, что угодно... Я не причинила вам никакого вреда, Ривейн, наоборот...

Но на моих руках кровь Декорба. Или дело не в этом?

- Что нам делать? – в третий раз повторяет Ривейн, и я для надёжности обхватываю себя руками, чтобы не взорваться горсткой сухого пороха в чистом пламени, и тоже повторяю:

- А чего вы хотите?

- Я хочу невозможного, – Ривейн поднимается и подходит комне. Встаёт где-то сбоку, если не поворачивать головы, я не вижу его. – Чтобы то, что было обманом и иллюзией, было по-настоящему.

Злость вспыхивает во мне, как пламя, охватившее бумажный лист.

- По-настоящему?! Что из того, что вы делали, было по-настоящему? Когда вы взяли в жёны девушку, которую не знали, которая вас терпеть не могла, даже не удосужившись познакомиться с ней, понять, чем она дышит, что из себя представляет? Когда вы использовали её, воспринимая не более чем телом, нужным вам для выращивания ненужного вам ребёнка, условия получения вожделенной короны? Это было по-настоящему? Вы даже не заметили, когда на её месте появилась другая! Странно, что вы меня вообще искали. Одна жена ушла, другая пришла… Какая разница?! Почему я сбежала? Произошла очередная рокировка, только и всего.

- Всё изменилось, Вердана. Ана.

- А я вам не верю. Что нам делать, спрашиваете вы? Вот она я, целиком в вашей власти. Вы можете казнить меня, в конце концов, я имею непосредственное отношение к смерти Декорба Цееша, я и не отпираюсь. Можете запереть здесь на веки вечные. Неужели вы думаете, что я ещё на что-то надеюсь?

- Декорб спал с тобой? – неожиданно говорит Ривейн, а я закатываю глаза:

- Это всё, что вас интересует? Да, он со мной спал. Я не хотела, ни разу этого не хотела. Но выбора у меня не было.

- Здесь, во дворце? – он спрашивает напряжённо, но, кажется, не собирается устраивать дурацких сцен.

- Нет. Раньше. До… до вас. В том доме, где меня держали взаперти, когда готовили к роли Мараны, – я взмахиваю рукой. Сейчас Ривейн поступает почти так же, правда, планы на меня не оглашает и в постель не тащит. Перегорел. Или ему противно. А может, его устраивает Марана. – Брук… Декорб приходил ко мне по ночам, чаще всего нетрезвый и злой. Он познакомился с Мараной во дворце, и был влюблён в неё, не то что влюблён – он её боготворил, но считал её недоступной, недосягаемой. А я была вся в его власти.

Я молчу, вспоминая, удивляясь тому, насколько ушла в прошлое эта история для меня, насколько отболела. И тут же спохватываюсь, смотрю Ривейну в подбородок – это тот максимум близости, который я сейчас могу себе позволить.

- А до него?

Я мотаю головой.

- Ривейн, прекратите. Вы… вы вообще понимаете, что произошло? Это сьера Марана убила Персона. Благодаря её стараниям рыба в королевском аквариуме была отравлена гидраргиумом, то есть ртутью, она же знала, что Персон ест её очень часто… Вы нашли тело её отца на дне? Что стало с аквариумом?

Вместо ответа Ривейн достаёт из кармана сложенный вчетверо бумажный лист.

- Грамс передал.

Я осторожно, стараясь не коснуться его пальцев, беру обычный дешёвый листок, немного желтоватый, шершавый, помятый. Разворачиваю – почерк неровный, слишком размашистый и широкий, но вот содержание…

Хорошим грамотным языком Стагер Пегий, по сути, лаконично и ёмко описал всё то, в чём я только что так многословно и путано распиналась Ривейну – об опасностях аквариума и мерах, которые необходимо принять для того, чтобы минимизировать вред отравленного водоёма: защищать кожу и органы дыхания, не скармливать заражённую рыбу животным, не возвращать воду в море, утилизировать одежду после ликвидации…

- Союзники из Пимара помогли: аквариум со всем его содержимым был выжжен до дна. С некоторых пор они... очень отзывчивы к просьбам.

- А тело сье Кармая?!

- Тело было извлечено, идентифицировано и предано земле. Я думал, у тебя нет союзников. Кто тогда писал это письмо?

- Этот человек уже мёртв, – говорю я глухо. – Он очень помог мне, когда я сбежала от Мараны. Я у него жила большую часть времени.

- Расскажи обо всех, – Ривейн отражает мою интонацию. – Сразу обо всех, кто был до меня. Кто после. Сколько их было. Как ты жила всё это время. Где. С кем...

Я рассказала, но он мне не верит. Не верит!

- Зачем? Давайте лучше поговорим о вас. У вас было много женщин до меня? У вас есть незаконнорождённые дети? Вы были моряком, наверняка у вас было множество случайных связей и отношений до того, как вы стали регентом. Наверняка…

Ривейн недоумённо хмурится, а потом неожиданно неопределённо кивает.

- Отношения… да, были. Недолгие, мне было двадцать. Женщины тоже были, разумеется. Чаще всего просто доступные продажные девки, в портах. Как у всех. Может, меньше, чем у всех. Я брезговал, но иногда…

- Понимаю и не осуждаю, – киваю я. – Не нужно подробностей. На самом деле я спросила просто так. Мне это неинтересно. Прекратите задавать свои глупые вопросы. Вы, кажется, не понимаете, всё ещё не понимаете, да? Я не Цееш, не Марана, не благородная невинная сьера. Мой отец был вором и убийцей, я сама воровала, и я тоже – убийца. Я врала вам с самого первого дня, я шпионила на ваших врагов. Да, вы были не первым и не единственным моим мужчиной, а сколько было других, вас вообще не касается! – я не вижу, но представляю, как побелели его ноздри, как сжались губы. – Вы тоже не ангел, вы вообще женатый человек. Я завела любовника, чтобы он прятал меня от вас. Да, вы хотите невозможного, Ривейн.

«На самом деле, невозможного хочу я»

- Впрочем… не делайте из меня дуру, вы ведь и так уже всё понимаете, верно? И, тем не менее, привезли меня сюда, искали меня, стоите вот так, передо мной. Говорите со мной… Зачем?

Он презирает меня за моё прошлое, он представляет тех мужчин, которые были со мной. В его воображении всё куда хуже, чем в реальности.

- Почему ты сбежала от меня тогда?

Он мне не верит...

- Что свечи погасила... простите, – глупо, но я действительно чувствую себя безумно виноватой за то, что воспользовалась его тайной слабостью. – Почему сбежала? Марана же вернулась.

- И что?

- Я думала...

Нет смысла продолжать. Это и так должно быть понятно.

- Я тебе не верю, – невпопад говорит Ривейн, стоя где-то за моей спиной, словно озвучивая мои мысли. Я тоже ему не верю. – Ты врала мне. С самого начала. Врёшь и сейчас… Зачем?!

- Сейчас?

Это действительно так, хоть я своей вины в том и не чувствую до конца. Отворачиваюсь, когда он неожиданно пытается заглянуть мне в лицо.

Невыносимо пытаться склеить то, что разбито вдребезги, только пальцы порежешь.

- Да смотри на меня! – неожиданно взрывается Ривейн, ухватывает меня за подбородок, разворачивая у себе, наши взгляды встречаются, и это простое прикосновение сметает все преграды.

_________________________________________________________

Друзья, продолжение выйдет 20 июня, ровно в полночь!

Глава 43. Свободная

Несколько секунд мы просто смотрим друг другу в глаза, а потом Ривейн обхватывает меня за плечи, заставляя встать, и с силой вжимает в стену, прижимаясь губами к губам, руки судорожно оглаживают всё моё тело, с поясницы спускаясь на ягодицы, притягивая бёдра к своим.

Я почти слышу его голос:

«Прошло два года, Ана. Два года без вас…»

«Нет!» – вспыхивает в голове одна-единственная здравая мысль, нет-нет-нет. Шрам… шов, он увидит и всё поймёт. Нельзя, чтобы он это понял. Я не доверяю ему, не могу доверять. Я знаю, что одного желания недостаточно.

Но и сопротивляться этому желанию не могу.

Я обхватываю его губы своими, впускаю в свой рот его язык, так жарко, как ещё никогда между нами не было. Пытаюсь прочувствовать его вкус. Он отодвигается, комкая слишком пышный подол моего платья, а потом резко разворачивает меня лицом к стене. Я прогибаюсь назад, потираясь бёдрами о натянувший ткань брюк член, его руки мнут грудь, мягко поглаживая, покручивая соски, новый фасон платья позволяет оголить грудь за считанные мгновения. В этот момент я ни о чём не думаю, кроме как о том, что снова безумно хочу его в себе почувствовать. Два с половиной года у меня не было мужчины, два с половиной года мы не виделись, и я запрокидываю голову, пытаясь найти его губы. Два с половиной года он мне снился. Я не могу рассказать ему обо всём, я не верю ему, я боюсь его, он может уничтожить всё, что мне дорого, но оттолкнуть его, оторваться я не в состоянии. Наши пальцы переплетаются, взгляды снова встречаются. Ривейн отстраняется, его тёмный взгляд чуть проясняется.

- Вердана...

- Ана. Хочу тебя, – шепчу я пересохшими губами. – Хочу тебя сейчас. Всех, кто меня касался, кроме тебя, уже нет, никого уже нет. Я всех убила.

Ривейн молчит, дышит беззвучно, но тяжело. Смотрит.

Я стягиваю чулки, панталоны, тонкая ткань беспомощно ложится на пол, до пуговиц на спине мне не дотянуться самостоятельно… и только с этой мыслью просветление настигает и меня тоже. Что я творю.

Ткань платья волнующе, пошло скользит по голым ногам, обнажённому животу, бёдрам. Смотрю на Ривейна, на его реакцию.

Мы оба трезвы во всех отношениях, и всё равно не в силах остановиться.

Ривейн молча снимает свои сапоги, расстёгивает рубашку, стягивает брюки, не отрывая от меня взгляда, словно боится того, что я исчезну… или ножа в спину. Опускается на кровать, усаживая меня на колени, я целую его лицо, спускаясь поцелуями по шее вниз. Целую грудь, плечи, глажу его руками.

Ривейн медлит. Так, как никогда не медлил… тогда, раньше. Глупый. Он может молчать, хмуриться, строить из себя оскорблённого изменой мужа, но мои руки беззастенчиво скользят вниз по его животу. Его желание куда весомее любых слов и признаний, но когда я касаюсь губ, упрямая отчуждённость его взгляда сменяется болезненной горечью.

У нашего поцелуя горький привкус, но и менее сладким от этого он не становится.

- Думаешь об остальных? Не надо. Ты мой первый, – выдыхаю я Ривейну в ухо. – Первый и единственный. С тобой. С тобой всё было впервые. С тобой я стала женщиной. Те, остальные, они мне даже в лицо не смотрели. Я ничего с ними не чувствовала.

Ривейн пытается расстегнуть моё платье, но я мотаю головой, и он не настаивает.

- Оставайся, – говорит мне Ривейн, мягко притягивая меня на себя, путаясь в юбке, раздвигая мягкие влажные и скользкие складочки между ног пальцами, и я захлёбываюсь словами, прикусываю его подбородок. – Оставайся насовсем, Ана. Ты снилась мне…

Слова заканчиваются, я обхватываю его руками и ногами, его рука направляет член вглубь моего податливого тела, горячая заполненность внутри кружит голову, толчки ускоряются, от мягких, ритмичных, до болезненно-жёстких, долгожданные сладкие спазмы проходят по животу, отдаваясь в немеющие запястья.

