Гнездышко [Сидони-Габриель Колетт] (fb2) читать постранично

Сидони-Габриель Колетт Гнёздышко

Уже поднимаясь по лестнице, Алиса ощупала рукой ключ. «А, ключ всё тот же самый… И колечко по-прежнему кривое, они не заменили его». Едва успев закрыть за собою дверь и откинуть с лица креповую вуальку, она уже оказалась во власти запаха квартиры. Тридцать-сорок сигарет, выкуриваемых здесь ежедневно в течение долгих лет, придавали мастерской тёмно-коричневый колорит, закоптили стёкла окна, расположенного в скате крыши. Тридцать-сорок раздавленных в чёрной стеклянной чаше окурков – свидетельства упрямой привычки. «А чёрная стеклянная чаша всё ещё здесь! За тридцать лет всё здесь так или иначе поломалось, поизносилось, пришло в негодность. А вот чёрная чаша цела. Интересно, а кто же из них переменил духи? Коломба или Эрмина?»

Она машинально подобрала живот, чтобы пролезть между оконечностью рояля и стеной и издавна принятым способом забралась на большой диван: севши боком на его мягкую спинку, откинулась назад и съехала на сидение. Но маленькая креповая повязка, украшавшая её траурную шляпку, зацепилась за уголок нотного альбома, да так и осталась там. Раздражённо нахмурившись и наморщив нос, Алиса поднялась со своего места. В платяном шкафу, оборудованном в мансардной нише мастерской, она тотчас же обнаружила то, что искала: костюм горчичного цвета – однотонную юбку и жакет из джерси с зелёным рисунком – и вдохнула его запах: «Чей он? Эрмины? Или Коломбы?..» Она живо сбросила свои чёрные жакет и юбку и уверенно облачилась в костюм из джерси, застегнув молнию и завязав на шее полагающийся к жакету шарф. Сёстры Эд не были близнецами, но походили друг на друга статной и красивой фигурой, и прежде им случалось пользоваться одним костюмом на двоих, одной шляпой на троих, одной парой перчаток на четверых…

«Ну и уродство этот чёрный цвет!» Алиса собрала свою одежду, спрятала её в шкаф и принялась за безуспешные поиски сигарет. Их всё-таки трое, неужели не могли оставить мне хотя бы одну сигаретку?» Тут она вспомнила, что их уже не трое, а двое. Ласочка, самая младшая, выскочившая замуж по легкомыслию, была занята на съёмках документальных фильмов с элементами сюжетного вымысла где-то поблизости от Маркизских островов. Муж её был оператором, ну а Ласочка командовала туземцами-статистами. Влача полуголодное существование на средства какого-то финансиста-неудачника, они жили среди солнца и нищеты, кочуя со шхуны на грузовое судно, из «океанского рая» на «остров мечты» – об этом красноречиво свидетельствовала прислонённая к трубе нетопленой печи картонка, на которой были наклеены моментальные фотографии: Ласочка на атолле, Ласочка в пляжной юбке, с распущенными волосами и венком из цветов тиаре. Ласочка, демонстрирующая рыбу в вытянутой руке… «Ну конечно, худая. Всё это просто ужасно… Если бы я была здесь… И надо же ей было выскочить замуж именно тогда, когда нас с Мишелем не было. Наверное, в тот день в доме было хоть шаром покати, одни табачные крошки по карманам. И Ласочка, такая красивая, оказалась в одной упряжке с этим потасканным Буттеми… Дурища…»

На поцарапанном письменном столе, испещрённом прожжёнными там и тут круглыми пятнышками, под набросками мелодий, начертанными рукой Коломбы, Алиса нашла большой коробок спичек. Она стряхнула подушечки пепла, расплющенные между листами нотной бумаги, и обнаружила сигарету, единственную, чуть надорванную, и чёрную черешневую трубку: «Папина трубка!» Обхватив рукой её яйцевидную головку, она вдохнула запах трубки. «Бедный папа…» Две слезинки показались на её глазах, она пожала плечиком. «Он отдыхает. Никаких больше уроков сольфеджио, никакого фортепиано. Он был уверен, что никогда больше не сможет отдохнуть… Теперь Коломба продолжает его дело».

Наконец она погрузилась в лоно «родного гнёздышка» – широкого дивана английского производства, вечного, ухабистого, как лесная дорога в дождливое время года. Под затылком Алисы оказалась диванная подушка. Её кожа была прохладной и нежной, словно кожа щеки. Алиса вдохнула запах насквозь пропитанного табаком и ароматом волос старого сафьяна и тихонько поцеловала его.

«Кто здесь спит? Эрмина или Коломба? А впрочем, теперь, когда у них много места, может быть, никто и не спит в гнёздышке?..» Она просунула руку между спинкой и сиденьем, прощупала обивку по всей её длине, выгребла оттуда крошки табака, скомканный шариками целлофан, карандаш, таблетку аспирина, но не обнаружила и следов чьей-либо свёрнутой в рулон пижамы. Затем она застыла в неподвижности, слушая, как мелкий дождь постукивает по оконным стёклам. «Если бы не дождь, я немножко проветрила бы здесь. Но слышно, что он ещё идёт. Так кто же вернётся домой первой – Эрмина или Коломба?»

Имя и образ Мишеля принялись терзать её. Она не могла простить мужу его смерти, и это злопамятное чувство порой вытесняло у неё чувство печали – печали непостоянной, непокорной, своенравной. Мысль о Мишеле не вызывала у неё бурных приливов слёз, --">