Я не спала с Пегим, хотя он дал мне всё, что мог: защиту, покровительство, деньги, крышу над головой. Куда больше, чем родной отец. Я бы не отказала, я сама ему себя предложила, и приняла бы его, слишком велико было чувство благодарности и признательности, но он не воспользовался своей властью надо мной, ни тогда, когда пришёл в наш дом первый раз, ни потом, когда я пришла к нему сама. Мы часто оказывались рядом, оказывались вместе наедине, он разглядывал меня своими прекрасными синими глазами, но ни разу не перешёл черту. Смешно, но законный принц, последний представитель королевской династии, вёл себя со мной гораздо хуже, чем этот человек, не имевший ни титулов, ни красоты, ни имени.

Но я не хочу говорить об этом Ривейну сейчас. Либо он принимает меня, со всеми моими бедами и лихами, либо теряет навсегда.

В последний момент я вдруг прихожу в себя от сладостно-тянущего забытья, закусываю губу.

Ривейн не задал ни единого вопроса о ребёнке. Либо это не слишком-то его волновало… либо он просто об этом не узнал. Лекари подчинялись Бруку, лекари сбежали из Гартавлы вовсе или же без его указаний говорить ничего не стали. А указаний Брук потом уже дать никаких не мог.

- Не в меня, Ривейн, слышишь? Не в меня…

Тёплая жидкость капает на бёдра, пальцы Ривейна поглаживают мой набухший клитор, он тяжело дышит мне в шею.

- Ана. Ана, Ана!

Твердит моё имя, и под этот шёпот, подаваясь навстречу его пальцам, я содрогаюсь от своего запоздалого выстраданного удовольствия, от почти полного ощущения счастья. Счастья, которое вот-вот должна буду отвергнуть, вырвать из собственной груди, но не сейчас... Несколько мгновений я позволяю себе ни о чём не думать, чувствовать горячее тяжелое тело Ривейна, прижимающееся ко мне со спины, его надежную силу, слышать его голос:

- Оставайся со мной. Моя Ана. Ана, Ана, Ана...

Часть 2.

- Оставайся, – проговорил Ривейн глухо. Я лежала рядом, бездумно глядя в потолок. В голове, за исключением мыслей о шегельском посёлке и его обитателях, было пусто. В теле чувствовалась умиротворяющая расслабленность, мышцы немного ныли, но это была даже отчасти приятная боль. Очень хотелось снять платье или хотя бы переодеться, я чувствовала нелепость собственного вида, но и решиться на следующий шаг не могла. – Оставайся со мной.

- А у меня есть выбор? – хмыкнула я, намекая на запертые окна и дверь. Ривейн приподнялся, повернулся, слегка придавливая меня собой, и я подумала, что мысли у нас с ним сейчас, несмотря ни на что, одинаковые. Мы были чужие друг другу люди, с той же степенью общности, что у заезжего моряка и торгующей собой продажной сьерой в затрапезном порту.

И в то же время – абсолютно близкие. За какие-то три с половиной месяца, что я жила во дворце в статусе его жены, мы почти успели стать семьёй друг для друга, той самой опорой, в которой оба так нуждались.

Этот диссонанс делал всё происходящее нереальным.

- Я не могу допустить, чтобы ты опять сбежала, так ничего мне и не ответив… А, зная тебя, лучше подстраховаться. Была бы здесь дымовая труба пошире, я бы заколотил и её.

- Зная меня? Что ты обо мне знаешь?

- Оставайся, – его рука скользнула под одеяло. – Я безумно скучал по тебе.

- Ривейн, ты женатый человек… – да, платье было лишним. Но я не собиралась опять тонуть в чувственных ощущениях, не прояснив всё до конца – если вообще возможно было что-то прояснить.

- Раньше тебя это не смущало.

- Смущало, – сказала я. Смешно было говорить подобное человеку, правителю страны. Правителю! У него должна быть очередь в фаворитки, тем более, что это не пестуемый родителями и братом молодой принц – король, привлекательный зрелый мужчина, а я артачусь, будто цену себе набиваю. – Мне было тошно, я не могла не думать об этом. Но у меня не было другого выбора. Брук отрезал палец моему младшему брату у меня на глазах, а потом и вовсе... Что бы ты сказал, Ривейн, держа в руке палец ребёнка, которого растил с младенчества?

Его рука замерла на моём бедре, вернулась на плечо.

- Я тоже из большой семьи, если ты помнишь, хотя и младший. Я понимаю. Но ты могла рассказать мне обо всём! Тебе не нужно было бы справляться со всем в одиночку, Вердана!

- Рассказать когда? Сперва мы виделись по полчаса в день, и эти полчаса ты тратил не на разговоры…

- Ты сама не хотела...! – начал было он – и осёкся.

Ну, да. Не я.

Молчание вновь затягивалось, и я пожалела, что вообще заговорила, поддержала разговор. Пожалела, что руку он убрал – в его объятиях всё казалось проще, чем было на самом деле.

- Ты постоянно твердил, что должен быть единственным и всё в таком же духе. Да, я видела, как ты меняешься, как меняется твоё отношение ко мне, но понимала, что без фундамента влечения к Маране ничего бы не было. Я боюсь, что, глядя на меня, ты видишь другую, ты будешь всегда её видеть. И когда-нибудь, как Брук, назовёшь меня другим именем…

- Тебе обязательно всё время об этом вспоминать?!

- Ривейн… – я потянулась к нему и коснулась губами его губ. Слегка прикусила верхнюю, лизнула – и ускользнула от поцелуя, чуть приподнимаясь, вынуждая его потянуться за мной. – Меня-то устраивает то, кто я есть. Бандит Пегий, с которым я жила после того, как ушла от тебя, оставил мне достаточно средств, чтобы я и мои братья не нуждались, хотя бы пару лет, пока я и старшие не найдём нормальную работу… – бравада вдруг оставила меня перед его хмурым лицом, а я оставила этот дурацкий тон и попросила. – Отпусти меня. Я тебе не нужна, хотя я знаю, что тебя ко мне влечёт, но это... это не то, что мне нужно. Ты искал меня, нашёл, можешь быть доволен собой. Ты мне должен… немного, хотя бы за пимарский заговор. Отпусти. Видит небо, ты мне очень дорог, я тоже хочу тебя, так, что у меня… Но я не смогу так жить. Видеть, как ты на меня смотришь, когда морок желания спадает, и ты обо всём вспоминаешь. Смотришь как на шлюху из Сумрачного квартала. Даже если ты будешь вспоминать об этом не каждый раз. Даже если очень редко. Даже если ты только один раз так на меня посмотришь – я этого не вынесу.

Если ты хоть раз засомневаешься в...

- Оставайся, – Ривейн прикрыл глаза, словно в самом деле опасаясь, что я могу прочесть что-то не то в его взгляде прямо сейчас. Поглаживал меня через ткань платья, губы коснулись виска. – Мне… мне просто нужно свыкнуться с этим всем. Оно никак не укладывается в голове. Оставайся со мной. Нам же хорошо вместе, Вердана. Мы потихоньку договоримся обо всём. Я не смотрю на тебя, как на… Всё это сложно было осознать, то, что ты жила после меня с каким-то... Я думал, будет проще, когда я тебя найду, но проще не стало. Когда ты ушла, это было почти так же, как с матерью. Только хуже. Я знал, что в уходе матери нет моей вины. А ты…

Остаться?

Да, это вариант, приемлемый и для него… и для меня. Конечно, Вердана Снэй уже никак не годится для законной жены законного короля Эгрейна. Но в качестве любовницы… Нам так или иначе нужны деньги и защита, на наследство Стагера можно прожить, но братья, Ларда с её ребёнком и новым мужем, Джус... я могла бы обеспечить им всем безбедную бесхлопотную жизнь. Ривейн… нас так тянет друг к другу. Мы оба можем получить то, чего желаем. Почти.

Я действительно согласилась бы, может быть. Не без привкуса горечи разочарования, что в этом его «останься» я не услышала всего того, чего подспудно так ждала. Но согласилась бы. Ворованное счастье всего за три месяца стало моей фламинской дурью – я видела тех, кто на неё подсаживался, еще тогда, в детстве, когда жив был Боров, видела, как они загибаются от неудовлетворённой тяги к проклятой бурде.

Прошло два с половиной года. Я вылечилась, но не забыла.

Если бы не… если бы не одно обстоятельство, я согласилась бы, Слут, я согласилась бы ещё до того, как он бы даже подумал об этом, я бы сама ему предложила. Мне так его не хватало. Между законной и честной жизнью с любящим, без сомнения, меня Джусом и жизнью с Ривейном, я, не задумываясь, выбрала бы самое для себя не подходящее. Несколько лет этой бездумной чувственной страсти... Ладно, кому я вру. Мне не хватало и всего остального: разговоров, танцев, уличных праздников в его компании, совместных прогулок с Канцлером, общих завтраков, обедов и ужинов, политических заседаний и обсуждений. Я хотела увидеть по-настоящему снежную зиму в его родном Мистране – с ним. Хотела посетить выстраданные Варданы. Даже подразнить его чуть-чуть, предложив прогуляться до Дармарка…

Это всё явно не входило в предложенное «останься». Но я согласилась бы. Просто потому, что я уже решила остаться с ним, ещё тогда, когда он приходил ко мне на полчаса в день, не нарушая установленный Мараной регламент.

…порой мне казалось, что Марана специально выдумала ту ложь про Фрею, так настойчиво настраивала меня против регента и ограничивала моё общение с ним ею же придуманным «регламентом», чтобы я не привязалась к нему слишком сильно.

- А как быть с твоей законной женой, Ривейн? Для неё у тебя останется тридцать минут в день?

Ривейн приподнялся и сел в кровати.

- Не думай об этом. С ней всё решено.

- Да что ты? А мне так не показалось.

- Забудь о ней. Больше она тебе беспокойства не доставит.

Я тоже села, оправляя измявшуюся юбку платья.

- Вот как ты это называешь? «Беспокойство»?! Кстати, ты так и не рассказал, когда ты понял, что она – это не я? До коронации или после? После того, как уложил её в постель? Уверена, ты не удержался. Да, для обычных шмар ты слишком брезглив, но не жил же ты монахом Высокого храма эти два с лишним года…

- Прекрати! – взвился он. – Да, я полный придурок, но с Мараной и до тебя у нас почти ничего и… Обманулся не только я! Слуги…

- Слуги со мной не спали!

- Ты была совсем другая, совершенно другая после Вестфолкской охоты, но я не думал о подмене, я ожидал видеть её – и видел её, всем нестыковкам я находил более-менее логичное объяснение, разве это не понятно?! Конечно, я заметил, что всё изменилось, но… я почти совсем её не знал!

- А меня – знаешь?

Кажется, наш разговор замкнулся и снова пошёл по тому же кругу.

- Знаю, – ответил он вдруг. – Точнее, я всё ещё так мало знаю о тебе, но знаю, какая ты. Сильная. Решительная до отчаяния, но уязвимая внутри. Умная, но мнительная. Чувственная. Сладкая.

- Я не хочу больше жить в неволе, Ривейн, – помотала я головой, не желая слушать всякие глупости. – Не хочу ежесекундно ожидать явления Мараны на пороге. Ллер Эхсан был прав: даже это имя говорит о смерти. Прости, если задеваю твои чувства…

- Никакого Эхсана.

- Да при чём тут он?! Я про Марану...

- Марана... Марана давно мертва.

Часть 3.

Я дёрнулась, развернулась к Ривейну и для верности схватила его за руку.

- Что?!

Он накрыл мою руку своей свободной.

- Марана мертва уже два с половиной года.

- Как?! – ошеломлённо сказала я. – Как такое может быть? Что произошло?! Почему ты мне сразу… нет, ты врёшь мне? Об этом стало бы известно по всей стране, не надо мне врать так плоско. Во дворце говорят, Марана уехала…

- Я тебе не врал и не вру. Народ… я не хотел, чтобы это стало известно. По ряду причин. И пока что удалось сделать так, чтобы слухи не просочились.

- Что произошло?

- Я сразу понял, что она – это не ты, хотя, признаться, сперва подумал, что сошёл с ума. Столкнулся с ней... упустил из-за неё тебя! Видеть её взгляд, её выражение на твоём лице было жутко, а я-то думал, что меня трудно испугать, – он невесело хмыкнул. – Обычно так и описывают вселение в тело чужой души. Но я остановился, поговорил с ней. Выслушал её версию событий, скажем так.

- Отличавшуюся от моей?

- Как небо от сковороды. По её словам, она ничего не знала, и сбежала ты сама, а не по её ультиматуму. Ты не нашла завещание и поняла, что путь к трону в качестве моей жены закрыт, а подтвердить родство с Цеешами бы не вышло.

- А ты…

- А я собирался искать тебя, но пришлось взять Марану и везти к Патриарху. Высокие боги знают, чего мне это стоило, но я должен был поехать.

Я молчала, мысли путались в голове. Должен, да. Почему-то это не обижало, я понимала, что им двигало.

- И прежде, чем ты начнёшь твердить, что мне было без разницы, кто рядом со мной, она или ты, скажу – я хотел просить у Патриарха официального развода. Мы прибыли в Сартрин, посёлок, где расположена главная резиденция Патриарха, и только тогда я вспомнил о том, что завещание Персона так и осталось в твоей комнате. Эту историю можно было бы высечь на золотой скрижали и повесить ту при входе во дворец, чтобы никогда больше не считать себя умнее всех остальных.

Ривейн вдруг засмеялся – а смеялся он редко. И смех его сейчас больше пугал, чем разряжал обстановку.

- Патриарх отказал в разводе? – спросила я.

- Я попросил личной аудиенции, ни на что особо не рассчитывая. Такое не принято, конечно, но с учётом того, что неподкупность Патриарха и невозможность повлиять на него извне считаются едва ли не тринадцатой заповедью высших богов… Моё прошение неожиданно удовлетворили. В приватной обстановке мы обсудили почти все значимые щекотливые моменты. Насколько я понял, Патриарх был заинтригован резкой сменой настроения среди пимарцев и дармаркцев по отношению ко мне. После снятия полномочий и коронации, на которую я, признаться, уже и не рассчитывал… Оказалось, что вопрос был решён без завещания – и за это я тоже должен благодарить тебя. Так вот, после коронации служители Высокого храма допросили Марану ещё раз. Они практикуют подобное, если речь идёт о делах государственной важности, и их методы допроса весьма специфичны, сродни лёгкому ментальному воздействию, насколько я понял. Но даже так всё выяснилось далеко не сразу. Марана довольно долго держалась, утверждала, что ни в чём не виновата, что заговор с подменой подстроил её отец, что ты была нужна ему, как подконтрольная, подвластная ему королева. Роль, на которую никак не подходила она сама, потому что была против богомерзкого заговора, а во-вторых, связана со мной магической клятвой. После коронации я должен был умереть от твоих рук, а моя лжежена и её лжеотец получить трон. Всё звучало довольно логично и связно в её изложении.

- Но ты не поверил ей.

- Она не знала о завещании, которое ты отдала мне, рискуя… рискуя всем. Отдала просто так, безо всякой для себя выгоды, напротив. Впрочем, я и без завещания ей бы никогда не поверил. Я видел твоё лицо перед тем, как ты погасила свечи.

- Прости, – сказала я, закусила губу.

- За свечи? Или за побег?

- За всё. Что было дальше?

- Дальше… Магическая клятва – сильная вещь. В Высоком храме есть умельцы для работы с ней. По сути, достаточно убедить всех причастных, что утаивание информации наносит вред тому, от кого её утаивают… Через пару дней служители храма вытянули из Мараны информацию об убийстве Персона Цееша. И о многом другом. Письмо, которое передали Грамсу, было излишне, но для меня это было весточкой от тебя – кто ещё мог передать мне такое послание? И опять же, в этом послании не было никакой выгоды для тебя самой. И всё же я ещё сомневался.

Что подразумевалось под «многим другим»? Почему-то я думала, что Марана скорее признается в убийстве короля-предшественника, нежели в моей беременности. А Ривейн продолжал:

- Патриарх не дал мне разрешения на развод. Но Высокий храм ничего не имеет против казни государственных преступников, поскольку государство как структура высшей формы упорядоченности так же есмь создание Высших. Более того, мне дали понять, что это единственный приемлемый способ разрешения ситуации. К тому же Марана не являлась Цееш, не могла иметь детей... Не было никаких причин закрывать глаза на убийство представителя королевской династии и даровать убийце амнистию.

- Значит сейчас Высокому храму есть, что сказать и в отношении меня. По поводу Декорба. Так ведь?

- Они не знают и не узнают. Марана не знала, она обвиняла тебя в убийстве своего отца, но правда быстро выяснилась. И формально ты не убивала Декорба. Не тащила его в клетку к некрошу силой и прочее.

- Марана... Ты её убил?! – это не укладывалось в голове.

- Казнил, – Ривейн полуулыбнулся, страшно, горько. – Предпочитаю использовать такое слово. Не поверишь, я вспоминал о тебе, о твоей решимости тогда, в День всех душ.

- Но…

- Можно без подробностей? Её больше нет.

- Но почему… почему об этом никто не знает?

- Новый король, начинающий правление с убийства собственной жены, покончившей с последним из Цеешей… Тебе не кажется, что это крайне плохой сюжет? Я никогда не выставлял свою личную жизнь напоказ. Если не считать твоего эпичного спуска на простынях, разумеется.

Ривейн прикрыл ладонью глаза, а я едва удержалась, чтобы не начать его утешать.

Если он говорил мне правду…

Смогу ли я когда-нибудь перестать начинать каждую свою мысль о нём с этой фразы?

- Марана никогда больше не появится на твоём пороге, даже в виде призрака.

- Ты уверен?

- Служители Высокого храма обещали мне это, – очень серьёзно сказал он. – Послушай... Да, я всё-таки сомневался в тебе, а как иначе. И злился. И за побег, и за ложь, и за недоверие. Марана наговорила многое, но уверяла, что ничего не знает о твоей семье, о том, где тебя найти. Братья твои отыскались не сразу. А потом... я не хотел поднимать шум, и приехал к тебе сам, как простой... даже не регент. Простой военный, капитан Холл. Увидел тебя с этим парнем. И почувствовал полную беспомощность, ведь я надеялся до последнего, что... Оставайся со мной, девочка из Сумрачного квартала. Я не буду держать тебя в неволе. У тебя не будет необходимости скрываться от своих братьев из-за меня. Оставайся.

Слова, которых я так ждала… Они должны вызывать радость, не так ли? А я почувствовала злость. Не знаю, на кого: на него или на себя в большей степени.

Если всё было так… какого Слута я потеряла два с половиной года? Не видела мальчиков, вздрагивала от каждого шороха, представляла Ривейна с ней, другой, почти что отдалась Стагеру… какого Слута?!

А потом я подумала вдруг, что если Мараны больше нет, то он свободен. Он свободен, он может… он даже должен жениться снова. И если бы он хотел, то наверняка предложил бы мне больше, чем просто «остаться». Но не предложил, и о Маране сам не рассказал, а будто уступил мне.

Хотел, чтобы я и дальше думала, будто он женат и не требовала большего? Как будто я бы стала что-то требовать. Не думала о чём-то большем? Потому что он сам понимает, что я могла бы занять освободившуюся нишу – нишу, для которой я гожусь не больше, чем Боров в постельничьи Его Величества.

Не гожусь я.

Это было ожидаемо, естественно, и я сама не понимала, почему не могу вдохнуть, отвести взгляд от какого-то пятнышка на стене напротив.

Ривейн мягко поцеловал меня в плечо – полурасстёгнутое платье с открытыми плечами и глубокий вырез позволяли такие вольности. Поцелуями проложил дорожку до уха.

Приятно. И хочется продолжения. После двух с лишним лет разлуки мне мало того, что было. Так что я очень сильно пожалею – уже через пару минут. И сегодняшней ночью. И каждую из последующих ночей.

- Отпусти меня.

В дверь заскреблись, Ривейн молча поднялся, открыл её, и к нам проскользнул Канцлер. Пронёсся мимо Ривейна, замер передо мной в охотничьей позе, а потом бросился, поскуливая, яростно виляя тонким длинным хвостом, тычась носом в колени.

- Уверена?

- Уверена.

Горло свело судорогой, и я опустилась на пол, пряча лицо в собачьей холке. Мне казалось, что я разваливаюсь на части, и если бы не эта волна бескорыстного тепла и полного абсолютного принятия, я развалилась бы, несомненно. В тишине дверь комнаты хлопнула за Ривейном оглушительно громко.

Кажется, он не стал запирать её за собой.

***

- Вы свободны, сьера, – тихо говорит Лайя, поглядывая на меня не без испуга. – Его Величество просил передать, что вас отвезут, куда прикажете.

- Что?!

Я не верю собственным ушам.

В комнате, куда привёл меня Ривейн, я провела в общей сложности три дня. Три дня, в которые меня никто не беспокоил, и дверь действительно была не заперта – я убедилась в этом, когда выпускала Канцлера.

Ривейн не приходил, возможно, был занят – что неудивительно. Король Эгрейна, как-никак. Возможно, был обижен моим отказом. Или давал мне время передумать. Возможно, осознал, что теперь, когда ему не нужно выслеживать меня, как добычу, его интерес ко мне поугас.

«Свободна»!

Подвох, в чём-то непременно должен быть подвох. Что ему нужно? Проследить за мной? Посмотреть, что я буду делать? Это дополнительная проверка?

Он знает, где живут мальчики, где жила последние два с половиной года я. Он король, он может многое, слишком многое! К чему эти игры в прятки и догонялки?

Впрочем, в прятки как раз играла я…

Что он задумал?

Мне становится страшно, и на мгновение я представляю, как называю назубок выученный за два года адрес дома, где живут ребята, а приезжаю к пепелищу. Я не приняла ненавязчиво предложенную роль любовницы, не упала в объятия Ривейна, я больше ему не нужна.

Нет, не настолько. Нет.

Я выхожу из комнаты. Третий этаж. Одна из комнат для слуг, вероятно, куда я не заходила во время своих прежних исследовательских прогулок. Недалеко от апартаментов Брука… его бывшей комнаты.

Иду по дворцу, одна, без сопровождения – и он кажется мне другим, хотя я узнаю каждый изгиб коридора, каждую напольную вазу. Не сразу я понимаю, в чём дело: хотя дворец при Ривейне никогда не был людным, но всё же здесь чувствовалась жизнь: слуги, придворные, иностранные делегации, дворец не гудел, как разбуженный улей, но в нём чувствовалась жизнь.

А сейчас было тихо, так тихо, что невольно вспомнилась Далая с её свечами. Низшие духи, погружённые в сон… их покой прерывали в ту слутову зиму столько раз, что они не могли не разгневаться.

Никого. Ни звука, ни вдоха. Ривейн сделал невозможное: о моём возвращении во дворец и о моём уходе из него не узнал никто, кроме горничной.

Я спускаюсь вниз, обуздываю искушение зайти в Королевский сад – а ведь когда-то я так жалела, что не увижу его летом. Никого. Что стало с Грамсом, Артином, Фреей? Они знали немало. Неужели Ривейн попросту выслал прочь из Гартавлы всех свидетелей той истории? Или как бы не хуже...

Стражники на выходе с территории дворца всё-таки есть, хотя к этому моменту чувство паники нарастает всё стремительнее. Экипаж меня действительно ждёт.

Подвох, подвоха не может не быть…

Я выхожу из дворца, не оборачиваясь, мне нет нужды этого делать – половина моего сердца осталась там. Сажусь в экипаж, называю адрес, закрываю глаза. Не хочу видеть, как захлопываются за мной двери Гартавлы.

________________________________________

Дорогие друзья, следующая глава выйдет в полночь 24 июня!

Глава 44. Возвращение. Финальная

- Приехали, сьера, – голос кучера доносится, словно сквозь толстую ватную повязку. Слышу, как открывается дверь экипажа, а кучер тихо, но настойчиво повторяет. – Просыпайтесь, приехали!

Я и не спала, просто впала в какое-то забытье. Несмотря на то, что на улице было тепло, я прихватила из дворца плащ, стараясь скрыть неуместно нарядное и дорогое для жизни вне стен дворца платье. Теперь я вдвойне порадовалась этому решению, хотя первоначально выносить какие-то вещи не хотелось. Но мою прежнюю шегельскую одежду куда-то унесла горничная, не голой же было идти. Плащ, сапоги, платье, бельё… Плата за проведённую ночь? Я зло сжала зубы, хотя обида была несправедливая. А чего я, собственно, хотела? Он просил остаться, я отказалась. Просила отпустить – меня и отпустили. Деньги или что-то ценное я бы не взяла. Приходить прощаться Ривейну было бы глупо. Возможно, я бы не выдержала и заплакала, возможно, мы бы снова проговорили несколько часов, возможно, снова оказались бы в одной постели… Итог очевиден. Я всё равно бы ушла – так к чему тянуть.

Дом, в котором жили мои ребята, до смешного напоминал наш прежний дом на Ржавой улице, только выглядел более крепким. Те же натянутые от столба до столба верёвки, на которых сушилось какое-то бельё, подобие сада – несколько неаккуратных плодовых деревьев, то ли яблонь, то ли груш, я не очень-то в них разбиралась. В целом новый район был более благополучным и безопасным, умиротворяющий в своей обыденности пейзаж. Рядом стояли другие деревянные двухэтажные дома, вот только живности соседи, похоже, не держали, иначе здесь не было бы так тихо. Где-то плакал ребёнок, где-то вяло бранились женщины, ничего особенного, тревожащего. Проходивший мимо старичок покосился на меня не без любопытства.

Сколько времени? Утро, близящееся к полудню, но точнее не скажу.

Если бы я не увиделась с Торном и Гаром, сейчас я бы тряслась от ужаса и стучала бы зубами, но – так проще. Огромных трудов стоило мне не заехать сперва в шегельский посёлок, но туда лучше добираться своим ходом.

Или не лучше? Если Ривейн узнает, что я поехала туда – что с того? Больше я не собиралась от него прятаться. Это его «свободна» словно погасило тлеющие угли моей недоверчивой пугливой тревоги.

Хватит с меня пряток и догонялок. Как там сказал Ривейн: «мне нужно свыкнуться с этим всем». Именно так.

Сейчас обниму братьев, потом поеду к шегелям….

А потом надо будет что-то придумать… что-то решить. Я запуталась. Жизнь устоялась за эти два с половиной года, а Ривейн своим визитом, своими словами, своим «свободна» опять спутал мне все карты! Но с чувством вины я разберусь чуть позже. Сейчас надо успокоить братьев, съездить в посёлок…

Я всматривалась в окна и никого и ничего не видела за стёклами, бликами бьющего в затылок солнца. Пришлось стучать в дверь.

Секунду или даже целых десять секунд царила тишина, а потом дом словно взорвался топотом множества ног.

- Данка!

- Данка вернулась!

- Даночка!

- Жива!

Я не разглядела окружающую обстановку, едва успела отступить, как мальчишки налетели на меня вихрем, живым и яростным в своей непримиримой любви, ещё более яростным, чем в нашу встречу у шегельского посёлка. Теперь их было больше. Все пятеро. Слут, я по старой привычке называла их мальчишками, но они выглядели так росло, так взросло… Брай подхватил меня за талию и приподнял к потолку без особых усилий, Грай был выше меня ростом. Подошла Ларда, держа на руках хнычущего темноволосого годовалого мальчишку, улыбаясь мне чуточку устало и так знакомо и понимающе, словно мы расстались вот буквально пару дней назад.

- Данка! Даночка!

- Где ты была?!

- Что произошло?!

- Ты как?!

- Жива?!

- Что с ногой-то?

- Жива и цела, – нервный смешок вырвался сквозь зубы, горячий, как кровавая пена. – Нога… нога не мешает, если не бегать. А вы…

Надо расспросить их обо всём, конечно же. Почему в будний день в середине дня они все дома? А как же работа, учёба? Или я что-то перепутала и сегодня праздничный день? Совершенно потерялась во времени… Но самое главное, что они все здесь, живые, здоровые, улыбающиеся, и всё хорошо, во всяком случае, на первый взгляд. Они все живы и здоровы, а значит, со всем остальным можно справиться.

Почти все.

- Ой, Данка, Арванд… – начал кто-то из мальчишек.

И вдруг внутри меня что-то лопнуло сломалось с омерзительным хрустом, и от моего самообладания, от моей выдержки остались лишь острые кости, торчащие сквозь плоть, вместо вопросов и ответов, объятий и улыбок, я бессильно опустилась на пол. Жгучие слёзы потекли по щекам, а в груди что-то клокотало и закипало, норовя выплеснуться наружу. Через пару секунд галдёж прекратился, и они все уставились на меня, перепуганно и тревожно.

- Так! – Ларда сунула своего раскричавшегося сынишку в руки Граю. – А ну-ка, выметайтесь все отсюда в гостиную! Ничего-ничего, подождёте полчаса со своими расспросами, Данка устала. Мы с ней пока чай попьём… мятный. Вдвоём, по-женски. Кыш, кому говорю!

Часть 2.

От слова «мятный» меня едва ли не выворачивает. Мне жаль, так жаль, что всё вышло именно так, как вышло! Я чувствую себя такой виноватой: из-за Арванда, из-за Ривейна, из-за всех и каждого, виноватой за своё долгое малодушное отсутствие и молчание, что это не выразить словами, не выплакать просто так.

Ларда обнимает меня, не делая и попытки поднять с пола, пока я плачу, выговаривая и жалуясь куда-то ей в плечо.

- А теперь мне скажи, как на духу, не так, как для них всех, а для меня: ты как?

- Паршиво, – честно говорю я, размазывая слёзы по лицу.

- Кто тебя увёз тогда? Где была?

- Я была королевой, – хохочу я и снова плачу. – И знаешь, Ларда, иногда мне кажется, что у меня неплохо вышло. Куда лучше, чем напёрсточницей или бритвенной…

Ларда сочувственно качает головой, помогает мне встать, ведёт на кухню, усаживает за добротный дубовый стол. Ставит чайник на маленькую жаровню, присаживается напротив, смотрит на меня, подперев голову локтем. Наверное, надо и её спросить: про мужа, про сына… Но она успевает первая:

- Чего только в жизни не бывает. Выдохни, расскажешь потихоньку сама, когда и что сочтёшь нужным. Я отчего-то думаю, ты у нас ненадолго… Но хорошо, что ты вернулась. Без тебя всё было не так.

- Почему вы все здесь, дома? – наконец формулирую хотя бы один внятный вопрос. – Никто не работает, не учится? Какой сегодня день недели?

Я совершенно потерялась во времени. Шегели не имели календарей и ориентировались по сезонам и солнцу.

- Второй. Так мы ж тебя ждали, Дана. Я вон пирог испекла… И мясо поставила.

- Ждали?.. Меня?!

Ничего уже не понимаю.

- Тебя, конечно. Только у Джуса отец захворал, он отлучиться из лавки не смог. Но вечером-то уж непременно прибежит, только пыль столбом стоять будет… Дан, почему ты раньше-то не приходила?

Почему…

Я выбираю часть правды, ту, о которой заговорить в ближайшее время всё равно придётся:

- Из-за Арванда во многом. Никогда себе не прощу, что не уберегла, не спасла. Не знала, как вам всем в глаза глядеть. Если бы Джус мальчишек ко мне не привёл… Может, не и вовсе не смогла бы прийти.

- Дан… А ты, похоже, ничего и не знаешь, – Ларда недоумённо качает головой, и осуждения в её лице нет ни капли. – Правда, не знаешь?! Ну-ка, пойдём, поднимайся потихонечку и пойдём, я тебе что-то… кое-кого покажу. Ты только не падай, ладно? И не плачь, побереги слёзы для радости. Всё хорошо, всё наладится, образуется… Главное, ты вернулась, живая, где бы ты ни была раньше. А всё остальное справим как-нибудь.

- Мне нужно идти... по очень важным делам, я и впрямь ненадолго зашла... А пирог вечером съедим, хорошо? И обо всём договорим.

- Пойдёшь, пойдёшь, конечно… только зайди в гостиную, хорошо? И держи меня за руку. Данка, высшие боги милостивы…

У меня на этот счёт другое мнение, но я молчу. И иду вслед за ней, не глядя по сторонам, наверное, и под пытками не сумею потом воспроизвести, какая вокруг была мебель, как выглядел изнутри этот дом.

Гостиная тоже располагается на первом этаже, далеко идти не приходится. Ларда пропускает меня вперёд, я делаю шаг и застываю на пороге.

На большой потёртой софе лежит, подтянув ноги к животу, очень худой бледный мальчик лет двенадцати с закрытыми глазами. Отросшие почти до плеч волосы прикрывают уши, а лицо даже во сне настолько растерянное и по-детски обиженное, что в другой ситуации я бы засмеялась.

Пятеро моих братьев сидят рядом – Лурд в ногах мальчика на софе, остальные – на стульях.

Я не верю собственным глазам, в них стоит туман, хотя слёз больше нет, ни единой слезинки. Закончились, разом.

- Он почти ничего не помнит, – словно извиняясь, шепчет Брай, подходя ко мне. – И не говорит. Но лекарь предполагает, может быть, это шок. Или следствие этой, как он там сказал-то... тр-рав-мы головы, у него такой шов на затылке… Лекарь обещал, что потом будет лучше, важный такой, учёный, чисто профессор. Завтра ещё придёт. Сказал, пару дней будет спать, это нормально, он так долго над ним руками водил, натирал чем-то голову и в рот что-то вливал, ох и долго!

- Но… как?! Когда?! – я не решаюсь подойти ближе, приглядываюсь – а дышит ли этот бледный мальчик с таким до боли знакомым и одновременно незнакомым лицом.

- Так вчера, – отвечает мне Торн. Сердито шмыгает носом.

- Если он не помнит… как он до нас добрался?! Как он вообще вас нашёл?!

- А он не сам добрался, – включается Грай. – Его королевские стражники привели. И лекаря в придачу. Сказали, лекарь этот раз в два дня будет приходить, лечить и проверять, значит, как выздоровление идёт. Может, и вспомнит всё, говорят. Он у портовых нищих жил, милостыню просил. Да не у нас, а за проливом, в Дербском порту. Голову ушиб, говорят, год назад, не меньше, воти забыл всё и всех. Вчера весь день ел и наесться не мог, косился на нас, как дикий. Но ничего… Как-нибудь.

В Дербском порту! Как маленького десятилетнего мальчика туда занесло?! Впрочем, вариантов масса. Вот почему Пегий не смог его отыскать - там были уже не его владения.

- А ещё стражники сказали, что завтра и ты вернёшься. Мы испугались сперва, но они ничего… вежливые такие были, будто на посольском приёме. Представляешь?!

- И всё?

- Что – всё?

- Больше ничего не сказали? Ничего не передали?

- Нет…

Всё справедливо. Чего я ждала? Букета цветов?

- Данка, это… это твой его нашёл, да? – Гар не по-детски серьёзен.

- Кто – «мой»?

- С кем ты… ну… у кого ты жила? Мы думали-гадали, решили, может, ты замуж за очень знатного вышла… Или не вышла. До того, как у шегелей-то оказаться. Может, он втюрился в тебя, вот и похитил. Может, стесняешься нас или что… – братец отвернулся, зато остальные уставились на меня во все глаза.

- Глупости не болтай. Не вышла. Был бы он мой, я бы тут не сидела с таким лицом, – горько хмыкнула я.

- А кто он? – пытаясь казаться по-отцовски строгим, спросил Брай, а я махнула рукой:

- Его Величество, король Эгрейна.

- Не смешно, – почти обиженно протянул Лурд, а я кивнула.

Да, это было совсем не смешно…

Решившись, подхожу к Арванду и опускаюсь перед ним на корточки, беру его за руку, правую – ту самую, на которой должно быть четыре пальчика. А пальцев пять, действительно пять. Но это, несомненно, он, одного ушка нет, это он – хватит уже двойников в нашей семье. Значит, Брук не солгал… Почему бы и нет? И тогда, в доме Дайсов, я действительно видела Арванда, а потом он или сбежал, воспользовавшись тем, что в доме больше не было хозяев, или его выпустил кто-то из слуг… О том, что пережил и через что прошёл мой маленький невезучий братишка, я, должно быть, никогда не узнаю. Но сделаю всё, чтобы он прожил это и смог восстановиться во всех отношениях. Мы все сделаем. Нас много, мы сильные, у нас всё получится. И мы вместе.

Прижимаюсь лбом к холодной руке Арванда и застываю, задерживая дыхание, словно бежала долго-долго и наконец добежала до финиша, уже не очень-то чувствуя вкус победы, скорее – неимоверное облегчение и усталость, такую, что словами выразить невозможно.

Теперь я знаю, что должна сделать, никаких сомнений не осталось.

Даже если я уже опоздала.

Часть 3.

В Гартавлу так просто с улицы не попадёшь. День спустя я обратилась к сьере Адори Хорейн, не без труда отыскав её домашний адрес – пришлось поднять кое-какие старые связи Стагера. Сьера Адори оказалась дома, вспомнила меня и приняла, как родную – её Мехран вернулся к ней ещё до моего побега, и помимо круглощёкой темноволосой Айне у них успел появиться четвёртый малыш. Конечно, чета Хорейн была, мягко говоря, поражена моим неофициальным «королевским» визитом, но после некоторого колебания согласилась помочь с проходом на территорию Гартавлы, правда, не раньше, чем через тридцать дней, в соответствии с восстановленным для них контрактом на поставку молочной продукции во дворец.

Долго, слишком долго! Дни тянулись медленно-медленно, иногда мне хотелось колотиться в ворота и кричать: «Пустите меня, я передумала!»

Я ждала от Ривейна подвоха, а получила брата, которого не ожидала увидеть в живых. Одни Высшие боги ведают, чего стоило Ривейну найти его за два – всего за два! – дня. Вероятно, поэтому он и не приходил ко мне. А когда нашёл – не стал бравировать или спекулировать этим воистину чудом. Позволил мне узнать, увидеть всё самой. Не ожидая благодарности.

Возможно, это был некий прощальный подарок, благородный жест. Я ждала подвоха, а получила подарок, и внезапно на многое взглянула иначе. Ривейн никогда не говорил мне, что любит меня, что видит во мне не постельную грелку.

Но его поступки говорили.

Он искал меня. Он поверил мне. Он принял меня. Отпустил. Спас моего брата… А что касается планов, пожалуй, стоило спросить его напрямую, а не додумывать за него самой. Если ещё не поздно… Даже если поздно. Мне нужно увидеть Ривейна ещё раз.

И рассказать, наконец, о моём секрете.

Я не выдержала бы тридцати дней, но к счастью, вспомнила о другом способе увидеть Его Величество гораздо скорее. Вспомнила не сразу, потому что жизнь в датах всё ещё была для меня в новинку.

Через десять дней после моего ухода из дворца в Гравуаре ожидался праздник Солнцепада, именно на Большой летней ярмарке, которая обычно следует за ним, я и встретила Брука три года, нет, целую вечность назад. На празднике Солнцепада должен появиться Ривейн, непременно, потому что об этом – Слут, это даже забавно! – я прочитала в гравуарской газете, которую прихватил кто-то из шегелей.

Я знала, что когда Его Величество будет проезжать по городу, простой сьере будет невозможно докричаться до него, но я всё равно пришла на площадь, где должны были сжигать огромное деревянное колесо, символизирующее круговорот жизни в природе и призывающее Высших богов не забыть о грядущем обильном осеннем урожае. Смешалась с пёстрой шумной толпой горожан, жаждущих поглазеть на торжественное явление королевской конной процессии. Никаких шансов, что я буду замечена.

И король – мой король! – не заставил себя долго ждать. Он был не в экипаже, а верхом, словно демонстрируя свою близость к народу, немного опрометчиво, на мой взгляд. Его прежняя предусмотрительность и осторожность куда больше приходились мне по душе, не мешало бы в будущем напомнить ему об этом... В будущем, которого может не быть, разумеется, но на которое так хотелось надеяться. Издалека я не могла разглядеть его лицо во всех подробностях, первый раз в жизни жалея, что небо не наделило меня исполинским ростом. Я почувствовала себя островком в бушующем человеческом море, захлёбывающимся нечленораздельными весёлыми выкриками – в Гравуаре любили праздники и умели ими наслаждаться вовсю, не сдерживаясь. И я тоже закричала, не надеясь, конечно же, что он меня услышит. И он, разумеется, не услышал, так что я, наконец, закрыла рот, приподнялась на цыпочках, пытаясь хотя бы просто на него насмотреться, подняла руки, стараясь стать выше.

Огненные кольца, наследие некроша, вдруг вспыхнули вокруг запястьев, я с усилием развела ладони в стороны – и скрученная огненная радуга протянулась высокой пылаюшей дугой над моей головой от ладони до ладони. Толпа взвыла и шарахнулась в стороны, Ривейн обернулся на шум – и мы встретились взглядами, в тот же самый миг, как отхлынувшая было человеческая масса возвратным движением обрушилась на меня, оттесняя к живой ограде из стражников.

Ривейн остановился, лошадь едва ли не стала на дыбы, следующие за ним стражники настороженно заозирались, моментально окружая Его беспечное Величество по всему периметру. Сумятица, шепотки, тревожный гул глазеющих людей – и Ривейн каким-то образом вдруг оказался рядом, стражники, народ прыснули в разные стороны, а я стояла, как булавкой пришпиленная к мостовой.

Новый король Эгрейна смотрел на меня сверху вниз, отлично вышколенная лошадь гарцевала почти перед моим лицом, я отчётливо чувствовала запах конского пота и колючие взгляды сотен глаз вокруг, не менее колючий привкус металла от многочисленных ружей и кинжалов охраны. Вспомнила, как он произнёс тогда "Смотри на меня!", и уставилась ему в глаза.

- Ты сказал… – я откашлялась и заговорила громче, – сказал «останься», а «возвращайся» не говорил, но...

Не сказав ни одного слова, Ривейн наклонился и буквально выдернул меня из мостовой так, что невидимая булавка отлетела в сторону. Надеюсь, никого не зашибло…

- Праздник продолжается! – выкрикнул Ривейн бурному людскому морю, звучно и почти весело, не скрываясь и не стыдясь. – Всё хорошо! Всё в порядке! Моя королева вернулась…

Вот ведь… дурак, хоть и король.

***

Лошадь куда-то идёт, неспешным прогулочным шагом, я не вижу куда, потому что вжимаюсь лицом в грудь Ривейна, а он одной рукой придерживает меня за плечи.

- Не мучай животное, двоих ей везти тяжело, – зашептала я, чувствуя невидимую под его плащом твёрдую защитную броню - всё-таки не такой уж и беспечный. – Люди, должно быть, в шоке, это может навредить твоей репутации... Тебе надо вернуться на праздник. Зачем ты сказал про королеву?! Слухи расходятся быстро.

- К Слуту праздник. И слухи. И репутацию. Возвращайся, сьера Вердана Снэй. Слышишь? Я это сказал.

- Я люблю тебя, сье Ривейн Холл, – выпаливаю я. Трусь носом о его плечо. – Арванд… как ты его нашёл?

- Так это благодарность?

- Да, это благодарность. Огромная, безмерная. Но не только. И дело сейчас не в ней. Я люблю тебя, ещё тогда, когда была для тебя Мараной, полюбила. И… есть очень важная вещь, которую я должна тебе сказать. Почему я ушла во второй раз… Да и в первый тоже. Если ещё не поздно, если ты готов меня выслушать. И постараться не убить после.

- Я всегда готов тебя выслушать, – он осторожно спускается с лошади и помогает мне спуститься. Людское море осталось позади, нас сопровождает только стража. Мы недалеко от Гартавлы, я вижу её стены. - Попробуй тебя не выслушать! Возьмёшь и опять исчезнешь. И как я буду объясняться с народом?! Как я буду...

Ривейн замолкает, но слышу несказанные им слова, как будто каждое из них выковано из золота. Он держит меня за руку, будто и в самом деле боится: сбегу. Но в то же время его рука не давит, как кандалы.

И я накрываю его ладонь своей второй ладонью.

- Больше не исчезну. Отвези меня в шегельский посёлок, Ривейн, – говорю я, решившись. – Прямо сейчас. Сам. Это важно. Для тебя это важно. И для меня.

Часть 4.

- Насовсем отвезти? – стражники, наверное, думают, что король сошёл с ума, но не размыкают защитного кольца вокруг нас.

- Нет, – говорю я, словно ныряя в тёмный бездонный колодец. – То есть… не знаю, как ты решишь. Если мы будем тебе нужны, ты нас заберёшь в Гартавлу. Даже если я не подхожу тебе в качестве жены, то…

- Что ты опять надумала? Почему не подходишь?

- Но… – я недоумённо кручу головой, – я ведь... но ведь ты не…

- Слут, женщина! Разумеется, если ты возвращаешься и остаёшься, ты будешь моей женой. Для меня ты и так... Я уже решил этот вопрос с представителями Высокого храма. Всё будет по закону и как положено, сьера Вердана Холл. Я человек из народа, и то, кем будет моя жена, никого не должно волновать. Эгрейн вполне готов к таким потрясениям.

- Но… ты этого мне не сказал!

- А нужно было проговорить?! – он выглядит воистину удивлённым, а я едва не бьюсь лбом о лошадиный бок. – Это и так понятно… Честно говоря, я не слишком-то распространялся об этом, потому что грешным делом думал оставить всё, как было. Пройти через брачную церемонию с представителем храма, но оставить тебя Мараной для людей, для слуг, для других государств… Можно было бы обойтись без лишней шумихи. Впрочем, это не важно. Я понимаю, что тебе не хочется постоянно слышать имя Мараны. Мне тоже не хочется.

Я хлопаю глазами и отчего-то представляю себе двух тряпичных кукол, которые на днях смастерила для сынишки Ларды. Куколка-девочка говорит куколке-мальчику: "Вы хотели невозможного, Ривейн. Но иногда вы умеете сделать его возможным…"

- Вердана… Ты действительно возвращаешься? Насовсем? Я не собираюсь разлучать тебя с твоими мальчиками. Кроме того, рыжего, с ним собираюсь, – хмыкает Ривейн, его горячее дыхание греет мне затылок. – И даже с твоими кочевыми друзьями не разлучу, раз уж они тебе так полюбились. У них прекрасное вино и танцы, я помню. Но зачем ехать? Только скажи. Хочешь, дом твоих братьев выкопают из земли и перевезут в Гартавлу? Вместе с бельём и яблонями. Хочешь, весь шегельский посёлок выкопают и перевезут, уже к вечеру?! Он будет прекрасно смотреться в Королевском саду... Пойдём домой. Я не умею говорить красиво, уж прости, не умею признаваться в любви, но...

- Нет! – я нервно смеюсь, пока лёгкие не сводит кашлем. – Речь сейчас не о том. То есть… Мне важно, очень важно, чтобы ты туда сейчас приехал. Вместе со мной. Пожалуйста. Это очень важно!

- Как скажешь. Я ждал тебя два с половиной года и всю жизнь, могу подождать ещё час. Но не дольше, – в доказательство своих слов он прижимает меня к себе и целует шею, прикусывает ухо, а я выдыхаю ему в горячие губы:

- Не спеши.

Но он спешит.

Наш вооружённый маленький кортеж довольно скоро приезжает к шегельскому посёлку. Ривейн, уже снявший парадный мундир с орденами и переодевшийся в штатское, отдаёт какие-то распоряжения стражникам, не выпуская моей руки из своей, а потом поворачивается ко мне:

- Идём, куда там надо идти. А потом домой. Экипаж скоро будет, так удобнее… и безопаснее. Если честно, я давал твоей свободе четырнадцать дней и каждый прошедший день вычеркивал в календаре. Ну, и приглядывали за тобой, конечно... Для твоей же безопасности. Послезавтра я сам бы за тобой пришёл, просить прощения по всем пунктам.

Мы оба улыбаемся.

- Не веришь, покажу календарь. Я не настолько хорош, чтобы действительно оставить тебя в покое.

- Ты настолько хорош, что мне страшно. Это не тот покой, который мне нужен, Ривейн. Хорошо, что я успела это понять. Спасибо, – говорю я торопливо. – Спасибо. За Арванда. За то, что отпустил меня. За то, что не отпустил. Я и не верила…

- Я и сам не верил. Но… иначе всё было бы не так, верно?

- Верно.

Я выдыхаю, тяну его за руку, и мы идём. Если тебя держат за руку, идти, даже прихрамывая, гораздо легче.

Шегели и шегельки с насторожёнными, но не тревожными лицами смотрят на нас, молчат и не мешают – я их предупредила. Мы заходим в аври, Тшилаба стоит у входа в кхэр, спрятав руки в складках юбки. Стайка черноволосых детей от года до девяти лет выбегает к нам навстречу из кхэра.

Я опускаюсь на корточки и вытягиваю руки – от группы детей отделяется одна крепенькая фигурка. Верейна бежит ко мне, шлёпая босыми ногами по земле. Пару дней назад ей исполнился год и десять месяцев. Она привыкла к шегельским порядкам и не ходит за мной хвостиком, проводя большую часть времени с детьми в аври или кхэре и безропотно принимая помощь от любого взрослого. Но всё равно незнакомый высокий светловолосый чужак, пристально глядящий на нас, немного пугает её, и она закрывает ладошками лицо, заворачиваясь в мои руки.

Я назвала её, сложив оба наших имени. Официально, по документам, Верейна – дочка одной из моих шегельских приятельниц – я так боялась, что кто-то может её у меня отнять. Что кто-то может использовать её, как когда-то Арванда – против меня, против Ривейна.

И судя по лицу Ривейна, он действительно ничего о ней и не знал. Хотя должен был предполагать что-то подобное, просто обязан. Мог копнуть глубже, впрочем, я так старательно спрятала все следы… Могла проговориться догадавшаяся обо всём Марана или кто-то из лекарей, или... Ни Джус, ни братья о ней не знали. И сейчас я чувствую себя так, как будто сама достала из ножен лезвие, подставила его к собственной шее и вложила рукоять Ривейну в руки. Я клялась себе и небу над головой, что он никогда о ней не узнает. И не узнал бы.

Если бы я не доверилась ему, наконец, целиком и полностью.

Верейка молчит – она редко плачет и говорит обычно только со своими, заговорила она рано, не очень чётко, зато слов знает много, и по-нашему, и на шегельском наречии вперемешку. У неё чуть вьющиеся пушистым облачком волосы, я выкрасила их в чёрный цвет, чтобы она меньше отличалась от других детей, кожа, конечно, светлее, но из-за пыли кажется темной. Ривейн не говорит ни слова, а я беру ручку Вереи в свою так, чтобы было видно треугольное белое пятнышко непрокрашенной кожи на её правой руке между большим и указательным пальчиками.

- Возможно, ты не веришь, что она твоя, – говорю я тихо. – Но она твоя. Применяй любую магию, какая существует в нашем мире, проверяй. Я жила у Пегого до его смерти, но он не был моим любовником, ни разу, я соврала тебе, опять, но сейчас не вру. Пегий был вором и убийцей, но, как это не смешно звучит, благородным человеком. И он не воспользовался… У него нет могилы, но если бы была, я бы на неё ходила. У меня никого после тебя не было, Ривейн. Я узнала о ней в день снятия полномочий. Я почти потеряла её, после того, как сбежала, беременность удалось сохранить с трудом. Но удалось, как видишь.

Ривейн молчит, но я чувствую, какая буря у него внутри.

- Она похожа на тебя, но, возможно, только для меня, дальше видно будет. Волосы у неё светлые, это краска. Никто о ней не знает, никто не узнает, если захочешь, во всяком случае, от меня. И мне от тебя ничего не надо, если честно. Ни трона, ни денег. То есть… мне очень много от тебя надо. Например, тебя. Твоего доверия, твоего прощения и… всего остального. Но я не хочу ни просить, ни требовать. Только… только если ты сам этого всё ещё хочешь. Меня. Нас с Вереей. Она родилась через восемь месяцев после коронации.

Ривейн осторожно поднимает меня, привлекает к себе, Верейка смотрит на него снизу вверх зелёными болотными глазами.

- Убил бы тебя, – с чувством говорит он мне на ухо.

- Но не убьёшь?

- Сложно сказать вот так, сразу… Как ты могла, Вердана?!

- Как-то могла. Я так боялась её потерять, Ривейн! Я же не знала, что Мараны больше нет, я... но больше не могу. У меня не осталось тайн, больше я никуда не сбегу, обещаю. Верейна, она… хорошая. Она тебе понравится. Ты мне веришь?

- Высшие боги, Вердана, что ты несёшь!

Ривейн срывает цветок анютиной глазки, настырно проросший в аври, и протягивает Верее, не пытаясь коснуться её, чтобы не напугать. Она какое-то время медлит, но цветок благосклонно принимает. Неожиданно улыбается, белозубо и широко:

- Мама, синий!

Тычет пальцем в травинку под сапогом Ривейна, немного освоившись в его обществе:

- Тата, зелёный!

- Вердана! – рычит Ривейн мне в ухо. – Сумасшедшая женщина, я мог… я мог уже два года быть её отцом, а теперь я какой-то тата!

- Это почти одно и то же… Ты тоже хороший. Ты ей понравишься. Уже нравишься.

Я беру дочь на руки, покачиваю её, вдыхая запах мёда и молока от её волос, чувствуя Ривейна за своей спиной, думая о том, что что бы он ни предпринял дальше, что бы ни сказал, мне стало легче. Мне стало так легко, как не было с того момента, как я запустила руку в карман принца Декорба Цееша.

Встречаюсь взглядом с Тшилабой – сеточка морщин в уголках её глаз и губ становится отчётливее.

- Нет, – одними губами говорит мне Тшилаба. – Не бекхез, Вешлыма! Свет-то горит. Настоящее пламя.

И я улыбаюсь ей тоже.

Эпилог

Конечно, занимать место покойной сьеры Дайс мне не хотелось, но я таки предложила Ривейну оставить всё, как есть. Так было бы проще, а я не амбициозна и не суеверна. Но как можно было бы объяснить появление Верейны? И Ривейн пошёл долгим и сложным путём, и в итоге всё утряслось.

Для всего Эгрейна Марана Холл скоропостижно умерла несколько дней спустя от сердечной хвори. В каком-то смысле, так оно и было, ведь сердце у моей дальней родственницы в некотором роде было каменное, а что это, как не его существенный порок. Её отпели, похоронили, а ещё через три месяца – сокращённый срок траура для бездетного правителя – Его Величество женился снова, на дальней родственнице Мараны, очень похожей на неё девушке, правда, с чуть более тёмными волосами. Слухи об этой загадочной смерти, не менее загадочной женитьбе, а также о внезапно возникшей, официально и с благословения Высокого храма удочерённой Его Величеством Ривейном юной принцессе, чей возраст недвусмысленно намекал на то, что новобрачные были близко знакомы в разгар первого брака короля, побурлили, конечно, но недолго. Верейна была признана официально, в том числе представителем Высокого храма, а что касается Мараны, то было объявлено, что первый брак молодого короля был фиктивный по сути: первая жена воздерживалась от близости с мужем в результате прогрессирующего душевного недуга. Поскольку королева последние два года была бесконечно далека от граждан Эгрейна, история эта быстро и, подозреваю, не без определённых усилий обросла красивым романтическим флером, который так нравится простому народу. Безумно влюблённый король, женатый на безумице и, безусловно, несчастный, простая юная девушка, поддавшаяся зову сердца, очаровательный плод их страсти…

- А разве не так? – рассеяно отозвался на мои скептические сентенции и попытки постучаться лбом в стену Ривейн. – Всё так. Не думай об этом.

Ему, как я поняла, мнение окружающих об наспех состряпанной легенде действительно было безразлично.

- Раньше ты не относился к своей репутации столь равнодушно, – попеняла я.

Ривейн пожал плечами.

- Никто не посмеет говорить плохо о тебе или о Верейне. Женщины, которых я люблю, всегда будут под моей защитой, и все это знают. Я и так почти потерял вас по собственной глупости. А завистливые мысли всё равно не уничтожить. Стоит ли переживать. Это не то, из-за чего свергают правителей.

И я… не нашлась что ответить. Всё это звучало слишком хорошо.

- Не хочу, чтобы по поводу Вереи ходили грязные сплетни, – сурово постановил мой король, и спорить с ним я не стала. С ним вообще лучше не спорить, если губы сжаты и появляются такие характерные морщинки на переносице, а в глазах так и стоит «Как ты могла, Вердана!»

Тогда, после первой встречи моей Верейки и Ривейна в лагере шегелей, мы отправились во дворец все вместе, в одном экипаже. Усадив дочь на колени и уткнувшись носом в её затылок, я приготовилась выслушать все те справедливые гневные упрёки и обвинения, которые Ривейн мог – обязан был! – высказать мне. И он мрачно, сердито и одновременно печально смотрел то в окно, то на потолок, то на меня и Верею – и довольно долго ничего не говорил, так что я опять успела надумать себе всякого. От непривычной тряски и новых впечатлений малышка задремала, а Ривейн сдвинул брови и протянул руки:

- Давай подержу.

Я посомневалась пару мгновений, а потом осторожно передала ему спящую девочку, и мы одновременно взглянули на её приоткрытые во сне губы и прилипшую к влажному лбу чёрную прядь волос. В кулачке она так и сжимала взятый у Ривейна, уже изрядно помятый цветок.

Складочка на переносице Ривейна слегка разгладилась.

- Ну, давай, – со вздохом сказала я.

- Что – «давай»? – шёпотом отозвался он, продолжая разглядывать Верейну, и при других обстоятельствах я бы умилялась этой дивной картинке, которую не чаяла никогда увидеть. Они так хорошо смотрелись вместе. Естественно.

- Ругай меня. Скажи мне всё, что ты обо мне думаешь. Не щади, не подбирай слова и не держи в себе ничего. Я готова.

Внезапно Ривейн улыбнулся, одними кончиками губ.

- В первую минуту хотел.

- А сейчас?

- Знаешь… Я ехал сейчас и вспоминал всё то, что ты мне рассказала, – неожиданно мягко произнёс он. – Твоих родителей, твоё детство и юность, все злоключения после встречи с Декорбом… И подумал – даже если ты была не права, какого Слута я буду добавлять что-то ещё на чашу весов твоих горестей? Мне так жаль, что меня не было эти два года с вами, что вас не было у меня. Но сейчас вы рядом. И мне совершенно не хочется тебя отчитывать. И не проси.

- А чего тебе хочется? – тоже понижая голос, спросила я. Такой ответ был… неожиданным. Ривейн наклонился ближе, поцеловал кончик моего носа, дразня губы горячим дыханием. Экипаж начал постепенно замедлять ход, а Верейка открыла глаза, не заплакала, но сморщила нос, увидев Ривейна так близко, губы мелко задрожали. Я принялась тихонько напевать мелодичную шегельскую колыбельную, одну из тех, что она слушала с рождения, прижавшись к щеке Ривейна, чтобы Верея могла видеть нас обоих.

Так мы и вернулись втроём в Гартавлу.

***

Королевским детям, отученным от груди, уже полагалась отдельная спальня, горничные, няни и гувернантка или гувернёр, но, как я грозилась ранее, когда Верейны ещё и в помине не было, я решила справляться с минимумом помощников и поставила кроватку дочки к нам в спальню. От первых месяцев жизни, проведённых в лагере шегелей, дочери досталась любовь к музыке и танцам и удивительная неизбалованность – редкость для девочки, у которой, помимо отца, глядящего на неё, как дракон на своё сокровище, есть ещё шесть разновозрастных дядей, души не чающих в единственной маленькой девочке во всём нашем большом семействе.

Что касается братьев, то видимся мы теперь не так часто, как хотелось бы, но нельзя забывать о безопасности, в конце концов, недоброжелателей у венценосных особ, к коим теперь отношусь и я, всегда хватает. Мальчишки ни в чём не нуждаются, но и не бездельничают, каждый из них нашёл своё призвание и подходящий род занятий в соответствии с возрастом и личными склонностями. Ларде, которая вот уже больше десяти лет, не покладая рук трудилась, работала и воспитывала детей, наняли помощниц, правда, она всё равно крутится день-деньской – трудно менять некоторые привычки. Однако теперь у неё есть время и средства заняться собой и собственной семьёй.

Лечение и забота близких помогли Арванду вернуться к нормальной жизни, хотя и не сразу и не без последствий. Спустя несколько месяцев к нему частично вернулась речь, хотя говорит он всё ещё не очень внятно, боится громких звуков и темноты, частенько мучается от головной боли и кошмарных снов. С ним занимаются учителя на дому, и пусть его пока трудно назвать здоровым мальчишкой, похожим на своих сверстников, с каждым визитом мне все меньше хочется плакать, глядя на маленькие, но верные шажочки его успехов. Именно его больше всех любит моя Верея, ей он улыбается и с ней старается говорить чётче и громче, ей охотнее читает вслух, чем своим педагогам и ради неё готов заниматься ненавистной гимнастикой.

Джус узнал обо всём раньше моих братьев, которые познакомились с избранником своей Данки и племянницей только за пару дней до официального бракосочетания. Мне тяжело дался этот разговор, хотя мы никогда ничего друг другу не обещали, но верный друг, молчаливо пронесший свои чувства сквозь годы, заслуживал хотя бы запоздалой откровенности и расстановки всех точек.

- Ты его любишь? – спросил Джус, глядя в окно, где-то за которым в ожидании меня томился очередной королевский экипаж, немым укором моему твёрдому решению уделить время «этому рыжему, который посмел тогда тебя лапать». Я кивнула на вопрос приятеля, предвкушая закономерный следующий:

- А он тебя?

- Он почти никогда не говорил об этом напрямую, нет, он вообще об этом не говорил, но… но любимой я себя чувствую, – сказала я поднимаясь. – Прости меня, если сможешь. Ты самый лучший друг.

Джус неожиданно улыбнулся, тепло и грустно.

- Прощать тут не за что.

Наверное, он был прав.

***

До официального бракосочетания нам с Верейкой выделили отдельную комнату. Может, Ривейн меня и ждал, но к появлению ребенка точно не был готов. Слуги таскали какие-то вещи, игрушки, мебель, и от всей этой суеты мы с Вереей обе притихли, сели на кровать, наблюдая за творящейся вокруг суматохой. Тогда ещё я плохо понимала, как будет выстроена наша дальнейшая жизнь, насколько свободно мы будем перемещаться по дворцу, не будут ли тыкать в спину Верейе. Дочка жалась ко мне: к замкнутым пространствам, игрушкам, отсутствию детей и множеству незнакомых взрослых рядом не привыкла, так что в итоге я спросила у Лайи, можем ли мы выйти в сад. Девушка округлила глаза.

- Как вам будет угодно, сьера Вердана!

Замок, по которому мы медленно шли с Вереей, безжизненным уже не казался. Слуги здоровались почтительно, и на их лицах не было ни малейшего удивления, ехидства и сдержанного сарказма при виде меня или дочери. То ли Ривейн провёл разъяснительную работу, то ли меня действительно никто не узнавал... Мы вышли в сад, и Верея, напряжённая, со сжатыми в кулачки ручками, ощутимо расслабилась.

Отвратительного привкуса гидраргиума не ощущалось вовсе. Летний сад был прекрасен и на вид, и на вкус, и по запаху – многочисленные цветочные клумбы, с кустов сняли серые вуали, кое-где прогуливались благородные сье и сьеры, суетились слуги… На тропинку выскочила кошка, вздыбила было спину – но в следующее мгновение довольно бодро сиганула в кусты.

Верея засмеялась, показывая на неё пальцем, а на тропинке показался Артин с Канцлером на поводке.

- Доброго дня, сьера, – вот у мальчишки во взгляде пылало живое любопытство, но ни одного вопроса он не задал, конечно же. И всё же не удержался. – Как же хорошо, что вы вернулись! И отец будет рад, он уж так по вам скучал, так скучал…

- А кто я? – не удержалась от неуместного замечания и я.

- Как это кто? – Ривейн подошёл сзади, и Артин сразу подобрался, нацепил на лицо самое что ни на есть торжественно-почтительное выражение, соответствующее моменту. – Сьера Вердана, двоюродная сестра Её Величества Мараны, безвременно покинувшей нас. И моя невеста, о чём, до окончания траура, распространяться, конечно же, неприлично.

Верея засмеялась снова – Канцлер лизнул её в щёку, и мы, трое взрослых, опустили на неё взгляд, а я вздохнула. Чёрная краска была нестойкая, после мытья с особым средством Верея уже не выглядела жгучей брюнеткой, теперь её волосики были цвета полевого ковыля. И эти болотно-зелёные глаза… Глупо думать, что у кого-то останутся сомнения. Но к мелким сложностям я готова, если нет нужды волноваться о самом главном. Верея привыкнет носить туфли и мыть лицо и руки ежедневно, а не только когда идёт дождь. Я привыкну к тому, что буду засыпать не одна. Ривейн привыкнет к тому, что у него есть дочь. Дворец и его обитатели – к новой королеве. Всё наладится, рано или поздно.

- Сейчас мне нужно идти, но я приду пожелать вам спокойной ночи, – шепнул Ривейн мне на ухо. Он редко позволял себе поцелуи или объятия на людях, но стоял так интимно близко и смотрел на меня, на Верею, так, что ни у кого не могло остаться никаких сомнений относительно нас троих.

Да ну и пусть.

- А, ну это, сьера Вердана, значит, – немного гнусаво пробормотал Артин, которого тоже язык не поворачивался называть «мальчишкой». Вырос. – Никаких проблем, месьера. Только я всё равно ничего не понял, как оно так бывает-то.

- Да ты не напрягай голову, – посоветовала я. – Пусть идёт, как идёт.

Применить бы этот совет к себе самой!

***

Вечером, уложив Верею спать, я дожидалась возвращения Ривейна с очередного заседания, присутствовать на котором пока не могла. Подошла к окну. Не верилось, что когда-то я буду смотреть из дворцового окна в летнее небо, дышать полной грудью, верить в завтрашний день и чувствовать себя счастливой.

Но кажется, это так.

Ривейн вернулся, когда сон почти что меня сморил меня, подошёл беззвучно, поцеловал в шею.

- Ты почему не в кровати?

- Тебя ждала.

- Траур закончится, пройдёт свадебная церемония, вы здесь ненадолго, обещаю.

- Я всё понимаю, – торопливо сказала я. – Не думаешь же ты…

- Не думаю. И не бойся ничего. Я знаю, что тебе не по себе. Мне тоже. Если кто-то посмеет обидеть тебя или Вери, только скажи.

- Никто не посмеет.

- Что-то ещё?

Я расслаблялась от мягких прикосновений его губ, его рук, и не сразу поняла смысл в вопроса.

- Если что-то нужно, если что-то не нравится, говори сразу, ладно? Я крайне плохо понимаю намёки… Может быть, я что-то упустил.

- Ну… не знаю, – я и вправду задумалась. – Никаких ежедневных осмотров лекаря. Никакого регламента. Никаких интрижек с фрейлинами.

- Я же говорил…

Ривейн оборвал сам себя, потянулся ко мне, даже не целуя – лаская губами, принялся расстёгивать платье, но на середине пуговиц вдруг остановился. Заглянул мне в глаза.

- Всё хорошо? Ты не против?

- Откуда такие мысли? – я поразилась его проницательности. Всё было хорошо, мне было хорошо с ним, как и всегда. И только один-единственный червячок сомнения с острыми зубами то и дело прикусывал… Только один и маленький, но он был.

- Ты напряженная… здесь. И здесь.

Он коснулся плеч и живота.

- Всё хорошо. Просто… Знаешь, я вернулась к тебе в довольно потрёпанном виде, – хмыкнула я немного смущённо. – Перед тем, как попасть к тебе в первый раз, я всячески прихорашивалась, а теперь? Кожа грубая, сама хромая, и… вот ещё.

Платье наконец спало к ногам, я приложила руку Ривейна к обнажённой коже, и он довольно быстро коснулся грубого тёмного рубца внизу живота.

- Мне не повезло дважды, – я прикрыла глаза. – Верейка ногами вниз пошла, а лекарь Пегого прозевал, он всё больше по ранам да по бандитским травмам специализировался, по женским делам опыта совсем не имел. А во-вторых, я вообще у шегелей была, когда всё началось. В общем, у них там свои особые женщины для принятия родов есть, повивальницы, своё дело знают, так что мы с Верейкой обе живы остались, но залечивают они из рук вон плохо.

- Тебя резала какая-то неграмотная бабка?! – с плохо скрываемым ужасом переспросил Ривейн.

- Тссс, – я взглянула на кровать Верейны, отделённую от нашей полупрозрачным пологом. – Я не жалуюсь, я благодарна им всем, но…

- Ты благодарна всем и опять думаешь плохо обо мне и о себе, – Ривейн наклонился и, игнорируя мои слабые протесты, поцеловал в живот чуть выше пупка. – Всё, что можно поправить – поправим. А что нельзя, оставим, как есть, и будем любить.

Я открыла рот, чтобы возразить, но губы Ривейна мягко, но настойчиво, не огибая шрам, скользнули ниже, руки обхватили бёдра, удерживая, не давая отстраниться, и я, бросив ещё один взгляд в сторону кроватки Верейны, с тихим свистом втянула воздух, запустила руки в его волосы и прикрыла глаза.

Послесловие

Как и ожидалось, моё предложение посмотреть горный Дармарк Ривейн встретил в штыки. Сцен ревности он, правда, больше не закатывал, но на мгновение стал похож на того каменного регента, каким казался мне поначалу.

Потом оказалось, что срочные и крайне важные государственные дела не позволяют ему отлучаться из Эгрейна. Что отвратительный климат горного государства, выходящего к северному морю, вреден для Вереи. И вообще, вот-вот начнутся новые опасные заговоры, сопровождающиеся покушениями…

А потом Ривейн сам пришёл с каким-то неожиданным для него смущённым и одновременно сердитым выражением лица и объявил:

- Мы едем в Дармарк.

Я только вопросительно приподняла брови.

- Там нашлись… особые целители. Для тебя. Пимарским магам я тебя не отдам, но дармаркские не намного хуже… лучше наших, во всяком случае, действуют другими методами. В общем, поехали.

- А как же Эгрейн? – подняла я брови.

- Эгрейн переживёт несколько дней. В конце концов, основа крепкой государственности – хорошо отлаженный бюрократический аппарат. Империи, основанные целиком на одной-единственной сильной личности, разваливаются сразу же после смерти своего основателя…

- Собираешься основать империю? – фыркнула я. – Завоевать континент? С кого начнём? С Лапланда?

- Зря ты недооцениваешь Лапланд, умение практически всегда держать нейтралитет и не зариться на чужие куски – великая сила. А ты не против империи?

- Я против войны, я тебе уже говорила. Но в целом идея владеть всем континентом мне нравится. Ладно, шучу. К Слуту их, столько возни. Очередные заговоры, покушения, гражданские войны…

- Рад, что наши взгляды совпадают. В противном случае пришлось бы завоёвывать мир, чтобы тебя не разочаровать.

- Не всегда совпадают. Например, повторяю, ребёнка не следует баловать…

Ривейн демонстративно закатил глаза, но спорить не стал, хотя на самом деле я была не права: он не баловал, это было другое. Первое время я переживала, как он и Верея найдут общий язык. Мой каменный регент не казался мне человеком, приходящим в восторг от детей, особенно если речь шла о маленькой девочке. У меня был богатый детский опыт и два с лишним года, чтобы привыкнуть к роли матери и осознанию себя в этой роли, а на Ривейна это известие свалилось как снег на голову. К тому же я попросту не видела примера по-настоящему заботливого отца. Боров на эту роль явно не годился.

Но Ривейн и тут сумел меня удивить. Во-первых, тем, что общался с Верейкой без панибратства, пренебрежения или высокомерия. Во-вторых – своим методичным и каким-то благоговейным вниманием к ней, её словам, её желаниям. Он самолично проверял всё, что её касалось: шла ли речь о её нарядах, еде, кроватке, сопровождающей горничной… Как-то очень быстро у них сложились свои собственные маленькие ритуалы: цветы, которые он ей дарил, чтение детских книг с картинками перед сном, которые Ривейн закупил в немеряном количестве, совместные конные прогулки – роль коня сначала исполнял маленький смирный пони, а Ривейн шёл рядом пешком, придерживая свою маленькую принцессу… Я и радовалась, и боялась – мне не верилось, что может быть… вот так.

Так хорошо и так правильно.

Но так было.

Причина столь внезапного решения по поводу Дармарка вскоре стала очевидной: ллер Эхсан как раз отсутствовал, точнее, находился в отъезде, так что визит вежливости эгрейнским старым знакомым нанести никак бы не успел. На его же счастье: чернокаменные горы Дармарка совершенно меня покорили, и я никак не могла промолчать об этом, а Ривейн мрачно пыхтел, беседуя с Верейкой и старательно делая вид, что не видит моего восторженного лица.

В отличие от Эгрейна, у наших соседей не было единственной сильной столицы. Равнозначных политических столиц, как и вождей, имелось несколько. Эхсан главенствовал в Северной, нас приняли как раз таки в Южной. Целителей было двое, мужчина и женщина, что меня, признаться, немало удивило: я-то думала, что такое важное дело, как исцеление страждущих, женщинам в патриархальном Дармарке не доверят. Однако не стоило исключать возможность того, что ради целительницы женского пола Ривейн перерыл всю страну – очень уж ему не хотелось, чтобы жену досматривал высокий плечистый красавец с тёмной гривой заплетенных в косички длинных волос.

Впрочем, вместо молодого красавца оказался вполне себе пожилой, но такой же рослый и сильный мужчина с традиционно светлыми живыми глазами на морщинистом лице. Женщина оказалась тоже высокой и черноволосой, и в её облике было столько горделивого достоинства, что мои мысли об удушающем патриархате мигом рассеялись. Какое там… Даже Ривейн не рискнул возражать, когда его выставили вон. Отправился с Вереей и охраной наматывать круги вокруг целительского домика.

Знатную пациентку осматривали долго, не касаясь, но меня бросало то в жар, то в озноб, то в холод. А потом женщина, ллера Иллэни, подперев щёку ладонью, задумчиво сказала, говоря обо мне в третьем лице – у местных женщин так было принято:

- Шрамы хорошо поддаются излечению, если они свежие, до ста дней, а шраму ллеры уже два года… вряд ли получится убрать без следа.

Я кивнула, не особо понимая, при чём тут этот шрам, потому что изначально речь шла о хромоте.

- Нам никто ничего не говорил, – ответила она на мои недоумённые мысли, – но мы чувствуем. Ллера тревожится, и её тревога концентрируется вокруг этого места, этого участка кожи, хотя причина тревоги ллеры вовсе не в нём. Причина в душе. Ллера думает, что она недостаточно хороша.

Захотелось провалиться под землю, но целительница продолжала:

- Зря думает. Я знаю историю северного вождя Эхсана и пропажи его оружия.

- Это такие пустяки, – не выдержала я.

- Там, где речь идёт о чести, пустяков не бывает, – строго возразила целительница. – Я могу снять тревогу ллеры… чуть-чуть. И немного исправить вид рубца, если ллера желает, если ллера позволит к ней прикоснуться. Это будет не очень больно.

…нет, это всё-таки было больно, но на грани терпимости. И когда женщина подвела меня к зеркалу, я увидела, что поверх глубокого горизонтального рубца нанесён полупрозрачный, но отчётливый рисунок: тонкий серебристый кинжал с длинным прямым лезвием и чёрной рукоятью.

- У нас такие рисунки делают женщины, идущие на войну, а иногда вернувшиеся с войны. У ллеры нет войны, ни в стране, ни в душе… уже, но немного смелости не помешает, верно?

Я не знала, как отреагирует на такие художества Ривейн, но серебристая полоска смотрелась удивительно гармонично – и я ободряюще улыбнулась женщине.

- Спасибо. А что насчёт ноги?

Целительница замолчала и опустила глаза, зато в разговор включился целитель-мужчина:

- Видите ли, ллера… Когда некрош укусил вас в первый раз, он признал вас, дающую ему кровь, своей новой хозяйкой. На самом деле, это не так уж просто, не каждый может таким образом приручить разумное умертвие, отнюдь не каждый, но иногда такое случается. Вам просто очень повезло. Более того, некрош передал вам часть своей силы, что тоже бывает редко. Однако так произошло, и мы можем только гадать, почему.

- Потому что я проявила к нему… сочувствие?

Целители скептически вздохнули, но мысль развивать не стали.

- Что же касается второго укуса… Да, возможно, вы были правы, что некрош обезумел от убийства и переизбытка свежей крови, его состояние было сродни опьянению, но… вы же уже были на тот момент в положении, ллера?

Я кивнула.

- И роды были тяжёлыми… Угроза выбрасывания чада на первых порах… Но вы выжили, выносили здорового ребёнка и родили его, верно?

- Что вы хотите сказать?

- Что второй укус предназначался не вам. Не только вам. Надо полагать, некрош поделился частью своей силы с вашим нерождённым дитя, для того, чтобы вы могли доносить его.

Это с трудом укладывалось в голове.

- И Верейна… – я взглянула на огненные браслеты, вновь проступившие вокруг запястьев, – тоже так сможет..?

- Не исключено, ллера. Пусть ллера следит, дитя по малолетству может не рассчитать последствий. А что касается хромоты…

Я уткнулась лбом в ладони, верю сразу и безоговорочно. Верея… Норг сберёг мою Верейну, а я позволила его убить.

- Хромота ллеры не имеет телесных причин, – проговорила целительница. – Уже не имеет. Всё в разуме ллеры. Всё пройдёт, когда ллера перестанет винить себя… За что ллера винит себя?

За что? Я многое могла ответить, но сказала вслух самое очевидное:

- Я убила человека.

- Этот человек обижал ллеру?

- Безмерно, – против воли я слабо улыбнулась. «Обижал»!

- Тогда кинжал действительно уместен. У наших предков делали такие рисунки, по одному за каждого убитого врага. Это доблесть, ллера, как боевая рана. Не скорбь.

Я хмыкнула. Доблесть… Что ж, можно сказать и так.

Не знаю, совпало или нет, но после визита в Дармарк мне действительно стало намного легче, и тревожащие физические недостатки стали со временем почти незаметными, не беспокоящими меня. Шрам всё ещё виднелся под изображением кинжала, хромота периодически возвращалась – в другие моменты проходя бесследно, но теперь я стала смотреть на них, как на боевые раны.

Свидетельства пережитых, прожитых испытаний и своей личной, когда-то проявленной доблести.

***

"Бекхез", – сказала мне как-то шегелька Тшилаба. Иногда дом сгорел изнутри, а стены стоят. Такбывает. Но иногда в эти стены, покрытые пеплом и копотью, снова возвращается жизнь. Пепел смывается живой водой любви, доверия и поддержки, затхлость, тление, дым и горечь выдуваются свежими ветрами новой жизни и заменяются ароматами выпечки и цветов. На некогда голом камне появляются детские рисунки, в дом приходят друзья и близкие, дорогие гости, звучат живые голоса, смех и шегельские песни. А по ночам, после колыбельной, наступает время доверительных разговоров, нежных и жарких прикосновений... И хотя я до сих пор ставлю свечи за семь смертей – своих собственных, которых смогла избежать, и за чужие смерти, которые уже не могу изменить, я знаю, что и жизней у меня не меньше, а может быть, даже больше, чем семь. Столько, сколько захочу, сколько смогу вынести.

Я улыбаюсь каждому новому дню и радуюсь каждой новой ночи, а Ривейн обнимает меня во сне.

И утром мы просыпаемся вместе.

Оглавление

Пролог

Глава 1. Девочка из Сумрачного квартала

Глава 2. Моя четвёртая смерть

Часть 2.

Глава 3. Стремительное падение вверх

Часть 2.

Часть 3.

Часть 4.

Глава 4. Новая кожа

Часть 2.

Глава 5. Уроки дворцеведения

Часть 2.

Глава 6. Дьявольски простой план.

Часть 2.

Часть 3.

Часть 4.

Глава 7. Королевская охота

Часть 2.

Глава 8. Охотничий домик

Часть 2.

Глава 9. Гартавла. Нарушение распорядка.

часть 2.

Часть 3.

Глава 10. Распорядок продолжает нарушаться.

Часть 2.

Глава 11. С запахом мяты.

Глава 12. Умные разговоры

Часть 2.

Глава 13. Горящие свечи

Часть 2.

Глава 14. Красные капли

Часть 2.

Глава 15. Внеплановый визит

Часть 2.

Глава 16. Полноправная жена

Часть 2.

Часть 3.

Глава 17. Жуткая жуть

Часть 2.

Глава 18. Совместный ужин

Глава 19. Поварские кошельки

Часть 2.

Часть 3.

Глава 20. Шаги вслепую

Часть 2.

Часть 3.

Глава 21. Свечи в саду

Глава 22. Конское презрение

Часть 2.

Глава 23. Следы зубов

Часть 2.

Глава 24. Неожиданная находка

Часть 2.

Часть 3.

Глава 25. Кормление мертвяка

Часть 2.

Глава 26. С днём рождения

Часть 2.

Часть 3.

Часть 4.

Часть 5.

Глава 27. Тройственный союз

Часть 2.

Глава 28. День всех душ

Часть 2.

Часть 3.

Глава 29. Будь что будет

Часть 2.

Глава 30. Встреча в оружейной лавке

Часть 2.

Глава 31. Очень злое превосходительство

Часть 2.

Часть 3.

Часть 4.

Глава 32. Родственный визит

Часть 2.

Часть 3.

Часть 4.

Часть 5.

Глава 33. Блестящие шарики

Часть 2.

Глава 34. Завещание Его Величества

Глава 35. Почти признание

Глава 36. Разные визиты.

Часть 2.

Глава 37. Нападение

Часть 2.

Глава 38. Разоблачение

Часть 2.

Глава 39. Разоблачения продолжаются.

Часть 2.

Часть 3.

Часть 4.

Часть 5.

Глава 40. Дзынь

Часть 2.

Часть 3.

Часть 4.

Глава 41. Моя седьмая смерть

Часть 2.

Глава 42. Моя вторая жизнь

Часть 2.

Часть 3.

Часть 4.

Часть 5.

Часть 6.

Часть 7.

Часть 8.

Глава 43. Свободная

Часть 2.

Часть 3.

Глава 44. Возвращение. Финальная

Часть 2.

Часть 3.

Часть 4.

Эпилог

Послесловие